Дело старьевщика

               
               
                Находка
   
      – Боже мой, Неверов! Разрази меня гром! – восклицает Марк Грабовский.– Проходи, Булат, милости прошу!- тянет он гостя за руку в сени. -  Только бардак у меня, извини. Вчера, понимаешь, старье привез, не отсортировал еще!         
     Из сеней с грудой каких-то предметов прошли в кухню. Неверов, шедший впереди, остановился – ему загородил путь самовар с трубой набекрень. Всплеснув руками, Грабовский бросился к самовару,стоявшему  на полу около печки, но в порыве неуклюжести, спровоцированном похмельем, опрокинул  его, и страшный грохот сотряс затхлый воздух жилища.
   Сей миг из-под стола, вздыбив густую шерсть, вылетел странный кот с маленькими ушами, прижатыми к приплюснутой голове, и, прострелив Неверова дикими сверкнувшими глазами, убежал в комнаты…
   – Ах, чтоб тебя, Самоварыч! – поднял самовар Грабовский и, поставив его на стол, добавил, оглянувшись на гостя.-  Расстрелян большевиками в 1923 году, – Но если его залудить, да запаять, генерал еще послужит во славу отечества!
    – А генерал-то, видать, с характером! – бросил Неверов, взглянув на самовар с дыркой в тулове, в том месте, где был выгравирован большой герб Российской империи, и, перешагнув самоварную трубу, прошел вслед за Грабовским в комнаты.   
  Продолжая восклицать, Грабовский метнулся к креслу и очистил его от книг.
     – Присаживайся! – сказал он.
     Неверов снял рюкзак и сел в кресло.    
     – Вижу, у тебя жилец появился?Прямо манул, ни дать ни взять… – сказал он, скользя взглядом по полкам, заваленными подержанными вещами.
     – Он и есть манул! – сообщил Грабовский, садясь на пуф.
     – Как манул? –  оторопел Неверов.
     И обернулся в кухню, охнув от боли в спине.
     – Котенком его нашел на городской свалке! – быстро зашептал Грабовский, наклонившись к гостю. –  Ястреб его видно потрепал. Ну, выходил бедолагу. Думал, убежит. А он привык, понимаешь. Но, чтоб погладить его, ни-ни. Не любит он нас, двуногих. Хоть тебе что!
     – А за что ему нас любить? Их, манулов-то, почти не осталось в мире. Истребили! – простонал Неверов. – Да что там! Половина животных, некогда деливших землю с нами, человеками, вымерло! – тяжело вздохнул он.      
     Грабовский знал, что этот стон вырвался из самого сердца Неверова, любящего и уважающего природу. Но слушал он вполуха, проклиная себя за то, что вчера отдал московскому барчуку всю наличность, а гроши, что остались после сделки, пропил. А Неверов сокрушался о том, что на земле началось шестое вымирание позвоночных…
     – Погляди, что в тайге делается! – вовсе разошелся гость. – Черные лесорубы лес оголяют! Богатые и успешные как били, так и продолжают бить зверей. Тот же Греч бьет все, что под руку попадается! Что плохого бедная косуля или изюбр ему сделали? Кушать ему нечего? Ради забавы убивает! А на днях пошел я на болота за клюквой, а там Царевич, сынок его долбанутый. Черт знает, чего он там рыскал с ружьем! «Капец твоим волкам», – говорит. А в глазах огонь почище, чем у хищного зверя. Ах, думаю, неужто он прознал про волчью нору! Но молчу, типа не разумею о чем он. Там, в норе-то, волчица с волчонком поселились. Неподалеку от зимовья. Помогал я им. Жалко! – в глазах Неверова заблестели слезы. – Жалко! Никого не пощадит, Денис-то. Ни волчонка, ни его мать…
     – С него станется! – покрутил пальцем около виска Грабовский, зная не понаслышке, какой он, этот Денис по прозвищу Царевич,  слабоумный, но хваткий и жестокий  сын местного заводчика Греча.
    И ему захотелось жаловаться, когда он опять вспомнил, что сидит без гроша.
      – На днях, – забормотал он. – Старик  помер. Прибыл из Москвы его внук. Холеный, вальяжный юноша. Я к нему, так, мол, и так, могу очистить квартирку от вещей. Он и рад, что самому не нужно копаться в хламе, кому-то отдавать или продавать. Забирает деньги, сует мне ключ от квартиры и говорит: «Оставь пустую хату, мне тут ничего не надо!». Стал я разбирать вещи и наткнулся на архив. Письма, фотографии, награды. Показал ему. Он глянул и говорит, давай сюда орден Красной Звезды, а остальное сожги, у меня, мол, места в сумке нет. Он здесь шубу из волчьего меха купил, а я вот лапу сосу…
     – Покупают хоть? – спросил Неверов, кивнув на полку,  где среди винила и старой аппаратуры стоял катушечный магнитофон «Юпитер», отживший свой век.
     – Какой там – покупают! – вздохнул  Грабовский. – Люди сами несут старье. Купи, мол, Самуилыч, выручи! Что я могу!
      – Да уж, – вздохнул Неверов, сидя как на еже, и полез рукой в рюкзак, чтобы показать Грабовскому свою находку и, наконец, откланяться.
     Но на комоде задребезжал старинный телефон из темного дерева, и старьевщик подскочил как ужаленный!
      – Да, лавка старьевщика… А, это вы… – сказал он в металлическую трубку, и его лицо приняло напряженно-хмурое выражение. – Но я вам говорил русским языком, что не продаю иконы... Что? Сколько? Да, но…
     Грабовский побледнел как смерть.
     – Т - триста штук п-предлагает! – зашептал он, прижав трубку к груди, а другой рукой, свободной, указывая на божницу с иконой  Пресвятой Богородицы, мерцавшей багрово-медовыми красками в углу на отдельной полке.
     Но Неверов только плечами пожал. Он знал, что после гибели дочери Грабовский стал пить горькую, обнищал, был кругом должен. Но икона есть икона. Как тут советовать? А Грабовский оглянулся на икону, и ему показалось, что на груди у Богородицы вместо Младенца проступило лицо Верочки, его дочки …
      – Ало! – закричал он в трубку. – А что тут думать! Не продаю, и все. Что? Слушай ты, пошел ты…
     Грабовский положил трубку.
      – Достал, понимаешь! – проговорил он плачущим голосом, сев на пуф, и его рука запрыгала по ломберному столику. – Шельмук его фамилия. Да, он самый.  Культурой заведует. Как-то раз приехал сюда на отстрел волков.  Купил у меня статуэтку с шутом верхом на свинье. И увидел икону. Продай, и все тут! Да как же я ее продам? Она мне от деда досталась. Верочка ее любила. Мамой называла Богородицу, когда была маленькой.  Лиза - то, жена моя, родами померла. А он не отстает. Теперь вот грозится прикрыть мою лавку, если я не продам икону. Гори оно все синим пламенем...     Грабовский закашлялся, лицо его посинело, и сам он, тучный, низенький, как будто стал еще меньше, «выпустив пары».
     Неверов негромко матюгнулся в адрес чиновников, но думал он только об одном. Трое суток об этом думал, пока хворал и не мог подняться с постели, – живы ли старая волчица и волчонок?
     – Глянь вот… – торопливо вынул он из рюкзака фотоаппарат в кожаном чехле. – На болотах нашел. В тот день, когда с Царевичем там пересекся. Местные туда не суются. Может, кто из пришлых ягодников обронил?    
     – Минольта, – пробормотал Грабовский, взяв дрожащими руками японский дальномерный фотоаппарат. – Говоришь, на болотах нашел?
     – Чего ты? Не веришь что ли? – нахмурился Неверов.
     – Тю! Но, понимаешь, этой камере место в музее, а не на болотах. Вишь, работает… – щелкнул он затвором. – И пленка, кажись, в ней… Так ты продать ее хочешь, или что?
     Голос у Грабовского дрогнул
      – Зачем? – поднялся Неверов. – Оставь покуда. Я теперь надолго, в тайгу. Пленка, говоришь? – указал он глазами на камеру.   
      – А это мы сейчас проверим, Булатушка! – засуетился Грабовский. – Такое, знаешь, иной раз попадается на этих самых пленках, мама не горюй, – кивнул он на полку, где лежали фотоаппараты: «Зоркие», «Зениты», «Киевы» – с объективами и без оных.    
      – Проверь! А я пойду, – взял свой мешок Неверов. –  Звякни мне на сотик, если что, – добавил он, надев рюкзак
      Грабовский шмыгнул крупным пористым, как губка, носом и клятвенно обещал, что  непременно позвонит.

                Грезы

     Проводив Неверова до калитки, Грабовский, потирая руки, вернулся в дом.   
     – Тысяч на тридцать тянет! – вслух пробормотал он, схватив с кресла «Минольту» с редким объективом Super  Rokkor Chioko 45 mm/f2.8…
     И вдруг заметил на чехле камеры тиснение с остатками позолоты. Он взял с полки лупу, подошел к окну и стал разбирать английские слова, поворачивая чехол к свету так и сяк.
     – To my grandson Colin... With love… Grandfather Paul Rogers…   –  прочитал он с третьей попытки.
     –  Внуку от дедушки, стало быть… 
     И он опять перечитал надпись, вытесненную на коже.
      –  Роджерс!
     Где он мог слышать эту фамилию? Грабовский задумался. И хлопнув себя по лбу, кинулся в кухню, опрокидывая пуф.
     – На днях следователь возбудил по факту безвестного исчезновения студента Колина Роджерса уголовное дело по статье «Убийство», – забормотал он, схватив со стола газету «Шанс».
      Газетные строки запрыгали. Он положил газету на стол и, прижав ее ладонями, продолжил:
      – Из Америки прибыла его обеспокоенная мама. Она просит о помощи всех неравнодушных людей. И объявляет награду за любую информацию о сыне в размере ста тысяч рублей…
     – Сто тысяч! – оцепенел Грабовский, глядя на портрет американца, отчасти похожего на Брэда Питта…
     На его лысину села муха. Он хлопнул по ней ладонью. Но промахнулся и счастливица, избежавшая смерти, вылетела в приоткрытую форточку, тогда как другие мухи ползали по оконному стеклу в междурамье, пытаясь пробить невидимую преграду и вырваться на вожделенный простор…
     – Дур - ры проклятые! – вытаращив глаза, потряс газетой Грабовский.
     И бац! – будто по мановению волшебной палочки, на столе появилась запотелая чекушка и миска с малосольными огурцами. Грабовский сглотнул слюну и протянул руку к сияющим сквозь века и пространства слезам Христа, но за его спиной вдруг раздался хрипловатый кашель, и кто-то сказал ржавым голосом, будто с пустым ведром на голове:
     – А виной всему-с – водка!
       Грабовский оглянулся. Хмуро, по-стариковски на него глядел Самоварыч.  И он со стыдом вспомнил, как вчера, выпив всю водку и пиво в одну физиономию, он стал свистеть в свисток, коим была снабжена ручка старинной английской кружки. Но сидел-то он не в ливерпульском пабе среди моряков и корабельных воров, давно пьющих эль на том свете, а в своем доме. Однако продолжал свистеть, призывая лакея. И свистки летели в пустоту ночи как сигналы  бедствия.
     Осатанев от свиста, манул Барсик заметался по кухне и убежал в подпол. Грабовский хотел заплакать. Но слезы будто прилипли к глазам. Сцепив пальцы рук, он смотрел на самовар, а  самовар – на него. И Грабовский  сам не заметил, как стал рассказывать ему о Верочке, какой жалостливой и доверчивой была его дочка! И как  она любила трудиться: готовила, мыла посуду, наводила порядок в доме.
        – За всем успевала! – горевал он. – А потом ее убили. Две маленькие ведьмы убили ее возле скалы Зуб Дьявола, исписанной сатанинскими знаками. Одна из них, племянница Греча, ударила ее камнем по голове. Но Верочка была жива, когда они ушли, забросав ее землей. Ее нашли волонтеры. Умерла она в больнице. Вот когда я вспомнил ее слова: «Папа, не закапывай меня в землю, если я умру, я боюсь насекомых…».
      – Было ей четыре годика, когда она, заболев, горела в жару и попросила об этом, – мычал Грабовский. – Ах, горе! Какое горе!
       Самоварыч слушал и вздыхал. Заговори он человечьим голосом, и это не удивило бы Грабовского. Вещь - то она вещь, а, поди ж ты,тоже жертва , думал он, глядя на собеседника, расстрелянного в гараже губчека вместе с тульским гравером Тарлыкиным, когда тот, будучи в запое великим постом 1923 года, запамятовал, что на дворе советская власть, и вместо портрета Ленина выгравировал на Самоварыче  герб Российской империи с двуглавым орлом.
       – Но лучше б, меня переплавили тогда, чем так, – казалось, силился сказать Самоварыч, тускло отсвечивая туловом. – Ибо тайна бытия не в том, чтобы только жить, а в том, для чего-с жить!
        Грабовский согласно кивал головой, что, мол, все так, все чушь и ерунда, если ты никем не любим, никому не нужен...
       – Но насчет переплавки ты это брось, братец! –  шумел он и, бия себя кулаком в грудь, обещал, что даст Самоварычу вторую жизнь.
      А потом уснул, уронив голову на скрещенные руки. И вот на тебе! Самоварыч и вправду заговорил! Явно не одобряя его питейные грезы.      
      – Ничего, брат, – не нашелся, что и сказать, Грабовский, улыбаясь Самоварычу заискивающей улыбкой.  – Будет и у нас чаепитие в Мытищах!   
       А сам подумал: «Плохо дело! Какие Мытищи? Выпить бы...»
       – Именно! – донесся писклявый голосок из подпечья. –  Выпить! Ибо п’гомедление сме’гти подобно, – закартавил тенор, явно подражая Ильичу. – Музыку для товаг’ища!
      И Грабовский услышал, как в горнице щелкнула ручка магнитофона «Юпитер», и хор младенцев грянул, будто с небес:
Эх, водочка, как трудно пьются первые сто грамм!
     – Ага, ага! Когда с устатку, да не евши, ох, ох, тяжело! – ворвался в ангельские голоса, баритональный бас разбитного молодца.
                Эх, водочка, потом идет пол-литра пополам! – поддержал удальца хор с учетверенной силой.
     – А вот это кое-что, но все-таки не то, ей-богу! Ага, ага! –
      Сытно отрыгнул удалец и вдруг возопил всем своим пьяным нутром: 
                Праздника хочу! Душа, е, болит!
        И сей миг дом наполнился душераздирающим пением цыган, заплакали, зарыдали скрипки, и обладатель больной души, вскрикнув в тоске: «Однова живем!» – пустился в пляс, да так заприседал, что заходил ходуном пол, тонко зазвенела стеклянными висюльками люстра, а Самоварыч, вздрогнув, закачался и прогудел против воли, подпевая убиенному Тарлыкину:

Эх, раз, еще раз, еще много-много раз!

     Вдруг все стихло, ушло вдаль, будто небесный «звукарь» обесточил вселенную, и Грабовский услышал знакомый жиденький голосок из печного лаза:      
     – Приветствуем, мол, вас, дорогой товарищ! Понимаем, какая основная причина вашего архискверного состояния, но, увы-с – поиздержались! Хлебца не на что купить, дабы накормить стомиллионное стадо детишек из певчих. Среда, так сказать, заела…
     Грабовский хотел было перекреститься, но не смог пошевелить рукой  – одеревенела!
   –…воля ваша, – продолжал трещать нежить, – но отвергать триста штук, предложенных вам за фетиш, я бы не назвал мудрым решением. Ну, ну, не обижайтесь! Тут больше виноват ваш Христос, а не вы. Зачем Он обещал миллионному стаду хлебов и успокоения, коли они будут исполнять неосуществимые нравственные заветы? Тогда как людям необходима реальная власть, способная правильно распределить эти хлеба. Хе-хе… Не так ли, Марк Самуилович?  Но мы все это устроим!  Уан, ту, фри!
     И фьють! – Грабовский оказался в гипермаркете с вывеской «Бери – не хочу!» над входом.
     – Да, да, вам сюда! – пискнул нечистый и толкнул его острым кулачком в спину. – Чего вы? Гулять, так гулять!
       – А деньги? – пробормотал в растерянности Грабовский, боясь оглянуться. – У меня денег нету!
      – Ну вот, опять двадцать пять! – с укоризной в голосе воскликнул искуситель. – Что за рабская психология! Для граждан, пострадавших от оборотней, засевших во властных структурах, тут все  бесплатно!..
      И в глазах Грабовского зарябило от экзотических этикеток на пузатых бутылках, коими были уставлены полки снизу доверху в винном отделе. Шаря по ним глазами, он запрокинул голову назад, но вместо потолка с камерами наблюдения, увидел небо, где скучивались облака: одно облако было похоже на черта, другое – на свинью, а третье на остров.
      И под набрякшим веком Грабовского всплыл райский остров с лагуной, площадью 30 гектаров с гаком, который он тотчас и купил в аренду на сто лет. В тропических трусах он возлежал в шезлонге на балконе белокаменной виллы, построенной в итальянском вкусе, и, потягивая чай с ромом, глядел  на необозримый океан, где едва приметными точками белели яхты. А на полу, выложенном римской плиткой, радостно гудел, сияя на солнце, самовар «Капрызин и сыновья» с запаянной дыркой в тулове и как будто хотел сказать: «Ну, теперь и я доволен! Эх, знать бы наперед, как оно все обернется, не досаждал бы этому дураку!»
     – Папа! Папа! – вдруг донесся из океана голос Верочки.
     Страшная, незнакомая сила подбросила Грабовского с места. Он схватил со столика бинокль с 15 - кратным увеличением и ахнул, увидев Верочку: живая и здоровая она стояла на бушприте парусника и махала ему загорелой рукой!  Парусник приближался, а вместе с ним – лицо Верочки, озаренное улыбкой!
      Но в картинку, затуманенную мерцающей дымкой, забежал Барсик и спросил:
       – А где давешняя рыба, что от ужина осталась?      
       – Не знаю… –  пробормотал Грабовский, пытаясь взлететь. 
       –  А кто знает? – не унимался Барсик.
       И дивное видение исчезло…
       А Грабовского швырнуло с небес в кухню, где на столе под окошком сидел Барсик и брезгливо нюхал скелет тарани по 15 рублей за штуку, торчащий из пивной кружки.

                Фотоувеличение

     Грабовский все вспомнил и, схватив «Минольту», нырнул в подпол, где была оборудована фотолаборатория.
      – Ага, есть, – нащупал он контейнер с фотопленкой, открыв камеру.
    И включил лабораторный фонарь.      
    От красного фонаря легли на стены и пол странные тени. И когда Грабовский посмотрел на них, то ему показалось, что он давно помер и теперь в подвале копошится его тень. Но уговор дороже денег, раз обещал!
      Он подошел к полке, прибитой к стене дюбель - гвоздями, и взял одну из бутылок, стоявших на ней. Судя по дате на этикетке, написанной его рукой, срок годности проявителя истек.
      – Сойдет! – решил он.
      Выключив фонарь, он в кромешной тьме перемотал пленку на катушку бачка для проявления. Поместил катушку в бачок и закрыл его крышкой. Включил фонарь и,  глянув на ручные часы «Победа» с красной звездой на циферблате, залил в бачок проявитель.
      – Уф!  – опустился он на табурет, обуреваемый скачущими мыслями о вознаграждении, о Неверове, о том, как он распорядится деньгами, если дельце выгорит!
     В подвале без доступа воздуха ему стало совсем худо. Сердце стучало как станковый пулемет. Погруженный в свои мысли, он почти забыл, что чего-то ждет, а когда снова глянул на  часы, то увидел, что время, необходимое для проявления пленки, истекло.   
      Сделав над собой усилие, он поднялся с табурета, вылил из бачка проявитель в раковину. Открыл кран и промыл пленку водой. Налил в бачок фиксаж. И вдруг всхлипнул, вспомнив, как он показывал Верочке процесс фотопечати, объяснял, как из света и тени магическим образом рождаются фотографии...   
     – Ну, надо же! –  пробормотал он, вынув катушку  с пленкой из фиксажа и увидев с десяток негативов, годных для печати. 
     Однако на кадрах не было ничего интересного – фотограф снимал горы, поросшие лесом, распадки, Большое озеро с островом, на котором росло одинокое шаманское дерево.  И только на нескольких кадрах присутствовал персонаж,  но снят он был где-то в лесу. Притом издали.  И был он мелок, едва различим…
     С задумчивым вздохом  Грабовский повесил пленку на веревку, протянутую через весь подвал из угла в угол. Сел на табурет. Но тотчас вскочил. Подошел к столику, на котором стоял увеличитель «Ленинград»,  включил его шнур с вилкой в сеть. 
     И пока он готовил растворы для фотопечати; пока расставлял кюветы; наполнял водой эмалированный таз для отпечатков; искал щипцы, – пленка подсохла. Не совсем, конечно, но можно!      Грабовский поместил ролик в держатель для негативов. Нашел кадр с персонажем. И развернул пантограф, увеличив изображение  в разы.   
     Отпечаток вышел серым, неважнецким. 
     Грабовский поднес его к фонарю, при этом лицо его, выступив из потемок, вспыхнуло красным. 
      – Могилу что ли копает? – промолвил он, разглядывая снимок с человеком, стоящим с саперной лопаткой в вырытой яме где-то в овраге, поросшем елками, но его лица не было видно. 
      Грабовский двинул пленку и нашел другой кадр. В этот раз фотограф «стрелял» по персонажу с другой стратегической позиции, но опять-таки издали, должно быть, с обрыва, не заботясь о  ветках, попавших на первый план…
      Грабовский спроецировал изображение на лист фотобумаги.
      Снимок получился так себе, но…
      От неожиданности он выронил щипцы, ударившиеся об пол с металлическим звоном, а его сердце подпрыгнуло и застучало в горле.
       – Ах, ты  ублюдок! –  выдохнул он с выражением мучительной боли на лице.
       И напечатал еще с десяток фотографий, на которых ни кто иной, как Царевич держит за гриву тощего волчонка со связанными лапами…
       Вспомнилась статья Неверова, напечатанная в газете «Шанс», где он писал о том, как некоторые горе-охотники вместо того, чтобы охотиться на взрослых волков, бегают по тайге, находят волчьи норы и крепко перетягивают проволокой лапы волчатам…
      – Естественно, такие волчата ходить не смогут, – будто слышался Грабовскому глуховатый голос Неверова. – Мать своих детенышей никогда не бросит. Будет кормить их до последнего. А через год охотник приходит к норе и забивает волчат-калек. 
       Грабовский бросился к полке, где стоял электроглянцеватель. Наклеив снимки на хромированные пластины, он заходил по подвалу быстрыми шагами взад-вперед, памятью уносясь в прошлое.  Перед его мысленным взором всплыл альбом для фотографий с надписью на обложке «Наш божок», который по-пьянке показал ему Греч в девяностых, можно сказать, в самый пик своего агрессивного самоутверждения… 
     ...Детские фотки Сашеньки Греча в том альбоме с обложкой из малинового бархата были сплошь цветными, хотя, в те времена, когда они были сделаны, такую роскошь, как цвет, мало кто мог себе позволить из рядовых граждан. Но Сашенька Греч родился в богатой семье большого общепитовского начальника, а его мать работала главным бухгалтером в универмаге. Так что своего «божка», как они его называли, они не ограничивали ни в чем, полагая, что ребенок должен расти раскрепощенным, а не зажатым винтиком, и главное, ни в чем не нуждаться.
     – Вот с нее-то, с этой машинки-то, все и началось! Я уже тогда обожал технику! – тыкал пальцем Греч в фотку, где он, белокурый бутуз с пузцом, в шортиках и в ковбойке, прижимал к груди чудо-машинку красного цвета, копию Шевроле выпуска 1960-го.
     И в порыве откровенности рассказывал, каким умным и расчетливым он был в детстве, когда хотел получить от родителей желаемое. Нет, в истерике он не падал, не дрыгал ногами, а просто брал деревянный меч и шел вперед, сметая со своей дороги коллекционные вазы матери, а она плелась следом с веником и совочком и быстренько прибирала за ним осколки и сор, дабы «наш божок» не расстроился, оглянувшись на содеянное.  Грабовский не сомневался, что так оно и было. Ибо детское неистовство Греч сохранил на всю жизнь, и когда рухнул союз нерушимых и в стране начался передел экономического пространства, «Греча», – такое было у Сашки погонялово, – стал брать у других то, что ему очень хотелось. Рэкет и запугивание тех, кто портил ему настроение тупой упертостью, то есть не хотел отдавать ему то, что он так желал прямо здесь и сейчас, – приносили результаты. А желал он  «малого» – заводик по производству тормозных колодок для авто плюс автосервис. Так что лобовые стекла у иномарок, мешавших ему перестроиться на дороге, разлетались вдребезги, когда он, разъяренный, выскакивал с бейсбольной битой из машины. Ибо  не любил тех, кто  заступал ему дорогу.
     Но так было до рождения его сына, когда бандитский период вдруг завершился его женитьбой на местной красавице, из-за которой он еще в школе ранил из отцовского ружья одноклассника, не желая делить с ним цыпочку. К тому времени он понял, что пресс отвержения не дает ему самостоятельно управлять своей жизнью. Говорил, что все  его предали! Но страшно ли было это для него?
     – Да по барабану! – обводил он собутыльников свирепым взглядом, сжимая в руке стакан с водкой, а в другой – шампур с  кусками жареной оленины.
     –  Быдло и завистники не могут не порицать!
     И Греч, директор завода, вел себя на предприятии как тиран, придирчивый и капризный. И когда кто-нибудь из рабочих допускал провинность или бунтовал по поводу невыплаты зарплаты, то его просто выгоняли взашей за ворота, где толклась целая армия безработных, прибитых бедностью, готовых отдать себя в рабство и трудиться в поте лица за гроши.   
      Но его тревога продолжала расти. Ему казалось, что он тонет в болоте, захлебываясь тиной. Он кричал во сне, звал на помощь. Но никто не протягивал ему руки. Его вторая жена глотала опиаты, запивая их алкоголем. Все чаще стал прикладываться к бутылке и он,  а когда напивался, то хвастался прошлым  и доказывал свою исключительность. А копившуюся злобу вымещал на зверье, отправляясь на охоту вместе со своим дружком, начальником убойного отдела Косовым.
      Одно было у него утешение и оправдание его грехов – сын. Ради него Греч старался быть добрее к людям, но из этого ничего не выходило: натура его брала вверх над формой, в которую он насильно стремился себя загнать. А Денис, подрастая, понял, что его предок замочит любого, кто обидит его, Царевича. Завод был вторым его домом, где он околачивался с детства, считая рабочих слугами, рабами: что, мол, с ними считаться!
        Грабовский вспомнил, как однажды Царевич прикатил на завод на новенькой «Хонде» и по дороге в заводской офис дал пинка  Иванычу, пожилому седовласому охраннику, который в тот момент ползал на карачках и выдергивал траву, выросшую между плитами тротуара, – такое задание дал ему Греч-старший, не любивший, когда охранники сидели без дела.
     Иваныч упал на четыре кости, а Денис обминул тело и зашел в офис.   
     – Ну и за что ты навесил Иванычу? – нахмурился Греч, видевший из окна эту сценку.    
      – А чего он какой-то фигней занимается, а заводские ворота не закрыл! – отвечал Царевич, рассмеявшись. –  Старый он уже…  –  бросил он, упав в директорское кресло.      
      На другой день Иваныча уволили. А он, можно сказать, вынянчил Царевича, когда Греч, похоронив свою первую жену, стал таскать его на завод и оставлять его под присмотром Иваныча.
     Ровно через неделю после этого, так сказать, инцидента, пендаль получил и он, Грабовский, работавший на предприятии Греча специалистом по логистике. Уволил он его без выходного пособия с клеймом «вор», обвинив в краже горючки, дабы заткнуть ему рот, немало знавшему о финансовых аферах, творящихся на предприятии. 
     – Но есть высшая справедливость, есть она, матушка! – поднял указующий перст к потолку Грабовский.      
      И стал засовывать отглянцованные фотографии в конверты из оберточной бумаги.      

                «Белый лебедь»
               
     Не дозвонившись до Неверова, – его «сотик» был вне зоны досягаемости,  –  Грабовский решил действовать. 
      Первым делом  он посетил редакцию газеты «Шанс» и отдал редактору, Сергею Перову, конверт №1 со снимками, напечатанными с фотопленки из «Минольты», рассказав журналистам, кем, когда и где был найден фотоаппарат, принадлежащий пропавшему студенту из Америки Колину Роджерсу.    
      Затем он направился в гостиницу «Белый лебедь», где остановилась мать Колина.   
      – Господи, Иисусе Христе, сохрани и помилуй! – взывал он к небесам,  распинаемый на кресте между вознаграждением и бедой, постигшей семью Роджерсов. 
      Администратор Оксана, юная женщина с длинными изящными ногами, выслушав Грабовского, и  мельком взглянув на его паспорт с «Большим гербом» России, который он машинально вынул из широких штанин  за десять метров от здания гостиницы, позвонила по телефону, и, видно, получив добро, сказала:
    – Пойдемте! Она ждет.
    Они поднялись по лестнице, покрытой ковром, на второй этаж, прошли по длинному коридору, и Оксана постучала в двери номера с табличкой 18.
     Мать Колина Роджерса оказалась высокой и сухой, загорелой дамой лет пятидесяти с заплаканным лицом и коротко остриженными седыми волосами, подкрашенными в синий цвет. На ней были джинсы и черная майка, обнажавшая ее плечи и грудь, покрытые веснушками.
     – Хелло, миссис Смит, – приветствовала ее Оксана, владевшая английским языком.
     По приглашению американки они прошли в комнату и присели на стулья возле круглого стола, на котором стояли бутылки с кока-колой, бокалы и ваза с фруктами. Оксана затрещала по-английски, кивая на Грабовского, а он, не теряя времени даром, вынул из своей спортивной сумки «Минольту» и положил ее на стол.
     Увидев «Минольту», миссис Смит вскочила со стула и, взяв фотоаппарат, прижала его к груди.
     – О, май год! Май сан… Где он? Я хочу видеть сын! – забормотала она, путая английские слова с русскими, и стала что-то быстро говорить Оксане.
     – Она говорит, что этот фотоаппарат принадлежит ее сыну Колину, и что это семейная реликвия, с которой Колин не расставался, и спрашивает, знаете ли вы, где он? – перевела Оксана и добавила, одернув юбку: – Она вам заплатит, за любую информацию…
     Оксана встала и, обняв за плечи американку, усадила ее на диван.
     Грабовский крякнул и сказал, что этот фотоаппарат нашел его знакомый в тайге.
      – Однако, о судьбе Колина, где он и что с ним,  ни он, ни я не знаем. Пусть следствием займется ФБР!  –  спохватился он, вспомнив, что начальник убойного отдела полиции Мишаня Косов приятельствует с Гречем, и опасаясь, как бы они не замяли дело, в котором явно замешан Царевич.
     – Так и скажите! Чтоб прислали сотрудников из ФБР, – повторил он, торжественно выпрямившись на стуле, как будто принял важное для обеих стран решение. 
      И подал миссис Смит конверт №2, пояснив, что снимки сделаны с фотопленки, обнаруженной в «Минольте», и что они, снимки,  несомненно…    
      Он не договорил, потому что в комнату вошла девушка, одетая в спортивный костюм. Она поглядела на Грабовского, затем на миссис Смит и, увидев в ее руках «Минольту», прижала ладони к лицу. А Грабовский вцепился руками в сиденье стула.
     – Боже мой, – пробормотал он, превозмогая дурноту. – Боже мой…  Какое сходство!
     – Хелло, – бледно улыбнулась девушка.
     Американка заговорила с ней.
     И Грабовский увидел, как из глаз девушки  выкатилась слезинка.
     – Сорри, – сказала она и ушла в соседнюю комнату.
     – Кто она? – придушенным голосом спросил Грабовский.
     – Сестра Колина, – тихо ответила Оксана. – Бонни… Она прилетела из Америки вместе с мамой…
     – Скажите, что я очень сочувствую... – кивнул на американку Грабовский, часто и тяжело дыша. –  И что Бонни…  Как две капли воды… На Верочку, на мою дочку…    
      Он хотел добавить, что сам пережил ад, когда пропала Верочка и ее двое суток кряду искали полицейские и ребята из ПСО, но прикусил язык и поднялся, решив, что мавр сделал свое дело и может уходить.
      Американка тоже поднялась и что-то заговорила, прижимая к груди «Минольту».
     Взглянув на ручные часики, Оксана перевела:
     – Она благодарит вас и готова заплатить вам за столь ценную информацию. Скажите ваш банковский счет… У вас есть карта?
     – Карта? О, нет, нет, зачем… Как можно!   – замахал руками Грабовский, побагровев апоплексическим лицом. – Скажите, что я очень хочу, чтобы Колина нашли… Живым и здоровым! Спаси его Бог! Это и будет самым дорогим вознаграждением!..
     Оксана перевела.
      Американка посмотрела на Грабовского благодарными, полными слез глазами.   
       И они вышли из номера. Грабовский повеселел и стал словоохотлив. Но ударился в политику, хотя сам этого не любил. И пока они с Оксаной шли по коридору, спускались по лестнице, помянул  недобрым словом президентов, сеющих вражду и ненависть между народами, тогда как нужно всем миром спасать планету от шестого вымирания. Прошелся по чиновникам, обирающим свой народ,  и по священникам, по тем из них, кто превратил дело Христа в источник обогащения. Прощаясь, он вынул из кармана пальто эротическую нэцкэ из Японии и подарил ее славной помощнице. Оксана выразила восторг от подарка, но посмотрела на него, как на чокнутого.   
       Грабовский вышел из гостиницы с гордо поднятой головой. В кармане его пальто лежали еще две нэцкэ.  В ломбарде, куда он их сейчас отнесет, ему должны неплохо заплатить за эти вещицы, вырезанные из слоновой кости. Он берег их на черный день, и вот пригодились.
               
                Нежданный гость

     Выручив деньги за нэцки, Грабовский зашел в супермаркет. В винно-водочном отделе он взял с полки бутылку водки «Добрый медведь». Медведь на этикетке выглядел добряком и как бы  придурковатым,  но прикольным. 
     Грабовский крякнул, и, подумав, положил в корзину к Михалычу три бутылки темного пива Velkopovicky Kozel по 38 рублей за «Козла».
      – Дело сделано, – пробормотал он, отерев со лба пот.
      И взял все, что требовалось из провизии: лук, чеснок, помидоры, красный перец, яйцо,  хлеб и пластиковое ведерко с малосольными огурцами.
        – Гулять, так гулять, не так ли, отец? – одобрительно заметил молодой парень в мотоциклетной куртке, заглянув к нему в корзину.   
        – Я бы на вашем месте прикупил бы еще бутылку рома на посошок! 
      И подмигнул Грабовскому карим глазом с зеленым зрачком. Грабовский хотел было спросить, почему он советует ром, и почему       – «на посошок», но не стал связываться. Парень с прической ирокез и с разноцветными глазами не понравился ему. 
     С нагруженной корзиной Грабовский засеменил в рыбный отдел и купил хвосты лосося для Барсика. Пусть порадуется бедолага! Манул бросал все, что бы ни лежало у него в миске, ради живой дичи, будь то, пролетающая мимо муха, прыгающий в траве воробей или мышь, скребущаяся в подполе. И только свежая рыба могла перебить его хищную тигриную натуру.
     Придя домой, Грабовский не удержался и остограмился под малосольный огурчик, воплотив в жизнь свою утреннюю мечту.      
     – Ничего, Самоварыч! Живы будем, не помрем! – раздухарился он. – А покуда пойдем-ка, дружище, в горницу! Не место тебе тут! Совсем не место…
     – Я, конечно, тот еще фулюган! – поставил он самовар на ломберный столик. – Но завтра ни-ни. Ни капли! Завтра мы тебя запаяем и отполируем. Будешь сиять, как труба в руках Джона Леннона на обложке Сержанта Пеппера!   
     И Самоварыч как бы вытянулся во фрунт, обретя надежду:  «Рад, мол, служить родному отечеству!», – но «Доброго медведя» не одобрял. «Добрый-то он добрый, – казалось, хотел сказать он, глядя на Грабовского пустой глазницей, сотворенной пулей: – Но лучше бы ты, братец, перемогся, а вместо водки испил бы чайку с медком!» 
       А Грабовский уже кликал Барсика. Но Барсик не прибежал. Видно, он охотился в лесу, сам по себе. 
       Положив хвосты лосося в холодильник, Грабовский спохватился и  – в который раз за этот безумный день! – позвонил Неверову. Но сотовая связь по-прежнему отсутствовала. 
       – Ничего, – подумал он. – Неверов увидит пропущенные звонки и сам позвонит ему, а пока… 
      И принялся за стряпню, включив электроплитку.
      Лук он порезал кольцами, чеснок – на тонкие пластины, а паприку – кубиками, как и полагается. 
      Меж тем, масло, налитое в сковороду,  зашкворчало. Грабовский засыпал в сковороду лук и обжарил его. Потом туда же – перец, чеснок и помидоры. Посолил. И перемешал, стараясь не помять помидоры. Но мысли его витали далеко от кухни. Его мучил единственный вопрос: почему, каким образом фотоаппарат американца оказался на болотах? Как он туда попал?
       И цепенел с ложкой в руке, представляя болото с провальными окнами и как Колин, погружаясь в топь, зовет о помощи, захлебываясь болотной жижей, а Царевич скалится, наблюдая, как гибнет свидетель его злодеяний…    
     –  Ничего, т а м  разберутся,    –  решил он не заморачиваться безответными вопросами. Но ясно было одно: пока не найдут Колина  прижать Царевича и расколоть его будет невозможно!
      Овощи обжарились.  Грабовский проделал ложкой в овощах борозды и 
 вбил по яйцу.   
      – Ах, черт! – сказал он, потянув носом аромат, исходящий от кушанья.  И вдруг похолодел: «Икона!». 
       Крутнувшись, он вытянул шею, заглянул в горницу: икона стояла на своем месте!   
     – Спаси и помилуй, – поднес он к губам лафитник, наполненный до краев, но в этот момент в наружные двери постучали.   
     Махнув лафитник, Грабовский, утирая губы, засеменил в сени:   
     – Щас, щас, милости прошу! –  отодвинул он щеколду на двери. 
     И был сбит ударом кулака на пол.    

                Криминальная хроника    
    
     «По версии криминалистов, картина происшедшего в доме Грабовского выглядела следующим образом.
     Молодой человек, предположительно 23-25 лет (имена лиц, причастных к делу, не называются в интересах следствия), видно, вошел в дом  старьевщика с целью ограбления. Судя по беспорядку, царившему в доме, где все было перевернуто вверх дном, Грабовский оказал ему сопротивление. И грабитель выстрелил ему в голову из пистолета Стечкина с насадкой для бесшумной стрельбы.
     Однако, не смотря на тяжелое ранение, Грабовский успел позвонить Булату Неверову, местному краеведу и защитнику природы и сообщил ему,  что в него стреляли. 
       Получив звонок Грабовского, Неверов воспользовался попуткой и прибыл в дом Грабовского первым. Увидев в сенях труп неизвестного ему человека в шапке с адамовой головой, а рядом с ним –  кота манула, убитого выстрелом в голову; а затем –  Грабовского (он лежал в кухне без сознания), Неверов вызвал «Скорую помощь» и полицию.  Не приходя в сознание, Марк Грабовский умер в машине «Скорой помощи» по дороге в больницу.   
     Прибывшие на место происшествия криминалисты  обнаружили в сумке грабителя икону «Знамение», принадлежавшую Грабовскому. Как установила судмедэкспертиза, преступник погиб в результате повреждения яремной вены. Эту рану нанес ему манул Барсик, обитавший в доме Грабовского.
     В настоящее время  «Дело Старьевщика», как ныне именуют журналисты убийство Грабовского, неожиданным образом пролило свет на исчезновение американского студента Колина Роджерса и привлекло внимание международной общественности. Найдены подозреваемые и свидетели. Следствие продолжается…»
      –  Поцарствовали, довольно, –  пробормотал  Неверов, отложив газету "Шанс".
      И принялся полировать Самоварыча с запаянным пулевым отверстием в тулове.
               
                Конец




      


Рецензии