Интервью после Part 5

Стюарт

Оказавшись на своем месте, я поняла, что от страха у меня подкашиваются ноги, дрожат руки, а перед глазами кружатся черные пятна, часто появляющиеся в момент сильного волнения. Слова на листе бумаге расплывались в черно-белую пропасть, не давая мне сосредоточиться. Они плясали перед глазами и прятались от меня. К тому же, шум и гвалт за спиной очень раздражали. Я посмотрела в щелочку и увидела, что все галереи были забиты до отказа, ложи переполнены, а в яме для «дешевых зрителей», происходила настоящая борьба. Те, кто был посильнее, проталкивались поближе. Некоторые смельчаки заняли места за несколько часов до представления и стойко держали оборону, не давая прорваться наглецам. Кое-кого уже разнимали. Нескольких молодых девушек в полуобморочном состоянии поспешно уводили. Время от времени, раздавались вскрики и нервный хохот. Обстановка была накалена до предела. Театр гудел, как огромный улей разъярившихся пчел, готовых выпустить свое жало в любую минуту.

Кто-то пустил в зале слух, что вместо Стюарта будет играть другой актер. Это вызвало настоящий гнев. Многие выкрикивали ругательства и требовали назад деньги. Наш управляющий метался из стороны в сторону, пытаясь успокоить толпу и быстро отдавая последние приказания. Перила одной галереи были снесены и люди с хохотом пытались удержать равновесие.

Краем уха я слышала, что были заказаны дополнительные свечи и факелы, которые необходимо было зажечь, как только скроется солнце и начнет темнеть. Управляющий кричал, что дополнительные расходы разорят его и что пустые прихоти Стюарта он не намерен выполнять. Его помощники подливали масло в огонь и угрожали, что театр может загореться в любую минуту. Мне было душно, жутко болела голова и немного подташнивало. Спасало только то, что места в суфлерском проеме было слишком мало, чтобы упасть там обморок. Слабость и ужас предательски расползались по телу. Я тихо молилась, чтобы представление поскорее началось и также быстро закончилось, давая себе слово, что завтра ноги моей не будет в этом театре.
- Посмотрим, на что способен этот приезжий красавчик, - слышала я щебет двух знакомых торговок совсем близко.
- У нас есть свои актеры, - отвечал бас слева, ударяя по сцене своей огромной ручищей.

Дамы в ложах нервно обмахивались веерами и им постоянно подносили прохладительные напитки и воду. Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться и гадая, кто выйдет первым.
«Это не театр, это голгофа»- пронеслось у меня в голове, когда я услышала барабанную дробь и громкий удар в гонг, означающий, что представление начинается.
Улей продолжал гудеть, я стояла с закрытыми глазами еще несколько мучительных мгновений, продолжая мысленно ругать всех и в первую очередь себя. Пьеса сразу начиналась с монолога, достаточно длинного и запутанного на мой взгляд. Хотя, в тот момент многое казалось сложным, особенно мои странные и непонятные чувства, которые все больше и больше одолевали меня новыми вопросами, вовлекая в водоворот предстоящих событий. Почти все артисты в нашем театре не любили выходить на сцену самыми первыми, говоря, что это самое сложное, когда публика еще не способна включиться в игру актеров,  слушает невнимательно, любопытно рассматривает наряды, украшения и может продолжать переговариваться. Но на этот раз тишина наступила почти сразу и уже не прерывалась до конца.

Я открыла глаза и увидела на сцене Стюарта, вернее, того, кто уже не был Стюартом. Был другой, не похожий, не известный мне человек с другим лицом, взглядом, походкой, даже голосом. Переодетый в другие мысли и чувства, управляемый какой-то своей внутренней силой и чужими желаниями, которые становились его собственностью, его требованием, его условием игры.
Я вспомнила, что мне надо было следить за текстом, и быстро нашла то место, которое он произносил. Стюарт продолжал говорить из глубины сцены, приглушая звук своего голоса и оставаясь в тени, не приближаясь. Так разговаривают с самим собой, когда нужно принять важное решение, делая вид, что рядом нет ни одного свидетеля. Но он отлично понимал, что его подслушивает множество глаз.

Я переводила взгляд с текста на него и обратно, готовая помочь в любую минуту, пока окончательно не успокоилась, понимая, что мое вмешательство не понадобится. На смену сдержанности и неприступности приходило отчаянье и безнадежная обреченность. Но Стюарт не повышал голоса, почти не жестикулировал, давая возможность притихшей толпе издалека рассматривать его, при этом, не делая ни единого шага навстречу. Выжидая свое время, сдерживая свой прыжок, готовясь к очередной схватке. Все желания, эмоции, страсти и импульсы были зажаты в уверенный кулак и могли раскалиться до предела за одну, или две секунды, выпускаясь мгновенно и оставляя за собой руины. То существо, которое сидело в нем, могло быть и ручным, и диким, в зависимости от решения, которое принималось мгновенно.  И в том и другом случае, в ловушку чужих страстей попадался не один он, а все мы, молчаливые наблюдатели. Слишком слабые, чтобы противостоять. Слишком уверенные в себе, чтобы вовремя защититься от чужого влияния. Слишком увлеченные, чтобы не поддаться искушению, быть вовлеченными в чужую жизнь, мираж, фантом. Добровольно запертые в искусно выполненную шкатулку, закрытую на несколько замков и бережно охраняющую дар, который в определенный момент щедро расточал свои богатства среди наших серых и беспросветных будней.

Маргарет на секунду задумалась, как будто не решаясь продолжать дальше и сомневаясь в сказанном.
- Я не совсем понял, - возвратил ее к реальности Ральф, - вам не понравилось то, что вы видели?
- Ни в коем случае, я была не настолько примитивна, чтобы не понять, кого я вижу в нескольких шагах от себя. Но в то же время, я была не так наивна, чтобы не понять, насколько это может быть опасно и как быстро может наступить эта самая зависимость. А за каждой зависимостью стоит увеличение новой дозы удовольствия. Это требовательное и закономерное желание видеть и слышать то, без чего ты уже не можешь.

- Я думаю, что вы немного преувеличиваете, - Ральфу не хотелось спорить, но пару своих мыслей, он не мог не высказать, - вы были слишком молоды, а тот, про кого вы рассказываете, был слишком опытен и вооружен тем, что вы называете даром. Кстати, вы сами сказали, что видели на сцене вашего театра немало талантливых и не менее эмоциональных актеров. Разве Джеф был хуже? – осторожно спросил Ральф.

- Я так не сказала. Но есть разница между тем, в чем хочешь раствориться и тем, что тебе не дает покоя?
- Можно делать это одновременно, Маргарет, - спокойно ответил Ральф. – А не бояться показаться слабой.
- О, да, - засмеялась Маргарет, - и смело погружаться в новые и новые увлечения.

- Но вас никто не заставлял. Вы могли уйти, - чуть повысил голос Ральф, - вместо этого, вы остались, чтобы убедиться, насколько вы сильны, независимы, неуязвимы? Это же смешно ненавидеть человека только за то, что он посмел вам…

- …понравиться? Вы это хотели сказать? И так уверены? Но не будем спорить. Вы же тоже добровольно остались слушать меня? Почти заперли себя в шкатулке моих удовольствий и впечатлений,- засмеялась Маргарет.

- И рад этому, - Ральф  улыбнулся в ответ. – Мы почти сообщники, - доверительно подмигнул он.

- Тогда я продолжу с вашего позволения, - театрально кивнув головой, произнесла Маргарет, снова откинувшись на спинку стула.

- Я настолько увлеклась этим монологом, что совсем позабыла о том, что надо следить за текстом. А по трапу навстречу Стюарту уже медленно поднимался другой артист, одетый в богато расшитый камзол и красивую шляпу. Наши музыканты с флейтами и виолами, торжественно заиграли в честь его выхода легкую увертюру. Зрителям это давало возможность перемолвиться парой слов. Мне снова повезло, что ни один, ни второй, ни разу не обратили свой взгляд на меня. Спустя некоторое время я поняла, насколько сюжет этой пьесы, показавшийся мне слишком простым и доступным, оказался жестким и неоднозначным. Более того, в словах героев было много подтекстов и насмешек в адрес тех, кого обычно наши артисты боялись задеть, прибегая к аллегориям с героями из прошлого, или просто обходя острые углы. Если бы я не была в суфлерской яме, то обязательно бы повернулась назад и посмотрела на тех, кто сидел за нами на возвышении и скрывал свои лица за масками безразличия. Особенно в моменты некоторых хлестких сравнений, от которых трудно было сдержать смех и невольную усмешку.

- Конечно, мне все нравилось. И остроумные диалоги, и быстрые реплики-рапиры, разящие противников с разных сторон, и скрытые намеки в жестах, взглядах, даже выборе одежды. Про себя я отмечала, как легко и стремительно преодолевает расстояния Стюарт, оказываясь в разных концах сцены, то взбегая по лестнице вверх, то спускаясь по трапу вниз и с такой же скоростью возвращаясь обратно. Также незаметно он сменял настроения, предаваясь то горечи, то откровенному шутовству, то едва сдерживаемому безумию и страстям.

«Издевательски хорош», - пронеслось у меня в голове, когда я, как и многие другие, хохотала над его очередной шуткой. По сюжету в этот момент надо было плакать, слишком безнадежные и тяжелые времена наступали у его героя. С другой стороны, на сцене, как и в жизни, даже в самые отчаянные минуты есть место для улыбок сквозь слезы. Стюарт смотрел со сцены в переполненное пространство «дешевых зрителей», на усыпанные людьми галереи с четырех сторон, на чинно сидящих в ложах знатных особ, обращаясь ко всем сразу с такой убедительностью, что каждый считал себя его единственным собеседником. Он дарил свои доверительные взгляды, щедрые улыбки почти всем, не делая разницы между близкими и дальними, чужими и своими. Почти всем, кроме меня, стоящей так близко, - Маргарет опустила глаза.

- А я рад, что он так сделал, - Ральф выглядел довольным. – Поделом вам, чтобы не скалили зубы и не насмешничали.
- Еще одно слово и больше не услышите ни слова от меня, - слабо запротестовала Маргарет.

- Я действительно увлеклась, забыв про предостережение, которое дал мне Джеф, поэтому, когда вышел тот самый пузатый актер, за которым особенно тщательно надо было следить, я была не готова. Его мучала одышка и он почти задыхался, хотя держался изо всех сил, начав довольно уверенно свой монолог, но вдруг остановился и замолчал. Потом его глаза обратились ко мне почти с мольбой. Я судорожно стала искать необходимую страницу и место, на котором он запнулся, но текст бессовестным образом не хотел находиться. Волнение набросилось на меня еще сильнее, чем в самом начале спектакля. Вспотевшие руки дрожали, буквы снова расплывались. Я чувствовала, что еще чуть-чуть и зрители все поймут. Актер стал ходить по сцене, пытаясь протянуть время, но все было напрасно, он никак не мог вспомнить свои слова, а искусство импровизации в те времена было доступно не многим. По всем признакам его оно обходило с завидным упорством.

Из приоткрытой второй двери, ведущей на сцену, я видела переодетого в женское платье юношу, с ужасом наблюдавшим за всем происходящим, и делающим мне какие-то знаки. Я не знаю, чем бы все это закончилось, если бы Стюарт не вышел из другой двери, как ни в чем не бывало. Забывчивый актер, то ли от волнения, от ли злости на меня, тяжело дышал и оскорбленно смотрел в разные стороны, но Стюарт ничуть не смутившись, начал произносить его реплики. Переодетый в женщину актер быстро понял, что наступил его черед и присоединился, не теряя ни минуты. Все выглядело настолько естественно и безобидно, что ни один из зрителей ничего не заподозрил. Я, наконец, нашла нужную страницу и отчаянно жестикулируя, стала подсказывать несчастному актеру. Мне было жаль его. Но еще больше мне было стыдно перед Стюартом, который снова не смотрел в мою сторону. Дальше все происходило очень быстро и почти без подсказок. Пару раз, кое-кто и актеров опускал на меня глаза, и уже не заставал меня врасплох, я в ту же секунду делала свои беззвучные подсказки. До конца представления не было ни одной заминки и непредвиденной остановки. События разворачивались быстро. Совсем скоро нас ожидал финал.

Солнце начало опускаться, и в разных концах сцены были зажжены дополнительные факелы, которые разбрасывали свои багрово-черные блики на лица актеров, изменяя их фигуры и выражения лиц, добавляя почти зловещий фон и разбрасывая длинные неразборчивые тени вокруг. Сюжет от фарса переходил в настоящую трагедию. Небо, подслушивая чужие мысли, становилось мрачным.  Темнота быстро окутывала все вокруг нас. Я боялась шевельнуться, чтобы не нарушить тишину, которая на протяжении всех действий ни разу не прерывалось случайным словом, смехом, или свистом. В финальном полумраке Стюарта снова было не узнать. Удивительно, но этот человек мог преображаться за считанные секунды, покидая оболочку узнаваемости и погружаясь в алхимию своей выдуманной жизни. Почти, как партитуры для виртуозов, не дающих нам покоя до сих пор, неизменно вызывающие восхищение своей идеальной гармонией и благозвучием. Высокая нота возникала именно там, где ее меньше всего ожидали, а красивый музыкальный шлейф неожиданно уступал дорогу новому совершенству из звуков и мелодий. Даже в диссонансе можно было уловить волнительное согласие. Мне казалось, что он получал отчаянное удовольствие от каждого нового погружения на опасную глубину, не боясь утонуть, постепенно воспламеняясь и сгорая заживо. Прямо у нас на глазах. Возможно, в угоду своим безумным желаниям доказать, что после еще можно было продолжать жить.
Я могла поверить в то, что выдуманные герои на сцене не выживали, но с трудом понимала, как выживает он, после всего, чему предавался с такой страстью и отдачей.

В тот вечер его тень одиноко возвышалась на сцене и казалась почти невесомой и неосязаемой, а голос звучал все тише и тише, пока не погрузился в полное безмолвие.

Каждый финал – это добровольная смерть и уход в никуда. В этой тишине я слышала только биение свое сердца, которое чуть позже заныло от сознания того, что наступает конец. Потом оно забилось сильнее от сознания того, что осталось еще два дня, и я могу повторить свое удовольствие.

- Ваш отец позже вам не сказал, что такие удовольствия плохо кончаются, Маргарет, или Джудит? Как вас там звали? – с горечью спросил Ральф.
- В тот вечер нет, - раскрасневшаяся Маргарет, лукаво смотрела на Ральфа.

- Неужели страдания могут доставлять такое удовольствие? Не понимаю, - удивленно спрашивал Ральф.
- Мои нет, но чужие и сделанные с таким ювелирным искусством, так правдоподобно и откровенно? Почему я не могу получать удовольствие от них?  Все было по-настоящему, ни капли лжи, или искусственно созданной имитации чувств и эмоций.

- Я уже понял, что он не имитировал, а создавал, - раздраженно ответил Ральф. – Создавал что-то новое на ваш взгляд? Маргарет, дорогая, вы были слишком молоды тогда. Почти ничего не видели. Многое еще не пережили. Откуда вам было знать настоящие чувства и эмоции, их правдоподобность и непохожесть. Сравнивая с чем?

- Или с кем, - возразила Маргарет. – Я могла ошибаться, но за моей спиной несколько вечеров подряд были совершенно разные люди. Что их заставляло чувствовать то же самое? После было не слышно даже аплодисментов. Они потонули в каком-то зверином реве удовольствия.
- Мне это напоминает Колизей, моя дорогая, - продолжал насмешничать Ральф. – Публика там тоже ревела от удовольствия, и что особенно удивительно, им было не важно, кого убивают, зверей или людей. Реакция была почти одинаковой, такой же, о какой вы мне сейчас рассказываете. – Это не человеческие чувства, они опасны…

- Тогда он правильно сделал, что сжег этот Золотой Храм, - спокойно заметила Маргарет. – Раз это опасно, надо это уничтожать. При любой  возможности…

- Там герой уничтожает красоту, - запротестовал Ральф.
- Но на тех подмостках была тоже красота. Безукоризненная и почти фатальная. Ни одного промаха, или осечки.

- Когда целятся в самого себя, редко бывают осечки, дорогая Маргарет. А ваше болезненное увлечение может ошибаться, - спокойно ответил Ральф. – Я не имею право судить вас, особенно в те времена. Сейчас, правда, не лучше…
- Вот именно, - Маргарет обиженно замолчала, выжидая время, когда сможет продолжить дальше.

- Все, что ярко горит, быстро сгорает и до пепла, - А по вашим рассказам, этот Стюарт был достаточным властным и требовательным не только к себе, но и к окружающим. Попасть под влияние таких людей можно легко и незаметно. И, в конце концов, - Ральф уже не скрывал своего раздражения, - почему я вас в чем-то должен убеждать и отговаривать. Вы, наверное, в этот момент и отца не слушали, не так ли?

Маргарет, выждав еще несколько мгновений, сделала усилие, чтобы не ответить резко, так, как Стив учил ее, но вовремя сдержалась и продолжила.

- В тот вечер, толпа окружила театр и долго не расходилась, оживленно обсуждая увиденное, пытаясь прорваться за кулисы. За сценой тоже творилась полная неразбериха. Туда и сюда сновали разные люди, наши артисты бурно выражали восторг, чьи-то слуги, приносили записки и тихонько что-то шептали на ухо нашему растерянному управляющему. Я не видела ни Джефа, ни Стюарта. Они, как будто, испарились. Их комнаты тоже оставались пустыми. Многие их искали, но в тот вечер так и не нашли.

Мой отец с трудом пробрался сквозь толпу, разыскивая меня, а увидев, радостно обнял. Я была ему благодарна, понимая, как устала, даже не физически, это было другое и совсем не знакомое мне истощение. Я крепко ухватилась за его руку и мы быстро вышли через запасные двери, которые вели на пустынную улицу с другой стороны театра. Мой отец не произнес ни слова, пока мы шли домой. Но, время от времени, смотрел на меня и улыбался. Я, не говоря ни слова, слабо улыбалась ему в ответ. Мы оба были рады, что выбрались из почти неуправляемой толпы, которую чуть позже стали разгонять. До дома мы добрались очень быстро. Мне даже не хотелось есть. На колкие замечания и насмешки братьев, я ничего не отвечала, не было сил и желания. Быстро добравшись до своей комнаты, я, не раздеваясь, рухнула в кровать. Довольная, почти счастливая, но хорошо понимая, что такой как раньше, я уже не буду, не смогу и, наверное, не захочу.  Я заснула сразу, надеясь, что во сне смогу забыться и чуточку отдохнуть, но в эту ночь сны приходили беспокойные, бесконечно сменяющие друг друга и выкрикивая слова обвинения.

Во сне я хотела вернуться в театр и долго не могла найти дорогу к нему. Потом, все-таки, добравшись до него, я не могла зайти внутрь, а попав внутрь, не могла открыть ни одну из дверей в комнаты, которые обычно оставались открытыми до моего прихода. Потом двери по очереди стали открываться, сами по себе, с громким стуком, от которого дрожали стены и окна. Я вздрагивала, просыпаясь, но потом снова забывалась тревожными снами.

Я пыталась найти Джефа, но заглядывая в каждую из комнат,  находила только пустоту. Я металась в коридоре, уже готовая закричать, как вдруг почувствовала, что чья-то рука снова ложится мне на плечо. Мягко, не слышно и так приятно. За моей спиной я чувствовала чье-то дыхание и чей-то шепот. Я не могла разобрать слов, но сопротивляться не было сил. Все продолжалась до тех пор, пока я не находила комнату, в которой уже кто-то был. Я быстро заходила и дверь за спиной тихо закрывалась. Спиной ко мне сидел человек, лица которого я не видела. Но мне было уже все равно. Теперь я подходила сзади и клала свою руку на его плечо, чувствуя мягкую кожу под одеждой и понимая, что моя рука в нескольких сантиметрах от его шеи, такой соблазнительной и беззащитной. Я слышала стук сердца, а глаза снова любовались знакомым изгибом шеи, которая была в опасной  близости от меня. Пальцы почти касались светлых волос, которые щекотали мое запястье. Мне хотелось рассмотреть лицо, но вместо зеркала перед собой, я увидела Джефа, улыбающегося и не замечающего меня. Он что-то рассказывал тому, кто сидел ко мне спиной. Только потом я догадывалась, что они меня не видят. А я могу спокойно стоять и подслушивать их секреты.

- А у них были секреты? – насмешливо поинтересовался Ральф.
- Почему нет? Они могли доверять друг другу секреты, - ответила Маргарет.
- Поэтому вы не доверяли ни тому, ни другому?
- Поспешные выводы не доведут вас до добра, инспектор, - Маргарет перешла на свой шутливый тон.
- Вы были перевозбуждены, поэтому не удивительно, что вам могли сниться такие сны.

- Да, страшнее всего было окончание. Тот самый финал, - насмешливо произнесла Маргарет, - когда мне снилось, как горит театр. Огонь быстро перекидывается из комнаты в комнату, пробираясь по коридорам,  охватывая стены, быстро взбираясь на соломенную крышу, уничтожая деревянные скамейки и галереи, добираясь до сцены, на которой стоял один человек, не двигаясь с места. Огонь охватывал  его с ног до головы, но он снова не двигался и  не произносил ни слова, а я просыпалась от собственного крика. Я начинала бояться.

- Ну и напрасно, - быстро произнес Ральф, наклоняясь вперед. – Вам нечего было бояться…
- А я и не боялась за себя, дорогой Ральф, - усмехнулось Маргарет, - я начинала бояться совсем за другого человека…