Би-жутерия свободы 311

      
  Нью-Йорк сентябрь 2006 – апрель 2014
  (Марко-бесие плутовского абсурда 1900 стр.)

 Часть 311
 
– Дыши глубже и сыграй напоследок. Я тебя, хамелеона, знаю,  любую гитару дай, ты под неё подстроишься, – прохрипел Арик.
– Что именно? – капитулировал Опа-нас.
– «Умерла любовь» вечно метущегося Лебедева Too Much.
– Но, дорогой Арик, это не вальс, а речитативная баллада о бытовом разложении. В ней содержится намёк на закрывающиеся двери возможностей при забутыленных обстоятельствах.
– Бог с ними с вальсами, я своё, изворотливое уже оттанцевал ещё по ту сторону океана, когда меня охватывало драже женской влюблённости случайных партнёрш.
– Пусть будет, как ты сам себе того желаешь. Всё одно. Бог – судья, а присяжных днём с огнём не сыщешь, – кивнул Опа-нас и  взял в руки гитару. Играл он неохотно, несколько разболтанно.
               
Сегодня умерла любовь,
и я пошёл купить цветы,
                их возложить.
Мои мечты ушли,
Растаяли,
            и вновь образовалась пустота.
Зимою в «Летний театр» места вакантны.
Воробьи в снегу.
Скамеек шапки.
На ходу, разбрызгивая кровь гвоздик,
           бреду, согнувшись, как старик
и повторяю вновь и вновь,
                сегодня умерла любовь.

Она под утро умерла.
Холодная её рука
                скользнула по моей... И всё.
Нет гроба, слёз никто не льёт,
нет звона колоколов,
нет панихиды, нет голов
– тех, непокрытых.
Как во сне
ступаю на хрустящий снег
и тихо, тихо говорю,
нет, над собой не сотворю...
            Но лучше бы её забыл.
            Не думал я, что так любил.

В комнате не осталось никого, кроме Опы и Арика. Все были заняты главным в их повседневности – плотской любовью.
– Теперь ты догадываешься, почему я вышел из комы?
– Конечно, чтобы организовать эскорт-сервис из ёлочек, одетых с иголочки для наколок, которые и ежу понятны, а не только похотливым клиентам типа Толика Дивиди, – рассмеялся бардопоэт, поправляя хулиганскую чёлку. Клянусь, «папа» Энтерлинк, что на том свете вам скучать не придётся. Мы с Примулой позаботимся, чтобы куколки лежали вповалку рядом.
В отличие от Энтерлинка Опа-насу не было присуще пропалывание заросших сорняками грядок воспоминаний.
– Чёрный у тебя юмор, Опа-нас. Не думал я, что вы с Витьком не споётесь, а я не мог позволить себе уйти из жизни, не пристроив любимых куколок. Вот чего я никогда не допускал в семье, так это бить ночные горшки, ведь не Боги их обжигают. Один доброжелатель предсказал, что я погибну в 96 лет насильственной смертью. Якобы пристрелит меня муж любовницы – не мужчина, а золото 96-й пробы. Видишь, не сбылось. Вот и верь людям. Рассчитывать на бессмертие мне не приходится, меня об этом святой Пётр предупредил, пояснив, что земная жизнь отвратна. Он же и ворота в Рай захлопнул перед самым моим носом. Но мечта моя всё же сбылась. «Бал-бесов» удался на славу, когда я умирая сдуру бухнул: «Я сейчас не в той скелетно-спортивной форме, в которой буду, но анатомические театры действий ещё поредеруться за мой скелет».
С этими словами старик закрыл глаза, пресыщено положил голову на кислородную подушку груди куклы, вдохнул её запах и, не впадая в кому, как река в море, окончательно умер, на собственном ярком примере доказав, что жизнь предоставляется на неопределённый отрезок  времени, а смерть – одномоментна. Смежил утяжелённые веки и отошёл в небытие снабженец, противопоставлявший китайских кукол европейским, уверовавший в целомудренность толпы, жадный до денег, щедрый на обещания, страстно желавший окрестных женщин и с магендовидом. Арик  умер, так и не испытав ни одного самолёта любви, видно ам-пли-туда и обратно заколебала общение и неясные очертания его разожравшегося интеллекта. Умер человек, отважившийся смотреть в глаза клюкве, не поморщившись. Хорошо, что Энтерлинк не был писателем-фантастом,ибо тогда в очень противном случае существует жизнь после смерти, и можно себе представить, что этот тип понаписал бы, если его последним обращением к человечеству было: «В затхлом общественном болоте каждый отстаивает то, чего он достоин».
Опа-нас прикрыл Арику рот зелёным памперсом и засел за реквием другу «О возрастном цензе прилегшему рядом с собой». Стремительное, но трухлявое произведение (ткни его, встряхни – оно и рассыплется) отражало годы потуг Арика на детской железной дороге, где он подвизался проводником статического электричества и неусыпным контролёром по рождаемости идей. Эпопея начиналась и заканчивалась трёхстрочием:

Он жизнь счастливую влачил,
когда супругу волочил
товарища из третьего подъезда...

А непрезентабельный в экстерьере и анемичный по природе дворник Зиданов, набивающий рот овсянкой, матрацы соломой и морды в приступах гнева,  пил по утрам аперитив, себя на метр опередив, в амфитеатре «Амфибия», назидательно реагируя тирадой: «Такой человечище умер – земле прибавление».
Это Зиданову (подслушнику и подсмотрщику замочных скважин закрытого общества), увязшему в желеобразных чувствах, принадлежала идея проведения демаркационной линии в демилитаризованных зонах домов с взаимозаменяемостью глав семей, инсценировавших приступы ревности в целях укрепления браков. Ведь зачастую брак превращается в совместное предприятие  или пребывание в камере пыток со стенами, движущимися навстречу друг другу. Помню, он знавал одного боксёра, победившего смерть в третьем раунде впечатляющим ударом в бегство с ринга старым». В Зиданове было что-то от людоеда – он коллекционировал мочки ужей. Тому же Зиданову принадлежат три неповторимых высказывания эфиопского китайца Сома Ли:
«Шиллера в мешке не утаишь»;
«Земля – женского рода. Она напоминает домохозяйку. До замужества она вертится, после – еле крутится»;
Кстати, о судьбе самого дворника, увлекшегося аэронавтикой после смерти Энтерлинка, известно очень немного – он три года хронически не ходил на двор (подметать) и по слухам разбился, летая то ли на статосрате, то ли на сратостате. Причина толком неясна, но знатоки поговаривали, что Конфеттэн навяз ему в зубах. Могу посвятить тебя  в маленькую тайну, о жизни и смерти Зиданова сделали короткометражку. После просмотра в «Амфитеатре» я подслушал как влюблённая парочка трансинтеллектуалов обменялась мнениями:
–  Ах, я расстался с ним, как ни в чём не бывало, особенно не травя баланды. Издали он напоминал общипанного петуха, а по вкусу  головку сыра, уступая ему в размерах, но с прозрачной слезой, которую по-настоящему следовало бы подвергнуть анализу и техосмотру. Раньше люди спокойно жили, не имея информации о своих анализах, а с результатами как у меня, когда много знаешь, и умирать-то обидно на пороге светлого здания будущего, которое успели перекрасить. К тому же мне мерещится, что родственная забота злокачественной опухолью распространяется на все аспекты моего долгового проживания, вплоть до покупки проездного билета на тот свет с абонементом прямёхонько в райские кущи.
– Говоря о транссексуалах, мой переливчатый, я и не ожидал от тебя такого тогда  в краснознамённом зале повторного кино!
– Почему бы нет? Я же не дилетант-трансвестит (проходимец в дамки, приодевающихся прежде чем отправиться в домотканную постель). И потом, мы помогаем ближнему, чтобы он отдалился и хотя бы на время дал  дышать спокойно, а не бесцельно занимался сбором предвыборных анкетных данных и кеты и Гор-Буши.
– Всё у тебя не как у людей – копаешься в «развалинах» без лайсенса на моментальную женитьбу. Народ вокруг послушно садится на иглу курам на смех, а ты на шпиль... (шпиль балалайка трум-бай-ляй-ла).

Распрямлю морщинки на лице,
несколько бороздок на яйце.
Никуда не денешься мой друг,
старость опробировала плуг.

(см. продолжение "Би-жутерия свободы" #312)