Волчёк

Баю-баюшки-баю,
Не ложися на краю.
Придёт серенький волчок,
Тебя схватит за бочок…


        Не спиться бы… Я прикован к кровати её взглядом - он камнем лежит на моей груди, сдавливая диафрагму. Дышать становится всё тяжелее и тяжелее, совсем приплющило. Окончательно просыпаюсь от недостатка свежего воздуха. Притаившись, болезнь наблюдает за мной из-за приоткрытой створки шифоньера. Ей комфортно среди пыльных и никому не нужных вещей. Внутреннее пространство одёжного шкафа - это глухая таёжная чаща, в котором она вырыла логово и теперь частенько выходит оттуда покормиться мной и накормить меня. Развешанные платья и пиджаки - вековые сосны; застиранные носки с нижним бельём - мягкий мох под прелой листвой. Аккуратно выбираясь наружу, своим гибким телом боль неосторожно задевает вешалки с одеждой, что тут же отдаётся во мне. Раздаётся чуть слышный лязг стальных крючков о никелированную трубу. В тяжёлой голове костяной звук неровной барабанной дробью пробегает по внутричерепной поверхности. Я знаю, что так в тени лесных деревьев она точит когти о кору моего головного мозга - меня сложно обмануть. В отличии от остальных чувств, в предрассветный час собственный слух обострён, как никогда. Он улавливает любые движения, даже те, которых нет.
       Хвороба должна убаюкивать и подвывать в такт моему больному сознанию, петь колыбельную о себе и о том, как правильно засыпать. Вместо этого недуга настойчиво отгоняет сон. Она приходит с первыми просветами хмурого, как цыганский героин утра и безмолвно взирает в сторону больного голодным взглядом. Фокусирует на страданиях мутные глазки, клацая жёлтыми от налёта зубами. В предвкушении меня, из её рта вывалился язык. Его лоснящийся от слюны алый лоскут отчётливо виден в глубине шкафа. Присмотревшись понимаю, что это всего лишь небрежно брошенный с ночи галстук.
       Из лесной норы доносится чуть различимый запах мокрого животного и падали. Запах псины роднит нас. Моё предрассветное дыхание тоже не свежо - опять во сне целовал её груди, поросшие редкими шерстинками, касался губами отвисших за долгие годы грудного вскармливания сосков. А возможно это всего лишь химия полусонного бреда или иррациональная абстракция из абстинентных мазков. На сером холсте влажного постельного белья невидимая кисть выводит размытые ацетальдегидами и уксусной кислотой контуры и формы - слившиеся воедино звериные повадки и людские страдания. Воплощает так в утреннем кошмаре потребности, которым не суждено сбыться.
       Так и есть - это застрявшие в неосязаемом пространстве фантомы. Неподвластное утром воле, воспалённое сознание силится материализовать их, слепить из остатков ещё не до конца растаявшего сна. Вижу на соседней сиське повисшего брата. Он болтается на ней, как окунь на кукане. Узнаю в нём себя, уже седого и сморщенного. Должно быть в момент вкушения её молока я выгляжу также убого. Четыре натруженных соска остаются свободными - хватило бы места ещё для двух пар страдальцев. В субботнее утро, в нашем многоквартирном человейнике таких с избытком...
       Отягощённая заботой о собственном многочисленном потомстве, она кормит ещё и приёмных детей - меня с братом, Ромула и Рема. Брат - мой близнец, но я старше его на целую жизнь. Я родился, а он остался в утробе. Мать не выпустила его из себя. Почему же он седой, ведь мне нет ещё и сорока! Наверное потому, что единокровный сородич состарился раньше меня, многое познал и обветшал душою. Ему нет места в нашем мире. Пусть лучше навсегда остаётся в своём тёплом и влажном укрытии, лишь изредка выглядывая выпить со мной. Он самый приставучий, но в то же время ненавязчивый собутыльник. Знает, когда нужно появиться. Болтает мало и не напрягает моими собственными рефлексиями. Появляется по-английски, не спросив ни у кого разрешения. Также внезапно исчезает, когда наступает время пробуждения. Или, наоборот, чересчур словоохотлив - всё зависит от того, что давеча пили. Как истинный русский, в порыве пьяной любви лезет ко всем целоваться, тянет сложенные в дудочку влажные губы, напоминающие слив канализационного коллектора. Долго прощается и не уходит, иногда остаётся ночевать, но под утро всегда убирается восвояси, оставляя после себя неизгладимое чувство стыда. Напаскудил он, а стыд накрывает меня… Мне он всегда в радость, для остальных - головная боль.
       Когда я был маленький, то плохо засыпал. Долго ворочался в кровати, обдумывая планы по спасению человечества. Изнеможённый непосильной задачей, зависал в сомнамбулическом полёте над краем пропасти, падал в неё, взмывал и опять парил до потери сил. Утратив чувство самосохранения, неудачно приземлялся на подломленное крыло, подставляя незащищённый бок под хваткие волчьи зубы. Она всегда с нетерпением и постоянством верной жены поджидала на взлётке. Кровоточащая плоть с моих рваных бочков были еженощной пищей Огневицы. Следы от клыков не зажили по сей день. Спустя много лет опять бессонница, но теперь пришло время отдавать уже ей. Она и возвращает старые долги, сцеживает в меня своё токсичное молоко.
       Не хотел бы я, чтобы мои дети пробовали её этаноловую лактозу. С раннего возраста стараюсь уберечь их от этой дегустации и встречи с моими кошмарами. Каждый вечер перед сном совершаю нехитрый ритуал - щекочу им позвоночники, прокладываю по худеньким спинкам рельсы и шпалы, запускаю из депо по узкоколейке запоздалый поезд. Рёвом парового гудка он разгоняет лесное зверьё: выпучив от ужаса косые глаза, ломится ошалелый заяц; в призрачном полуночном тумане растворяется оборотень лиса; на бурого находит приступ медвежьей болезни и, оконфузившись, он убирается восвояси. Шум сыплющегося из последнего вагона зерна беспокоит и пугает лесных обитателей. Мою болезнь пыльный шорох заставляет поглубже залезть в шкаф, спрятаться в ворохе одежды и не высовываться. Дикие животные остерегаются запаха хлеба. Где хлеб - там цивилизация и люди. Поэтому она приходит только ко мне, ведь мою спину давно уже никто не гладит - на ней только ездят. Ещё в подобные пиковые моменты болезни я мало напоминаю человека, больше походя на таёжную скотину. Близкие, особенно дети, на должны видеть меня в таком состоянии - могу покусать и заразить собой.
       Нет сил подняться с кровати. Надо бы обезопаситься и закрыть створки шкафа на маленький бесполезный замок, но, как и в детстве, пугает оскал её зубов в глубине склепа со старыми остовами. Все наши сокровенные кошмары и скелеты родом из этой далёкой страны. Чувствую, как постепенно боль пробирается в душу, как нарастает внутренняя тревога. Требуется сорок уколов в сердце для полной нейтрализации чувства опасности. Всеми силами пытаюсь оттянуть тот момент, когда зараза из её гнилостной пасти перекинется и на мою плоть, начав отравлять её. Тошнота пока не подступила, но уже становится дурно. Каруселью кружатся мысли, от чего мутит ещё больше. Несовпадение центра масс элементов ротора с осью вращения вызывает появление в моей голове центробежных сил. От этого круговые движения внутричерепных качелей сопровождаются лязгом и механическим скрежетом. Сил не хватает на то, чтобы сбалансировать их работу - я же пропащий гуманитарий.
       Отходил я ко сну тоже под шум, но то был успокаивающий шелест лопастей вертолёта. Плавно покачивался в стальном брюхе винтокрылой машины, свесив одну ногу, чтобы уж совсем не отрываться от земной поверхности. Сейчас мне страстно хочется лишь одного - опять уснуть также безмятежно, как давешним вечером. Или это произошло уже под утро? Вроде вернулся рано, домашние ещё спали...
       Сон прогнозируемо оказался глубоким, но кратким - всё по классике. Почему же утро такое тёмное? Ведь вчера всё было окрашено исключительно в светлые тона - белая и светлое, никаких дубильных веществ. Может дело в ошибочной последовательности? Несоблюдение элементарных правил и ритуалов уменьшает в твоём календаре количество красных чисел – безнадёжно потерянных выходных. Морально я уже готов к тому, что весь субботний день проведу в эмбриональной позе на влажной кровати или в незаполненной водой ванне.
       Не по-летнему жарко и душно. Накрываю собой скомканное одеяло и кручусь с ним в обнимку, волчком. Я девушек так страстно никогда не обнимал, как его сейчас. Становлюсь единым целым с постелью, вдавливаю себя в матрас, как ключ в кирпичик пластилина. «Матрас, матрас, дай хоть раз...» - Сейчас сделаю слепок, потом буду всё воскресенье себя восстанавливать по нему, вытачивая грубым рашпилем из податливой заготовки. Снимать слой за слоем и лепить заново, пилить опилки, как пазл собирать, по фрагментам. Возможно выйдет абсолютно новый человек… Не питаю по этому поводу особых иллюзий. Каждым раз пытаюсь начать жизнь заново и зарекаюсь не валяться в грязи, как свинья. Тщетно...
       Моя зима сменяет лето, никакой весны с осенью. К чёрту демисезонные полутона! Из жара бросает в холод, ноги обнажены и мёрзнут, лёгкий озноб передаётся всему телу. Чувствую прикосновение чего-то живого и мокрого к ступне, и ногу на мгновенье обдаёт тёплом. Как будто изнывающая от желания любимая женщина касается её своим лоном. Откормившись ночью, болезнь ушла ненадолго в своё логово, а под утро вернулась, крадучись, погреться и поесть. Обнюхивает меня, чуть касаясь носом. Она всегда действует осторожно, никогда сразу не вонзается клыками в горло, сначала проверяет степень моей защиты. Этим утром я раним и слаб, нервы оголены, мысли сумбурны, но ей этого стараюсь не показывать. Мобилизую остатки воли, чтобы не сорваться в панике в туалет. Убежать от неё сложно, она запросто настигнет в прыжке. Вынужден поступать обдуманно и осторожно, проявлять хитрость и использовать уловки, хотя это и не так просто в нынешнем положении.
       Притворился спящим - вроде подействовало. Шерсть на её холке дыбится. Недовольно ворча, она отползает на полусогнутых лапах обратно к шкафу, но в него не залазает. Косится на меня недобро и поскуливает в нетерпении. Голодная, сука... Помимо меня, наверняка и других щенят выкармливает. Цикл лактации скачет, молока всем не хватает, поэтому прикармливает их грубой пищей. Таскает её в чреве и срыгивает в пыльное тряпьё. Пусть лучше так. Ещё не хватало, чтобы она со всем своим выводком ко мне подкрепиться моталась. Я сучке давно приглянулся. Хочет, чтобы я уподобился ей и принёс малышам гостинец. Самца себе ищет и отца для детишек. Не дождётся - я жадина! Всё своё стараюсь держать в себе. Если начну выпрастывать, могу не остановиться. Пусть поищет кормильца для волчат в другом месте. Почему меня вообще должны волновать проблемы многодетной самки? Без этого серого с огненными подпалинами семейства есть о ком заботиться. Не моя вина в том, что она отбилась от собственной стаи и одиночкой поселилась в моих страданиях. И приплод у неё не от меня. Я ей под хвост не загонял, моральными и социальными скрепами с ней не скован. На четырнадцатой странице моего паспорта, в казённом штампе волчьего имени не значится, и щенки её синодиком не заполняют разворот шкляморки с пернатой, винного цвета обложкой.   
       Под завывания и хороводы собственного бреда начинаю понемногу засыпать. Отключаюсь на мгновение. Из приятного забытья выводит прикосновение к щеке влажного шершавого носа - целоваться полезла, лярва. К чему сейчас эти нежности, может, лучше сразу в рот возьмёшь, без занудных прелюдий? Я чувственно не дееспособен, но стояк в такие моменты особенно крепкий. Твоя пасть была бы кстати. Только с зубами поосторожней и, чур, без обоюдных обязательств. Хотя, стоп, как же я мог позабыть?! Ты же измотанная многочисленным семейством самка с низким либидо, женщина - не в ротик. Почему тогда без подруги пришла? Помнишь ту рыженькую белочку с аккуратненьким дуплишком? Или время для её прихода пока не настало? Значит мне есть к чему стремиться...
       Надо отрешиться от всего и сконцентрироваться на изобретении нового языка и способа выражения мыслей. Молча веду на нём диалог с ней и самим собой. Пытаюсь вращать слова вверх тормашками, проговаривать их про себя задом-наперёд, выходит какая-то некомфортная тарабарщина, от которой мутит ещё больше. Бормочу бессвязные мантры, бранную молитву из фраз-палиндромов: «И кусали до корки крокодила суки. И липы сук усыпили. Мавр укротил клитор курвам. Вот лобок - око болтов. А Лида свечку чукче всадила. Он жал, влазил и лизал влажно. Токсично кончи, скот. А ты сыта?» - что я несу, вообще? Меня самого сейчас полуживого трахать можно, как замерзшего чукчу...
       Почему люди до сих пор не изобрели универсальное лекарство от этой болезни? Какую-нибудь пилюлю в синтетической оболочке. Достал её из оранжевой аптечки химзащиты и бросил на слизистую, делов-то! И мучения, как рукой сняло... Неужели сложно разработать единый подход к решению общей проблемы? В результате, все вынуждены прибегать к самолечению народными средствами и выхаживаться «бабушкиными» методами. Кто-то пивом запасается с вечера и всегда держит в холодильнике на боевом посту дежурную алюминиевую банку. Другие перед сном тоннами закидывают в топку активированный уголь, гели и колёса всякие глотают, до и после. Как сказал один больной писатель словами своего литературного персонажа: «Никакой пирамидон вам не поможет. Следуйте старому мудрому правилу - лечить подобное подобным». - Чёрт, это же высший пилотаж! К сожалению, я такой квалификации ещё не достиг. Одна мысль о спиртном вызывает у меня в такие моменты страдания. Незапасливый я… В моём холодильнике полулитровая жестянка с прохладным содержимым не залёживается. В результате собственного преступного попустительства, вынужден погибать и терпеть тошнотный скулёж болезни над ухом.
       Нужно отвлечь её внимание и успеть добежать до ванной комнаты - это единственное место, где она бессильна. Путь мой далёк и цель не близка, в дороге всякое может приключиться. Нужно хорошенько подготовиться к путешествию до Мглистых гор. Раненные клетки мозга не торопятся регенерировать, посылают телу слабые и неточные сигналы. Оно тоже откликается на них неохотно. В эфире сплошные помехи - этим утром работают все радиостанции Советского Союза, выстукивая мольбы о помощи. Неуверенно приподнимаюсь на локтях, отхаркиваюсь. Плевком отправляю сгусток скопившейся похмельной слизи в дальний угол. Комета с ингредиентами для жизни, по навесной траектории помчалась к новой вселенной. В своё время неведомый демиург наверное также вдохнул жизнь и в нашу планету, заполнив безжизненное пространство серого шарика зеленью водянистой мокроты и бактериями.
       Сука на мгновение по-детски забылась в любовании на стремительно несущееся в комнатном космосе небесное тело. В желании пожрать, словно скандинавский волк-оборотень за Солнцем, ринулась за пушенным плевком. Я не теряю времени даром, вскакиваю (если это слово уместно) с кровати и на ватных ногах передвигаюсь вдоль стены к убежищу. Они предательски подламываются, как у дряхлого старика. Не доходя до спасительной двери несколько метров, слышу позади клацанье стальных когтей по ламинату - она пробуксовывает по скользкому полу в резком старте. Её тяжёлое мохнатое тело сильно заносит на поворотах. «Ещё мгновенье, и настигнет. Меня преследуют!..» - Боясь обернуться назад, успеваю забежать в спасительную капсулу и захлопнуть прямо перед пастью хищника гермозатвор. Неудачно падаю в пустую ванную и больно бьюсь тазовой костью об эмалированную поверхность. В дверь ломятся напуганные домашние - дети с женой пробудились от шума погони и моего утробного рыка. Кричу, что есть силы: «Санитааар, тааазик!» - Опять в мозг винтом вгрызаются трещотки вертушек. Льющаяся из крана вода голосом самой нежной сестры милосердия шепчет и подбадривает: «Держись, парень, держись! Воздушная кавалерия уже вылетела...»
       Помощь поспевает вовремя. Проношусь над горами, над лесами, над широкими морями, оставляя внизу и суку, и её щенков, и своих… Вестибулярный аппарат даёт слабину, меня выворачивает наизнанку от качки. Болезни не достаётся ни крошки. Всё до капли в пьяный рот моего брата, в жерло канализации. Сливной бачок теперь кусай, стерва!
       Моё похмелье женского рода - огненно-рыжая волчица с волосатой мандой…