Дом желаний

Когда я узнала о смерти матери, я услышала за опущенным занавесом волну смеха. Странным образом это соединилось в моей голове в единое событие, от чего мне показалось, что смеялись над моим горем. В одну секунду я будто бы снова вернулась в школьные года: и вот я стою посреди класса с закрытыми мокрыми от слёз глазами, с дёргающимися на круглых щеках мышцами и трясущимися руками.

Откуда-то издалека голос снова повторил самые жуткие для меня в ту минуту слова:

— Анна... Ваша мать...

Дальше — снова шум, возникший из моего нежелания услышать это снова. Я не открывала глаза, но я чётко видела перед собой, как вокруг меня бегают люди, готовящиеся к выходу на сцену. Я тоже была уже почти готова. Но теперь я чувствую, что просто упаду, если сделаю даже маленький шаг вперёд. В голове смешалось всё. Я совершенно забыла о том, что я прима-балерина, что вот-вот я должна выходить. Я услышала, как поднимается занавес. В эту же секунду я срываюсь с места, широко открываю глаза и выбегаю вместе с остальными на сцену. Человек, который сказал мне столь ужасную новость, удивлённо поднял брови, но понимающе кивнул. Я краем глаза увидела, как он подошёл к директору театра, который стоял неподалёку и всё прекрасно слышал.

Пока я боролась с мутью в голове и в животе, пытаясь поломать своё окоченелое от ужаса и осознания смерти своей матери тело, я думала о том, кем для меня была моя мать эти последние пять лет. Совсем недавно мы с ней общались об этом. Наверное, два или три дня назад. Помню, что я ей сказала что-то очень резкое, непозволительно грубое по отношению к ней как к человеку, который дал мне жизнь. Сейчас я поджала губы, выполняя партию, моё белое от грима лицо исказилось, словно лик злого древнего божества, но я продолжала кружиться. И думать.

Я не могла понять одного. Как я могла выйти на сцену, как я могла просто проглотить то, что мне сейчас сказали? Любой человек на моём месте сорвался бы с места, бросил всё, даже ничего не объяснив и не рассказав. А я же решила идти до конца. Я не могла понять этого для себя самой. Это было неправильно, как я думала краем мысли. Моё тело выполняло все эти заученные движения, но они были такими ломаными, неуклюжими, механическими. В них не было лёгкости, восторга, радости, которые должны были быть. Здесь была та гамма чувств, которая неожиданном образом отразилась на мне: недоумение, страх, горечь, обида, даже злость.

Злость, что моя мама, покинув этот мир, снова помешала мне идти к моей цели. Я была себе противна, когда подумала об этом.

О мёртвых нужно говорить либо хорошо, либо вообще молчать. Я выбрала иной путь.

***

После балета я выбежала на улицу. По оживлённым дорогам Петербурга ходили люди, ехали машины; отовсюду слышались разговоры, споры, крики, смех, даже плач. Но всё было в таком радостном и лёгком настроении, что я не выдержала и закричала. Очень долго, пронзительно, невыносимо громко. До хрипоты в голосе. Упав коленями на остывающий после июльского полдня асфальт, я не почувствовала, как содрала кожу, как проступили капельки крови, как смешно и нелепо я выгляжу в эту минуту.

Я не жалела о смерти своей матери. Я была в недоумении от того, почему я не чувствовала какой-то глубокой скорби по этому поводу.

Поднявшись и отряхнувшись, я вернулась в театр, дабы поискать аптечку. Вроде как она завалялась где-то в гримерной.

Параллельно с этим я вспоминала своё детство. Оно было обыкновенным для всякого обывателя. Лишь самым потрясающим для всех людей здесь был момент, что я чуть ли не с детства стремилась к балету, сцене, театру. Я отдавала все силы в балет. Чего чертовски не хотела моя мать. Она была против этого. Ей казалось, что это всё ребячество, бесполезность. Как она говорила:

— Мир слишком жесток для ангелов.

Ангелами она называла всех балерин. Хотя это слово звучало из её уст как нечто неправильное, отвратительное. Она не хотела, чтобы мир меня уничтожил. Поэтому уничтожала меня сама, вместо него.

Она никогда не поднимала на меня руку. Но её пронзительные, как стрелы, слова, острый, словно лезвие копья, взгляд были гораздо болезненней. Самое жуткое было для меня услышать от неё слова про балет. Она всегда отзывалась о нём негативно, всегда была против. Лишь благодаря отцу, его вложениям в мою мечту я сейчас там, где должна быть. Я не знаю, почему он это делал. Причём я никогда не замечала за ним любви к балету. Но я всё поняла только из последнего разговора с нашей матерью. Он это делал, потому что он видел, как я горю балетом. Как я отдаю всю себя, свою душу, чувства, эмоции, тело во имя сцены, театра, каких-то метафизических категорий, которыми предопределяется балет.

— Я всегда была против этого. Но я не могла контролировать твоего отца, он же не маленький мальчик, которого нужно одёргивать. - сказала она. Кстати, и тогда в её голосе слышался какой-то хрип, след болезни, которая сжирала её изнутри...

Я вздрогнула, когда кто-то коснулся моего плеча. Это был тот самый молодой человек, который сообщил мне о смерти матери. Я мгновенно вернулась из своих размышлений и спросила:

— Как это вышло?..

Он долгое время молчал. Внимательно смотрел на меня, изучал, присматривался, всячески пытался понять, готова ли я к чему-то. После ответил:

— Я лишь знаю про сам факт смерти. Подробностей мне не сообщили. Я и не спрашивал.

Опустив голову, я промолчала. Я отрывисто выдохнула, почувствовав снова ком в горле. Мне показалось, что я лгала себе в данную минуту. Эти слёзы не могли быть адресованы моей матери.

— Когда это случилось?.. — прошептала я, медленно подняв глаза на него.

— Вчера утром. Но информацию мы получили только сегодня.

— Почему не позвонили мне?..

— Ваш телефон был отключён. Вы же всегда его отключаете, когда идёте выступать.

Я кивнула, задержав взгляд на софите. Один из осветителей очень странно моргал, буквально гипнотизируя. Оторвав от него наконец взгляд, я сказала:

— Мне надо будет уехать...

— Понимаю. Я передам директору, если Вы не хотите сами. — ответил он и запнулся. Ему показалось, что он мог меня оскорбить этой любезностью.

— Я была бы благодарна Вам. Спасибо...

Я поднялась и направилась к выходу. Молодой человек долго смотрел мне вслед, а после кому-то позвонил.

***

Выйдя из аэропорта, я увидела родные поля Грауштадта. Ничего не изменилось с той детской поры. Всё те же серые поля, те же серые облака, те же чёрные хвойные леса. Прислушавшись, я уловила даже звуки моря. Как мне показалось. В воздухе висел знакомый запах диких лилий, которые пестрели вокруг красными, жёлтыми и белыми пятнами. Вдалеке виднелись высокие дома новой части города. Индустриальной, холодной и тоскливой.

— Вам помочь, мисс?

Голос издал таксист, неожиданно появившийся около меня. Я давно не слышала чистой немецкой речи, поэтому почувствовала даже минутное тепло в области сердца.

— Да, конечно. Вы не могли бы довезти меня до старой части города? Отель «Роза и Меч». Вроде как это Фриц-Райтерский проспект, как он сейчас называется...

— Естественно. Давайте Ваш чемодан.

Он взял мой красный саквояж, и мы направились к старенькой жёлтой машине. Через несколько минут мы уже мчали по шоссе в сторону отеля, преодолевая промышленные зоны, серые поля и туманные долины. Грауштадт был небольшой город в плане населения, но те территории, из которых он состоял, простирались вдоль побережья Северного моря, находились между Куксхафеном и Бремерхафеном и уходили вглубь Нижней Саксонии. С удивлением я отметила про себя, как прекрасно в моей памяти закрепились эти географические мелочи.

— Что же привело столь милую даму в такие серые места? - неожиданно спросил таксист, поправив кепку на своей плешивой голове. На вид ему было лет пятьдесят, но тени старости ещё не успели лечь на него в полной мере: в глазах и в чертах лица просвечивала какая-то детскость, настойчивость и пылкость.

— Решила посетить родные места.

— Вот как... Так Вы родом отсюда? Никогда бы не подумал, что такие милые девушки могут быть из таких тёмных мест...

— Спасибо. — слабо улыбнулась я, смотря, как постепенно вокруг нас начинают появляться старые дома и церкви, которыми так пестрила эта часть города. — Вы сказали, что это тёмные места... Вы правда так считаете? Я слышала нечто такое и от отца в детстве...

— Почитайте историю, дорогая. Это же земли еретиков и сектантов, а город этот построен на костях и страданиях. Например, вот на месте этой церкви раньше был холм, на котором проводились различные бесовские ритуалы. Да и церковь эта не относится ни к одной из официальных религий. Это церковь сектантов.

Страшное красное здание действительно было слишком мрачным и жутким для каких-либо общечеловеческих верований. Чем-то она напоминала католическую церковь, но что-то в её острых углах и устрашающих рельефах было потустороннее, не относящееся к нашему миру. Я вздрогнула и заметила улыбку на губах таксиста. Совсем беззлобную, даже где-то сочувствующую.

— Говорят, что в Грауштадт возвращаются либо убийцы ради новой крови, либо фанатики ради удовлетворения своих желаний, либо те, кто ищет прощения и раскаяния. Вы не похожи на убийцу и не похожи на человека религиозного. Какое же прощение Вы ищите? За что Вы хотите раскаяться?

Я промолчала. Я не захотела отвечать на этот вопрос. Ибо я даже сама для себя не могла решить, для чего я приехала сюда. Проститься ли с матерью или просто, чтобы вспомнить что-то очень важное. Не понимаю почему, но до смерти мамы я никогда не задумывалась над тем, что между нами было. И когда я пытаюсь вспомнить что-то об этом, в моей голове словно сжимается узел и раздаётся страшный гул тупой боли. И даже сейчас я снова слышу какой-то шум, чувствую этот жгучий узел в центре своего черепа. Таксист увидел, что моё лицо исказилось, и не повторял более вопроса. Он понимающе кивнул. Остаток дороги до отеля мы молчали.

***

Отель «Роза и Меч» — один из старейших отелей в городе. Он был очень дорогим, но чрезвычайно красивым и находился как раз в той части города, в которой проходило почти всё моё детство. Чуть севернее по Бремерхафенскому шоссе, которое идёт сквозь весь Старый Грауштадт, был ещё один отель — «Дельфин». Однако я даже не знала о его существовании, так как открылся он совсем недавно.

Когда водитель подал мне мою сумку, он сказал мне на прощание:

— В любом случае я очень надеюсь, что Вы приехали сюда не зря, мисс.

Я слабо улыбнулась и кивнула. Направившись к главному входу, я услышала, как сзади раздался удаляющийся звук старого мотора. В моей голове очень глубоко засела эта мысль. Ведь он был абсолютно прав. Могло оказаться так, что я приехала сюда совершенно зря, что не было смысла в отмене балетов, спектаклей, что я просто сбежала сюда, гонимая призраками прошлого, в которых уже не было никакого смысла. Я вздохнула и растерянно кивнула молодому человеку в красной униформе, любезно открывший мне двери отеля.

Пройдя все типичные отельные процедуры, я поднялась к себе в номер и устало упала в резное кресло в углу. Через небольшую щель между плотными шторами в комнату проникал белый свет. Отдалённо слышались чьи-то разговоры в соседнем номере. За окном проехала полицейская машина. Сквозь зелёные шторы пробивались красные и синие лучи. После наступила тишина. Я закрыла глаза и погрузилась в свои мысли. В мысли о матери, детстве и о том, каким образом я бросила все свои выступления ради человека, который так давно и так яро пытался своим молчанием, нежеланием и непониманием оградить меня от балета. В целом после смерти у неё это получилось. Она добилась своего. Я криво улыбнулась своим мыслям, устало опустив голову на грудь. Отдалённо я услышала, как часто и сильно застучало моё сердце.

Что же мне делать теперь? Где искать причины и последствия твоей смерти, мама?..

***

Ближе к вечеру я направилась к Кендоловскому госпиталю, который находился севернее отеля. Прямо по Бремерхафенскому шоссе, а после налево, на улицу Кендела. Я отчаянно пыталась вспомнить, кто же такой этот Кендел, что он сделал ради Грауштадта. Мне вдруг показалось, что это должна быть невероятно важная информация. Однако в голову ничего не приходило. Дойдя до дверей госпиталя, я выдохнула и только после вошла внутрь.

Меня окатило ощущение скрытого отчаяния, боли, даже ярости, которым были глубоко пропитаны стены этого заведения. В моргающей лампе на потолке, которая странным образом начала мигать именно тогда, когда я вошла, я увидела знак беды. Я перевела взгляд на стойку регистрации и увидела женщину средних лет с чёрными волосами и такими же чёрными глазами. Она очень быстро что-то набирала на клавиатуре. Сквозь бормотание людей вокруг я чётко слышала этот звук.

— Здравствуйте. Я хотела бы спросить... А к вам не поступала одна женщина... — Мне было очень тяжело говорить эту фразу. Произнеся фамилию своей матери, женщина в регистратуре вдруг перестала печатать и медленно подняла на меня глаза. В это время в холл забежала молодая девушка с рыжими волосами, в униформе медсестры госпиталя, держа в руке огромную стопку каких-то бумаг. Она быстро швырнула их прямо передо мной, будто бы это всё было для меня, растерянно взглянула на меня, заметив моё недоумение, нервно улыбнулась и побежала назад. Я заметила на её бейджике имя «Лиза». Фамилию не успела разглядеть, но вроде это было что-то русское.

Вся эта сцена мне показалось очень странной. Женщина в регистратуре вдруг ответила:

— Я не помню людей с такой фамилией. В базе данных её тоже нет. Могу проверить в отделении морга... Хотите?

Я вздрогнула, но утвердительно кивнула. Около сердца я почувствовала жуткий холод. Голова закружилась. Мне на секунду показалось, что лампочка на потолке потухла, залив всю комнату тьмой. Но это было лишь мгновение. Взглянув наверх, я увидела, что всё в порядке. Она продолжала мерно мигать.

— Чёрт, что ж такое... — услышала я от женщины. — Прошу прощения, мисс, но система иногда даёт сбой. Не могу заглянуть в базу данных. Посидите пока на диване, я Вас позову, когда всё заработает... Вы же никуда не спешите?

— Нет... Нет, спасибо, я подожду...

И села на самый дальний диван. Он единственный был не занят. Лампочка на потолке заморгала чуть чаще. Рядом со мной заплакала девочка. Её, как я поняла, мама обняла её и что-то ей тихо говорила на ухо. Я невольно улыбнулась, пытаясь вспомнить нечто похожее из своего детства. Но внезапная головная боль мне помешала это сделать. У меня сложилось впечатление, будто сам мой разум не желает, чтобы я хоть что-то пыталась вспомнить из тех времён. Будто мне не стоит это помнить.

***

Медсестра Лиза подсела ко мне буквально через пять минут. Я даже сначала её не заметила, так как снова провалилась куда-то вглубь себя.

— Прошу прощения, Вы какого-то ищите? У Вас такой потерянный вид... Знаете, это будет звучат нелепо, но мне кажется, я Вас где-то видела... Или видела человека, который сильно на Вас похож...

Я назвала ей своё имя и фамилию. Она закрыла рот рукой и восторженно заулыбалась.

— Боже мой! Неужели Вы приехали в наш Богом забытый город! Я смотрела все Ваши выступления по телевизору! Вы гениальная балерина! Ваша пластика, движения, жесты!.. Господи, как я рада Вас видеть!.. — После она опешила, вдруг сникла. С её розовых губ сошла эта благоговейная улыбка, сменившись гримасой глубокой скорби. — Вы ведь... никого не потеряли?.. Или... Вы же ничем не заболели, пока были здесь? А то знаете, у нас тут такой воздух...

— Я ищу одного человека. И решила начать поиски именно отсюда... — Я решила не говорить про то, что потеряла этого самого человека. Слишком личное. К тому же, у меня не было чёткой уверенности, что это правда. Злые языки любят шептать всякие гадости. От того мне стало ещё более непонятно — почему я приехала и жду сейчас того, что имя моей матери найдут в базе данных морга?..

— Вы считаете, что с ним могла случиться какая-то беда?.. Впрочем, это явно не моё дело... Извините, что донимаю Вас своими глупыми вопросами...

— Ничего страшного.

Я почувствовала, что эта робкая девушка была мне крайне приятна. Я видела, что ей правда было неловко от своего любопытства. И я из-за этого я не раздражалась и не чувствовала какого-то недовольства.

— Знаете... Я тоже хотела быть балериной... Но пошла в медицину. Так хотел мой отец... Он не видел меня на сцене. Считал меня неуклюжей, неловкой для такого высокого искусства. И я ему подчинилась. Но... — Лиза вдруг засмеялась, так горько, так искренне. — Мне нравится моя работа! Пускай я не способна вылечить душу человека балетом, искусством, чем-то высоким... Но зато я могу вылечить тело человека, облегчить его участь в случае жуткого недуга. Мне кажется, это даже важнее...

По интонации Лизы я поняла, что ей так на самом деле не казалось.

— Ваш отец был против, но разве Вы не желали пойти против? Почему Вы не пошли своим путём?

— Не знаю. Я его боялась, наверное... Уже как год его нет и... Ужасно, наверное, но я не чувствую какой-то глубокой скорби из-за этого! Во мне чёткое убеждение, что так должно было случиться. Это судьба. Это жизнь. Все мы вышли из праха и в прах вернёмся... Это слова моего отца. Вроде как это строчки из Библии...

— Он был верующим человеком?

— Да. Как и многие в этом городе... Ой, извините, мне нужно бежать. Спасибо за общение! Так рада была увидеть Вас! Надеюсь, что Вы найдёте человека, которого потеряли!

Лиза вскочила и убежала куда-то направо, в тёмный коридор. Ещё долго я отдалённо слышала её быстрые шаги. Внезапно меня позвала женщина в регистратуре. Выяснилось, что имени моей матери не было и в базе данных морга. Я поблагодарила её и вышла из госпиталя. Я не почувствовала облегчения. Во мне затрепетал даже какой-то страх. Мне показалось, что случилось нечто похуже смерти и обыкновенного забвения. В этот же миг на мой телефон пришло сообщение от моего брата. Он приглашал меня в «Тихий рай». Это кафе, которое было буквально в двух шагах от госпиталя. Ничего не ответив ему, я направилась туда. В это время со стороны парка снова поднялся и расползся по улицам густой серый туман.

***

— Почему ты сразу не написала, что приехала в город?

Мы сидели с братом на первом этаже этого небольшого, но очень уютного кафе. Его зелёные стены были очень приятного бледного оттенка. Из старых колонок на стенах, под потолком звучала классическая музыка. Посетителей было очень немного, но то было на руку. Лишний шум действовал на нервы. За окном всё гуще и гуще становился туман. Были видны лишь чёрные стволы деревьев парка напротив. Стоял июль, но в Грауштадте царила вечная осень.

— Что случилось с матерью? — задала я вопрос напрямую. Мой брат отрешённо посмотрел куда-то сквозь меня и опустил глаза.

— Она пропала, Анна.

— Люди просто так не пропадают.

— В Грауштадте это вполне возможно. Или ты забыла историю про Джона?

Я расширила глаза и слабо кивнула. Джон был моим близким другом. Внезапно, когда туман снова, как и сегодня, накрыл весь город, он просто исчез. Словно его никогда и не было. Самое жуткое было то, что все к этому отнеслись как к обыкновенному событию. Словно пропажа людей — совершенно нормальное явление. Бегала только я и его семья, пытаясь добиться хоть чего-то от полиции. Но она ничего не предпринимала. Нам чётко дали понять, что найти Джона мы больше не сможем. Он исчез. «Его забрал город.» Это фраза до сих пор звучит в моих ушах. Причём полицейский тогда сказал эту фразу с усмешкой, издёвкой. Но мы поверили. И я верю до сих пор.

— Ты была в госпитале?

— Да... Подожди... А ты не был? Всё это время ты туда не приходил? — раздражённо и недоумённо спросила я.

Брат покачал головой.

— Я смирился.

— Она наша мама, если ты забыл об этом. И если бы я была в городе и узнала, что мой родной человек просто пропал, не выходит на связь, я бы первым делом обегала такие места! Или... не говори только, что ты снова пропадал всё это время в том притоне?.. — Он опустил глаза снова. Моё лицо исказилось гримасой ярости. — Да как ты можешь! Чёрт возьми, что с тобой случилось?! Ты... ты... ты всё обратил в ничто! Ты жалкий наркоман и отброс!

Мой брат сидел на местном наркотике. Его обычно используют для всяких религиозных обрядов и ритуалов. Он назывался «лилиумом». Был красный вид этого наркотика, был белый, был ещё какой-то. Полиция и службы пытались бороться с этим... Но религия и «Бог этих земель» были сильнее. Наркотик начал выходить за пределы стен подпольных церквей и духовных обществ. И эта длань коснулась моего брата. Лечение, на которые мать и я убили столько денег, было им обесценено. Это дело было чуть не единственным нашим с матерью общим, где мы смогли объединиться, стать чуть ближе. И даже оно теперь ничего не значит.

— Прошу тебя, не кричи...

— Как я могу не кричать, когда мой родной брат губит и уничтожает себя?! Когда он всё обесценивает, обращает в пыль!..

Внезапно он поднялся. Положил на стол какой-то ключ и молча вышел из кафе. Исчез в тумане, хотя я видела, что его силуэт медленно приближался к парку напротив. Откуда и поднялся туман. В кафе стало вдруг невыносимо жарко. Я взяла ключ и вскрикнула от внезапного страха. Это был ключ от квартиры матери...

***

Моя мама жила за главной достопримечательностью этой части города. Собор Прощения. В честь него названа и площадь, и прилегающая к ней улица. Меня всегда пугало это громоздкое, инфернальное, страшное здание, от которого веяло какой-то безнадёгой, смертью и неизбежностью рока. Я прошла мимо этого собора быстрым шагом, даже не рискнула поднять глаза к его высоким башням. Я шла сквозь этот чёрный ночной туман. Мне чудились в нём странные вещи. Я снова почувствовала себя маленькой девочкой, школьницей, которая беззащитна, идёт мимо страшных созданий, какой-то жуткой угрозы, с которой она не способна бороться. Я была напугана. Я слышала какие-то странные звуки. Сквозь сгустки тумана я услышала даже чей-то крик. Я ускорилась, стремглав помчавшись к дому своей матери. Через несколько минут я уже была около подъезда. Я открыла дверь и вошла внутрь.

В подъезде сиял очень слабый моргающий светильник под самым потолком. Старые исписанные стены были грязно-жёлтого оттенка. Всё было погружено в какой-то душный полумрак. Мне стало тяжело дышать. Я стала подниматься по лестнице на четвёртый этаж, к квартире 404. К квартире своей матери.

Оказавшись перед ней, мне стало вдруг страшно. А что, если всё это ложь и обман. И выходит, что я без предупреждения приехала к маме. Она очень не любит непрошеных гостей. Мне сковал холод. Пальцы перестали меня слушаться. В голове раздавался её строгий, властный голос. Я нажала на кнопку звонка и тут же сделала два шага назад. Тишина. За дверью было тихо. Как в склепе. Я даже на секунду почувствовала запах смрада. Я нажала снова. И снова. Ни звука. Ни голоса. Ни шага. Всё было в вакууме. Ничего не двигалось. Ничто не дышало. Я начала открывать дверь, постоянно вслушиваясь. Открыв её, я сделала шаг в темноту. Тишина. Давящая на сознание тишина. Слишком вязкая, слишком разрушительная. Я нащупала на стене выключатель и нажала на него. Вся прихожая осветилась жёлтыми лампами на треснувшем потолке. В темноте прилегающих комнат, двери куда были открыты что-то задрожало. Скорее всего это была пыль. Которую по понятным причинам здесь не убирали. Мама и при жизни не отличалась любовью к уборке. А уж после смерти...

Я заглянула в гостиную и включила свет. Тот же отвратительный жёлтый цвет стен. За окном начался дождь. Странным образом улица приобрела какой-то ржавый оттенок. Словно смешали грязь с кровью. Это не было похоже на обычный дождь. Мне показалось с небес лилась какая-то невиданная до этой минуты на земле жидкость. Нечто среднее между кровью и жидким металлом. Дома исчезли в этой красной мгле. Только фонари слабо-слабо просвечивались сквозь эту стену. Я оглядела комнату, оторвав наконец взгляд от окон. Повсюду валялись фотографии, раскрытые альбомы; кое-где блестели осколки хрустальной вазы. Лежали завядшие цветы красных лилий. Телевизор был зачем-то воткнут из розетки. Мамин телефон лежал на старом бежевом диване. Взяв его в руки, я обнаружила, что он выключен. Я глубоко задумалась, пытаясь понять, куда же подевалась моя мать.

На самом деле это была крайне чудная ситуация. С одной стороны, я имею дело с какой-то очередной игрой разума. Дело в том, что наш город всегда отличался особой мистической атмосферой, и такие истории исчезновения людей — далеко не редкость. Но когда ты просто слышишь об этом, когда это не касается на тебя напрямую, ты просто закатываешь глаза и снисходительно улыбаешься, мол, какая глупость, и как в такое верят люди? Но совсем иное, когда ты оказываешься в такой ловушке. Когда твой близкий человек, — пускай и такой, пускай у вас и плохие отношения, но он всё-таки тебе родной, — пропадает, исчезает. И никто не может ответить на главный волнующий тебя вопрос — что тебе теперь ждать? Вестей о его смерти или вестей о его скором приезде?

С другой стороны, я не ощущала чего-то похожего на сожаление об утрате. Да, мне было страшно. Да, я чувствовала волнение. Да, я готова отдать всё ради того, чтобы она нашлась, появилась в этой комнате, на этом старом диване или около окна, держа в руках эту красную лилию. Но во мне не было сожаления. Во мне не было той глубокой любви и скорби, когда люди теряют близких. Во мне были чисто этические мотивы. Ведь я же дочь. И я обязана что-то сделать во имя спасения жизни. Во имя поиска ответов на вопросы. Я же гораздо великодушнее своего брата, который ушёл окончательно в эскапизм и миры наркотических иллюзий.

Но разве ради этого я пошла ей наперекор и стала балериной Мариинского театра? Но разве ради этого, я должна была работать в поте лица?

Я устало вздохнула, кинув на пол случайную фотографию, которую взяла в глубокой задумчивости. На ней были мы с братом. Я даже не поняла этого полностью. Мы были на ней слишком счастливыми.

***
На часах было три часа ночи, когда на мамином телефоне раздался звонок. Сначала я не поняла, откуда шёл звук и потянулась за своим мобильным. И с ужасом я обнаружила, что он был пуст. Никаких сообщений не пришло, никаких звонков не было. Звук шёл из гостиной. И это звонил её телефон.

Быстро поднявшись, немного качаясь от пробуждения, волнения и страха, я зашла в комнату, схватила телефон и подняла трубку. И услышала её голос. Дальше всё погрузилось в тесной мрак. Я очень отдалённо слышала её слова. Они через очень продолжительное время с трудом складывались в моей голове в осмысленные фразы, имеющие хоть какой-то смысл...

"Анна?.. Ты же в городе, да? Зачем ты вернулась? Ты же знаешь, как я не люблю этих внезапных посещений. Ты где сейчас? В отеле? В «Розе и Мече», да? Слушай, раз ты приехала, давай ты придёшь ко мне, ладно? Я на днях переехала в такой чудесный дом в Туманном парке! Так странно, что его вообще сдавали под жильё. Я бы лично устроила там музей! Говорят, что там раньше было захоронение сектантов. Но ты знаешь, что я не верю в эти бредни...

Скажи. Ты ведь до сих пор занимаешься балетом? Ты ведь не кинула ещё это дело? Я видела тебя по телевизору. Никогда не думала, что из тебя выйдет что-то путное. Наверное, матери негоже говорить такие вещи. Но я была всегда честна с тобой. В то время как ты пыталась прятаться за спиной отца. Ты упряма. Но твоё упрямство привело тебя к большой сцене. К «ангелам». Ты ведь помнишь, как я называю всех балерин? Именно так. «Ангелы». Мир для них очень жесток, моя девочка. Помни об этом... Хотя... Наверное, ты это и так прекрасно помнишь. Иначе бы ты просто не смогла дойти до таких высот.

Я никогда тебе не говорила. Но я безумно горжусь тобой. Ты шла наперекор моим словам. И это было так правильно. Я не могла себе такого позволить в твоём возрасте. Для меня слово матери было святым. Но ты смогла. И это не плохо, как могло тебе вдруг послышаться в моих интонациях. Это отлично, моя девочка. Ты справилась с главнейшим экзаменом в твоей жизни — родительской, в частности материнской, опекой.

Я горжусь тобой. Приходи ко мне в гости. Я буду тебя ждать.

«Жёлтый Дом желаний». Вроде так он называется. Ибо адрес я, честно, запамятовала. Никогда со мной такого не происходило...

Люблю те..."

Послышались гудки. Телефон выпал из моих рук. Без единого слова я накинула на себя мамино пальто и двинула в сторону Туманного парка.

В тот момент в моей голове даже не возникло и мысли о странности ситуации. Я просто шла и шла. Без всякой думы. Без страха. С неба на меня летела эта красная мерзкая вода. Фонари все гасли на глазах. Но я шла вперёд. Не оглядываясь. Не смотря по сторонам. На одном глубоком вдохе. Туман, пришедший из парка, рассеялся. Сам же парк оказался передо мной буквально через пять минут. Его ворота были широко открыты.

Голые ветви деревьев качались на ветру. Блестели от крови. Или всё-таки с неба лилась не кровь? Почему мне не кажется это странным? Какая-то тёмная воля. Какая-то чёрная сущность несла меня к этому жёлтому дому. Дом желаний... А правда ли там исполняются мечты? Я хотела бы вернуться назад. Почему она так говорила? Разве это была она? В её словах, раздражённых интонациях была забота обо мне? Она хотела, чтобы я стала сильнее? Почему она делала это именно так? Почему я не чувствую облегчения? Это была она? Почему я не уверена в этом? Почему её выключенный до этой ночи телефон включился? С какого номера она звонила? Я не могла найти ответа. Этот массив вопросов разрывал мне голову. В центре моего мозга рождалась сверхновая, рост которой я не могла остановить. Своими острыми лучами она разрезала все мои извилины, царапала поверхность черепа. Что мне делать?

Почему я иду сюда?

Я хочу... прощения? Ведь об этом все говорят здесь? О раскаянии. О прощении. Я ведь воистину была жестока к ней? Именно так. Она никогда не повышала на меня голос. Раздражение — это не значит повысить тон. Она такого не делала. Она обо всём говорила вкрадчиво, но в то же время властно и так, будто она знала всё. Быть может, это было так? Но почему я тогда кричала на неё? Почему... Почему я даже поднимала на неё руку? Брат это видел, но ничего не делал... Чёрт возьми, причём он здесь?! Я это делала! И только я!

Я остановилась перед самыми дверьми Дома желаний.

Интересно, пришло ли ей то письмо? Я отправила его буквально неделю назад... Она при последней нашей беседе даже не упомянула его. Сегодня же говорила так, словно и прочла его. Только... Почему я не могу вспомнить, что именно я там писала? Почему я не могу вспомнить, что я хотела там сказать. Это было слишком сложно для понимания. Игры разума. Снова эти игры моего расшатанного разума...

Но кто его расшатал? Я. Я сама виновница всего того, что произошло в моей жизни.

Ни мама, ни брат. А я.

Она... Действительно умерла?

Новый звонок. Я достала телефон и подняла трубку.

— Мисс, Вы сегодня приходили по поводу своей матери... Я нашла её. Она поступила к нам вчера утром. Сердечный приступ... Вам нужно теперь...

Я швырнула телефон в сторону пруда, над которым снова завился туман. Раздался отдалённый звук удара об землю. Разбился. Наверняка.

Призраки? Их не существует. Демоны? Это всё осталось в первобытных общинах. Духи прошлого? Тени прошлого? Это уже ближе... Толкнув дверь Дома желаний, я увидела на полу огромную дыру. В моей голове неприятно закололи лучи сверхновой. Я вспомнила это место.

Говорят, что если кинуть в эту дыру то, что вам наиболее близко, и загадать желание, то ваше желание непременно исполнится. Я помню эту легенду. Мама рассказывала о ней. Думаю, настало время проверить её действие. Что я могу отдать? В голове замелькали мои выступления. Вся эта слава. Вся моя природная предрасположенность к балету. Вклад в его развитие. Разве... это имеет смысл, когда матери больше нет рядом? Когда я не успела раскаяться перед ней? Когда семья, о которой я мечтала, всегда у меня была. Просто я того не ценила. Тьма. Я хочу отдать свою жизнь. Пусть я исчезну. Но мама будет жива.
Сделав шаг, я упала в бездну. Звук удара об землю. Забвение.

Мама?..

***

Только сейчас я понимаю, насколько я была жестока к тебе. Я до сих пор не могу понять тех вещей, что ты пыталась сказать мне... Что ты пыталась донести до меня.

Я не понимаю, почему даже после твоей смерти я не чувствую сожаления, которое я должна испытывать. Но по какой-то причине даже сквозь эту завесу полного безразличия я чувствую слёзы на своих щеках. Почему? Я не знаю...

Это грех... Ненависть, обида, страдание. Это то, что ты принесла в мою жизнь.

Но я поборола тебя. Сквозь эту боль... Господи, нескончаемую невыносимую боль!.. я чувствую, что всё сделала правильно. Я пошла по зову своего сердца. Не твоего, а своего.

Когда я узнала о твоей смерти, я впервые что-то ощутила внутри себя... Но я даже не уверена, что эта скорбь была вызвана именно тобой.

Но... ты знаешь... я всё равно люблю тебя.

Любовь, которую ты не смогла дать мне, я отдаю тебе.

Моя дорогая мама.
До скорой встречи... в Грауштадте,

Твоя Анна