Последний день Настасьи Лыковой

    Зеркало на стене, старомодный сервант и маленький телевизор, были аккуратно завешаны белыми, льняными простынями. Разноцветные, из небольших тряпичных лоскутков половики, наспех собранные в рулоны, лежали тут же в углу поленницей, и от этого, на оголившемся, окрашенном коричневой эмалью полу, кое-где виднелись белые блики, пробивавшегося сквозь замерзшие стекла окон, яркого, зимнего солнца.
    В горнице, прямо по середине, на двух табуретках, стоял обитый бардовой, бархатной тканью гроб. У изголовья покойника, читальщица установила маленький столик с иконой Николая Угодника, и тихонько, бормоча себе под нос, читала молитву, изредка поджигая веточку вереска, воткнутую тут же в стеклянную банку.
    Перед ликом святого, мерцала тоненькая, желтая свечка, и едва заметная от нее черная струйка дыма, поднималась в воздух, и тут же рассеивалась. Было душно. Смешавшийся воедино прозрачный дымок от горящей хвои и нагретого воска, наполнял небольшую избу тяжелым, скорбным запахом, какой бывает в церкви, и в доме с мертвецом.
    По краям у гроба, на невысоких, деревянных лавках, с мрачными, серыми лицами, сидели родные покойной.
    – Эх-хе-хе! – вздохнула немолодая женщина, покрытая в черный платок. – Вот и отбегалась, родимая. Погляди-ка, улеглась.
    – Ох Настасья, Настасья. Лежишь теперь моя хорошая. – прошептала соседская бабушка Лиза, и отрывисто всхлипнула.
    Восьмидесятилетняя старушка Настасья Лыкова, накрытая белым, сатиновым покрывалом, обложенная по бокам яркими, бумажными цветами, лежала в гробу, скрестив на груди морщинистые руки, и задрав кверху заостренный нос.
    У самой головы, на стуле, немного сгорбившись, сидела дочь покойницы Варвара. Она жалобно смотрела на мать, то и дело вытирая платочком свое зареванное, бледное лицо. Из-под кое-как, наспех, завязанного черного, прозрачного платка, выбивались седые, запутанные волосы.
    – Зачем же ты оставила нас мама? Да как же мы будем теперь без тебя? Да за что же ты Господи, послал нам горюшко такое? – тихонько плакала она, и причитала.
    В это время, распахнув настежь дверь избы, и запустив из сеней холодное, белое облако, вошел муж Варвары, крепкий, бородатый мужик с красным от мороза лицом Громов Егор. Сняв лохматую, из собачьей шкуры шапку, он не раздеваясь прошел к гробу, и быстро перекрестился.
    – Вот и все, Жора. – подумал он про себя, сглотнув слюну. – Не стало тещи у тебя. Хорошая была старушонка. Побольше ба таких. Сколь прожили мы вместе, и не ругались ведь сроду. Дельная баба была, надежная. Пусть земля ей будет пухом, тещеньке моей. И кто ба знал, что так все выйдет. Ах, какая глупая смерть. Да как же жалко-то ее. Не уберегли старушку. – и глаза его, заметно наполнились влагой.
    Простояв с минуту, Егор осторожно погладил холодные руки покойницы, и вышел в соседнюю комнату. Варвара, аккуратно протиснувшись между людей, на цыпочках, проследовала за мужем.
    – Ну как там у вас? – шмыгнула она носом, и поджала губы. – Выкопали? Земля-то шибко промерзла, али терпимо? С утра ковыряетесь.
    – Как камень, язви ее в душу. Литье. – осипшим голосом, негодовал Егор, нахмурив широкие, черные брови. – Сожгли три тракторных покрышки, а она всего на пол метра только и отдыгала. Не земля, а ледяная глыба.
    Варвара, прикрыв рот ладошкой, вздохнула, и покачала головой.
    – Ни че, отдолбим. – пробубнил Егор. – Бутылок пять ишшо возьму для мужиков, а то совсем там худо дело. Под сорок давит. Околели.
    – Поесть хоть собери с собой. – прошептала Варвара. – Поди голодные. Беляши-то все съели?
    – Тут же. Еще горячими приговорили их. На морозе-то уж больно сладкие они. Тебе спасибо передать велели.
    – Ладно, пойду сидеть у гроба. Молиться скоро будем. Копайте с Богом. Смотри, не пейте шибко-то, а то ослабнете. Че будем делать-то тогда?
    – Куда мы денемся? Все честь по чести сделаем. Как надо схороним тещу мою. Она ить нас нисколько не стесняла. – и Егор, махнув рукой, ловко нырнул в погреб.
    Собрав в рюкзак спиртное, шматок сальца, соленых огурцов, буханку хлеба и пару крупных луковиц, он вышел во двор.
    – Ох и мороз! Ох и давит окаянный! – поправляя на ходу шапку, кряхтел Егор, идя по скрипучим, промерзшим половицам.
    Учуяв во дворе хозяина, в сарайке заскулила собака, и лапами заскребла деревянную дверцу.
    – Натворил змей делов, и скребется холера. Ежели б не ты, паразит, сидел ба я у печки щас, да мережи вязал под наливку. А ну сиди тихо, Шарик! – крикнул со злобой Егор на дворнягу, и покосился на деревянный крест у ворот. – Лыкова Анастасия Глебовна, одна тыща восемьсот девяностый год рождения. – прочитал он надпись на черной, железной табличке, и стиснул зубы.
    На улице, возле ворот, курили два старика, и переминаясь от холода с ноги на ногу, что-то громко обсуждали. Изо рта у них шел густой, белый пар, перемешанный с терпким дымом от папирос.
    – Неделю назад ее в магазине встретил. – мотал головой двоюродный брат покойницы, пучеглазый, с пышными седыми бакенбардами дед Силантий. – Мы ишшо поговорили с ней с пяток минут. Веселая такая была. Из церкви, говорит, бегу, причащалась у отца Василия. – и глубоко затянувшись, закашлялся. – Вот и причастилась сестренка. Эх, как жалко-то ее. Весной все к внукам собиралась в город.
    – А она рази, кого спрашивает, смертушка, когда ей приходить-то? – шепелявил второй старик, маленький мужичок в овчинном тулупе. – Так и мы с тобой, Силантий, седня живем, а завтра сковырнулись. Че же сделаешь-то? У него ить в небесной канцелярии все по полочкам разложено, кому, когда. – и ткнув в небо рукавицей, зажмурился. – Настасья-то, поди, ведь тоже и не думала туда. А видишь, как все вышло. Судьба. Моя Павлина, тоже помню хорохорилась, что, дескать, я вперед умру. И что. Два года уж лежит. Нельзя загадывать Силантий.
    Увидев Егора, мужики замолчали.
    – Доброго вам здоровья, дядь Силантий, дядь Панкрат! – обратился к ним Егор, не подавая руки. – Пришли, не замерзли?
    – Как тут не прийти-то? – оживился дед Панкрат. – Чай не чужая. И в писят ба градусов притопали.
    – Видишь, дядя Силантий, по каким мы с тобой поводам-то встречаемся? – буркнул Егор, и кашлянул в рукавицу. – Могилу копаем. Промерзла земля-то. Уж че только не делали. И кайлом, и резиной, и лампой паяльной. Ни в какую не хочет, холера. Мужикам погреться взял. Поеду полегоньку. А вы ступайте в избу, щас бабы молится будут, и потом покормят вас. – и аккуратно положив рюкзак на переднее сиденье своего старенького «Запорожца», рванул с места, подняв в воздух тысячи мелких снежинок.
    – Побольше б таких мужиков, как Егор. – распрямил грудь дед Панкрат. – Любила Настасья зятя. Не пьет зря, заядлый рыбак, у завода на доске почета все время красуется. И Варвару-то шибко он любит. И детей выучил, в городу живут. Вот не знаю, приедут на похороны-то, нет?
    – Как не приедут поди. Она ить одна у них бабушка. Ну давай ишшо папироску, да в избу пойдем. – заключил дед Силантий, и достал спичечный коробок.
    На кладбище было тихо. Лишь изредка, где-то в глубине леса, раздавался треск промерзших до основания деревьев. Земля, макушки сосен и голые ветки рябин, были основательно накрыты белой, пуховой периной, и от этого яркого света, темнело в глазах. Кое-где, из-под снега, своим острием пробивались натыканные повсюду кресты и ребра железных оградок.
    Егор, аккуратно переставляя высокие пимы, шел по старым, утоптанным следам в самую чащу погоста.
    – Ты смотри какая. – негодовал брат Егора, Иван, слегка поддатый, вспотевший мужик в собачьей дохе и вязаной шапке, орудующий киркой в могиле. – Часов пять уж долбим, а только половину и прошли. Не приведи Господь могилу рыть зимой. Летом все веселей будет. Я помню, в июле мы тетке Аксинье копали. Пух земля-то была. Ее каелкой раз, и готово. За два часа тогда управились. Выпили больше, чем работали. Хе-хе. – засмеялся он своим беззубым ртом.
    – Сравнил ты Ваньша. – оживился пьяненький дед Филипп. – Лето, оно и есть лето. Мы как-то тожа летом, сразу после войны, моему брату могилку копали за церковью, щас ее нету, сгорела. Раз, землю лопаткой, а там черепок ребятенка. Ну и стали мы дальше руками уже разгребать. Да ишшо пять маленьких и один взрослый достали. Летом земля, как крупа, лишь ба в скалу, да глину не попасть.
    – И че с ними, с черепами-то? Откуда взялись-то они? – любопытствовал Иван.
    – Обратно положили. Ямку подкопали, да зарыли. Не на земле же оставлять. Грех ить. Тут же к попу Никодиму зашли, рассказали че, да как. Говорит, от тифа много умирало в старину людей, семействами цельными. Детей в роду-то много раньше было. – и дед Филипп закурил, и задумался.
    – Черепки. Пять штук. – посмотрел на мужиков Настасьин племянник, хмурый, долговязый Емельян. – Кости, они и есть кости. Я как-то в Покровке Ефимье Клюквиной могилу налаживал с отцом. Просила к мужику покойному ее подхоронить. Дошли до мужнинова гроба, а поддатые крепко были, и крышку-то лопаткой своротили.
    Мужики тихо переглянулись между собой.
    – Помер десять лет назад, а лежит, как новенький. – продолжал Емельян. – Потом лицо, как почернеет. А черепки, и есть черепки. Обычные, прелые кости, труха.
    Тут до копальщиков, донесся снежный скрип, издаваемый где-то рядом, и из-за широкой сосны, показался Егор.
    От тяжелой, неловкой ходьбы, он глубоко дышал. Его брови, ресницы и борода, белели от инея.
    – Ну как вы тут, родимые? – прокряхтел Егор в отворот полушубка. – Не околели хоть? Давайте все сюда, погреемся чуток. – и поставил рюкзак на свежую кучу земли.
    Мужики, сняли варежки, и потирая заветренные, красные руки, заулыбались.
    – Вот это по-нашему, братка! – присвистнул Иван, и кряхтя вылез из ямы. – Помянем тетку Настасью. Не вредная была старушка. Она частенько мне деньжата занимала.
    Егор налил всем по полному граненому стакану. Кто-то достал «Беломор».
    – Пусть земля тебе будет пухом, Настасья Глебовна. И царствие небесное. – выдохнул дед Филипп, и быстро осушил стакан.
    Остальные последовали его примеру.
    – Царствие небесное, после сорокового дня говорят. Эх вы, безбожники. – ухмыльнулся Иван, занюхивая водку папироской.
    – Эх, как хорошо пошел, зараза. – расплылся в масляной улыбке Емельян. – Люблю ее на свежем воздухе, зимой. Душу согревает.
    Родилась Настасья Лыкова в семье крестьян. У родителей было двое детей, сама Настасья и младшенький братишка Васька. В голодомор, семья уехала в Киргизию. Прожив там пару лет, вернулись снова на Урал. В сорок первом ее мужа, знатного рабочего в поселке, забрали на войну, где он пропал без вести. В сорок втором, погиб на фронте брат Василий. Всю жизнь жила она с Варварой и Егором в своем доме. Они работали в заводе, она хлопотала по хозяйству, и молилась.
    В свой самый последний день, Настасья проснулась в пять часов утра.
    – Это к чему мне седня родители покойные приснились? – вытирая со лба холодный пот платком, прошептала старушка. – Отродясь снов не видела, а тут на тебе. Знать не к добру?
    Услышав встревоженный голос матери, Варвара, наскоро накинув вязаную шаль, зашла к ней в комнату, зажгла светильник, и села рядом на кровати.
    – Ты заболела мама? Или приснилось что?
    Настасья лежала на спине, раскинув по подушке свои седые пряди, и глядя в потолок, о чем-то напряженно думала. Приснившийся недавно сон, ей не давал покоя.
    – Мать с тятей снились. К себе зовут. Говорят, хватит одной там маяться. Помру видно скоро, Варварушка? – испуганно посмотрела на дочь старушка.
    – Да будя тебе мам. Ты рази с нами маешься? Живем душа в душу. – ласково улыбнулась Варвара, и погладила мать по руке. – Ить суеверие-то грех. Ну приснились, и приснились. Теперь сразу помирать штоль? Ты как ребенок у меня, ей Богу.
    – Да, што ты, што ты. – забеспокоилась Настасья. – Спасибо вам с Егором, кормите меня. А то без вас совсем ба худо было.
    – Ты правда не болеешь мам? – переживала дочь. – А то может скорую вызвать? Посмотрят хоть, послушают.
    – Да Господь с тобой родимая. – села на кровати старушка. – Ты вспомни, сколько я болела-то за жисть?
    Варвара пожала плечами, и шмыгнула носом.
    – Ить сроду не была у дохторов. Однажды, правда, когда ишшо маленькой была, аппендицит мне удаляли у нас в больнице. Василий Яковлич, царствие ему небесное, хороший был врач. Помню, привез меня тятя зимой на санях, холодина под писят, а живот прям режет, мочи нет. Он посмотрел меня. Ложись, говорит, на спину родимая, щас будем оперировать. Возьми, говорит, палочку деревянную в зубы, и подает мне маленький брусок. Я, говорит, буду резать, а ты ее сжимай. Все легше будет. Обезболивающих-то тогда и наркозу сроду не было. Я лежу, он скальпелем по животу чик-чик, а слезы сами так и льются, того гляди, концы отдам. А дохтор-то меня все успокаивает, да приговаривает, дескать, терпи милая, ишшо не долго осталось. И с тех пор ни че у меня больше не болело. А щас душа болит.
    Дочь ласково посмотрела в глаза матери, и улыбнулась.
    – Ох и плохо же мы жили, Варварушка. – продолжала старушка. – И че мы видели-то в энтой жизни, окромя работы. С утра до ночи в поле, да на ферме. Начальство план хотело перевыполнить, а мы спины не разгибали. И твой отец не с чем ушел. Провоевал три месяца, и бесследно сгинул под Смоленском. Куда я только не писала, хоть весточку узнать. Все без толку. Тебя вот вырастила, слава Богу. Замуж выдала. И мужик-то тебе хороший попался. Он мне сразу поглянулся, Егор-то твой. Ить тоже безотцовщина. Кузьму-то помню я. Красавец был. Тоже немец, проклятый забрал. Ладно, че теперь вспоминать. Вставать потихоньку надо. Расхожусь, может оклемаюсь.
    Весь день Настасья маялась. Вроде и дома все в порядке, и никто не хворает, а на душе была какая-то тоска. Из головы все никак не выходили покойные родители и их слова.
    К вечеру, мороз на улице немного отпустил. Через небольшие проталины на стеклах, были хорошо видны пушистые снежинки, кружившиеся в свете от фонарного столба. В редких оконцах серых облаков, сверкали далекие звезды, и желтел серп полумесяца. В избе было тепло и уютно. В голландке потрескивали березовые дрова, и из маленького окошечка-поддувала чугунной дверцы, выглядывали оранжевые, огненные языки.
    Варвара, готовила на кухне ужин. Вот-вот с работы должен был прийти Егор.
    Настасья, попив в горнице чаю с вареньем, решила подышать перед сном свежим воздухом, и вышла во двор.
    – Снежок-то знатный какой. – засияла старушка. – Добрая ноне зима-то. С утра ишшо мороз был, а щас заметно потеплело.
    И осторожно переставляя в валенках ноги, покралась по холодному полу на улицу.
    Услышав голос хозяйки, из конуры, стоявшей тут же в углу возле ворот, гремя цепью, вылезла лохматая дворняга, и замотала хвостом.
    – Сиди в тепле, куда ты вылез-то, шалавый?! Кому говорю, Шарик?! – махнула варежкой Настасья в сторону собаки.
    Дворняга, резко встав на задние лапы, всем телом навалилась на старушку, и тыча от радости своим холодным носом ей в лицо, громко заскулила.
    – А ну пошел отсудова варнак! – закричала Настасья, и запутавшись в цепи, плашмя упала на доски.
    Собака резко залаяла, и запрыгала возле старушки.
    Варвара, услышав на улице подозрительный шум, раздетая выбежала во двор.
    – Мама! – заголосила она, увидев лежащую Настасью. – А ну пошел прочь отсудова Шарик. Прочь я сказала! Мамочка, что с тобой, милая?
    Настасья лежала неподвижно, закатив глаза.
    – Господи, Господи. Не дышит ить она. – перепугалась дочь, и кое-как подняв ее на руки, понесла в избу.
    Положив аккуратно маму на кровать, Варвара позвонила в скорую.
    – Она ведь мертвая, теть Варвар. – округлила глаза медсестра. – Уже и костенеть начала.
    Варвара уткнулась в фартук и зарыдала.
    – Уф! Все мужики, шабаш. Самый аккурат будет. – с одышкой вылезая из глубокой с ровными краями ямы, прокряхтел умаявшийся за этот трудный день Егор. – Добрая фатера получилась, слава Богу. Внизу земля-то пух, хоть самому в нее ложись. Тьфу-тьфу-тьфу!
    Мужики стояли не шелохнувшись у самой кромки могилы и с грустью смотрели в ее застывшее, безмолвное жерло.
    – Какой-то мудрец сказал, что человек по-настоящему счастлив, только после погребения. – хлопая седыми ресницами, философски думал про себя изрядно опьяневший дедушка Филипп и тихонько покряхтывал.
    На улице уже почти стемнело.
    – Поедем к нам домой, браты. – вдруг нарушил гробовое молчание Егор. – Под пироги помянем тещу. Большое дело сделали сегодня. А? – и все не спеша, молча по-брели по снегу в «Запорожец».


Рецензии
Для меня просто непостижимо, как Вам удаётся так достоверно описывать обста-
новку. Словно Вы современник и жили среди этих людей. Я даже проверила себя - не перепутала ли дату Вашего рождения. Нет, Вы родились через десять лет
после описываемых событий. Я помню это время, потому что старше Вас на четверть века. Редкость сегодня - реализм в искусстве. Я рада, что познакомилась с Вашим
творчеством.С уважением.

Елена Петровна Мартьянова   05.11.2019 22:37     Заявить о нарушении
Спасибо ещё раз за отзыв, Елена Петровна! Скажу честно, когда что-нибудь пишу, все действия и диалоги беру из реальных событий, что, будучи свидетелем удалось ухватить. А там где я жил, там все осталось, как и десять, и тридцать лет назад. Нашу глубинку, да и не только нашу, как то стороной обходит прогресс. С уважением,

Александр Мазаев   06.11.2019 07:09   Заявить о нарушении
Хотелось бы прочитать Ваш рассказ о современности. Подскажите, пожалуйста, название, если такой есть.

Елена Петровна Мартьянова   06.11.2019 14:10   Заявить о нарушении
Могу порекомендовать Бессонница,или собачья жизнь. Спасибо

Александр Мазаев   06.11.2019 14:20   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.