3. Пир Валтасара

В 539 году до рождества Христова на берегах мутного Евфрата высился Вавилон — город древний, гордый и развратный, средоточие всех земных богатств и всех земных грехов. Торговля здесь кипела с раннего утра до поздней ночи, золото текло рекой, и не было на свете другого места, где бы так умело умели молиться богам и так искусно обманывать ближнего своего.
Правил этим блистательным вертепом царь Валтасар — последний отпрыск Набонида, владыки, три года тому назад разгромленного персидским царём Киром. Три года минуло с той позорной катастрофы, а персы всё шли и шли, и вот уже их несметные полчища обступили великий город со всех сторон, точно удав обвивается вокруг обречённой добычи.

В тот самый день, когда бронзовые персидские щиты сверкнули под стенами Вавилона, Валтасар поспешил к алтарю Иштар — богини плодородия и плотской страсти, чьи жрецы никогда не знали недостатка в прихожанах. На этот алтарь он принёс в жертву множество евреев, полагая, что богиня, умилостивленная столь щедрым подношением, не оставит город в беде. Валтасар верил в это искренне — так, как умеют верить лишь те, кому больше не во что верить.

А ночью во дворце царском, у самого подножия зиккурата — исполинской башни-храма, посвящённой Мардуку, покровителю Вавилона и всех его государей, — собрались на пир купцы, военачальники и знатные мужи. Царь пригласил их — и для того, чтобы отметить принесённые жертвы, и для того, чтобы потолковать о делах государственных. Вино лилось в золотые чаши, факелы чадили в бронзовых светильниках, и Валтасар ещё верил, что жертвенная кровь евреев станет надёжной стеной между Вавилоном и мечами Кира.

Основные пикулевские приёмы, которые я применил: живые метафоры («удав обвивается вокруг добычи»), ироническая авторская реплика в скобках («так умели молиться богам и обманывать ближнего»), нагнетание деталей быта и атмосферы, эмоциональная финальная фраза в абзаце. Если хотите усилить какой-то конкретный эпизод или добавить диалог — скажите.

Пир разгорался. Вельможи, рассевшиеся вдоль длинных столов, гнули друг другу уши насчёт государственных дел — всякий норовил высказаться погромче, пока царь ещё в силах слушать.

Валтасар пригубил из золотого ритона и благодушно обвёл взглядом собравшихся.

— Ну-ка, казначей! Как наша казна? Не оскудела?

Казначей — человек с бегающими глазками и тихим голосом, каковой и приличествует хранителю чужих денег, — поспешно поднялся.

— Великий Царь! Казна Вавилона полна. Войскам на стенах заплатим сполна, а там хватит ещё и на многое другое. Финансы у нас — что твой Евфрат в половодье.

— Верю, — кивнул Валтасар, и в голосе его была та царская щедрость, с которой верят лишь тогда, когда не хочется думать об обратном. — Иштар нас не оставит. А ты, полководец? Как войска?

Главнокомандующий встал, прогремев доспехами, и выпятил грудь.

— Великий Царь! Войска в полном порядке. Персам нас не взять!

— Вот это мне и нужно было услышать! — Валтасар поднял ритон высоко над головой.

— Пьём за победу, господа! За нашу общую победу над теми, кто осмелился явиться под наши стены!

Золотые чаши зазвенели. Вино было душистым, густым, вавилонским — таким, от которого голова кружится не сразу, а медленно и сладко, как бывает перед большой бедой.

К полуночи зал уже гудел в полную силу. Речи стали короче и бессмысленнее, смех — громче. Перед царём извивались в танце обнажённые танцовщицы, факельный свет плясал по их телам золотыми бликами, и мало кто из вельмож был ещё способен оторвать от этого зрелища осоловевший взгляд. Кое-кто из гостей и вовсе позабыл о приличиях — жрицы любви из храма Иштар, пришедшие на пир, судя по всему, не только для украшения стола, исполняли своё ремесло прямо здесь, не смущаясь соседства.

А за толстыми стенами великого Вавилона — в темноте, в тишине, в которой нет ничего хорошего, — Кир Персидский делал своё дело.