4. Судьба императора это судьба плана

Немецкие крестоносцы шли на восток — упрямо, как ходят только германцы, когда в голове у них Бог, а в руках меч. Гроб Господень манил их так же неотвратимо, как манит моряка огонь маяка в ночном тумане. В голове колонны, верхом на гнедом жеребце, под хлопающим на ветру знаменем ехал германский император — закованный в железо с головы до пят, в латах, выкованных лучшими мастерами рейнских кузниц.

Годы его уже не украшали, но душа в этом изношенном теле горела с прежней молодой яростью — неукротимой, слепой, завидной. Он не умел отступать. Не желал. За долгую жизнь он навоевался вдосталь: громил ломбардские города, спорил с папами — этими хитрыми итальянскими лисами в белых тиарах, — и тянул под руку империи земли, некогда принадлежавшие самому Карлу Великому. Суровый, как приговор, и грубый, как рукоять меча, — но рыцарь до мозга костей. Таких государей история производила редко и ценила дорого.

У небольшой речушки, которую местные сарацины именовали Селиф, колонна остановилась. Речушка — не Рейн, не Дунай, — но вода в ней кипела и клокотала, словно сам шайтан гнал её с гор.

Император придержал коня. Рядом осадил своего жеребца тысячник.

— Преграда, — сказал тысячник коротко, как говорят люди, привыкшие смотреть на мир без украшений.

Фридрих усмехнулся в бороду. За его плечами было столько рек, столько перевалов и крепостных стен, что ещё одна малоазийская речка его не пугала.

— Бог с нами, — ответил он просто. — Переправимся.

Но тысячник не торопился разделять императорский оптимизм — на то он и был опытным воином, чтобы видеть то, чего не хочет видеть начальство.

— Погляди на течение, государь. Быстрое. А наши рыцари — не пловцы, они кузнецами одеты: железо на железе, а под ним ещё человек. Такого течение не пощадит. Унесёт — и костей не соберёшь на том берегу.
Слова были грубые, солдатские, без придворного лоска. Но правдивые. Фридрих смотрел на воду и молчал.

Тогда Фридрих сделал то, что делали все великие полководцы, когда слова иссякали, — он показал пример.

— Я пойду первым, — сказал он коротко и тронул коня.
Солнце стояло в зените, припекая железо лат так, что, казалось, рыцари везут на себе раскалённые печи. Гнедой жеребец вошёл в воду осторожно, нащупывая копытами дно, — умная скотина чуяла недоброе раньше людей. Первые шаги давались легко. Рыцари на берегу молча смотрели на своего императора.

Но Селиф не прощал самонадеянности.

На середине реки дно ушло из-под копыт. Жеребец забил ногами, захрапел, забился в панике — и эта паника передалась всаднику. Фридрих почувствовал, как животное уходит из-под него, как ледяная вода заливается под латы, как железо — верный его слуга в тысяче сражений — вдруг стало его убийцей. Каждая пластина тянула вниз с равнодушием могильного камня.
Он боролся. Фридрих Барбаросса умел бороться — с папами, с ломбардцами, с судьбой. Но с рекой и собственными латами не справился даже он. Течение взяло своё.

Великий император Германии утонул в малоазийской речушке, о которой до этого дня никто в Европе и не слыхивал.
Когда рыцари на берегу поняли, что произошло, — что-то надломилось в войске необратимо. Гроб Господень, священный Иерусалим, сарацины — всё это вдруг стало далёким и ненужным, как чужой сон. Германские крестоносцы думали теперь об одном: о дороге домой.

Поход умер вместе со своим императором.

Говорят у моряков: как корабль назовёшь — так и поплывёт. Но мудрость эта неполная. Есть и другая, попроще: пьяному море по колено — да тонет он в луже. Фридрих Барбаросса не был пьяным. Он был великим. А великие, как известно, тонут с особым размахом.