Упражнение

 Во дворе моего нового дома живет семья — мужчина и женщина. Передвигаются оба не иначе как сидя в инвалидных креслах, ибо у обоих (и мне, к сожалению, пока не удалось выяснить, по какой причине) напрочь, до самых ягодиц отсутствуют ноги.

 Не смотря на это, силы духа и желания жить (жить, даже, с пользой для общества) у означенной четы хоть отбавляй. Если во дворе нашем что-то хорошее и происходит, то только с их легкой руки, от их кипучего темперамента.

 Признаюсь, что мужа, Николая, я неверно определил сразу. Кабы не супруга, думалось мне, и не ее чуткое руководство, скорее всего, жил бы себе мужичок футболом да политикой из телевизора. Выпить пивка да забить козла во дворе с мужиками — вот самое для него оно. На кой - спрашивается - сдалась ему эта общественная деятельность?

 По-настоящему неисчерпаемым источником энергии, «атомным реактором» их семейного ледокола, как мне казалось ещё полгода назад, была жена Светлана. Мнение моё, однако, этой весной изменилось на прямо противоположное.

 Как раз в ту пору новоизбранные городские власти здесь, у нас на поселке взялись за наведение порядка: старые, изъеденные ржавчиной уличные фонари принялись менять на новые: современные и красивые; свежим, жирно пахнущим на солнце асфальтом укрыли проезжую часть и тротуары; в парке досуга и отдыха подстригли газонную траву вокруг раскидистых каштанов, акаций и клёнов.

 Началась эта история, пожалуй, в тот  самый момент, когда по округе разлетелась весть о готовности коммунальных служб забесплатно любому желающему отдать старые, но вполне пригодные для повторного использования  бордюры с парковых дорожек.

 Возиться с их погрузкой и доставкой на свалку рабочим, по-видимому, было не с руки, поэтому единственным условием безвозмездного дарения они определили самовывоз.

 От соседки по лестничной клетке ли, от продавщицы овощей на рынке, или, может быть, от мастера маникюра в местном салоне красоты Света узнала о бесплатных бордюрах - так и останется загадкой. Почти на сто процентов я уверен в одном: план действий в ее чуткой до возможностей, буйной головушке созрел еще до того, как этот «кто-то» окончил свой рассказ.

 Дело - надо бы уточнить - было в том, что цветочные клумбы у нашего общего со Светланой Алексеевной подъезда от проезжей части и тротуара отгораживались узкими железобетонными плитами, до половины ширины закопанными в землю. По виду они были так себе: потрескавшиеся и разломившиеся на части. Некоторых кусков в общем строю обломков уже не доставало, однако функцию свою - препятствовать проезду машин на газоны и не давать земле высыпаться на асфальт - оставшиеся выполняли вполне исправно. Именно поэтому жителям дома, как, впрочем, и мне самому, в отличие от Светланы Алексеевны, дела до них не было никакого.

 Это у неё внутри, как выяснилось тогда, подобно ожидающему легкого дуновения ветра угольку от костра, способному, если что, поджечь целый лес, всегда тлело чувство, что поребрик этот гипотетически, вдобавок к "просто выполнению функции" мог стать источником еще и эстетического наслаждения. Да не то что мог стать, а должен стать и станет — пусть только появиться возможность.

 Своего масла в тот огонь подлила ещё и тёть Маша - лидер мнений из дома напротив. Буквально за пару-тройку дней до этого, справедливо избранная на всеобщем собрании старшая дома совратила соседей на установку новых перекладин для сушки белья во дворе. И ладно бы, сделала все по тихому, но нет: вечером того самого дня напросилась к нашему семейству в гости и не могла нарадоваться, какие же она и ее соседи всё-таки молодцы, и как замечательно все это у них вышло. А за одно (не намекая на что-то такое, конечно же, а просто к слову) посочувствовала тем, кто отдал подобные заботы на откуп давно махнувшему на все рукой государству и лишил себя тем самым радости таких вот маленьких коллективных побед.

 — Эх, никому ничегошеньки не нужно — скорбно вздохнув и шумно сёрбнув чаем, многозначительно констатировала она. — Ну, оно и понятно... Довели людей.

 Наверное, именно тогда, когда не имея ни работы, ни каких-либо других собственных устремлений я вел абсолютно праздный образ жизни, застыв на мгновение, перестав расширяться, Вселенная придумала план обо мне. Азартно потирая ладошки, довольно посмеиваясь в предвкушении большой игры или даже урока, она, вполне могло быть, приговаривала про себя что-то вроде: «Так-так-таааак! А не разбавить ли нам уж больно размеренное, пустое существование наше какой-нибудь историей? Приключением?»

 Именно тогда, весной, по выходу во двор на очередной перекур я и был ознакомлен Светой с деталями её грандиозного плана.

 Надо сказать, что отказываться от участия в нём я и не стал бы: законы человеческого общежития не были для меня пустым звуком. Оповещение, тем не менее, как будто по заветам дедушки Макиавелли, проходило в присутствии свидетелей, при случае, если что, вполне готовых стать понятыми: две ещё не знакомые мне молоденькие соседки и две женщины постарше упреждающе стояли у коляски фронтвумен.

 — Поможешь? — широко улыбаясь, снизу вверх пристально глядя в глаза, спросила Светлана Алексеевна. И тут же, не дожидаясь ответа, безапелляционно проинструктировала, — Выходи послезавтра. В субботу. В семь.

 Эх, Светлана Алексеевна. Ну о каком отказе может идти речь, когда женщина просит?

 В означенные день и час, выйдя на площадку перед домом и не увидев там ни одного представителя мужского пола кроме безногого Николая, я подумал, что остальные заявленные на участие в программе парни из нашего подъезда не пришли лишь пока, возможно, опаздывая на чуть-чуть.

 Но, как выяснилось тут же, Коля и я были единственными из всех проживающих в подъезде мужиков, кому в тот момент не было "плохо с похмелья", у кого ни с того ни с сего не "отвалились обои от стен на кухне", и кому не нужно было "учить уроки с малыми". А то, что договаривались - это ж так... Всякое, ведь, может приключиться в субботу утром. Вот и парням "не повезло".

 Усевшись в оборудованную ручным управлением «Таврию», оставив позади, в ожидании у клумб пятерых женщин, мы со Светиным мужем выехали к поселковому скверу. Ряды старых, сложенных у парковых дорожек бордюр я увидел еще издали. В общей сложности меж деревьев лежало порядка тридцати бетонных чушек, благодаря скорости Светиной реакции, пока ещё не оприходованных прочими обитателями посёлка.

 Напомню, что при полном отсутствии внутреннего интереса, лишь из вежливости и в полной уверенности, что буду не один, я согласился на участие в этом предприятии. Теперь же, когда все прочие предали нашу идею, а количество болванок вместо ожидаемых мной десяти-пятнадцати штук выросло до трёх с гаком десятков, я занервничал.

 — Нач, сатри, — закурив прямо в салоне что-то ядреное, начал Колек. — Подъезжаем щас поближе, в самое начало дорожки и начинаем носить с дальних куч. Ну... Пока силы есть. Шоб потом, по концовке легше было. Погрузим штук пять — пасотрим, как оно будет: мож, добавим, мож, выкинем парочку. У меня пружины сзади — капец. Штук по пять, я думаю, нормально будет. Ходок за пять все заберем. Оно покажет, короче. Тут положим, а бабы там выгружают пусть.

 «Бааа!»  — чуть не вырвалось у меня от одновременно нахлынувших негодования и восторга. — «Как есть, Александр! Македонский! Наполеон Бонапарт! Это о чем сейчас было-то?! Погрузим... Положим... Начинаем носить... »

  "Новоявленный Суньцзы" так легко и непринуждённо орудовал глаголами во множественном числе, что я еле-еле сдерживал неодолимое желание хоть краем глаза взглянуть туда, где по его, очевидно, твердому убеждению до сих пор должны были находиться его же ноги. Не сумев побороть соблазна, ругая себя за слабость и недостаточную твердость в приверженности здравому смыслу, я все же напряг периферическое зрение и убедился на всякий случай, что штанины спортивных брюк водителя по прежнему наглухо зашиты.

 «Вот тебе и Коля!»  — промелькнула  мысль. — "Вот это парень! А я-то думал: футбол, пиво, забить козла... Ммммдаааа... Достойная партия для Светланы Алексеевны».

 Модным в последнее время на ТВ и в популярной около-психологической литературе стало рассуждать о природе лидерства. О том, какими такими качествами должен обладать человек, за которым пойдут массы. И вот здесь и теперь, в поселковом парке культуры и отдыха мне открылась по крайней мере часть этой истины: лидер должен уметь ХОТЕТЬ. От него, по большому счету, даже самоличного участия в коллективном действии не требуется. Скрепляющее “Плечом к плечу!” - это для тех, других, из слабости или даже отсутствия собственного "хочу" обречённых вечно следовать за другими. Он - их желание. Он - их вера в правоту дела. Он - их надежда на успех и "стремление к...", несмотря ни на что. Искреннее, спокойное и твердое намерение, в холодном огне которого без остатка сгорают милосердие и угрызения совести. "Хочу и верю Я” для него равно “хотим и верим МЫ”.

 И Колёк в НАС, несомненно, верил.

 Гнев от чувства несправедливости и протеста, едва зародившись в глубине моей души, исчез, захлебнулся в волнах энтузиазма "нового Аттилы". Тараща глаза, тот так неистово и самозабвенно мыкал, что все мое существо в обход сознания поверило, налилось силой и возжелало победы.

 Он, закурив, завел машину, а я принялся за работу.

 — Трындец, бабы дуры! — заявил Коля, высунувшись прямо из окна своей многострадальной Таврии, когда в первый раз вернулся с места разгрузки. Сообщить об этом ему так не терпелось, что начал он еще задолго до того, как поравнялся со скамьей, где я готовился к следующему рывку. Подняв дверь багажника, я понял, о чем идет речь: краска на его бортике была счёсана до металла. Женщины, в отличие от меня, старательно, в ущерб здоровью поясницы переносившего каждую из сорокакилограммовых чушек над бортом багажника, явно не утруждали себя такими глупостями и вытаскивали их волоком прямо по корпусу автомобиля.

 «Так же легче...» — недоумевали они, по словам Николая, в ответ на его же трехэтажный мат. И надо отдать им должное: так - действительно, легче. А вот где находился и куда смотрел сам хозяин авто во время совершения указанного акта вандализма, так и останется загадкой. Как-будто не расслышав моего вопроса, он, вдруг спохватившись, принялся за регулировку положения пассажирского сидения, внезапно, по-видимому, расстроившего его ощущение гармонии внутри салона. Оставил он это занятие лишь убедившись, что тема "глупых баб" для меня перестала быть актуальной.

 В список лидерских качеств я дописал тогда про себя еще два: "не совершает глупостей" и "никогда за них не оправдывается".

 Вернувшись после второй ходки, практически на старте нашей авантюры, Николай  рассказал, как рассорился с женщинами окончательно, и те, послав его "в тридесятое царство", все разом разошлись по домам. Так как форма, в которой он высказал им свои прощальные пожелания, не оставляла ни малейшей надежды на их благосклонность и возвращение в строй, грузить и разгружать оставшиеся блоки у подъезда, а также устанавливать их на место старых пришлось тогда, конечно же, мне одному.

 Ну, что ж...

 Уже на следующий от означенных событий день я сидел у подъезда и наслаждался лучами склоняющегося к закату апрельского солнышка. Теплые брусья скамейки приятно грели пронзительно стреляющую от любого неосторожного движения поясницу, а лёгкий ветерок сочувственно поглаживал подставленные под него мозоли от лома и лопаты на моих ладонях.       

 В колясках на прогулку по свежему воздуху выкатились тогда Коля и Света. Проезжая мимо, широко улыбаясь и глядя то на меня, то на газон, они почти синхронно кивнули в сторону новых, чисто выбеленных бордюров:

 — Класс?! Молодцы мы?! — и сами с искренне довольными, светящимися от счастья лицами нараспев ответили: - Мо-ло-дцы-ы-ы-ы!

 И в тот момент какая-то часть меня ещё была с ними солидарна.

 Однако... Чуть менее года спустя, дымя сигаретой на той же, но уже зимней лавочке, уже абсолютно другой, новый (спасибо Вселенной) я слушал обращение президента моей страны, звучавшее из динамика чьего-то телевизора, из чьего-то приоткрытого окна.

 Это было воззвание к народу. Воззвание ко мне, как к якобы неотъемлемой его части.

 Точь-в-точь как Колёк, обильно пересыпая речь всё теми же МЫ, НАС, НАМ, НАМИ, вдохновенно вещая о сплочении нации и скорой, как ему виделось, победе над врагом, президент звал на войну. Общую. Священную. Праведную. Вспоминал про ответственность, совесть и честь. Обещал, что будут помнить и благодарить потомки, при этом - как ясно привиделось мне тогда - один в один как Коля, неистово пучил глаза и хмурил брови.

 Отбросив тогда окурок в урну, поднявшись со скамьи и оглянувшись на всякий случай вокруг (нет ли поблизости свидетелей, при случае готовых стать понятыми), я зашагал ко входу в подъезд, в сторону соседского окна бросив лишь чистосердечное:

 - Иди нахер! - негромко, но внятно, так, чтобы условный гарант наверняка услышал.

 И в очередной раз так легко, тепло и хорошо стало на душе. Неописуемо. И ещё на чуть-чуть поменьше стала ныть уже почти выздоравливающая поясница.