Люди

Мама родила меня в 20-ть, будучи человеком совсем невзрослым, и с какого-то момента нас даже можно было принять за подружек. С дочкой у меня разница в 40 лет, и внешне мы за подружек не сойдем ни при каком взаимном старании, но генетической дурашливости мне пока хватает на демонстрацию многомерности мира. Непонятно загнула? Сейчас поясню. После полета в Германию на выходные прямиком отправились с дочкиными больными ушами к врачу вместо школы. Для ребенка к такой боли добавляется сладость законного прогула, для матери оного очередная встреча с ирландской медициной. Добыв желанные лекарства, поехали за продуктами в магазин, в котором я часто бывала до переезда, пока не сменила среду закупания. Паркую машину по-немецки компактно и вижу, что рядом паркует женшина, заранее нас полюбившая за оставленную для ее машины просторную вакансию. Женщина улыбается и всячески выражает расположенность. Мозг отмечает: это хорошо, но помятый после самолета организм требует закрытости и закупоренности мышки в норке. Зайти, купить необходимое и, не контактируя с народом, уехать. Одновременно мозг вспоминает, что ни разочку подобное желание организма исполнено не было, и балаган не избежен. Идем к дверям магазина. Болтаем. «Смотри, дочь, опять этот парень сидит, милостыню просит». Вижу этого типа везде, где только можно. Молодой совсем, с мутными глазами. Вечно сядет поперек дороги и бормочет про добрых людей, а я каждый раз злюсь на него, за то , что я злюсь на себя, за то, что я плохо про него думаю. Ну, во-первых, я думаю, что он нарик, и деньги пойдут на вполне определенные цели. Во-вторых, я не понимаю, неужели пойти на какую-нибудь простую работу унизительнее, чем сидеть вот так, завернувшись в одеяло с протянутой рукой. В-третьих, мне кажется, что он меня уже узнает и осуждает, за то, что я слишком много ем, поскольку он меняет дислокацию, а я везде.
Все это я пересказываю дочери. Она слушает. Входим в магазин. Перед Рождеством кругом сутолока, проходы тесные, и женщина из машины без конца с нами пересекается, улыбается нам , извиняется, что-то объясняет…В общем, хочет общаться, а моя внутренняя мышь не хочет и сопротивляется. Набрали продуктов, всплакнули рядом с собачьими консервами(он так их любил), идем на кассу.
На кассе сидит поляк, которого я помню с тех пор, когда часто бывала в этом магазине. Высокий стройный парень, явно проводящий много времени в спортзале, но с лицом не мальчика из пещеры Тешик-Таш или Бреда Пита, а неожиданно для продавца этого магазина красивым и даже утонченным. Как я его, а? Почти греческий бог, если бы не…Короче, однажды я случайно услышала из-за шкафов, как он общался со своим коллегой, тоже поляком, а мы все трошки разумьем по-польску, и собственно разуметь там особенно было нечего. Произносили ли паны неприличные слова? Паны не произносили ни одного приличного, а мне, к сожалению, было понятно содержание текста, и кусочки моих ушей, оторвавшись и покатившись, по сей день отдыхают где-то под магазинными плинтусами рядом с собачьими консервами. Божественный образ был разрушен, и я старалась всегда идти не к той кассе, где оказывался красивый пан, который, ко всему, еще и невероятно вежлив и услужлив с покупателями. Но время прошло, и я, с красавицей-дочкой, выкладываю товар на ленту богоподобного кассира. Сзади старушка упорно бьет меня по нижнему отделу спины тележкой, извиняется и опять толкает. Я молчу, потому что мышка в норке и хочет в ней остаться. Вспоминаю речь пана с паном и начинаю заливаться краской. С этим гадким свойством организма ничего поделать нельзя, и при попытке сдержать процесс, румянец становится багрянцем. Легче смириться. И тут красавец спрашивает, любезно-любезно: «А почему вы взяли только одну банку датского печенья? У нас две по цене одного. Не хотите взять вторую?» Мышка мучительно обливается потом: «Ой, спасибо, но нам хватит одной». –Ну, почему, же? Возьмите вторую, ведь это такое хорошее печенье! –Да, нам не надо! И тут вся очередь во главе со старушкой, которая толкалась, умоляюще просят нас: «Возьмите вторую банку!» Все, мою мышку, потную и багровую, вытащили из норки и засунули под микроскоп. Кассир изобразил из себя котика из Шрека, и дочь побежала за второй банкой под одобрительное да-да-да очереди. Вышли из дверей в состоянии шального веселья и тут же наткнулись на парня с протянутой рукой. «Дочь, - говорю,- а ну-ка дай ему одну банку печенья». Она это незамедлительно сделала, и мутные глазки бездельника на секунду прояснились. Все-таки не на дозу. Сзади раздалось грустное фырканье непонятного свойства. Это женщина, которой мы так нравились, очевидно, резко в нас разочаровалась. Но нет! Еще раз глубоко вздохнув, она протянула мутноглазому монетку.
Мы с дочкой впали в состояние дурашливого транса и хохотали всю дорогу домой.
Было ли хоть что-то правильное воспитательное во всей этой котовасии, судить на могу, но все свои аргументы я дочери пересказала. И про красавца-поляка, и про нищего бездельника, и про мышь в норке…Поделилась мнением, что если тебе жалко просящего, всегда лучше накормить его чем-то, потому что, если голодный, то ни за что не откажется…Однако, тут же стали вспоминаться разные казусы, произошедшие со мной на поприще местечковой благотворительности…Бомжи, старушки-побирушки, нарики частенько, нащупав слабину, начинали сторожить меня рядом с булочными или под домом и ждать продолжения, а мать Тереза из меня никакая.
В чем суть этой истории? Абсолютно ни в чем. Люди – самое интересное, что есть во вселенной, как утверждает мой знакомый, любимый астроном.