***

Александра шла тихими зимними улицами. Шла не спеша. Она пыталась осмыслить весь раз­­го­вор с матерью Макарией. Мысли путались, пе­рескакивали с одной на другую, но на душе было легко и радостно. Даже инцидент с Григорием казался мелочным и пустячным.

В кармане лежал подаренный молитвослов. Он был не первой свежести: обложка затёртая, позолота фрагментами оставалась лишь на некоторых буквах, страницы внизу были округлой формы и грязного цвета. Это хорошо, – думала Александра, – значит, долго молились. Она держала книгу цепко: сжала большим и указательным пальцами, будто боялась, что кто-то сможет её похитить.

В доме не светилось. Похоже, Григорий ушёл. Она этому даже обрадовалась. Хотелось действитель­но побыть наедине с собой, со своими мыслями и чувствами.

Дверь была не заперта. Александра вошла, включила свет. Ключи лежали на столе. Деньги, ес­те­ственно, исчезли вместе с Григорием. «Ну и скатертью дорога!» – проговорила про себя, снимая пальто.

Бардак оставался не тронутым. Стол был не прибран. Колбаса, хлеб и пиво оставили про себя лишь лёгкое воспоминание. На бумаге лежала целая сельдь иваси и остатки второй. Их Александра сгребла в мусорное ведро.

Стрелки часов показывали начало одиннадца­то­го вечера. Спать не хотелось. Наводить порядок в доме тоже не было никакого желания. Прошла в спальню. Неубранная кровать, оборванная штора снова вернули к действительности. Но, странное дело, страха она не ощущала: сердце билось равномерно, дыхание было спокойным. Поправила простыню, взбила подушку и поверху всё накрыла одеялом из лебединого пуха.

Повернулась к иконам и сразу же вспомнила про молитвослов. Быстро перебежала в прихожую, достала из кармана потёртую книжицу. Взяла в руки и почувствовала какое-то мистическое облегчение. Показалось, что молитвослов этот – железобетонная защита, которую не сможет пробить ни один… человек без лица.

Вдруг оборванная штора с шипением отлетела в сторону, и в длинной белой рубашке появился именно тот, о ком она подумала: золотистый пушок волос на голове, короткие подвижные ручки, слегка округлые розовые ножки. Из-под рубашки следом за ним тянулась длинная пуповина.

– Думаешь, тебе поможет? – спросил чисто и внятно, будто никогда не пытался научиться говорить первое в жизни слово «мама».

Она хотела его перекрестить, но вспомнила, как бабушка в далёком детстве поучала: «Встретишь на дороге собаку, дитятко, возьми и перекрестись сама. Никогда не крести собаку. Может взбеситься и с остервенением порвать. Себя всегда крести. Крест – это защита. Никто тогда не сможет к тебе подойти».

Александра медленно сложила пальцы и поднесла ко лбу: с силой вдавила – до боли. Когда переносила руку вниз, показалось, что между сложенными пальцами проскользнули вспышки огня. Она неистово перекрестилась второй раз, потом – третий. Непрошеное существо в нере­ши­тельности остановилось.

– Значит, сходила, говоришь, в гости? – шипящие буквы стали похожи на змеиное шипение – протяжное и злое.

Александра ничего не ответила. Она с уди­ви­тельным спокойствием открыла молитвослов на первой закладке. Повернулась к иконам лицом и начала медленно читать: «Взбранной Вое­воде победительная, яко избавльшеся от злых, благодарственная восписуем Ти раби Твои, Богородице…».

Она запиналась на незнакомых и не привычных для слуха и произношения словах, замедляла чтение, чтобы выговорить каждую букву, каждый слог.
 
«…но, яко имущая державу непобедимую, от всяких нас бед свободи, да зовем Ти: радуйся, Невесто Неневестная».

Последние два слова она произнесла вырази­те­ль­но и чётко. Сочетание не сочетаемого показалось ей особенно милозвучным, таинственным и… невозможным. Но логику быстро отключила: «Если не понятно мне, то это не значит, что оно не правильно».

Александра прочитала текст молитвы несколько раз.
 
Потом раскрыла книгу на второй закладке. «Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его, и да бе­жат от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением…», – Александра уже более спокойно перекрестилась. Она чувствовала какую-то возню за спиной, и время от времени ей хотелось оглянуться, дабы посмотреть на поведение человека без лица. Но она постоянно себя сдерживала, хотя по телу бегали мелкие и противные мурашки. Когда закончила читать, услышала совсем рядом:

– Тебя никто не помилует, запомни. Аборты, волхвования, блуд – это смертные грехи.

Голос начал сипнуть, переходить в свист. Потом и вовсе сделался грубым и утробным, будто голосом этим заговорила сама преисподня.

– Брось бубнить и тешить своё самолюбие: никто тебе не поможет.

Пол в комнате скрипнул, задымил и покрылся чёрными пятнами, которые начали медленно рассыпаться, оставляя после себя такие же дымящие дыры. Дышать становилось трудно, но Александра настойчиво продолжала читать молитву Честному Кресту: «…даровавшаго нам тебе Крест Свой Честный на прогнание всякаго супостата». И, как реакция на обыкновенный человеческий страх, голос усилился до душевного крика: «О, Пречестный и Животворящий Кресте Господень! Помогай ми со Святою Госпожею Девою Бого­ро­дицею и со всеми святыми во веки, аминь».

При слове «аминь» Александра почувствовала, что начинает парить в воздухе. Но – странное дело! – она будто со стороны смотрела и на себя, держащую в руках молитвослов, и на рядом корчащееся непрошеное существо. Человек без лица обмотал пуповиной горло, съёжился, упал на пол и начал качаться. В воздухе запахло зловонием и каким-то звериным рычанием.

Это действительно было страшно.

Александра посмотрела на икону Владимир­ской Богородицы, и взмолилась о защите и помощи: она не была уверена, сможет ли выдержать это испытание.

– Это мир человеческий корчится в предсмерт­ных муках, – услышала чистый, будто утренний воздух, голос. – Грехи его доконают. Он и сам гибнет, и всех тянет за собой.

– Это и мои грехи! – сказала тихо Александра, в ужасе осознавая, что ей действительно не будет прощения.

Слёзы потекли по щекам. Она их вытирала влажными холодными руками. Но слёзы всё текли и текли, будто кто выдавливал слёзные железы до последней капли.
 
– Он сказал неправду, – снова полилась утренняя прохлада. – Мой Сын долготерпеливый и мно­гомилостивый, Он – источник воды живой, но каждый пьющий её и сам соделается таким же источником воды, текущей в жизнь вечную.
 
Александра увидела стену с большими воротами. Но ворота были заперты. Вдруг отворилась совсем незаметная калитка. Никто оттуда не выходил. Стоящая с молитвословом Александра была от неё буквально в нескольких метрах.

– Это мой монастырь, Покровский.

– И… что… я должна туда войти? – прошептала, чувствуя, как холодом обволакивает грудь. – Это… единственный путь?!

– Нет, не единственный, но – спасительный. Тебе выбирать. Мой Сын никого не неволит.

Александра замерла в нерешительности. Надо было выбирать. От этого выбора зависело всё. абсолютно всё.

– Я смогу войти туда со… своими грехами? – спросила, чтобы не молчать.

– Грехи ты должна оставить по эту сторону стены. Там у тебя будет новое рождение, новое крещение и новое имя.

– Как это? – не поняла.

Постояла немного и снова спросила:

– Монашество?..

Ответа не последовало.

Калитка всё ещё была открыта.

За спиной в нерешительности стоящей Александры начали сгущаться сумерки. Но за воротами Покровской обители так же ярко светило солнце, слышалось пение птиц и перезвон колоколов.

Существо без лица зашевелилось, и начало медленно подниматься на ноги. Только вместо зо­ло­тистого пушка на голове были взъерошенные волосы; короткие подвижные ручки начали вытя­­ги­­ваться, чтобы захватить жертву своими цепкими пальцами.

Александра почувствовала его огненное дыхание.

Она перекрестилась и вошла в калитку, которая сразу же затворилась.

Человек без лица взвыл, начал чернеть и разва­ливаться на глазах. Отвалившиеся куски пре­вра­щались в золу, а затем – и в пыль.

Из-за монастырской стены дохнуло свежей прохладой. Дуновение совсем легонького ветерка подхватило эту пыль, закружило и унесло неведомо куда.


Александра стояла на коленях. Она прижимала к лицу икону Владимирской Божией Матери и чувствовала слёзы на своих щеках.

Но глаза у неё были сухие.

«Откуда же слёзы?» – подумала, ложа икону на стол.

Удивлённо посмотрела на лик Богоматери и вскрикнула: они проступали на стекле с внутренней стороны киота.

Плакала не она.

Плакала икона Богородицы.