Лит-ра и физ-ра

 

     Жанна Абрамовна Шишманович и Владимир Абрамович Шишманович никакие не   сестра и брат, а обыкновенные жена и муж. Правда, они не народили детей, и потому некоторые считали их – по общему отчеству – сестрой и братом. К тому же они чем-то малоуловимо, как часто бывает с супругами,  походили  друг на друга – трудно сказать, чем: одинаковой ли скуластостью, коренастостью или похожим ироническим выражением лиц? Оба они, когда находились на людях, одинаково кривили в полуулыбке уголки рта – Жанна Абрамовна левый, а Владимир Абрамович – правый, и, прищурившись, смотрели на людей, как на  неразумных школьников, от которых они могли ждать только всяких глупостей и шалостей. Эту свою не вполне безобидную привычку Жанна Абрамовна и Владимир Абрамович приобрели в средней школе № 17, где служили учителями – она русского языка и литературы, а он – физкультуры. Школьники, надо сказать, их любили. На переменах прыщавые школьницы старших классов висли на Жанне Абрамовне, а мальчики того же возраста, неосознанно и  без конца теребящие что-то в карманах брюк, окружали Владимира Абрамовича, выпрашивая у него «рассказ про войну» – Владимир Абрамович воевал в разведке. «Про языка… про языка расскажите, Владимир Абрамович». И Владимир Абрамович, покривив снисходительно правый уголок рта, в который раз рассказывал, как он хватал и волок языка через линию фронта к своим. При этом телодвижениями и руками показывая, как это происходило. Особый успех имел у мальчиков ещё один рассказ о том, как Владимир Абрамович зарезал ножом здоровенного фрица, которого наша разведгруппа, возглавляемая, само собой, Владимиром Абрамовичем, застукала в предрассветном тумане на нейтральной полосе. Здоровенный капрал и ещё двое фрицев тащили на свою фрицевскую сторону нашего придушенного и упакованного старшину. Жанна же Абрамовна была желанна у прыщавых старшеклассниц по схожей причине – она тоже что-то рассказывала им такое, от чего они совершенно млели к концу большой перемены. Как много лет спустя, на одной из классных встреч выяснилось, она пересказывала им сюжеты американских – трофейных – фильмов.
     Если знать, что шёл пятьдесят третий год, только что кончилась эпоха Сталина, совсем недавно закончилась война, то понятным становится интерес школьников к фронтовым рассказам Владимира Абрамовича и к американским фильмам Жанны Абрамовны. И ещё надо понять, что тогда казавшиеся  школьникам, – вовсе ещё детям, – взрослыми и солидными, они, наши герои,  на самом деле были  совсем молодыми – ему около тридцати, а ей – ну… не больше двадцати пяти.
     Город, наполовину разрушенный бомбёжками, начал потихоньку восстанавливаться. Нижняя часть – одноэтажная Малановка – застроилась быстро. Стали заселяться еврейские тесные дворики, и Шишмановичи получили комнату в одном из них. Само собой – в коммуналке. И совсем недалеко от места работы, школы семилетки № 17, на счастье, потому как общественного транспорта почти что ещё не было в городе.

     * * *

     Мишенька проснулся раньше обычного, оттого что чего-то испугался. Кажется, кто-то крикнул совсем рядом. Стучало сердце, в затылке бегали мелкие мурашки, и даже тонко и тихо свистело в левом заспанном ухе. Крик как будто ещё висел рядом с ним, и он прислушивался к нему и хотел понять, что же за звук испугал и разбудил его. Очень похожим образом на днях крикнул на него огромный чёрный ворон, когда он кинул в него камень. Так не могла же крикнуть мама? Он слышал, она сейчас в кухне готовит  для него завтрак и  скоро придёт будить его в школу. Папа давно, ещё с темнотой, ушёл на работу. Крик больше не повторился, и сердце успокоилось. Тогда Миша стал вспоминать ворона, напавшего на больного голубя, и лупившего его своим огромным клювом по голове. Голубь шатался и падал, пытался подняться и взмахивал крыльями, но ворон долбил и долбил его. Миша не решился напасть на огромную чёрную птицу, поднял камень и кинул в неё. Ворон отлетел на несколько шагов, наклонил злобно голову в сторону Миши и крикнул. Мише стало немного страшно, и он ушёл в школу. На обратном пути он видел растерзанного голубя, кучку окровавленных перьев, и горько пожалел, что не спас несчастного.
     – Вставай, сыночка… – сказала мама, заглянув в приоткрытую дверь.
     Уже вовсю светит в окно солнце, и Мише не нужно напрягать волю, чтобы вылезти из пригретой постели, как это случалось с ним зимой. Он легко уселся, свесив ноги, поковырял в носу, потёр пяткой о пятку, потянулся, застонав от напряжения мышц, и посидел ещё какое-то время, ссутулившись. Всё-таки как-то глупо сразу – по-молодецки – вскакивать и бежать чистить зубы и всё остальное, не получив поутру малую долю постельных удовольствий. Но всё же надо вставать. Приходится думать и о том, чтобы не опоздать в школу. Пока он ел варёное яйцо, хлеб с маслом и пил сладкий чай, мама – он слышал – говорила бабушке:
     – Эти вчерашние соседи, не успели въехать, а уже с утра пораньше поругались. Избавились от одних скандалистов, как на тебе, появились новые.
     – Я здоровалась с ними вчера, – ответила бабушка, – они вполне приличные молодые люди. Слава богу, не какие-нибудь гои, как те.   
     – Ой, мама! Попадаются такие евреи, что хуже любого гоя.
     На это бабушка не нашла что ответить.
     «Те», которых имела в виду бабушка, были многодетным семейством, жившим скопом в одной комнате ровно через стенку. Отец семейства и два старших сына шумели, дрались и скандалили с соседями, когда напивались, а мать и две младшие дочки приворовывали во дворе, всё что плохо лежало или висело. И соседи всем двором написали письмо властям, что большое семейство живёт в тесноте, в невыносимых условиях, и надо дать этим простым труженикам полноценную жилплощадь. Недавно их переселили, а бабушка по этому поводу сказала: «кажется, мне теперь станет жалко тех людей, которые будут жить с ними рядом, а что я могу сделать?». В их комнату въехали новые соседи, но Миша ещё не был с ними знаком.
     – Что ты возишься? Ещё немножко, и ты опоздаешь в класс.
     Мама говорила это каждое утро, и эта фраза ровным счётом ничего не значила – всё шло своим чередом. Бабушка сковырнула желток с Мишиной губы, дала ему в одну руку портфель, в другую – торбочку с непроливашкой, и выставила Мишу за дверь. Но ему пришлось вернуться от самых ворот, потому что он вспомнил  – у них сегодня чистописание, и надо заменить пёрышко, которое царапает, на другое, то есть – «лягушку» на одиннадцатый номер, если вы знаете, что это такое. Миша любил этот предмет – чис-то-пи-сание – и понимал важность хорошего пёрышка. Одиннадцатый номер делал прекрасные тонкие линии, но ещё лучше у Миши получались утолщения. Он даже на миг представил себе, переходя улицу, как  обмакивает перо в непроливашку, и несёт его осторожно над чистым листом тетрадки, чтобы не уронить каплю… и почувствовал радостное предвкушение от учительской похвалы. Евдокия Сергеевна всегда его хвалила перед классом за старательность и красивый почерк.
     Почти на том самом месте, где ворон растерзал голубя, Мише пришлось спрятаться в подворотне и переждать, чтобы не попасть на глаза хулигану Фуксу из третьего «Б» класса. Не хотелось в который раз получить от него тычки коленом пониже живота и оскорбительное «манная каша». Второгодник – чего от него можно ждать хорошего. Чтобы не опоздать к звонку, Миша заторопился – у ворот школы, как всегда стоит Лысый Глобус и переписывает опоздавших. Все знают, что лучше в этот список не попадать.
     Звонок – это никакой не звонок, а латунная снарядная гильза, внутри которой на проволочке болтается увесистая гайка, – этот «звонок» застал Мишу уже в классе. Миша никогда не опаздывал.
     Вместо Евдокии Сергеевны  пришла училка из старших классов.
     – Здравствуйте, дети… садитесь. Меня зовут Жанна Абрамовна. Я сегодня заменю Евдокию Сергеевну на первом уроке. Кто мне скажет, что такое имя существительное… – ну и так далее и тому подобное.
     Вечером, перед самым сном,  у дверей совместного с новыми соседями туалета, Миша увидел выходящую из него, запахивающую на груди халатик, Жанну Абрамовну. Он не признал  её сначала – вся голова её была в каких-то завязочках и бумажечках. От неожиданности не сообразил  он поздороваться с ней, а она его не узнала и прошла мимо. Как же его было узнать, если у них в классе сорок два ученика.
Нельзя сказать, что Миша… что ли… сразу же влюбился в неё, – откуда же? второклассник, восемь лет, – но его посетило и осталось с ним какое-то новое, непознанное ранее чувство приобщённости к таинствам взрослой жизни и, заодно, осознание его личного права на пользование этими таинствами. Такая строгая училка, из старших классов, с которой даже поздороваться боязно в коридорах школы, – вот она, только что вышла из туалета, сидение под ним ещё тёплое от её тела… и этот неожиданно пугающий беспорядок на её голове, бумажки, тряпочки висят, пустые глаза… а в разлёте халатика Миша увидел на миг её голые пухлые ноги.  Его немного испугало возникшее пытливое любопытство к этой чужой женщине, ставшей вдруг близкой и неминуемой – коммунальной соседке. Теперь неизбежно придётся встречаться с ней в коридоре, на общей кухне, возможно, что и на улице по дороге в школу, или на школьном дворе. Теперь надо будет здороваться с ней и… с её мужем. Как-то не удавалось Мише пока совместить оба её значения – школьного и домашнего, затрапезного. Синий халатик в мелкий голубой горошек, застиранный и полинявший – «половая тряпка», как сказала бы бабушка, захоженные тапочки.  Эти завязочки в голове. Разве училки такие могут быть? Неужели они такие у себя дома? И Евдокия Сергеевна?
     И Миша впервые не заснул сразу же, как только уронил голову на подушку.
     А наутро он переполошил бабушку, поднявшись намного раньше обычного времени.
     Стукнула соседская дверь за стеной, откуда он услышал вчера крик, испугавший его, – он уже не спал к тому времени, подрёмывал и ждал чего-то. Бабушка, живущая с ним в одной комнате,  встает очень рано,  и уже стучит посудой на кухне. В коридоре шлёпают тапки, скрипят двери… ему стало любопытно увидеть, чем заняты взрослые рано утром, пока спят дети. Он слышал папин голос и хлопнувшую входную дверь. Надев рубашку и сунув ноги в сандалии, вышел в коридор.
     – Что такое случилось, Мишенька? – всполошилась бабушка. – Животик не болит, не дай бог? Что ты вскочил так рано? – Она трогает губами лоб, тревожно заглядывает в его глаза. – Ты не заболел? Я пойду и скажу мамочке…
     – Бабушка! Я просто вышел пописать. Ничего я не заболел.
     – Зачем ты вышел, киндалэ? У тебя под кроваткой горшочек, что ты не пописал туда?
     – Не надо мне… никакой горшочек. Что я маленький ребёночек?
     – А что, уже большой? – Она подёргала закрытую изнутри дверь – Ну вы посмотрите, ребёнок не может попасть в туалет. Уже заняли.
     – Бабушка! Тише! – Мише стало ужасно неловко за себя, а больше за бабушку, так бесцеремонно побеспокоившую людей, занятых интимным туалетным делом. – Что, я не могу подождать?
     Он уже пожалел, что попался на удочку своего любопытства, и что получилась из этого такая неприятная история. И собрался уже быстренько удрать в свою комнату, но в это время грохнул крючок, открылась дверь, и вышел новый сосед… кто же ещё, как не муж Жанны Абрамовны. Это же!.. он узнал в нём школьного учителя физкультуры…  Голубая растянутая майка висела на нём поверх синих трико… был он сердит и растрёпан, и совсем не похож на того бодрого и улыбчивого физкультурника, каким видел его Миша на школьном дворе.
     – Что за нетерпёж, уважаемая… не успел ещё узнать, как вас зовут. Что тут у нас, очередь к зубному врачу?
     От него пахло земляничным мылом, зубным порошком и немного потом. Он вошёл в свою дверь и громко хлопнул ею. Бабушка, к большому Мишиному облегчению, не стала дискутировать с соседом, благоразумно промолчала на его едкое высказывание.
     – Иди, Мишенька… – только и сказала она.
     Новые соседи не успели ещё повесить свою полку над умывальником, их туалетные предметы стояли на шаткой облезлой табуретке. Две зубные щётки в стакане смотрели в разные стороны, тут же – круглая картонка с пахучим зубным порошком. Из другого, металлического стаканчика, торчала складная опасная бритва, стоял мокрый помазок и флакончик зелёного одеколона.   Лежала и ещё одна смешная вещь – обрезок кожаного ремня, прибитого мелкими гвоздиками к деревянному брусочку – править бритву. Миша постоял над табуреткой, пошатав её, потрогал каждую вещицу, с опаской приоткрыл бритву и, увидев сверкающее острейшее лезвие, быстро закрыл её. Ему стало неприятно от её сияющей остроты, как только он представил себе порезанный палец и вытекающую из него кровь. Эти чужие вещи не нравились ему, и принадлежали они не Жанне Абрамовне – ну, кроме одной, возможно, щётки. К тому же, откуда ему знать, какая из них  её – обе они вызывали у него отвращение. Постояв ещё немного, на тот случай, если кто-то – Жанна Абрамовна – дожидается своей очереди, чтобы дать понять ей, что он тут занят не праздным делом. Он даже догадался спустить воду в унитазе, откинул крючок и вышел. Немного разочаровавшись, что никто не дожидается своей очереди в коридоре, ушёл в свою комнату, прилёг спиной на кровать. И сейчас же понял, что всё утро и даже часть ночи, в предутренней дрёме, он думал и хотел увидеть Жанну Абрамовну, чувствуя к ней заинтересованное любопытство. И совсем ему неинтересен и несимпатичен её муж. Физкультурник, подумал о нём с неприязнью и стал вспоминать  и перечислять его плохие приметы. Нагрубил бабушке – хотя, конечно, бабушка тоже дала повод ему для раздражения, но всё равно… И мог бы выходить в общественное место не в таком затрапезном виде – голая, отвратительно волосатая грудь, и даже на плечах и на жилистых руках чёрные кудри, –  прикрыл бы их какой-нибудь рубашкой. В доме ведь живут две чужие женщины. Ещё в трусах вышел бы. Правда, справедливо будет сказать, что и папа ходит по коридору в таком виде, но он всё же не такой ужасно волосатый. А эти его протёртые и вытянутые на коленях спортивные трико… Миша мог бы ещё найти в нём какие-то малоприятные черты,  но посчитал, что и так нашёл их достаточно, чтобы невзлюбить этого человека. Хотя и пытался честно найти ему оправдание.
     Пришла мама выяснять, не сделалось ли с Мишей какой-нибудь болезни, вроде расстройства желудка и не наелся ли он в школе случайной гадости. Может быть, ему не пойти сегодня в школу? Первое побуждение у Миши было согласиться с ней и остаться дома – не часто же мама делает такие предложения. Но целый день провести в скуке домашнего безделья, с неотступно опекающей его бабушкой?.. Лучше школа… и если не киснуть в классе во время переменок… то можно стать участником множества событий шумной школьной жизни… тут ему подумалось о Жанне Абрамовне, но он назначил себе, что дело всё же не в ней…
     На большой перемене, съев бабушкин диетический бутерброд и яблоко, он нежданно оказался возле учительской. Постоял, читая юмористические объявления школьной пионерской организации, а когда забренчал звонок, увидел и Жанну Абрамовну. Он хотел поздороваться, но она, занятая весёлым разговором с другой учительницей, прошла мимо, не заметив его намеренья. Вернувшись в класс и запросто получив от Евдокии Сергеевны пятёрку по арифметике, он уже собирал портфель, чтобы пойти домой и порадовать пятёркой папу, который считал арифметику главным жизненным предметом в школе, когда в класс вошла Жанна Абрамовна. Ей надо было пошептаться о чём-то с Евдокией Сергеевной  и взять от неё рубль на подарок завучу. Пока они шептались, все ученики разошлись – и только Миша остался сидеть за своей партой. Он и сам хотел бы разобраться, почему это он не ушёл вместе со всеми, но пока не находил никаких причин.
     – Миша! А ты почему не идёшь домой?
     – Я… у меня… я не знаю… – И неожиданно для самого себя произнёс. – У меня живот болит… Евдокия Сергеевна…
     Это выскочило из него, возможно, потому что и мама и бабушка всё утро беспокоились, не болит ли у него живот, и ему даже немного хотелось этого, и приятна была эта обеспокоенность. И может быть, таким способом легко было обратить на себя внимание Жанны Абрамовны. Так и случилось.
     – Как?.. Когда у тебя заболел живот? – забеспокоилась Евдокия Сергеевна. – Что ты ел сегодня?
     Ещё больше обеспокоилась Жанна Абрамовна.
     – Может, надо вызвать скорую? Тебя не тошнит?
     – Сегодня утром заболело… немного тошнило, но уже не тошнит… – Миша теперь вынужден был продолжать свою ложь, он побледнел, и ему показалось, что его уже немного подташнивает.
     – Точно?! Тебя не тошнит?
     – Кажется… немножко…
     Теперь уже  совершенно точно Мишу тошнило, он ещё больше побледнел и даже начал покрываться потом страха. Он вполне ясно представил себе машину скорой  помощи, свирепую врачиху, похожую на приходившую к нему из детской поликлиники, когда у него открылась ангина. Представилось, как его увозят в больницу, а бабушка ужасается и шепчет, «я же говорила! что? я не говорила? но разве меня кто-то слушает?».
     – Жанночка, дорогая… Кажется, вы теперь живёте в том же дворе, где и Миша… не отведёте вы его домой? Их бабушка всегда дома… если родители на работе.
     – В том же дворе? Ну что же, конечно… Ты можешь идти, Миша?
     Она отобрала у него портфель, взяла его под руку и осторожно повела из класса.
     – Не беспокойтесь, Евдокия Сергеевна, – сказала она от самых дверей. – Я отведу его и сдам бабушке. И вызову врача, если понадобится…
     Пока они шли по улице, Жанна Абрамовна всё переживала и не сводила с Миши обеспокоенных глаз. На углу им встретился хулиган и второгодник Фукс и сделал большие глаза, увидев рядом с Мишей училку, но всё же, не удержался, чтобы не сказать ему в спину: «манная каша». Бабушка разволновалась, а Жанна Абрамовна очень удивилась, что Миша оказался столь близким соседом, и не ушла к себе, пока вместе с бабушкой не уложила мальчика в постель.
     – Я всегда говорю… но кто же меня слушает, – жаловалась бабушка. – Что? для ребёнка важнее арифметика, чем здоровье? Кому нужна арифметика, если болит живот? А самое лучшее средство от живота, что б вы знали, столовая ложка керосина. 
     – Боже мой, что вы говорите? – пугалась Жанна Абрамовна. – Какой керосин?
     Бабушка уже поставила перед кроватью таз, на случай если Мишу будет тошнить. Поставила на газ кастрюльку с водой, чтобы сварить какую-то кишечную ядовитую травку. Жанна Абрамовна советовала промывать желудок большим количеством слабого раствора марганцовки,  а Мишу так напугали все эти советы и приготовления, что его вдруг вытошнило в таз.
     – Ну, слава богу, – сказала бабушка Жанне Абрамовне. – Сейчас ему полегчает.
     И Мише, на самом деле, стало просто и хорошо, во-первых, потому что он не был пойман на лжи, и никто не станет о нём думать плохо, а во-вторых, теперь Жанна Абрамовна уже не сможет пройти равнодушно мимо, не обратив  на него никакого внимания.
     Она улыбалась ему, с облегчением думая, что опасность для мальчика миновала, и теперь она может спокойно рассказать в учительской, что больной мальчик Миша уже отведён ею под присмотр бабушки и пошёл на поправку.
     – Ну вот, Миша, лежи и поправляйся, а вечером я зайду тебя проведать. – И повернулась к бабушке. – А мне пора бежать на вторую смену. Школ мало, классы раздуты и приходится работать в две смены. Да и педагогов не хватает, и в основном работают женщины… вы же понимаете, мужчин мало…
     Миша был доволен сегодняшним днём, несмотря на случившуюся мнимую болезнь. Конечно, не получится укрыться и от бабушкиного горького лекарства. И до конца дня вынужден будет он проваляться в унылой постели безо всякой вкусной бабушкиной еды, но уныние вскоре прошло, когда вспомнился ему некоторое время спустя сегодняшний урок чистописания. Одиннадцатый номер пёрышка не подвёл его, и диктант был написан без малейшей помарочки. А какие Миша вывел легчайшие линии завитков и горизонталей. Вместе с тем, вполне можно было удовлетвориться и прямыми ровными утолщениями, с острыми уголками, которые не каждому в классе удаются. А лучше будет сказать, вообще никому не удаются лучше, чем Мише. И даже круглая отличница Надька Войкова не умеет так чистописать. Завтра ему не нужно будет и в тетрадку заглядывать, проверенную и розданную Евдокией Сергеевной, чтобы знать, что там стоит пятёрка с плюсом. Честолюбивые медленные мысли возникали и утекали из Мишиной памяти и, наконец, перестали возникать. Он и не заметил, как заснул. А когда пробудился, в окне уже видно было вечернее синее небо, за дверью шел какой-то разговор, слышался раздражённый голос отца. Миша лежал, почему-то ужасно сердился, не очень понимая со сна, на кого же он сердится. Никто ему не приснился, – например, второгодник Фукс, – на кого можно было бы рассердиться, а когда пришла бабушка его проведать, и выяснилось, что заходила Жанна Абрамовна, он догадался, что сердился на самого себя, что глупо, как малыш, заснул и пропустил её визит.  Ему даже захотелось всплакнуть, но слёзы не пролились, а только пощипали в носу.
     – Ну, что, Мишка, не спишь? – Папа просунул голову в дверь.
     – Я пятёрку получил по арифметике…
     Тут уж папа не удержался, чтобы не зайти к приболевшему сыну и не похвалить его. Он мало интересовался его каждодневными школьными делами, во-первых, по занятости, а во-вторых, считая его малышом, и потому его воспитание и здоровье подведомственно было матери и бабушке. Работа не оставляла ему сколько-нибудь времени для семьи, он уходил рано и приходил поздно, а по выходным дням, если они выдавались свободными, запирался в кладовке и распечатывал многочисленные накопившиеся негативы. У него была фикс-идея запечатлеть историю города Кишинёва, его разрушений и послевоенного восстановления. По долгу службы приходилось ему целыми днями мотаться по городу и он, пользуясь этим, не переставал щёлкать городские пейзажи трофейной «Лейкой». Недавно даже состоялась небольшая фотовыставка в фойе кинотеатра «Патрия», где несколькими фотографиями участвовал и папа. Выставка называлась «Наш любимый город». Вся семья ходила смотреть эту выставку, а заодно посмотрели индийский фильм с Радж Капуром.
     – Что это ты сегодня бабушке с мамой устроил? Перепугал всех, переволновал… даже учительница приходила справляться о твоём здоровье.
     – Не знаю, папа… почему-то затошнило немножко…
     – Как же немножко, когда вон даже тазик стоит… Как сейчас, не тошнит? А скажи-ка, сынок, ты ничего в кладовке не трогал из моих химикатов? А то, знаешь, среди них имеются очень даже опасные для жизни вещества.
     – Нет, папа, я ничего там не трогал, ты же предупреждал меня… что там яды.
     – Ну, яды не яды, а отравиться можно… впрочем, даже и умереть. Так что смотри, ничего не трогай там. Ну ладно, засыпай…      
     Когда все уже улеглись, и даже бабушка на своей высокой кровати, повздыхав и помянув несколько раз еврейского бога, задышала открытым ртом, Миша, выспавшись, лежал без сна и вдруг понял, что прислушивается к тихому разговору за стеной. Сначала что-то бубнил мужской голос. Ему нервно отвечал женский. Были узнаваемы некоторые слова – «война, письмо, майор».  Совсем не хотелось ему вслушиваться в чужие голоса, но в комнате стояла покойная тишина, под кроватью поскрипывало и похрустывало, – то ли мышиный зуб скоблил сухую корочку, то ли тараканье жвало, –  и это было интереснее и важнее. Голоса мешали и раздражали своей напористостью, становились громче. Там начиналась ссора.
     – ...надоели твои оскорбления… вынуждена тебя выслушивать, твои пьяные бредни… мне некуда сбежать от тебя…
     – …всё знаю… видел этого майора… пока я гнил в окопе…
     – …не рассказывай мне… гнил в окопе…
     – …этого не смей касаться… шлюха вокзальная...
     – …идиот… сколько мне было лет… пятнадцать… что я знала про это…
     Всё больше этот невнятный неистовый  разговор завораживал и пугал Мишу. Это ведь была Жанна Абрамовна, а мужчина… её муж… физкультурник… он в чём-то упрекал её, обзывал гадкими словами. Какой же негодяй этот физкультурник! Папа с мамой тоже иногда ссорятся, но стоит маме сказать: «замолчи, ребёнок услышит», папины крики тут же смолкают. Родители всех детей мира думают, что их детёныши, не могут знать жизни, а значит, не могут понимать их взрослых разговоров. Большое  и обидное заблуждение. Дети всего мира сознательно и предумышленно притворяются непонимающими, хитрят, чтобы не настораживать взрослых.  Они многое понимают. А если что-то не понимают, то уж точно всё не понятое хорошо запоминают,  чтобы дождаться случая, когда понятное и непонятное совместятся и станут на своё место. И это происходит быстрее и чаще, чем воображают недалёкие взрослые. Некоторые женщины – матери – что-то подозревают, они замечают в детских глазах, в случайно увиденном их взгляде, какое-то тайное знание, тут же упрятанное от них  до лучших времён. Мужчины же – отцы – высокомерно не видят этого. Их легко обмануть. А у этих… крикунов за стеной…  между ними нет ребёнка, которого надо было бы остерегаться. Они слышат только свои оглушительные голоса и потому  не слышат друг друга, и это заводит их и заряжает гадкой энергией. Они не хотят остановиться. 
     Миша накрыл голову подушкой, чтобы ничего не слышать. И долго ещё не мог заснуть.

    
     * * *
     На большой перемене перед дверью маленького школьного спортзала собиралась кучка старшеклассников,  в центре которой всегда жестикулировал и размахивал руками физрук Владимир Абрамович. Кучка состояла почти всегда из одних и тех же старших учеников, кстати, разных классов, и как уяснил для себя Миша, школьных интеллектуалов. Двое из них регулярно писали в пионерскую стенгазету, другой  её  рисовал, ещё двое были школьные поэты, зачитывающие свои поэмы на праздничных вечерах. Были в этой кучке и другие, об интеллектуальных увлечениях которых Миша не знал. С тех пор как Шишмановичи стали его соседями, он не переставал с живостью наблюдать за ними в школе, как только возникала такая возможность. На переменах, особенно на большой, он один из первых, – что никогда раньше не случалось, – покидал класс и торопился к спортзалу, или бежал в коридор, где он мог повстречать Жанну Абрамовну в окружении старшеклассниц, – он постепенно освоил её расписание уроков. Впрочем, так же, как и расписание  физрука. Он слышал, как старшие ребята сокращают для удобства названия предметов – литературу они называли «лит-ра», а физкультуру «физ-ра», и ему придумалось, как можно назвать его любимый предмет – «чис-пис». Он всегда делал вид, что случайно или по какому-нибудь делу оказался  возле старшеклассников, старался не приближаться к ним, чтобы его не прогнали и не надавали по затылку. Но держался поблизости, чтобы слышать, о чём они говорят. Ему было интересно слушать взрослые разговоры.
     – Владимир Абрамович, – спрашивал один из поэтов, – я вчера читал, что вселенная бесконечна, но разве такое может быть?
     – А чёрт её знает, Сашка, – отвечал физрук. – Я так считаю, что всё имеет начало и конец. Но раз они пишут, что она всегда была и всегда будет, то, значит, они имеют в виду что-то своё, недоступное нашему пониманию, потому что «бесконечность» и «всегда» это всего лишь слова.  Что такое «вселенная»? Для нас с тобой, Сашка, это, всего на всего, привычное слово, и мы с тобой навряд ли поймём, что за этим словом стоит. По мне, Сашок, вся эта наша вселенная, огромная и бесконечная, может оказаться  пузырьком воздуха в кипящем чайнике, на какой-нибудь коммунальной кухне, но  в другом измерении пространства. А? Нет? Вот и я не знаю. Мы с тобой необученные обыватели. Учись, Сашок, осваивай. А чего это ты не задашь свой вопрос Валентине Анатольевне?
     – Да у нашей астрономички на все вопросы один ответ: читайте в учебнике, там всё написано. Он утверждён в гороно.
     А Миша, склонившись конспиративно над развязанным шнурком, прислушивался к такому интересному разговору старших и додумывал: «а может и наоборот быть с этой самой вселенной… а вдруг в бабушкином чайнике, да в каждом пузырьке по такой вселенной… надо присмотреться».
В другой раз другой поэт интересовался, что же всё-таки есть бог, и есть ли он вообще.
     – А не спрашивал, Коля,  ты свою бабушку насчёт бога?
     – Спрашивал!  Она говорит – есть.
     – А я говорю, нету бога – вот и выбирай, кому ты больше веришь. Веришь в него – он есть, не веришь – его и нету. По моему пониманию, бог есть последняя надежда испуганного человечка перед страхом смерти. Вот помню, был у нас сержант… – и начинались обычные его рассказы из военной жизни. Но вдруг кто-то замечал Мишу и, обругав: «а ну пошёл отсюда, пацан», прогонял его пинком под зад. Миша не обижался, потому что знал, что так было всегда, во всех школах всего мира, и будет всегда, а в старших классах он и сам станет пинать наглую малышню. Всему своё время. И всё же он немного завидовал и обоим поэтам, и даже обругавшему и пнувшему его, Вовке Цинклеру, капитану футбольной команды, и остальным… они задавали умные вопросы и получали умные ответы. Что сказал бы папа… или бабушка…спроси я их про вселенную в чайнике? Стали бы щупать лоб и трясти градусником. Тут же уложили бы в постель.
     Прощая старшеклассников, Миша не прощал физрука. Владимира Абрамовича. «Физ-ра» – презрительно думал он о нём. Встретив в коридоре школы, или дома возле туалета, «физ-ра» угрюмо не замечал своего малолетнего соседа, не отвечал на его тихие приветствия, и Миша перестал здороваться с ним. И сейчас «физ-ра» мог бы защитить Мишу перед старшими ребятами, но не захотел сделать это и отвернулся  равнодушно.  Совсем другая была «лит-ра», Жанна Абрамовна. Миша различал эти два похожих слова, «физ-ра» и «лит-ра», как он различал болезнь и здоровье, тоску и радость, ночь и день. Он бывал счастлив, когда она приветливо улыбалась ему и трепала по кудрявой голове, и совсем не обидно подшучивала над ним, как будто знала про него какую-то тайну. Но и Миша таил в себе волнующую память о её голых пышных ногах  в разлёте халатика. Он берёг это своё счастье и не злоупотреблял им, старался не слишком часто попадать ей на глаза, чтобы не девальвировать её отношение к нему. Предпочитал любить её издали. Любить… Этим словом он обозначал чувство, которое было у него по отношению в маме или бабушке, частично к отцу, но вместе с тем, он начинал подозревать, что это слово может обозначать что-то ещё, более волнующее. От чего стучит сердце и горячеют щёки. Зная, когда у старшеклассников «лит-ра», он невзначай оказывался в коридоре недалеко от класса, где закончился урок литературы и, спрятавшись за какой-нибудь группкой возбуждённых девиц, наблюдал за своим «предметом». Миша, – если бы нам надо было дать о нём сжатую характеристику, – был по своей сути «наблюдатель». Вдумчивый наблюдатель. Он не носился, как другие, по коридорам или двору школы, растрачивая энергию в буйстве мальчишеских состязаний, бессмысленных шкодах и выходках… он наблюдал. Не имея при этом никакой практической цели – если просто, то такова была его натура, ему было интересно наблюдать. Он видел, что Жанна Абрамовна и её муж редко пересекаются в школе – у каждого своя зона ответственности. А если и встречаются, то почти не реагируют друг на друга. Никогда не идут из школы вместе. У физкультурника каждый день находятся важные дела, чтобы задержаться в школе допоздна – футбольная команда, секция бокса или какой-нибудь вечер воспоминаний.  Он даже затеял выпускать свою юмористическую спортивную стенгазету «Секунда решает всё», и теперь его можно часто видеть с Вовкой Цинклером, оказавшимся хорошим рисовальщиком. Не ходил он и в продовольственный магазин. Жанна Абрамовна по дороге из школы, делала небольшой крюк, чтобы купить хлеб, колбасу и кефир. Это и было их каждодневное питание. «Как можно не покушать горячего бульона? Это же верная язва желудка», тихо возмущалась бабушка. И только по воскресеньям, если не было нагрузки в школе, Жанна Абрамовна варила на общей кухне какой-то сомнительный супчик, от которого совсем не пахло так соблазнительно вкусно, как от бабушкиных кастрюль. По вечерам  у соседей закипал чайник, физкультурник заваривал себе в большущей чашке крепчайший чай, сыпал три ложки сахара, и долго гремел ложкой, а Жанна Абрамовна  кипятила в эмалированной кастрюльке кофейный напиток – несладкий, у неё был повышенный сахар – и уносила в свою комнату. Там она пила напиток из красивой – синей с золотом – чашечки, и мыла её потом под общим краном. Миша трогательно любил и восхищался этой синей чашечкой, терпеливо ожидающей вечера на посудной полке соседей. Рядом с нею нагло стояла плохо отмытая большая и глупая чашка физкультурника, и не однажды Миша с негодованием отодвигал её от синей чашки, сдерживая в себе соблазн уронить её на пол. Редко, но всё же иногда случалось, что физкультурник приходил домой поздно, когда Миша уже лежал в постели, и тогда за стеной слышался его более громкий, чем всегда, голос и в нём звучали другие интонации.  Становилось понятно, что физкультурник пьян. Миша знал, что это такое по прежним соседям, помнил их  шумные скандалы, драки и ругань. Он ждал чего-нибудь такого и от нынешних, но Жанна Абрамовна, как видно, умела усмирять мужа. «Успокойся… и не ори, – слышал Миша, – мальчик услышит». Мальчик всё слышал через стенку и ужасно негодовал, что такой замечательной женщине приходится терпеть от мужа обиды.  «Ах, если бы я мог… если бы только мог… если бы у меня были силы… я бы…  я бы… убил его!» – зарывался он в подушку лицом, что бы не слышать ненавистного голоса.
     «…какого же чёрта ты на мне женился? умолял… требовал… донимал моих бедных родителей…»
     «меня гнали на войну… на смерть…»
     «и ты желал оставить после себя вдову… юную… совсем юную вдову…»
     «я хотел, что бы… меня кто-нибудь ждал… с войны… что бы не страшно было под пулями…»
     «и поэтому… ты меня сейчас…»
     Миша старался не слушать этот нескончаемый диалог, но невозможно было его не слышать. Он мало понимал, и не хотел понимать смысла услышанных слов, но хорошо слышал и разумел злую враждебность одного голоса и  покаянное недоумение другого.

    
     * * *
     – Говори тише… совсем не нужно, чтобы ребёнок слышал нашу ругань.
     – Не затыкай мне рот этим своим дурацким ребёнком!
     – Своим? Своего… я уже никогда не буду иметь. А чужому совершенно незачем слышать твои бесконечные обвинения и оскорбления.
     – Я бы не заставил тебя сделать аборт, если бы был уверен, что это мой ребёнок. А не майорский.
     – Эту историю я слышу не первый год, и мне уже невмоготу отвечать на твои упрёки. Думай что хочешь, только не доставай меня своим идиотизмом.
     – Вот я и думаю, что ты ****ь…
     – И прекрати пить! Не заметишь, как сопьёшься… Тебя выгонят из школы… и куда ты пойдёшь? Мести улицы?
     – Я фронтовик, никто меня не выгонит.
     – Твои фронтовые басни можешь втюхивать своим школьникам, только не мне.
     – Замолчи, дрянь! Не смей этого касаться! Ещё раз… прибью…
     – Не вздумай распускать руки… я тебя в милицию сдам. Не хватало, чтобы я в школу приходила с синяками.
     Арифметика никак не шла сегодня у Миши, не решались примеры, из-за того, что плохо вспоминалась таблица умножения. Скоро уже ложиться спать, а уроки ещё не сделаны. Он сидел за своим столом, подпирая лицо рукой, включал и выключал зелёный грибок настольной лампы. В комнате то становилось непроницаемо темно, и тогда перед глазами медленно угасала спираль лампочки, то резкий свет больно ударял по глазам. Сегодняшним воскресным утром соседи мирно и улыбчиво вернулись из бани, добродушно выслушали положенные поздравления с лёгким паром от бабушки и мамы, положено благодарили, розовощёкие, пахнущие земляничным мылом. У физкультурника с папой вышел приятный разговор о международном положении страны. Бабушка предложила им свежесваренный компот и мужчины не отказались – выпили и поплевались косточками. Мама с Жанной Абрамовной  болтали о пустом, о каком-то крепдешине и крепжоржете, о вреде сахара при диабете и для стройности женского тела, довольно глупо смеялись и сговорились вместе попить кофе без сахара. Светло и приятно было Мише видеть такую мирную воскресную картину быта, добродушных тихих людей, берегущих общественный покой. В окне стояло послеполуденное яркое солнце, уже не такое жаркое какое оно бывает летом, изредка за стеклом падал пожелтевший лист, предвестник южной теплой, фруктовой и виноградной осени.  Это было почти счастье. Миша, попив компота, решил, что пора пойти делать на завтра арифметику – он любил таинство сложения и вычитания цифр, нравился ему закономерный порядок таблицы умножения. Уходя в свою комнату, он услышал, что физкультурнику надо сходить ненадолго на встречу с фронтовым товарищем, и это почему-то обеспокоило его. Лучше бы не ходил никуда, подумал он, обязательно же всё испортит. Так и произошло. Физкультурник явился не скоро, уже начинало темнеть. Грохотал чем-то на кухне, хлопал дверью. Заварив свой крепкий чай, – слышно было, как громко звякала ложка, размешивая сахар,  – ушёл к себе. Всё время пока его не было дома, у Миши не шла его любимая арифметика, он прислушивался и ждал, что должен вот-вот прийти физкультурник, и случится что-нибудь неприятное. Сначала за стеной было тихо, едва слышался невнятный разговор. Заходила бабушка, доставала что-то из шкафа. В комнате родителей долго стучала швейная машинка – Миша знал, что бабушка шьёт новые наволочки. Когда замолкла машинка, началась ссора за стеной.
     – Не вздумай распускать руки… я тебя в милицию сдам.
     – Ах ты… ****ь вокзальная, ты меня в милицию сдашь?! Меня? Фронтовика? Да я пришибу тебя раньше, чем ты выйдешь за порог! Она… меня… в милицию сдаст!
     – Твой дружок, с которым ты пил, такой же фронтовик, как ты?
     Заглянувшая в дверь мама, велела укладываться спать по позднему времени, неоконченная арифметика была сложена в портфель, и Миша, быстро раздевшись, залез под одеяло, разгневанный на проклятого физкультурника, испортившего такой прекрасный воскресный день. Злость давила ему на сердце, нервная дрожь неприятно трясла тело и стискивала зубы. Он очень жалел Жанну Абрамовну, страстно желал, чтобы пришла милиция, много милиционеров, вооружённых пистолетами, и арестовала злодея. Он представил, что пьяный физкультурник оказывает сопротивление представителям власти, и раздаётся счастливый выстрел, убивающий его. Но никакая милиция не пришла, продолжалась ссора, ужасно было слушать оскорбительные слова разъярённого соседа, плач Жанны Абрамовны, грохот падающих предметов. Миша зажимал себе уши, зажмуривал глаза, но некуда было деваться от происходящего за стеной. Почему ничего не делают папа с мамой, почему они не вызывают милицию, почему они терпят этот ужасный скандал? Может быть, они ничего не слышат? «Опять какой-то геволт у соседей, – иногда говорит бабушка. – Что? они корочку хлеба не могут поделить?». «Не наше дело» – отвечает мама. А папа вообще ни во что не желает вмешиваться.
     – Дурак! Ненормальный! Мне было пятнадцать лет в сорок четвёртом, что я могла понимать в этом возрасте. Откуда мне было знать, что хочет от меня  майор?
     – Всё ты хорошо знала… ты пилилась с ним целый год, пока я не пришёл из армии.
     – Твоя сестра всегда меня ненавидела, не знаю почему… Что она могла знать?  Она один раз только и видела меня с ним… Вы с ней больные люди… Я хочу развестись с тобой… мне невмоготу всё это слушать без конца… Почему ты не даёшь мне развода?
     – Ты хочешь легко от меня отделаться…
     – А ты хочешь всю жизнь меня мучить… Ты наслаждаешься этим… И прекрати орать, соседям совершенно необязательно знать, какой ты идиот… И мальчик может услышать…
     Почему-то эта последняя фраза про мальчика ещё больше  разозлила злодея, вскрикнула и разрыдалась несчастная Жанна Абрамовна… Хлопали двери, слышались голоса бабушки и мамы… В комнате, едва освещённой косым лунным лучом, на полу шевелились тени листьев, на стене желтело пятно далёкого уличного фонаря, а маленькое Мишино сердце уже не дрожало от негодования, билось ровно и спокойно – ясная и чёткая мысль успокоила его.  Эта мысль внезапно появилась в Мишиной голове, утвердилась там и уже никуда не могла деться… Приоткрылась дверь, осветив электричеством часть комнаты. Миша поднял голову и увидел Жанну Абрамовну в её голубом халатике, протиснувшуюся в дверную щель и спиной прижавшуюся к стене. Услышал тихий голос бабушки.
     – Стой-таки здесь, пока я не приду за тобой… А… Кто бы мог подумать…
     Дверь закрылась, стало опять темно, и жалобно всхлипнула Жанна Абрамовна. Она не видела ничего в тёмной комнате, стояла, опасаясь стукнуть чем-нибудь, хотела плакать и боялась нашуметь. Миша хорошо видел её светлый халатик, белые полные босые ноги и широкие круглые колени, голые руки на груди и опрокинутое лицо, блеснувшие мокрые щёки. Его уже не душило негодование. Спокойствие и снисходительная жалость к ней, несчастной женщине, захватило его, хотелось погладить и пожалеть её, как бабушка его жалеет, когда он болен и температурит. Откинул одеяло, опустил ноги и, не нащупав тапочек, остался сидеть, ссутулившись. Жанна Абрамовна заметила в темноте какое-то движение, присмотревшись, увидела сидящую фигуру.
     – Ой… Мишенька… я разбудила тебя?
     Миша не стал отвечать. Он был занят своей сияющей мыслью, своим новым знанием.
     – Я сейчас… прости… я сейчас уйду.
     Она тронула дверную ручку, но осталась стоять.
     – Я убью его, – услышала она.
     – Кого?.. Ой, ну что ты… – прошептала она. – Что ты говоришь? Он немного понервничал… он немного нервный… Ложись, спи. Ничего такого не произошло.
     Приоткрылась дверь.
     – Ну? Что ты стоишь? Он уже извиняется…
     – Спи, Мишенька…
Миша уже не мог спать, он прислушивался к звукам, наполняющим пространство и закоулки квартиры, и понимал их происхождение и значение. В туалете  несмолкаемо  шумел бачок унитаза. В кухне мылась посуда – бабушка всегда делает это шумно, гремя тарелками и звеня вилками. За стеной у соседей шёл тихий, но не мирный разговор, а за дверью, прикрытой, чтобы не тревожить спящего ребёнка, мама с папой обсуждали громким шёпотом происшествие: «ребёнок… испугать ребёнка… наглость…», шептала мама, «вопиющая безответственность… правила общежития… поставить на вид…», заводил себя папа. Под кроватью, среди пыльных чемоданов, пискнули, деля корку, мыши. Вымыв посуду, пришла бабушка, улеглась и скоро засопела. Легли спать родители на свою скрипучую тахту – папе рано вставать, завтра тяжёлый день – понедельник. Замолчали и соседи. Миша знал что, первый сон некрепкий и надо терпеливо выждать, чтобы все жители квартиры надёжно заснули.  Чутко спит мама, надо пройти мимо неё очень тихо, что бы не скрипнула под ногой ни одна  доска. И двери… эти скрипучие двери. Чтобы не было соблазна встать раньше времени, он решил медленно досчитать до тысячи, но, досчитав до половины и побоявшись уснуть, решил, что достаточно. Квартира давно спит. Не стал влезать в тапочки, шлёпающие по пяткам, пошёл босиком. Переступил скрипучее место и, взявшись за дверную ручку, вдруг вспомнил, что внутри громко щёлкает пружина, если нажать её до упора. «Не далеко бы я ушёл, – сухо думал он, медленно поворачивая ручку, – если бы не вспомнил вовремя. Какая ещё может впереди ждать опасность, надо всё предусмотреть. Дверь только немного прикрыть, чтобы не шуметь на обратном пути, стол обойти слева, пригнувшись, чтобы не видно было с тахты, если мама откроет глаза. Папу можно не бояться, он спит крепко. Дверь в коридор закрыта на задвижку, придётся повозиться, чтобы не стукнуть. И ещё одна опасность – тугая и скрипучая дверь в кладовку…». Он добрался до кладовки, почти не наделав шума, но тут ему пришлось долго и очень осторожно, по сантиметру тянуть дверь, протискиваться и медленно закрывать её за собой, чтобы без опаски включить свет. Здесь он не смог бы обойтись без света, в темноте он не обнаружил бы то, что ему было нужно. Везде стояли и лежали на полках во множестве ненужные вещи, но главной вещью был папин увеличитель – красивый, ухоженный и очень важный предмет. Тут же были и другие волшебные предметы для изготовления фотографий: и рамка, и резак, и глянцеватель,  но Мише они были не нужны. Он искал тёмные,  коричневого стекла, банки с чёрными навинченными крышками. Когда-то, ещё в первом классе, измученный любопытством, дождавшись отсутствия родителей, он закрылся здесь и обследовал это чудесное хранилище. Тогда он и обнаружил эти банки на нижних полках. На боках они имели печатные этикетки, с непонятными, но ядовитыми, страшными словами. Но  он был обнаружен здесь бабушкой, и папе велено было переставить их на самую верхнюю полку под потолок, «во избежание…». «Чтобы ребёнок не умер в страшных мучениях», сказала бабушка. Теперь нужно было как-то их достать, не нашумев. Миша влез на папину фотографическую табуретку, широкая надёжная полка, на которой стоял увеличитель, выдержала его вес, но до банок  было ещё не достать рукой. Он стал на колени, дотянулся до табуретки и поднял её на полку. Теперь ему стало немного страшно – вот они, ядовитые банки. Если стать на табуретку, можно взять любую из них. Но какую? И ещё один вопрос нечаянно возник сам собой. Разве это не преступление, то, что Миша собирается сделать? Конечно, это ужасное преступление, просто ужасное. И никому… никому… нельзя будет про это рассказать. И Жанна Абрамовна никогда не узнает… Маленькая рыжая банка смотрела на него своей этикеткой, на которой было напечатано «МЕТОЛ», но это слово показалось Мише не очень опасным, и он решил посмотреть другие банки. Для этого надо было залезть на табуретку, на самый верх шаткой конструкции, с которой легко можно сверзнуться и наделать грохота. Но, проделав такой опасный путь, глупо было бы не пройти его до конца. В другой раз может не хватить у Миши решимости – нет-нет, только сейчас. Держась за боковые полки, он осторожно подтянулся руками и стал ногами на табуретку – теперь он уже мог рассмотреть надписи на банках. КРАСНАЯ КРОВЯНАЯ СОЛЬ. Какой ужас! Возможно, это как раз то, что нужно, но кристаллы в банке оказались яркого оранжевого цвета, кроме того, это была соль… ГИДРОХИНОН. Тоже страшное слово, и содержимое за стеклом какого-то мерзкого цвета и отвратительно комковатое… А вот это, пожалуй, лучше всего подойдёт, оно похоже на сахар… ГИПОСУЛЬФИТ.  Слезть оказалось труднее, чем подняться, шаталась табуретка, и мешала прижатая к груди банка. Спустившись и тихонько пройдя в кухню, Миша достал с чужой полки фаянсовую сахарницу и, при свете ярко светившей в окно луны, всыпал в неё из тёмной банки ядовитые кристаллы. Сахарницу поставил на место, банку отнёс в кладовку и спрятал её на нижнюю полку. Наверх он уже не решился лезть. Пробрался в постель, не забыв аккуратно закрыть за собой все двери, и через несколько минут уже спал непробудным сном.

     * * *
     Утром, проснувшийся рано Владимир Абрамович, всыпал в свою чашку большую щепоть индийского чая из пачки со слоном, плеснул туда крутого кипятку и накрыл блюдцем. Ровно через пять минут, – столько положено завариваться чаю, – он добавил туда три ложки сахара с бугром, помешал и хлебнул. Ему показалось, что чай неприятно солоноват, но он выпил половину, думая, что ему кажется после вчерашней пьянки. Другую половину всё же вылил в раковину. Пока он собирался в школу, умываясь и бреясь, его вдруг прохватил понос, он уселся на унитаз, и просидел на нём с небольшими перерывами почти целый день, пропустив школу.