Я ухожу... или не стреляйте в наших сыновей

Славным российским воинам,
спасшим страну от развала, а также
их матерям, отцам, родным и близким,
пережившим страх и унижение,
горечь потерь и боль утрат
в ходе первой Чеченской кампании
1994  —  1995 годов
п о с в я щ а е т с я























































Успеть донести правду
Вместо предисловия

 Беря в руки книгу, каждый человек задаётся вопросом: о чём она?
Об этой книге, которую ты, мой читатель, держишь в руках, одним словом и не скажешь. О войне? Наверное. Но не только. Потому что как таковых боевых операций и масштабных сцен сражений здесь ты не увидишь. Хотя всё, что описывается, происходило в 1994—1995 годах и самым непосредственным образом связано с так называемой первой Чеченской кампанией.
На страницах книги немало горя, слёз и унижений, которых с лихвой хватило главным героиням повести — Татьяне и Наталье, солдатским матерям, с честью выдержавшим суровые испытания и не сломившимся под  жестокими ударами судьбы. Именно глазами этих женщин и показана действительность того времени. А их  отчаянный, полный тревог и надежд стук сердец, как мне кажется, чувствуется уже с первых страниц.
Все описанные события вполне реальны. А фамилии, имена и отчества практически всех героев — настоящие. Несовпадение персональных данных прошу расценивать как случайность. Оттого и жанр, в котором написано произведение, обозначен мною как документальная повесть. Данное повествование основано только на фактах, имеющихся документах и честных, откровенных рассказах очевидцев и участников тех событий.
Почти двадцать лет минуло с той поры. А что знают об этой войне мои современники и особенно молодёжь? Совсем немногое. Большинство имеет самые смутные представления о том, с чего всё началось и как некогда «сильная и могучая» наша армия несла колоссальные потери в Чечне и не успевала «отмываться» не только от справедливой критики, но и от клеветы и наветов недругов.
Сегодня всё это уже история.  И знать её, как мне представляется, мы обязаны. Хотя бы потому, для того не допустить подобных ошибок в будущем.
Не поделиться со своими земляками-углегорцами, да и со всеми, кто интересуется новейшей историей своей страны, тем, что мне хорошо известно, я просто не мог. Не из-за патриотических чувств, нет. А потому, что все эти годы остро ощущал необходимость рассказать правду об этой войне. Суровую, горькую, не приукрашенную кому-то в угоду. А чистую и не показушную правду, как слеза матери. Слово «успеть» являлось для меня своеобразным кнутом, так как в данном случае говорить о каком-то удовольствии либо радости, которые я испытывал в период написания повести, вряд ли уместно. 
Своему читателю я безгранично доверяю. И прошу только об одном: читай, думай и размышляй над тем, насколько бесценна человеческая жизнь и как легко с ней можно расстаться, если по-настоящему любишь свою Отчизну.
 Иван Данилов



Глава I. ДУМЫ МАТЕРИ
Тревога и полная неизвестность

Шёл ноябрь 1994 года. Уставший от занудных осенних дождей и грязи городок снова приходил в себя. Морозец, сковавший лужи, и искристый белый снежок, покрывший землю тонким белым покрывалом, сделали дворы чистыми и опрятными.
Одетые в тёплые куртки и пальто люди  шли по своим делам, уже не выбирая дороги и не опасаясь угодить в лужу. Очередной природной новизне были рады все — и взрослые, и дети. Это было заметно по их искрящимся глазам и дружелюбным улыбкам.
Небольшой районный городок Углегорск, что на Сахалине, жил обыкновенной, тихой, размеренной жизнью. Короткое и до предела загруженное всевозможными делами лето быстро сменилось неимоверно красивой и щедрой осенью. Ещё вчера по улицам ветер гнал яркие красно-жёлтые снопы листьев тополей, берёз и рябин. А сегодня — тишина и умиротворение. Ночью выпавший снег сделал то, что не под силу никому из людей.
Татьяна уже около часа стояла у окна и с замиранием сердца любовалась этой красотой. Дачно-огородные хлопоты уже позади, можно было и дух перевести, осмыслить происходящее. С уходом весной этого года  в армию сына Володи, вдумчивого, серьёзного, а также первого помощника во всех делах, их двухквартирный деревянный дом заметно опустел. Как-то потускнел, приосунулся, как старичок, скособочился на одну сторону. Ту, которую каждую зиму заносило снегом под самую крышу.
Даже младшенькая Оля с её бесконечными «почему» и «помоги мне» не смогла занять полностью время и душу матери. Думы о сыне были постоянными и нескончаемыми. Какое-то странное необъяснимое чувство тревоги внезапно поселилось в её сердце и не отпускало ни на минуту.
Чтобы как-то освободиться от этого гнетущего чувства, Татьяна в сентябре, бросив огород и домашнее хозяйство, поехала к нему в часть. В город Завитинск Амурской области.
В своих письмах домой её сын Вовчик был всё таким же — честным, прямым и открытым. Не жаловался на судьбу, ища у самого дорогого и близкого человека сочувствия и защиты, но и не пытался выдавать себя за супер-героя из американских боевиков. За каждым его словом и предложением она видела спокойного, рассудительного, очень ответственного,  а теперь уже и быстро возмужавшего человека.

У меня всё нормально, здоровье тоже нормальное. Только что пришёл с репетиции, а наша рота ушла работать. И вот нашёл время написать письмо. После присяги меня, наверное,  переведут служить в оркестр, так что служба будет лёгкой. Ну, а сейчас у меня каждый день тревоги. Все ребята изматываются так, что еле доползают до кроватей.
Три дня назад меня и ещё трёх человек назначили ротными запевалами. А вчера после отбоя сидели со старослужащими и играли на гитаре.
Ноги поначалу в сапогах очень болели, а сейчас вроде привыкли. Подъём у нас в 6.00, отбой в 22.30. Завтрак в 8.00, обед в 14.00, ужин в 20.00. Первые дни кашу не ел, только пил чай с хлебом. А теперь даже не хватает.
Погода у нас  нормальная, солнце целый день. Когда маршируем по плацу, то все «афганки» мокрые, а майки хоть отжимай. Ребята у нас в роте хорошие, сержанты тоже. Если меня переведут в оркестр, то останусь здесь, в учебке,  на все 1,5 года.
Моюсь каждый день по два-три раза холодной водой, даже шею и ноги. Завитинск от границы с Китаем находится в 67 километрах. От Хабаровска до Завитинска 11—12 часов езды на поезде, если будет возможность, приезжай. Пришлите, пожалуйста, ваши фотографии и, обязательно, Олину.
Пишите, как дома, как ваше здоровье, как хозяйство? Как здоровье у Сашеньки и Лены? Передавайте всем привет. Если сможете, то вышлите бандеролькой курева, пачек 10, больше не надо. И коробков 5 спичек. Если водительские права мне ещё не отправили, то лучше пока не высылайте  —  мало ли что. Может,  буду служить в оркестре.
Скажите пацанам, с которыми я учился, чтобы написали мне письма. Могу уже с ними поделиться некоторым опытом.
До свидания. Всех обнимаю и очень скучаю.
09.06.94                Рядовой Голубов

Сложила аккуратно письмо в конверт и тут же начала читать следующее. Читала не торопясь, по нескольку раз перечитывая одно и тоже. И за каждым словом слышала голос сына, его интонации, тембр. Она видела его самого, но не задавала никаких ему вопросов. Володя сам ставил вопросы и тут же отвечал на них.

У меня всё хорошо, служба идёт нормально. К солдатской пище я уже привык, даже уже стало мало. Завтра мы поедем на стрельбище стрелять из АК, а 19 июня у нас присяга. Изучаем уставы. Обычно это бывает до обеда, а после обеда идём работать на склады. Иногда отпускают в город. Сегодня заступаю в наряд по столовой, хоть от души наемся.
Здесь я уже многому научился: и красил, и белил, и делал раствор. Уже успел на складе поработать с электросваркой, варил решётку. Командиры у нас хорошие, а особенно наш лейтенант.
С куревом у меня плоховато, если бы были деньги, то в городе можно было бы купить сигарет. Положите мне в конверт 500 рублей. У нас пачка сигарет без фильтра стоит 250 рублей.
Мы уже бегали марш-бросок на 3 километра, ведь как никак  —  мы пехота. Погоны у нас красные, а работаем, как стройбат. Если будет возможность, вышлите сапожный крем и щётку, белых ниток и станок с лезвиями.
Посмотрите у меня в ящике стола последний Васькин адрес, а также адреса д. Вовы и т. Вали.
Сегодня утром из нашей роты убежало три человека, все они с Сахалина. Но их сразу же поймали и теперь отправят в стройбат. За меня не переживайте, я такой ерундой заниматься не собираюсь. Отслужу, как положено. Вам за меня краснеть не придётся.
Вышлите, если есть, корочку на военный билет.
Пишите, как у вас здоровье. Не болейте, пишите почаще  мне письма. Целую вас всех!
15.06.1994                Рядовой Голубов.1 УМСР
 На присяге нас будут фотографировать, так что вышлю фотографию.

Татьяна разгладила конверт, наверное,  в сотый раз изучила почтовые штемпели на нём: когда отправлено письмо, а когда пришло в Углегорск. Потом закрыла глаза и несколько минут просидела не шевелясь, словно в забытьи. А затем взяла в руки ещё один конверт с треугольным  штемпелем. Она уже точно знала, под каким порядковым номером то или иное письмо она получила. Но никогда не держала их в строгой очередности. Перечитывая, всегда брала наугад. Для неё все до одного письма от сына были дороги.

У меня всё в порядке, служба идёт нормально. Завтра у нас присяга. Все готовят форму, а я стою «на тумбочке» дневальным и буду готовиться ночью. Обещали дать зарплату за полмесяца —1500 рублей, но этого хватит только на спички и курево. Погода у нас жаркая, за полмесяца не было ни одного дождя, кроме коротеньких по 2—3 минуты. Сегодня уже 18 июня, а я от вас не получил ни одного письма. Очень скучаю по дому, хочется на Сахалин, хотя бы посмотреть на море, на наши сопки.
Сейчас сильно не высыпаюсь, а по-первости вставал раньше подъёма на полчаса. Здесь есть у меня очень хороший друг, зовут его Алексеем, сам он из Тымовского района. Спокойный и очень умный парень, есть с кем поговорить.
За полмесяца я только раз посмотрел телевизор, и то минут 40, потому что свободного времени здесь почти нет. А по выходным тоже работаем.
После присяги меня должны перевести в оркестр, вот там пойдёт нормальная, спокойная служба. С ребятами из полкового оркестра я уже сдружился, и в обиду они меня не дают.   
Ну, вот вроде бы и всё пока. Передавайте привет всем знакомым, а также тёте Вале и дяде Вове, Славику и Татьяне.
Пишите чаще.
18.06.94                Рядовой Голубов

День принятия военной присяги в войсках всегда праздник. Это повелось  ещё с давних времён. Как правило, в столовой солдат ждёт праздничный обед. К обычным капустно-картофельному супу на первое и перловой или гречневой каше с варёной навагой на второе добавляется ещё яблоко, а к традиционному компоту — сдобная булочка. А ещё нет в этот день всяких дополнительных построений. Текст присяги молодые солдаты зачитывают перед строем, напечатанный в красочно оформленной красной папке, хотя  к этому времени уже все выучивают его наизусть. Старшины об этом позаботятся. А ещё, возможно, и нагонят страстей  вчерашним студентам и школьникам, дескать, только после того, как они присягнут на верность Родине, и начнётся настоящая военная служба.
На принятие присяги Татьяна не смогла выехать к сыну.

Прощальная песня

Но вместе с сыном свой нелёгкий крест несла и мать.  Она всем своим существом чувствовала и понимала,  что что-то в ней в последнее время изменилось. Пропал куда-то азарт. Всё, за что она бралась, делалось будто автоматически. Руки сами запоминали и выполняли работу. Бывало, что переделывала то, что было выполнено накануне. Всё точно также, именно в той же последовательности и с таким же результатом. Но только к вечеру Татьяна ясно понимала, что весь день занималась совсем не тем, чем следовало бы в данный момент. И тогда её охватывала паника. Что с нею происходит? Почему раньше этого никогда не происходило? Так ведь можно и свихнуться ненароком…
А объяснялось всё очень просто. Голова её целиком и полностью была занята мыслями о сыне. Перед её глазами постоянно мелькали сцены из их жизни: вот Володя только что делает первые шаги, вот он сладко спит, смешно оттопырив попку и подогнув под себя ножки, вот он идёт из школы, размахивая тетрадкой с аккуратной красной пятёркой  по сочинению, вот выпускной… И так бесконечно. Татьяна постоянно разговаривает с сыном. Вместе с ним сидит за партой и, раскрыв рот, слушает учителя истории. Вот изучает нотный стан и делает первые аккорды на гитаре, с нетерпением ждёт вечера, чтобы отправиться на свидание с очень хорошей девочкой из параллельного класса.
Раньше, как взгрустнётся, Татьяне было достаточно перечитать письма сына, посидеть в тиши перед его фотографией, пристально всматриваясь в родные черты. А вот сейчас что-то неведомое забралось в её сердце и не отпускает ни днём, ни ночью. А причиной тому магнитофонная запись, которую Оля совсем недавно нашла на чердаке. Кассета лежала в коробке, которую Володя перед уходом в армию схоронил среди старых и забытых вещей. Коробка эта была из-под его магнитофона. В неё он сложил свои личные фотографии,  на которых находится среди одноклассников и друзей. А вот афиши с красочными изображениями кумиров, блокноты с текстами песен, любимые записи. Всё это бережно сложено и убрано до поры подальше от людского глаза. Это его собственный мир, а в блокнотах его самые сокровенные мысли. Здесь же хранились и несколько фотографий его любимой девушки, с которой они так глупо и так неожиданно расстались перед самым его отъездом из дома. Володя очень хотел знать, как у неё дела, чем она занята? Но ни в письмах к матери и друзьям, ни в разговоре во время их встречи Володя так и не решился   спросить о ней. Это Татьяна поняла только сейчас. И она обязательно в следующем письме, будто невзначай, напишет сыну о том, что встретила в городе Лену и что они долго разговаривали с ней. Она непременно напишет о Лене только хорошее, что она очень воспитанная и умная девочка, и очень похорошела в последнее время. Но думает пока только об учёбе…
Пытливый ум трёхлетней девочки и обычное женское любопытство быстро взяли верх и не дали никаких шансов этой большой коробке остаться нетронутой в ожидании своего хозяина. Уже через 15 минут и тетрадки Владимира, и цветные афиши музыкантов, и фотографии друзей, с которыми он учился после школы в училище, и целая куча кассет — всё оказалось в доме на полу. Оля, особо не церемонясь, одну за другой вставляла кассеты в магнитофон. Комната сразу наполнялась громкой музыкой и ритмичными,  сильными звуками. Но после включения одной из них девочка вздрогнула, потому что явственно услышала  голос своего любимого братика. Она тут же метнулась к матери с радостным возгласом: «Мама, мама, там наш Вова поёт. Пошли скорей!»
Обезумевшая от того известия Татьяна мигом залетела домой, не понимая ещё, что произошло. А услышав родной голос сына, села в кресло и уже долго не могла встать. А Владимир всё пел и пел, аккомпанируя себе не гитаре. Пел негромко, с придыханием, чётко выговаривая каждое слово. Пел с таким самозабвением и грустью в голосе, что в нетопленой квартире ей стало необыкновенно жарко и душно. Сердце у матери билось часто и гулко, отдаваясь эхом в правый висок. Она сидела без движения и сама не понимала: то ли слушала доносившийся издалека такой близкий и родной голос сына, то ли разговаривала с ним, изредка вставляя слово-два.
Ей было хорошо и уютно в холодной квартире. Впрочем, она была далеко от своего покосившегося, унылого дома. Мать была рядом с сыном, помогая ему в подготовке автомобиля к предстоящим учениям. Она была в курсе всех его дел. И даже того, что её Вовчик не захотел отсиживаться в гарнизонном клубе, репетируя в составе  сводного духового оркестра военные и похоронные марши, а попросился в автороту водителем. И вот сейчас перебирает  всю ходовую часть, готовя испытанную в суровых климатических условиях технику к новым маршам и походам. Ну, не может он отсиживаться в тёплой казарме или в клубе, когда товарищи заняты настоящим делом! Как он скажет дома, когда вернётся из армии? Что все два года проиграл гаммы на кларнете? Нет уж, он на это не согласен! Его дед, отец честно отдали свой долг Родине. В нём тоже течёт горячая казачья кровь. И он тоже в совершенстве освоит профессию военного водителя. К тому же полученный опыт потом пригодится на гражданке.
Всё-всё мать знала про сына. Вот только эту, полную боли и тоски, песню она раньше никогда не слышала. И не то, что в его в исполнении. А вообще никогда не слышала. Кто и зачем её написал? Зачем сын, готовясь встать в армейский строй,  разучил эту страшную, бесчеловечную песню и спел её? Да ещё записал на магнитофон. Ведь всё, что окружает нас, материально: и стол, и гитара, и даже слово. Нельзя ни в коем случае говорить о скорой, неминуемой смерти — накличешь беду.
Песня заканчивалась, но не проходило и минуты, как из динамиков снова раздавались эти безумные звуки. Оля по сути, несмышлёный ещё ребёнок, подходила к магнитофону и легко управлялась с ним, перематывая назад эту песню. Ей очень хотелось услышать голос своего любимого братика. Но она не понимала, о чём он поёт и что хочет сказать своей песней. Ей просто был приятен его чуть хрипловатый, спокойный и родной голос. И он всё звучал и звучал в безмолвии двухкомнатной квартиры.

Стоит сосна, река жемчужная течёт,
А вдоль неё парнишка с девушкой идёт.
Они идут, не замедляя тихий шаг.
У парня вдруг сверкнули слёзы на глазах.
«Я ухожу», — сказал мальчишка ей сквозь грусть, —
Ты только жди. Я обязательно вернусь».
И он ушёл, не встретив первую весну.
Домой пришёл в солдатском цинковом гробу.
Рыдает мать. И, словно тень,  стоит отец. 
Для них он был, для них он был ещё юнец.
А сколько их, не сделав в жизни первый шаг,
Домой пришло в солдатских цинковых гробах.
Когда-то он с одной девчонкою гулял,
Дарил цветы и на гитаре ей играл.
И даже в миг, когда на белый снег упал,
Он имя той девчонки кровью написал.
Развеет ветер над могилой серый дым.
Девчонка та уже целуется с другим.
Девчонка та, что говорила: подожду.
…Растаял снег, исчезло имя на снегу.
Он до рассвета всего лишь часа не дожил,
Упал на снег и грудью Родину закрыл.
Упал на снег не в дни войны, а в мирный час.
И для него весны рассвет навек погас…
«Я ухожу», — сказал мальчишка ей сквозь грусть. —
Ты только жди. Я обязательно вернусь».
И он ушёл, не встретив первую весну.
Домой пришёл в солдатском цинковом гробу…

В двадцатый раз слушать эту песню Татьяне было просто невыносимо. Она медленно встала, подошла к магнитофону и прервала этот нескончаемый и бесчеловечный полёт слов и звуков, рвущихся из груди её  дорогого человека. Её кровинушки.
— Мама, мама, а кто это вот здесь, рядом с нашим Вовой? — вновь взорвала повисшую тягостную тишину  неугомонная Оля и протянула матери цветную  фотографию, на которой были запечатлены двое смеющихся молодых людей — Володя и вихрастая, голубоглазая девушка. Татьяна видела её в городе, знала её родителей, здоровалась с ними при встрече.
—Мам, ты что, не слышишь? — не унималась Оля. — Красивая она, правда?
— Да, доченька. Это Наташа. И очень красивая.
— А они что, поженятся, когда Вова отслужит?
— Может быть, всё может быть…

Краткосрочный отпуск

  С большим трудом уладив все свои дела на работе и прихватив с собой Олю, в начале октября Татьяна вылетела к сыну в Завитинск Амурской области. Вылетела не столько потому, что Володя её просил об этом. Ей теперь самой  было так тоскливо и так тревожно билось сердце, что терпеть больше не было никаких сил. Она устала сутки напролёт думать о нём. И однажды мать чётко для себя осознала, что не может находиться вдали от родного существа. Разлука с ним стала просто невыносимой.
В самолёте, как только Оля закрыла глаза и перестала приставать с расспросами, Татьяна достала из сумки один из конвертов с треугольным штемпелем и принялась, наверное, в сотый раз перечитывать письмо сына. Она его уже знала наизусть, но очень хотелось ещё разок взглянуть на знакомый почерк, подержать в руках этот  обыкновенный тетрадный листок в клеточку,  к которому прикасалась рука Володи.
Ровно три дня она побыла с сыном. Но какие это были три дня! Будучи по своему характеру человеком решительным и обладая при этом большой изобретательностью, Татьяна в первые же часы пребывания на территории воинской части навела справки и добыла необходимую ей информацию о службе сына и имеющихся бытовых условиях в казарме. А его настрой и душевное состояние прочувствовала сердцем по только ей  известным приметам — блеску глаз, тембру голоса, смешной складке у губ. Никаких опасений и волнений за жизнь сына она не почувствовала.
По просьбе заместителя командира полка по работе с личным составом Татьяна без всякой робости и волнения горячо и вдохновенно рассказала о «крепости тылов». От имени всех матерей поблагодарила и солдат, и офицеров за их тяжёлый ратный труд. А потом ещё почти целый час она, простая русская женщина, обыкновенными, незаученными словами предельно честно и откровенно рассказывала повзрослевшим своим сыновьям о нелёгкой жизни страны. Это были не стенания, не надрыв, не истерика. А простой, уважительный и осмысленный разговор. Предельно открытый и правдивый.  Каким-то чутьём Татьяна с самого начала уловила атмосферу, царящую в этих строгих и мрачноватых стенах. И повела спокойный, рассудительный разговор о том, как нелегко сегодня живётся людям. Но этот путь необходимо пройти.
При этом она не сгущала краски, и не рисовала жизнь только в чёрном цвете. Помимо бытовых трудностей ещё много места оставалось для того, чтобы с улыбкой и надеждой на лучшее встречать рассветы, любить, дарить девушкам цветы, писать стихи, совершать ради них подвиги. Трудности временные, а человеческие ценности постоянны. Она говорила о том, что сама чувствовала и переживала в эти минуты. Это было её понимание жизни, её правда. Правда, которую от неё ждали. Правда о том, что, несмотря на тяжёлую жизнь — безденежье из-за задержек заработной платы и трудности с работой, жизнь всё-таки в стране налаживается.
Убеждала и себя, и ребят в том, что эти трудности уже скоро уйдут и всё обязательно устроится. А самое главное — каждого из них любят и ждут. Ждут с нетерпением их возвращения домой. И родители, и учителя, и  знакомые, и друзья. Все верят в них и возлагают на них огромные надежды. Поэтому нужно служить честно и добросовестно. Офицерам — заботиться о своих подчинённых, ну а солдатам, разумеется, слушаться своих командиров и беспрекословно выполнять все приказы и распоряжения… 
Татьяна открыто смотрела в распахнутые глаза ребят и  с трудом   сдерживала слёзы, которые готовы были в любую секунду предательски брызнуть из глаз. Голос её дрожал, но она всё-таки совладала со своими чувствами и закончила выступление  мягко, по-матерински, с улыбкой. «Мальчишки, очень прошу вас, — под самый конец обратилась она к солдатам, — берегите себя. Всем вам ещё предстоит сидеть во главе свадебного стола и нежно обнимать и целовать своих любимых. А нам — нянчить внуков и помогать вам во всём. Мы очень ждём этого. Потому что очень вас любим и тоже, как и вы, считаем дни до вашего возвращения. Помогайте друг другу, не обижайте никого. Мы в вас очень верим и ждём!»
После такого выступления Татьяна некоторое время находилась в оцепенении. К ней подходили солдатики, такие все родные, что-то ей говорили, спрашивали о чём-то, трогали её за руки, благодарили за тёплые, душевные слова. Всё, о чём она говорила, шло из самой глубины сердца. И от каждого слова веяло такой добротой, что каждый в ней видел свою мать. Поэтому  не хотел её отпускать от себя, стремился побыть рядом ещё хоть несколько минут.
А она смотрела в их доверчивые лица и улыбалась. Ей было и хорошо, и тревожно. Сердце в один момент отчего-то сжалось в груди и ещё долго не отпускало. Она дышала еле-еле, не зная, как выйти из этого состояния.
— Мама, мама, — радостным голосом  почти в самое ухо прокричал подбежавший Владимир. — Ура! Мне начальник штаба увольнительную подписал на трое суток. Представляешь? Целых трое суток мы  будем вместе!
Затем Владимир наклонился к своей сестрёнке, подхватил её на руки и закружился вместе с ней. А потом ещё и подбросил несколько раз над головой.
— Оля, — обратился он теперь к сестре, — мы снова с тобой будем вместе! Ты рада? Ты знаешь, сколько я ждал этого! Мне даже сон такой снился, будто мы на карусели с тобой катаемся. И мороженое едим. Хочешь мороженого?
— Мам, ты чего? — снова Владимир пристально посмотрел на мать. — Ты разве не рада? Трое суток свободы! Обалдеть! Да я даже мечтать не мог об этом. У нас в части это не принято. Сутки — самое большее. В гостинице с родственниками ребята побудут и снова в казарму. А тут целых трое! Это всё благодаря тебе. Ты так хорошо выступила. У меня у самого аж по коже мурашки пробежали. И ком в горле застрял. Ты у меня самая лучшая, самая хорошая! Пошли скорей. Мне на общее построение ещё успеть надо. В полк проверка приехала. Генерала на плацу встречать будем. Наш музвзвод в деле увидите. Я там тоже маршировать буду. А потом на станцию, после обеда поезд на Хабаровск будет. Я так хочу Шурика посмотреть, племяшку своего…
— Вова, Вова, да, я хочу мороженое! — засветилось Олино личико в улыбке. — И на карусели хочу покататься. И в цирк ещё хочу! А там клоуны будут? Мама, мама, мы правда  в цирк пойдём?
— Обязательно, мои родные! — обняла мать своих счастливых детей. — И в цирк, и в парк, и на набережную сходим. Мы вместе это заслужили, и никто нам теперь не помешает осуществить нашу маленькую мечту. Правда? 
Построение на плацу прошло быстро, организованно. Управление полка, музвзвод, батальон за батальоном шли красиво, печатая шаг. Офицеры и солдаты по команде поворачивали головы в сторону генерала. Всё выглядело строго и величественно. Татьяна вглядывалась в солдат, ища глазами своего сына. А Оля всё никак не могла оторвать своих глаз от красивых, с широкими красными лампасами, брюк  моложавого, подтянутого, стройного проверяющего.
— Мама, смотри, смотри, какие красивые у того дяди штаны! — радостно кричала Оля, показывая пальчиком в сторону трибуны.
Солдаты едва сдерживали улыбки. И только генерал был невозмутим и, похоже, даже рассержен оттого, что  на территории части находятся посторонние люди.
Перед уходом из части Татьяна со своими детьми ещё успела сходить на местный рынок и купить Володиным друзьям всяких сладостей. Не могла она просто так уехать от них. Теперь все они для неё были родными. А ещё по просьбе сына купили они недорогой китайский магнитофон. Оставили его в полковом клубе.
— Музыкантам никак нельзя без него, —объяснял Володя. — При  разучивании новых маршей и мелодий нам просто необходимо слышать самих себя.
И с этим трудно было не согласиться.
В поезде, в купейном вагоне, они ехали ровно ночь. Татьяне так много хотелось рассказать сыну, выговориться. Но, как назло, сейчас она и слова не могла вымолвить. Сколько раз представляла себе эту встречу! Думала, что когда увидятся, выплеснет на него всю свою любовь, всю материнскую нежность и ласку. Мечтала, что из своих рук его не выпустит и непременно расскажет обо всём. И, конечно же, о том, о чём думала длинными холодными ночами.
И вот сейчас они вместе, а поговорить с сыном никак не получается. Словно тисками вдруг сдавило грудную клетку, и в голове какой-то туман. И с глаз пелена всё ещё никак не сойдёт. Володя же с головой погружён в общение со своей младшенькой сестрёнкой, такой непоседой и почемучкой. Как хорошо им  вместе! Володя всё успевает: и истории всякие рассказывать из своей солдатской жизни, и человечков рисовать в блокноте, и орешки ей щёлкать. Сам почти не ест, всё для неё, для Оли.  Словно две обезьянки по купе так и снуют. То на верхнюю, на Володину полку, вместе заберутся, то на нижнюю, на Олину, спустятся. И в окно ещё успевают смотреть, людей и машины рассматривать, названия станций читать. Играют, бесятся —дети и есть дети. Два  родных и близких существа.
В Хабаровске для Владимира нашли гражданскую одежду. Но даже в джинсовой куртке для неё, для матери, он всё равно был уже не таким, как прежде. Прошло всего четыре месяца, а как повзрослел её сын, как поумнел!
 Благо, что погода была хорошей и не омрачила им этот праздник. Они ходили по городу и наслаждались жизнью. Ходили в кино, ели мороженое, гуляли по набережной. И всё говорили, говорили и говорили. И не могли наговориться. Они вспоминали свой родной остров, своих знакомых и родных, учителей и соседей. Говорили о рыбалке и собранном урожае, о её непростой и даже опасной работе, мечтали о будущем. О том, как они все вместе снова соберутся за семейным столом и заживут, помогая друг другу.
Немного притомившись, заглянули в ближайшее кафе с кавказской кухней «Хинкали». Они с большим удовольствием ели большие, впол-ладони, сочные, приготовленные на бульоне  пельмени и всё не могли наговориться. А когда вышли из уютного подвальчика, Володя вдруг остановился и ещё раз внимательно осмотрелся вокруг.
— Ты что? — тут же поинтересовалась Татьяна.
— Мне так здесь понравилось! — с некоторым восторгом и грустью в голосе произнёс Владимир. — Я хочу ещё сюда прийти, когда домой буду возвращаться. Здесь очень вкусно и по-домашнему уютно. И люди такие приятные, добрые, внимательные. Так спокойно на душе у меня давно уже не было.  На обратном пути на Сахалин обязательно  сюда заскочу. Ведь  у меня наверняка перед самолётом будет немного свободного времени, правда?
— Ну, конечно же, сынок! — закивала головой мать. — Заедешь обязательно. Немного совсем осталось…
И снова, взявшись крепко за руки, пошли гулять по осеннему городу. И всё говорили, говорили, говорили. Обо всём. Но только не касались  двух тем. Татьяна не решалась спросить у сына о том, зачем он спел и записал на магнитофон эту страшную песню. А Володя  так и не смог подобрать нужных слов, чтобы спросить про Лену из параллельного класса. Да и что мать может знать о ней,  если они живут совсем не близко друга от  друга и в городе наверняка даже не  встречаются? Ведь Лену он и сейчас не может считать своей девушкой. Ведь она его не провожала, ждать не обещала. Учились в одной школе и всего-то. Да мало ли с кем он учился!
Зато с племянником Шуриком Володя очень быстро нашёл общий язык. Играл с ним, агукал, корчил рожицы, кормил из бутылочки. Возился с таким азартом и любовью, что смотреть на них было одно удовольствие.
  Двое с половиной суток пролетели, как один миг. У Владимира в кармане был билет на поезд, до станции Завитинск. А  у Татьяны с Олей билет до  Москвы, где им ещё предстояла беготня по столичным больницам. Нужно было показать Олю хорошим специалистам.
Расставались трудно. Еле сдерживая слёзы. Впереди была снова разлука. Ни о чём другом теперь уже  Татьяна думать не могла. Она молча гладила его по колючей, ершистой голове. Умом понимала, что час расставания всё равно настанет, и никуда от этого не уйти. Мысленно она даже успокаивала себя тем, что совершенно нет причин для уныния — ведь у сына всё хорошо: он здоров, голодным не ходит,  и настрой у него правильный, добрый. Но под сердцем всё равно щемило, и  странное чувство  овладело ею. Татьяна неожиданно для себя заметила, что не может  насмотреться на своего сына, наговориться с ним. Это было новое, странное и неизведанное доселе чувство.
Дойдя до вагона, они крепко обнялись, пряча  друг от друга глаза, полные слёз. Долго не могли расстаться, и только настоятельные просьбы проводницы развели их в разные стороны.  Володя, чтобы скрыть нахлынувшие слёзы, опустил голову и отвернулся. Татьяне тоже стоило немалых усилий взять себя в руки. Так что прощание было трудным и скрытым от обоих тяжёлой пеленой  слёз.
А уже в самолёте, пока Оля сладко спала у иллюминатора, Татьяна снова достала Володины письма. И вдруг обнаружила письмо, адресованное Лене. Похоже, впопыхах она забыла его вернуть обратно, когда делилась с дочерью своими мыслями и впечатлениями о Володе. И теперь она его  развернула, разглядывая каждую букву, принялась читать с большим интересом.

Здравствуйте, мои дорогие Лена, Олег и Санька. Пишу вам уже второе письмо, а ответа от вас так и не получил. Может быть, вы  не получили первое письмо?
У меня всё нормально. Завтра начинается проверка. Так что по идее дней через 10 переведут водителем. А пока идёт оркестровая  жизнь. Сегодня опять нас вывозили играть на похоронах, сразу на двух. Завтра тоже повезут. Как это тяжело — участвовать в подобных мероприятиях. Но понимаю, что надо. Люди прощаются со своими близкими и дорогими им людьми. Прощаются НАВСЕГДА. А с музыкой провожают в последний путь только самых уважаемых и достойных людей. Так уж у нас повелось, и ничего тут не сделаешь…
Работаем мы уже меньше. Вчера был  мамин день рождения, а я её даже не поздравил. Хотел дать телеграмму, но в кармане ни копейки. И занять не у кого. А письмо посылать уже поздно.
Леночка, тебя тоже поздравляю с днём рождения. Желаю счастья, здоровья, семейного благополучия. Будь всегда такой же красивой. Пусть твоя жизнь течёт ровно и спокойно среди близких, родных и дорогих тебе людей. И, конечно, рядом с любимыми твоими мужчинами, Олегом и Санечкой. И не забывай, что я, мама, д. Саша и Оленька тебя сильно любим. Будь весёлой. Словом, оставайся такой, какая  ты есть. Надеюсь, что это моё поздравление придёт как раз к твоему дню рождения.
Погода у нас нормальная, снег ещё не выпал. Вчера в соседний полк привезли молодое пополнение, так что жизнь моя теперь пойдёт полегче. А пока всё по-старому.
Как там Санька, не болеет? Вы берегите моего толстощёкого племянника. Поцелуйте егоза меня,ведь ему 27 октября уже будет 5 месяцев.
Целую.
26.10.94                Вова




Снова дома

Вернувшись  домой, Татьяна снова с головой окунулась в работу, в бесконечные домашние дела. Всё у неё словно  горело в руках. Работа ладилась, а усталости не было. В течение дня могла переделать столько дел, что иному мужику и за неделю не управиться. Но она хлопотала и хлопотала, будто  пчела в период медосбора. Муж часто болел, был пассивен и малоподвижен. Поэтому она уже привыкла брать на себя всю работу в доме, не деля её на мужскую и женскую.
К вечеру заныла спина, а ноги отяжелели и стали свинцовыми. Медленно Татьяна подошла к окну, впилась взглядом в протекающий вдоль улицы сточный канал, сохранивший своё японское название Масурао, и опять ушла в себя. Стала снова в памяти перебирать недавние события. Сразу вспомнилась поездка к сыну. Она зажмурила глаза, и, словно кинолента, где-то совсем рядом побежали перед ней яркими отдельными кусками кадры запечатлённой памятью хроники. Вот она в воинской части, вот в купе вагона. А это уже на набережной Хабаровска. Как хорошо было им вместе. Сколько счастья было в глазах Володи, когда он беззаботно гулял по красивым мощеным аллеям сквера. Как радовался приветливому солнцу и свежему, речному амурскому ветерку.
Вдруг в кармане она нащупала конверт. Конечно же, это было письмо от сына. Последняя от него весточка, полученная ровно неделю назад. Но Татьяна не стала его доставать и перечитывать. Его содержание она знала наизусть. Строки сами отчётливо всплыли перед её глазами и плавно потекли сверху вниз.

В основном у меня всё по-старому. Два дня назад ходил на переговоры с тобой. Вы, наверное, как раз отмечали Олин день рождения. Я очень рад, что мне представилась такая возможность пообщаться с вами, услышать ваши голоса. Будто бы дома побывал. Только вот жалко, что связь оборвалась  и я не успел поговорить с д. Сашей и т. Валей. Я ещё подождал, думал, что связь наладят, но бесполезно. Из-за этого опоздал из увольнения в часть. Слава богу, что всё обошлось.
Фотографию Шурика получил уже давно, но что-то забывал вам об этом сообщить. Когда пишу вам письмо, то всё главное из головы сразу вылетает. Наверное, оттого, что очень многое хочется рассказать и  о многом вас расспросить.
Про службу писать особо нечего. Вот только погода у нас холодная, а зимнее обмундирование ещё не выдали. На днях разговаривал с одним подполковником. Он ищет добровольцев в КЭЧ (квартирно-эксплуатационная часть). Предложил и мне, но я наотрез отказался и послал его куда подальше. Не хватало мне ещё сантехником или кочегаром тут работать, унитазы чинить да уголь кидать! Теперь вот жду от его какой-нибудь пакости. Поэтому не удивляйтесь, если следующее письмо получите с другим почтовым адресом. Чувствую, что в этом полку мне больше не служить. Скорее всего, отправят в линейную часть, т.е. в войска. Ну, значит, так оно и должно быть.
За меня не переживайте. В обиду себя не дам.
Передавайте всем, кого знаю, большой привет.
Пишите побольше о себе. Как ваше здоровье? Что новенького в нашей школе, в городе?
 17.09.94                Рядовой Голубов

Накапав в стакан валокордину и залпомего выпив, Татьяна в этот вечер всё-таки сумела справиться с собой.
Как следует успокоившись, она в который раз за день подошла к заветной Вовиной коробке. На этот раз мать решилась на важный, но необходимый для неё шаг. Всякий раз останавливать взгляд на этой коробке, подходить к ней и в сотый раз перебирать содержимое стало для неё настоящей пыткой. Для того, чтобы хоть чуточку облегчить свою участь, она решила убрать её с глаз долой. Засунуть куда-нибудь  подальше, да так, чтобы ни муж, ни тем более Оля, не могли достать. Татьяна взяла в руки коробку, проверила ещё раз,всё ли на месте, а затем аккуратно перемотала её изолентой. Только вот на чердак прятать не стала, отнесла в комнату сына и убрала в  шкаф, на самую верхнюю полку.
Сахалинская зима

Осень плавно переходила в зиму. Днём морозы уже не отпускали, а выпавший снег надёжным белым ковром прикрыл землю, скрывая неприглядный вид городских улиц. А в одну из ночей на остров обрушился очередной циклон, принеся с собой обильный снегопад и шквалистый ветер. А когда рассвело, улицы так и остались пустынными и обезлюженными. Коммунальные службы не среагировали оперативно и не выпустили на расчистку дорог снегоуборочную технику. Из-за этого автобусы не вышли на маршруты,  а на месте вчерашних тротуаров извилистой змейкой угадывались узкие тропинки, по которым двигались люди, пряча от ветра угрюмые лица.
Но час от часу не становилось легче. От налипшего мокрого снега провода лопались, как струны, увлекая порой за собой и опоры электропередачи. А это уже было серьёзным испытанием для всех, потому что сразу останавливались котельные и водонасосные станции. Садики и школы вынуждены были нарушать привычный режим и распускать всех по домам.   Тогда змейки на тротуарах на некоторое время снова  оживлялись. А энергетики и работники аварийно-диспетчерской службы, несмотря ни на что, не дожидаясь улучшения  погоды, уже работали там, где было нужно.
 Тяжёлая техника с опытными мастерами и необходимым набором проводов, кабелей, запасных частей к силовым трансформаторам по бездорожью пробивалась к месту аварии. И люди делали всё от них зависящее, чтобы исправить ситуацию. А по большому счёту, спасти город от замерзания. Это их работа. И они не сдадутся стихии ни при каких обстоятельствах. Выстоят. В этом даже можно не сомневаться. Они будут работать сутками, сменяя друг друга, но не только выживут сами, но и устранят неполадки в сетях. А это значит, что снова будет свет и тепло в домах, школах, садиках, больницах. Потому что там сейчас находятся их матери, жёны, дети…
 Этим скромным, но мужественным людям уже доводилось переживать и наводнения,  и землетрясения. Но какие бы испытания ни выпадали на их долю, они никогда не сдавались и достойно выходили из самых сложных передряг. А всё потому, что они всегда были вместе. Они ведь островитяне, сахалинцы. А здесь совсем иной уклад жизни, не такой, как на материке. И восприятие мира другое.
 Сахалинцы более остро, чем другие, помнят и понимают, что они —дети Природы, всего лишь представители огромного, величественного мироздания. Причём очень уязвимые, а порой, и совершенно беззащитные. А никак не всемогущие хозяева и властители. Сахалинцы очень любят свой остров, дорожат его красотой. Они без всяких раздумий предпочтут домашнему уюту и комфорту отдых в палатке на берегу моря или небольшой горной речки. Здесь люди с самого детства приучены ценить богатство  островного края, восхищаться его неповторимой красотой, с наслаждением вдыхать йодистый морской воздух и с замиранием сердца наблюдать, как солнце, умаявшись за день, покидает землю, утопая в морской глади. Любуясь необыкновенной красоты закатом, они замолкают и молча провожают небесное светило  в надежде на то, что завтра свои руки и лица снова подставят его тёплым, ласковым лучам...
 С приходом зимы жизнь Татьяны ничуть не изменилась. Если не считать того, что к домашним заботам прибавилась почти ежедневная очистка от снега крыльца и тропинок во дворе дома. А вечером вместе с дочерью подолгу сидела у печи и слушала, как трещат дрова. Она не слышала, что говорила Оля. Все её мысли, как всегда, были только о сыне. Время наступило тревожное. По телевизору и в газетах всё чаще стала мелькать информация о боевых конфликтах на Северном Кавказе.
От грустных мыслей было одно спасение — это письма Володи. Татьяна взяла самое последнее, адресованное не ей, а Лене с Олегом и её маленькому внуку. Это письмо они переслали ей по факсу, так как очень хотелось поделиться приятной новостью с матерью. Они знали, с каким нетерпением мать каждый день заглядывает в почтовый ящик. Пусть ей хоть немного будет легче.
 Татьяна снова углубилась в чтение письма, перечитывая его уже, наверное, в десятый или в двадцатый раз.

Здравствуйте дорогие Лена, Олег и Шурик!
Извините, что долго не писал. У меня всё хорошо. 9 ноября меня перевели в батальон связи. За мной закрепили ГАЗ-66. Но пока ещё за баранкой не сидел. Набираюсь опыта в обслуживании автомобиля. Узнал я телефон командира и написал его номер маме. Мама вчера ему звонила, но я не знаю результата разговора. 4 декабря пойду на переговорный пункт, домой позвоню, так охота услышать голоса родных. Если будет складываться всё хорошо, то к Новому году должны меня отпустить домой. Вот было бы здорово!
Письмо с фоткой и деньгами получил, посылку тоже. Большое вам спасибо. Недавно Скрыпникам отправил письмо и фотку.
Лена! Если будет время, то узнай, пожалуйста, в трансагентстве, действуют ли воинские перевозочные документы на самолёт.  А то я не знаю этого, и здесь информации такой нигде не дадут. Мало ли как сложится, может быть,  придётся ехать, и не хотелось бы обманываться.
Как вы там поживаете? Как со здоровьем? Как растёт мой племяш? Наверное, уже большой? Как дела у Олега?
Ну, вот вроде бы и все новости.
Надеюсь на скорую встречу. Целую!
02.12.94                Вова

Убрав письмо, Татьяна снова с головой ушла в размышления о том, как мы живём,  и что происходит со страной.
После развала Советского Союза простому человеку вообще непонятно, что там, на Кавказе, творится. Кто находится у власти и что происходит с русскоязычным населением? Будучи сама казачьих кровей, Татьяна очень остро чувствовала запах войны. Между строк в газетной статье читала ту информацию, которую автор намеренно или случайно скрывал от читателя. Зная немного быт, жизненный уклад и обычаи Кавказа, она с замиранием сердца слушала слабые голоса корреспондентов, прорывающиеся в телеэфир.
Вот на днях в очередной раз президент Чечни Джахар Дудаев разоружил российских солдат, находящихся в составе автоколонны с военным имуществом, покидавшей территорию этой  самопровозглашённой республики. Как это произошло, при каких обстоятельствах, диктор не сообщал. Произносил сухие цифры, никак не комментируя  сложившуюся ситуацию.
Слово «Кавказ» в последние три-четыре года для каждого россиянина стало ассоциироваться с большой, серьёзной трагедией, с безумным кровопролитием, способным в любую минуту вылиться в настоящую войну.
Даже ей, человеку далёкому от политики, не разбирающемуся толком в чинах и званиях наших военачальников, было понятно, что отдать Дудаеву Чечню и признать её суверенитет — означало одобрить начало развала Российской Федерации. Прошло ещё не так много времени, как  прекратил своё существование Советский Союз, и последствия этого развала коснулись практически каждой семьи некогда могущественной империи. У многих в бывших союзных республиках остались родные, близкие, друзья. Десятилетиями и веками сложившиеся отношения  в один миг были порваны, что называется,по-живому. Отделёнными друг от друга невидимыми, но в тоже время зачастую непреодолимыми границами оказались целые народы, всю свою долгую историю сосуществования считавшиеся братскими. И фактически таковыми являющимися.
Разлучёнными оказались дети с родителями, братья с сёстрами, бабушки и дедушки со своими любимыми  внуками. Развал, насильственное крушение великой и сильной страны — Союза Советских Социалистических Республик — было настоящим преступлением и предательством против собственного народа…
Татьяна всё чаще и чаще в своих бесконечных мыслях и рассуждениях ощущала себя в гуще происходящих событий. Она  смотрела на мир глазами не стороннего наблюдателя. А всем своим нутром остро чувствовала  мир, в котором живёт и от которого в настоящее время не стоит ждать ничего хорошего. Каждодневное состояние тревоги уже не покидало её сердца. Это очень страшное чувство, и избавиться от него невозможно. Вот и сейчас, стоило Оле отойти от неё в другую комнату и увлечься мультиком, как череда тягостных мыслей снова овладела Татьяной целиком.
…А с другой стороны развалин СССР — чеченский народ. Свободолюбивый, гордый, воинственный. Как с этим быть? Сейчас он полностью во власти своего национального героя — боевого генерала, прошедшего Афганистан, умного, храброго, амбициозногоДжахара Дудаева. Народ поддержал своего  лидера и пойдёт за ним в огонь и в воду. На любые жертвы и лишения. И не за какие-то идеалы или свободу. Свободы у чеченцев всегда было достаточно. Причем так же, как у всех народов Советского Союза. Но тогда почему они готовы всю страну залить кровью? Ради чего, ради каких ценностей и идеалов?
Северный Кавказ у Татьяны теперь занимал особое место в её жизни. В последнем письме Владимир сообщил, что после «учебки» всех, в том числе и его, отправят в Хабаровск, где будут готовить к проведению крупномасштабных учений. Подробностей он не знал, поэтому не мог ничего пояснить.  Писал в основном о том, что всё у него нормально и что ещё больше подружился со своим земляком из посёлка Тымовского. Теперь они всегда стараются быть вместе, помогают друг другу. Это известие для матери стало поистине доброй весточкой. Она всегда говорила, что только дружба поможет ему преодолеть все сложности военной службы. И что чувство близости локтя настоящего друга и товарища  способно вселить уверенность в себе и заставить выполнить, казалось бы,  невыполнимую задачу.
Она сидела неподвижно у печи и мысленно разговаривала с сыном. Рассказывала ему о своих переживаниях: и за него, и за его товарищей, и за всю нашу страну. Делилась новостями с новой работы. Сейчас она руководит серьёзным и в основном мужским коллективом — инспекцией рыбоохраны района. Ей предложили временно возглавить эту службу, пока не подыщут нового руководителя.Прежний начальник угодил в очень нехорошую историю с конфискованной у браконьеров морепродукцией. Засветился с ней где-то в Японии.  Теперь, наверное, ему грозит суд. Словом, ужасное дело. С одной стороны, по-человечески шефа жалко, а с другой стороны, тень ложится на весь коллектив. Как потом им здесь работать, как разговаривать с людьми, в том числе и с теми, кто тоже нарушил закон, поймав несколько горбушин запрещёнными орудиями лова? Любой из них может укорить: дескать, вон начальники не в таких масштабах российские  биоресурсы за кордон гонят, а нам для себя, для своих семей заготовить рыбы не дают…
— Мама, мама, ты почему не отвечаешь? — вывел наконец, Татьяну голос маленькой дочурки из созданного ею самой мира, где она запросто общалась с сыном. — Я тебе говорю, почитай мне сказку. Только не здесь, а в кроватке.
— Ну, пошли, пошли, горе ты моё луковое, —мать ласково  потрепала по волосам не по годам рассудительную дочь.

Скоро Новый год

В заботах и хлопотах время летело быстро.  Близился Новый год.
Задержки с зарплатой на несколько месяцев стали уже привычным явлением практически для всех бюджетников. Чтобы как-то выжить, руководство выдавало людям продукты под запись — рыбные и мясные консервы, крупы, растительное масло, сахар. Вроде бы делали благо, потому что  женщинам всё равно нужно было бы на них тратить деньги, чтобы прокормить семьи. Только вот незадача: цены были на порядок выше, чем в любом городском магазине. Безусловно, что начальники всех мастей самым наглым образом наживались на всеобщем людском горе. В иных организациях зарплату целиком выдавали производимой здесь же продукцией. Например, пиломатериалом, бумагой или круглым лесом. В зависимости от того, где человек работал.
Татьяну такая печальная судьба тоже не миновала. Готовясь к проводам Володи в армию, она в магазине набрала продуктов в долг почти на всю свою зарплату. Отдавала частями, несколько месяцев. Теперь же, в период подготовки  к новогодним праздникам, перед ней вновь встал вопрос, как накрыть праздничный стол и какие заказы сделать Деду Морозу. У Оли проявляется склонность к рисованию, и матери очень хотелось бы сделать для дочери не просто что-то приятное, а подарить действительно то, о чём девочка мечтает, — альбом и акварельные краски. В Углегорске, в единственном в городе книжном магазине, их не было. Пришлось просить старшую дочь Лену, чтобы она в Хабаровске присмотрела и как-нибудь передала.
Сначала по этой причине, а потом и из-за того, что появилась информация о переводе Володи в другую часть, под Хабаровск, телефонные переговоры матери с дочерью стали очень частыми. Но на сердце с каждым днём становилось всё тревожнее.
С недавнего времени каждый выпуск новостей непременно начинался информацией о положении дел на Кавказе. Уже даже не скрывалось, что там идёт настоящая война. Мятежная республика во главе с Дудаевым Москве  не подчиняется. Кремлём управление в Чечне госструктурами, в том числе армией и милицией, утрачено. Дикторы в выпусках новостей  всё чаще используют термины «оппозиция», «верные Дудаеву войска» и «федеральные органы власти». Теперь у всех на слуху были административные районные центры Чечни, в которых шли бои, —Надтеречный, Урус-Мартановский, Веденский.
Так называемые оппозиционные войска, признанные Москвой в качестве единственной и законной власти на территории Чечни, в жестокой схватке с регулярной армией Дудаева несли серьёзные потери. Всем было понятно, что информация, просачивающаяся в российские СМИ, никак не может претендовать на объективную и достоверную. Но и её было достаточно, чтобы сделать вывод о том, что на Северном Кавказе разгорается большой пожар. А когда в конце ноября во весь голос заговорили о бездарно проваленной прокремлёвскими войсками боевой операции по очередному штурму столицы Чечни — города Грозного и об имеющихся  пленных из числа российских военнослужащих-контрактников,сражавшихся на стороне оппозиции, степень обострившихся отношений уже и ведущим российским телеканалам скрыть стало невозможно. Скупые и неуклюжие комментарии российских генералов  только больше вносили сумятицы в умы россиян.
Не желая того, Татьяна в последнее время стала прислушиваться ко всему, что хоть какое-то отношение имело к армии. Она теперь старалась не пропускать выпуски программы «Служу России». В них она черпала информацию о быте солдат, новом обмундировании, военной технике. Ей нравился сам дух, царящий в военной среде.
Однажды, глядя на солдатский строй, чеканивший шаг, она вспомнила расхожий анекдот. Приехала как-то мать к сыну, увидела его в шинели и запричитала:
— Ой, сынок, да тебе же в ней небось холодно зимой?
На что сын ответил:
— Нет, маманя, она же на подкладке!
— А летом, летом вы же тоже в шинелке всё ходите, не сымаете её. Не жарко?
— Нет, мамань, не жарко. Она же без ватки…
Вспомнила Татьяна эту шутливую историю и улыбнулась. Стало приятно ей за находчивость солдата, за его доброе сердце и смекалку. Её сын, Володя, ведь тоже такой. Ни разу не сказал ей грубого слова, не усомнился в её правоте. Плакать маме в жилетку и жаловаться на жизнь не привык…
Экстренное сообщение диктора одного из ведущих телеканалов быстро вывело Татьяну из благостного состояния и на второй план отодвинуло нахлынувшие воспоминания. Твёрдым, железным голосом диктор сообщил, что Б.Н. Ельцин 11 декабря 1994 года  подписал Указ Президента Российской Федерации за № 2169 «О мерах по обеспечиванию законности, правопорядка и общественной безопасности на территории Чеченской республики». А следом зачитал и обращение главы государства к народу Российской Федерации.

Обращение Президента РФ от 11.12.1994 г.
к гражданам России
Дорогие сограждане!
Сегодня, 11 декабря 1994 года, на территорию Чеченской республики введены подразделения войск Министерства внутренних дел и Министерства обороны Российской Федерации. Действия правительства вызваны угрозой целостности России, безопасности её граждан как в Чечне, так и за её пределами, возможностью дестабилизации политической и экономической ситуации.
Наша цель состоит в том, чтобы найти политическое решение проблем одного из субъектов Российской Федерации — Чеченской республики, защитить её граждан от вооруженного экстремизма. Но сейчас мирным переговорам, свободному волеизъявлению чеченского народа препятствует нависшая опасность полномасштабной гражданской войны в Чеченской республике.
На 12 декабря 1994 года намечены переговоры между представителями России и Чечни. Мы должны предотвратить их срыв.
Чтобы наладить в Чечне нормальную жизнь, необходимы конструктивное сотрудничество всех ветвей власти и ответственных политических сил России, взвешенность и точность оценок. Намерен завтра обратиться к Федеральному Собранию с предложением совместно уточнить рамочные условия для проведения переговоров.
Правительству поручено действовать в соответствии с Конституцией и законами Российской Федерации, с учетом сложившейся обстановки. Как Президент буду следить за соблюдением Конституции и Закона. Обязываю всех должностных лиц, ответственных за проведение мероприятий по восстановлению в Чеченской республике конституционного порядка, не применять насилия против мирного населения, взять его под свою защиту.
Напоминаю, что до 15 декабря 1994 года в соответствии с моим Указом действует амнистия для всех добровольно сдавших оружие.
Обращаюсь к гражданам России чеченской национальности. Уверен, что вскоре вы сможете сами, в мирных условиях, решить судьбу своего народа. Рассчитываю на вашу мудрость.
Воины России! Знайте, что, выполняя свой долг, защищая целостность нашей страны и спокойствие её граждан, вы находитесь под защитой российского государства, его Конституции и законов.
В восстановлении мира на территории Чечни заинтересован весь народ республики, все россияне. Уверен, что только на этой основе могут быть решены проблемы, которые сегодня кажутся неразрешимыми.

Президент Российской Федерации
Б.ЕЛЬЦИН

После этого были показаны кадры, на которых колонны с бронетехникой подразделений Объединённой группировки войск (ОГВ) уходили куда-то вдаль. Только комья жирной грязи летели во все стороны. А у людей появилась робкая надежда на то, что скоро на этой земле воцарятся мир и порядок.
…Выпуск новостей уже давно сменился какой-то очередной развлекаловкой, где молодые люди смеялись, примеряли новые наряды перед жующей и пьющей публикой. А Татьяна всё сидела в немом оцепенении, не понимая, что в стране происходит.
«Где Хабаровск и где Чечня! — успокаивала она саму себя. — Да ведь если кого и направят туда, то уж наверняка десантников или морпехов. Причём тут Вова, трубач и неопытный водитель из пехоты? Оружия-то ещё толком в руках не держал. Нет, с бандформированиями будут сражаться профессионалы!»
С этого дня время для Татьяны потянулось иначе — безжалостно тягостно и очень медленно. Всю прошедшую неделю ни днём, ни ночью она не могла освободиться от мысли: как там её Володя? Больше всего на свете её пугала неизвестность. После последнего письма от сына прошло больше месяца. И где он сейчас, что с ним — для неё было совершенно неведомо.
Сидеть сложа руки было просто невыносимо. Словно загнанный зверь, Татьяна ходила по квартире, ища выхода из сложившейся ситуации. Рука сама потянулась к телефону.
Разговор со старшей дочерью Леной немного успокоил. Лена пообещала вплотную заняться сбором информации о том, где сейчас может находиться Володя. Она твёрдо решила каким-то образом выйти на командование части, в которой служил брат, и всё подробно выяснить. В крайнем случае, запишется на приём к командующему Дальневосточным военным округом или к его заместителям.
Теперь телефонные разговоры матери и дочери стали ежедневными. Тревога за близкого человека снова очень сблизила два родных существа, объединила их усилия по его поиску. Уже буквально на второй день Лена сообщила матери, что номера телефонов завитинской части, где служил Володя, молчат. В штаб округа пробиться тоже оказалось непростым делом. Но подвижки есть, и через день-два она всё равно докопается до истины.
Татьяна тем временем уже разыскала и наладила тесный контакт с родителями ребят, которые тоже служили сейчас в армии. С некоторыми из них она была знакома. И теперь они вместо обычного короткого приветствия останавливались и подолгу разговаривали, успокаивая и поддерживая друг друга. Кое-кто из родителей мальчишек жил в соседнем городе Шахтёрске, поэтому с ними в основном связь поддерживалась по телефону. Озабоченные одной общей проблемой — поиском местонахождения своих сыновей — они в эти дни как-то незаметно для себя сблизились и сроднились. Потому что для каждого из них  переживания за детей   стали самой болевой точкой и не утихающей ни на минуту острой болью. А любая весточка от сына становилась общим достоянием, в том числе и для абсолютно чужих людей, но очень сочувствующих и сопереживающих вместе с ними.
Несмотря на бесконечные переживания за судьбу Володи и во сто крат усилившуюся тоску по нему, Татьяна не падала духом. От постоянного недосыпания и не отпускающей тяжести на сердце она потеряла счёт дням. Что будни, что выходные для неё были теперь совершенно одинаковыми. Вся работа по дому выполнялась ею автоматически. И порой она ловила себя на мысли  о том, что совсем не обдумывает свои действия. Не планирует их порядок, не стремится что-нибудь поменять. День ото дня она выполняла то, что уже вошло в привычку и не требовало каких-либо усилий: топила печь, готовила сразу завтрак и обед, отводила Олю в садик и сама отправлялась на работу. А вечером снова садик, ужин, чтение дочери сказок, вечерние новости по телевизору и, если получится, сон.  А между всеми этими делами — телефонные звонки, встречи, бесконечные переживания и томительные ожидания.   
В канун самого Нового года очередной звонок Лены из Хабаровска ещё больше внёс сумятицы в её жизнь. Лене всё-таки удалось узнать, что Володю перевели из Амурской области в Хабаровск. Точное расположение новой части, где будет служить брат, Лене не сообщили. По словам офицера из штаба округа, проводятся оргштатные мероприятия, формируются новые подразделения и соединения. И именно сейчас сказать, где находится тот или иной солдат, пока просто невозможно. Примерно через месяц, когда эти мероприятия будут завершены, родственникам будет предоставлена подробная и полная информация.   
Определённую ясность в происходящее внёс сам Владимир. Ему каким-то образом через проводника поезда, в котором их везли, удалось по почте послать короткую записку. В ней сообщалось, что где-то под Хабаровском их будут обучать воевать в гористой местности. Эти навыки им нужны для сдачи зачётов на планируемых крупномасштабных учениях. Их полк оснастят самой современной и передовой техникой. А руководить учениями будет сам министр обороны Грачёв.
Буквально через день Владимиру удалось даже позвонить Лене и сообщить, что он находится в войсковой части на Красной Речке, в пригороде Хабаровска. Что им всем уже выдали новое обмундирование. На этот раз, не зеленую камуфлированную форму, а «афганку» — песочного цвета. Ему она показалась более удобной и тёплой. По новому штатному расписанию он уже не водитель ГАЗ-66, а пулемётчик. А когда он сообщил командиру о том, что имеет проблему с глазами, то в ответ услышал  такую матерную тираду, смысл которой сводился к тому, что, если Родине потребуется, он не только пулемётчиком, но и космонавтом станет. Так что теперь придётся осваивать новую военную специальность.
Передавая полученную информацию другим родителям, чьи дети в данное время тоже проходили военную службу, Татьяна не стесняясь высказывала своё мнение на этот счёт. Конечно же, в предстоящие крупномасштабные учения никто не верил. А выражение сына «на гористой местности» было воспринято совершенно однозначно. У всех уже крепко застряла в сознании война в Чечне. И  теперь ни у кого не было сомнений в том, что ребят готовят для отправки в район боевых действий. Но как этому помешать? И почему именно молодых солдат, неопытных, не имеющих достаточных знаний и навыков? Неужели там всё так плохо?
Скупая информация о событиях в Чечне, передаваемая по телевизору, по-прежнему полной картины не давала. Потери, которые несли обе стороны конфликта, пугали и настораживали. Все понимали, что доверять официальным СМИ вряд ли стоит. Какова же на самом деле обстановка в районе ведения боевых действий и каковы реальные потери федеральных сил и боевиков, оставалось только гадать.
 Тем не менее, выпусков новостей все ждали. Как только диктор начинал говорить про Чечню (репортажи с места событий и комментарии больших военачальников были настоящей редкостью), все вокруг сразу затихали и ловили каждое слово телеведущего. Татьяне это бросилось в глаза на работе, когда однажды в конце рабочего дня в комнате, где стоял телевизор, столпились почти все её подчинённые. Люди стояли и молча  смотрели в экран. И только когда перед прогнозом погоды  громче, чем обычно, пошла реклама стирального порошка, народ зашумел, выражая своё мнение о происходящем.
Последующая информация, зачитываемая диктором, о событиях в других регионах нашей страны, встречах Ельцина с делегациями африканских стран и даже о стихийных бедствиях на далёких жарких  континентах, блекла на этом фоне. За событиями в Чечне следили все. Всеобщая апатия и равнодушие, царившие среди простых людей, и даже озабоченность тем, как прокормить семью, ушли на второй план. Война, жестокая, братоубийственная, вспыхнувшая на Кавказе, заставила всю страну содрогнуться и насторожиться. Каждый понимал, что Чечня — это даже не Афганистан.   В феодальном Афганистане советские войска противостояли хорошо обученным наёмникам. Опасность наших солдат и офицеров подстерегала за каждым камнем, в каждом кишлаке. И командиры, и солдаты об этом знали, поэтому выработали соответствующую тактику ведения боевых действий. К тому же это была чужая земля, чужие люди, с незнакомыми для нас обычаями и традициями. Чувствовалось также и противодействие Соединённых Штатов Америки, с которыми Советский Союз уже не одно десятилетие находился на разных политических полюсах. Американцы нас, а мы их, ни от кого не скрывая,  рассматривали в качестве наиболее вероятных противников. А Афганистан для обеих сверхдержав являлся своеобразным полигоном, на котором испытывались новейшие разработки вооружения и боевой техники.
Здесь же, в Чечне, в окуляры биноклей и прицелы орудий и стрелкового оружия друг на друга из окопов смотрели два братских народа. С момента пленения в августе 1859 года русскими войсками              имама и духовного чеченского лидера Шамиля  более почти полтора века русские и чеченцы жили в мире. С самого раннего детства уже не одно поколение  людей были вместе. Ходили в одни детские сады и школы, учились в одних профтехучилищах, техникумах и вузах. Всё у них было общее, несмотря на довольно значительные различия, которые привносили в их жизнь и быт народные обычаи, традиции и религия. И не только русские с чеченцами, но и все люди нашей многонациональной огромной страны жили в мире и согласии, обогащая друг друга и общество в целом своей неповторимой культурой. Молодые люди разных национальностей влюблялись друг в  друга и создавали семьи, ещё сильнее укрепляли дружбу между народами прочными, надёжными кровными узами, воплощая в реальность стремление своих предков жить в полном уважении и взаимопонимании между соседями. 
Такая политика государства в советское время проводилась и по отношению к защите своих рубежей. Служить в армии и на флоте действительно считалось делом важным, ответственным и необходимым. А ещё — почётным. Молодёжь призывного возраста даже не стремилась увильнуть от военной службы. Наоборот, для юноши было настоящей трагедией, если из-за каких-то ранее перенесённых заболеваний или врождённых болезней ему выдавали так называемый белый военный билет. Хотя билет был таким же, как у всех остальных. Бланки этих красных корочек с большой тиснёной звездой для всех категорий граждан брали, что называется,  из общей пачки. Просто в графе «военная служба» у таких ребят стояла запись «не служил».  Но девчата на этих парней смотрели уже по-другому, как-то настороженно, с опаской, не особо стремясь связывать свою судьбу с «дефектными». Другое дело, познакомиться со вчерашним морячком или десантником, хотя и артиллеристы с танкистами тоже были ничего!
Размышляя над этим, ещё не стёршимся из памяти миллионов россиян явлением, которое можно назвать просто и лаконично «образ советского человека», Татьяна вдруг вспомнила недавний рассказ отца одного из парнишек, проходивших службу вместе с Володей. Бывалый воин, командир танка, вспомнил годы своей службы в Советской армии в конце семидесятых. Служил он в мотострелковом, или, как  ещё называли раньше, пехотном полку. Так вот, был в его экипаже механиком-водителем чеченец. Невысокий, немногословный, но умеющий за себя постоять солдат. По-русски он разговаривал плохо. Да и понимал быструю, с четырёхэтажными матами речь командира не всегда правильно. Порой ему приходилось повторять команду несколько раз и даже разъяснять чуть ли на пальцах поставленную задачу.  Разжёвывать, как ребёнку. Всё это, конечно, очень всех раздражало.
Быть может, поэтому водить эту грозную боевую машину  у него получалось не очень. Вечно он запаздывал, не мог своевременно переключить передачу, выбивался из общего строя, тормозил движение всей колонны. И когда замполит пригрозил, что напишет письмо на его родину, родителям расскажет о том, что он плохой солдат, парня будто подменили. Он сходил в другую роту к землякам, расспросил их подробно, что да как. И ещё целую неделю у командира отделения отпрашивался в парк для дополнительных занятий по вождению. Трудился усердно. Выезжал на ночные вождения с другими подразделениями, спал в танке, обслуживал его с такой любовью, что в итоге стал лучшим механиком-водителем полка. Лучше всех показал себя и во время учений с боевой стрельбой. За что досрочно получил звание сержанта, став первым помощником зампотеха. А после увольнения в запас его ещё долго вспоминали отцы-командиры, ставя в пример остальным.
Таким же серьёзным отношением к боевому оружию отличались и другие его земляки, призванные из кавказских республик. Настоящие легенды в полку ходили про пулемётчиков, снайперов, наводчиков-чеченцев. А объяснялось всё очень просто — это очень воинственная нация, гордый и мужественный народ. С самого детства их обучали езде верхом на лихом скакуне и владению оружием. Они горячи и бесстрашны. А ещё преданны и верны своему слову. Поэтому недаром даже русские цари держали кавказцев у себя при дворе в качестве   охраны своих покоев. 

Праздника не получилось

Новый, 1995 год  Татьяна со своей семьёй встречала далеко не в праздничном настроении. Стол был небогатым: немного колбасы, ветчины, зелени. Мандарины, правда, всё же присутствовали. И своим запахом заполонили всю квартиру. Оля то и дело подбегала к ёлке, заглядывала под неё, желая  увидеть там что-то большое и необычное. Но Дед Мороз всё не приходил и не оставлял подарка. Она ходила по комнате и читала стихотворение, боясь его позабыть. Потому что к Дедушке Морозу без стихов даже и близко нельзя подходить! Так ей сказали в садике.
Умаявшись, все собрались за праздничным столом. Но вот только смеха и улыбок в этот вечер в доме не было. Какая-то тягостная немота тяжёлым грузом повисла в воздухе, не позволяя даже на короткое время  забыться и снова стать весёлыми и счастливыми.
С особой тревогой ждали выступление президента страны. Надеялись, что в своём новогоднем поздравлении он хоть немного успокоит народ,  вселит в него уверенность. Но этого не произошло. Тема Чечни в его выступлении была задета всего однажды, и то вскользь. Россиянам Борис Николаевич пожелал, как обычно, здоровья, бодрости, мудрости. И чтобы беда стороной обходила их семьи.
Первый день нового года точно также прошёл в тревоге и полной безвестности. Часами Татьяна смотрела на телефон в ожидании звонка от Лены из Хабаровска. Каждый раз перед Новым годом они поздравляли друг друга, болтали о своих женских делах и проблемах. А вчера связь была перегружена, соединить телефонистки так и не смогли.  «Межгород» был всё время занят.
Ближе к обеду разорвать телефонную блокаду всё-таки удалось. Мать и дочь почти и не разговаривали, а только плакали в трубки, находясь за сотни километров друг от друга. В конце беседы они договорились действовать решительно. Татьяна начнёт  это дело с военкомата, который забрал у неё сына. А Лена сразу же после праздников всё равно пробьётся к командованию КДВО  и всё-всё узнает. И не остановится ни перед какими большими чинами и звёздами. И никто не посмеет скрывать от них информацию о том, где проходит службу Володя, какое у него здоровье и какова дальнейшая судьба.
С утра второго января Татьяна уже дозвонилась до прокуратуры города Хабаровска и высказала офицеру всю свою боль и тревогу.
— Почему сына не отпускают на переговоры? — возмущенно кричала она в трубку. — Почему вообще не отпускают ребят в город и  скрывают от матерей правду, где их дети и что с ними?   
Обещание разобраться в данной ситуации было слишком маленьким утешением. И через час Татьяна была уже в кабинете военкома.
Подполковник Орлов и сам все последние дни «провисел» на телефоне, выясняя, где находятся его призывники. Звонил в областной военкомат, в военные прокуратуры Благовещенска и Хабаровска. Просил своих однокашников по военному училищу, служивших поближе к штабу округа, навести соответствующие справки и хоть чем-то помочь в данной ситуации. Старался не пропускать и новостные выпуски по телевизору, которые уже тоже научился понимать по-своему, домысливая и проговаривая  вслух то, что оставалось за кадром. Военным людям, возможно, это было даже несколько легче, чем гражданским, поскольку порой для них достаточно было и полуслова, чтобы понять замысел той или иной боевой операции, о которой сухо говорилось с телеэкрана. А когда в кабинет ввалились уставшие от постоянной тревоги и бесконечного вранья официальных лиц матери его вчерашних призывников, Александр Иванович и вовсе растерялся.
— Где наши дети? Почему от нас скрываете правду? Не отдадим своих сыновей в Чечню! — разгорячённо давили на него солдатские матери. — Мы завтра же отобьём телеграмму командующему округом, что мы  категорически против того, чтобы отправляли наших сыновей на Кавказ. Мы не для этого их растили и воспитывали…
Разговор оказался тяжёлым. Все были до предела раздражены. Матерей убивали неизвестность и тревога за своих сыновей. А ещё обида за то, что так несправедливо обходятся с ними, скрывая истинное положение вещей и пряча солдат от родителей, не позволяя им ни с кем общаться.
Это уже потом, через несколько дней, в дом к Татьяне принесут письмо от сына, пришедшее с берегов Волги, со станции Мулино Нижегородской области. Письмо с треугольным штемпелем на конверте, долгожданное и полное тревоги, обиды и неопределённости.

Здравствуйте, мои дорогие, мама, д. Саша и Оленька! Вот наконец-то выпала возможность написать вам письмо. Начну по порядку.
19 декабря меня положили в госпиталь на обследование с глазами. Капали капли в день по 2 раза и делали уколы. 25-го вечером за мной приехали и забрали в часть. 26-го нас повезли в Хабаровск. Как нам сказали, в «полк быстрого реагирования». Там я пробыл до 3 января. Новый год встретил там же. Меня с Максом раскидали по разным подразделениям. Он остался в связи, а я стою на должности «старшего стрелка» в мотострелковой роте.
Хотел повидаться с Леной, но не было возможности, так как нас никуда не выпускали. Я написал ей письмо, но оно до неё не дошло.  Это я узнал от т. Ларисы Бережной. Они приезжали к Димке (он служит в этом же полку), забрали его на Новый год домой. Лену я ждал на следующий день, но она не приехала.
А 2 января нас утром собрались везти якобы на стрельбы. А отвезли на 49-й км в часть, где я пробыл сутки. Когда нас увозили изчасти,  я увидел в окно Лену и постучал ей. Она меня увидела и заплакала. Я сам чуть не заплакал оттого, что с нами так несправедливо поступают. Ну, хоть Лену увидел. Хоть она узнала, что меня в части нет, а то бы ждала без толку,  никто бы ей ничего не сказал.
3 января  нас разбудили ночью, посадили на самолёт и привезли в посёлок Мулино, в 80 километрах от  Нижнего Новгорода. Здесь служба идёт отлично, правда, нам сказали, что до 20 января нас отправят в Чечню. Я пишу вам правду, чтобы всё знали. Лучше узнать правду.
За меня не беспокойтесь, со мной всё будет в порядке. Нас хорошо обучают. Тем более война почти закончилась, и если мы туда поедем, то будем патрулировать  город в «комендантский час». Всё будет хорошо. Возможно, по весне приеду в отпуск.
Водительские права я оставил в Хабаровске. Они находятся у командира роты, ст. лейтенанта Пивоварова, в сейфе. Я ему оставил адрес Лены, чтобы он их переслал ей или отвёз. Но я ещё напишу об этом Лене. Может быть, если у неё будет свободная минута, то она сама и заберёт. А то он человек военный и чаще всего бывает занят. 
Кормят здесь отлично. Сегодня принесли 2 ящика сигарет, будут выдавать. В общем,  здесь цивилизация. Цены здесь намного ниже. Сигареты с фильтром — 600 р., яблоки 1 кг — 250 р., сникерс — 750 р., водка — 3 100 р.
Очень по вам соскучился. Думал, приеду в отпуск, но всё так быстро поменялось. Со мной в роте все музыканты, так что служим мы вместе. А ещё со мной во взводе служит парень. Мы вместе с ним учились в «фазанке». А сегодня после обеда я повстречал Ро Андрея, моего одноклассника. В общем, у меня всё в полном порядке. Перед отъездом получил письмо от отца.
Пишите почаще, а то я уже очень долго не получал писем, а без весточки трудновато.
Как поживает Оленька? Как у вас у всех со здоровьем? Не болейте. Целую.
07.01.95                Вова

А в это самое время на другом краю огромной нашей страны, в городе Углегорске Сахалинской области, солдатские матери обивали пороги кабинетов больших и маленьких начальников, добиваясь правды. Правды об их сыновьях, проходивших военную службу. Или, как говорили в старину, государеву службу. Только где сейчас государственные мужи, способные хотя бы внятно рассказать народу, что в стране происходит и куда, с какой целью забирают от матерей сыновей и посылают их на верную смерть? Молчат мужи! Прячут свои глаза от объективов телекамер. Но хроника происходящих событий, поступающая дозированно в эфир, красноречивее всего рассказывает о том кошмаре, который сейчас творится в Чеченской республике. Даже официальные цифры  имеющихся потерь заставляют содрогнуться каждого, кто ещё не очерствел сердцем и способен всей душой воспринимать  эту информацию.
А ведь кроме телевизора есть ещё и газеты. Есть ещё и честные журналисты, которые, рискуя своей жизнью, лезут под пули для того, чтобы потом всему миру рассказать правду. Правду об этой войне. Или, как всё чаще звучит, настоящей и жестокой бойне. Статьи из этих газет с чудовищными фотографиями сожжённых танков и БМП, разорванных снарядами  и обугленных от пожарищ человеческих тел расходятся моментально по рукам. О них говорят везде: в общественном транспорте, в офисах, в забоях шахт и разрезов, в магазинах, кабинетах больших и маленьких начальников.
Как ни оберегали Татьяну от подобных газет,  как ни пытались родные и близкие отвести её от газетного киоска, только ничего из этого не вышло. Открыв первую попавшуюся, она сразу же наткнулась на небольшую заметку.

Из газеты «Комсомольская правда»
В середине декабря из Самары на фронт ушёл 81-й мотострелковый полк численностью 1114 человек. На сегодняшний день  о его судьбе достоверно известно лишь то, что в новогоднюю ночь он попал в окружение на улицах Грозного  и был расстрелян боевиками.
— Дорогие мои! — орёт на женщин издёрганный начальник информцентра Приволжского округа. — Если вас интересует, почему в нашей стране президент Ельцин, а министр обороны — Грачёв, обращайтесь в Государственную думу. У меня есть только списки погибших и раненых, составленные оперативной группой, вернувшейся вчера из Моздока.
Я видел эти списки. В графе погибших 22 человека, 200 раненых, 138 пропали без вести. Как объяснил мне один из сотрудников центра, погибшими считаются только те, чьи тела удалось обнаружить и опознать. Неопознанные причисляются к пропавшим.
— Покажите нам списки живых! — стонут женщины. Но такие списки отсутствуют.













ГЛАВА II. В НЕИЗВЕСТНОСТЬ ЧЕРЕЗ ВСЮ СТРАНУ

Сборы были недолги

В последнее время телефон для Татьяны стал постоянным и незаменимым спутником жизни, самым важным достижением цивилизации. Без всего могла она обойтись — без электрической печи, без тёплой одежды и даже без очков. Глаза её всегда были влажными, поэтому  прочитать что-то в очках всё равно было невозможно. Да и что читать, если писем от Вовы не было уже около двух месяцев. А вот телефон являлся очень важной и необходимой нитью, соединяющей её с миром, в котором где-то далеко-далеко находился сын. Её кровиночка, её надежда и опора, так быстро возмужавший и попавший по воле политиков в ситуацию, из которой никто в данный момент не видел выхода.
Татьяна металась по квартире, словно зверь, загнанный в угол и готовый кинуться на любого, кто к нему приблизится. Подолгу она накручивала диск телефона, стремясь пробиться к каким-то неведомым ей людям, обладающим властью, и от которых, по её мнению, зависело будущее сына. Потом, будто опомнившись,  прекращала и долго на него смотрела в напряжённом ожидании важного звонка.
И однажды утром телефон всё-таки зазвонил. 
— Татьяна Елизаровна? Здравствуйте, — узнала она голос  военкома. — Нам всё же удалось выйти на «горячую линию» Дальневосточного военного округа и получить список солдат, отправленных в соединение, которое после спецподготовки будет переброшено на Кавказ. В этом списке есть и наши ребята. Вы не могли бы подойти ко мне в кабинет?
— Да, да, я обязательно приду. Я только сообщу это ещё нескольким родителям,  хорошо? Мы вместе подойдём.
Со скоростью молнии разнеслась новость по всему району. Все были встревожены и напуганы этим. Несмотря на заверения больших военных начальников о том, что не будут посылать под пули вчерашних призывников, их всё же  отправляют в районы боевых действий. 
Спустя час в кабинете военкома было уже жарко и в прямом, и в переносном смысле. В маленьком тесном кабинете собралось столько народа, что не всем хватило и места. Женщин военком усадил за небольшой стол, а за их спинами, настоящим щитом,  выстроились мужчины. Лица  отцов нынешних солдат были угрюмы и озабоченны. Когда-то они и сами  охраняли сон и покой родной страны. Но сегодня их больше всего волновала судьба собственных сыновей. Под их тяжёлым взглядом боевому офицеру, водившему в атаки роты и батальоны, сразу стало жутковато.  Чувствовалось, что все они по-настоящему возбуждены и настроены решительно.
— Почему их туда всё-таки отправили? — возмущённо говорили наперебой и женщины, и мужчины. — Мы отбивали телеграмму командующему Дальневосточным округом. Мы требовали этого не  делать! Сейчас не сорок первый год, пусть контрактники там воюют. Им, в конце концов, за это деньги платят. Не отдадим своих сыновей под пули, не для этого мы их растили!
— Товарищи, дорогие мои, — успокаивал их подполковник с танковыми эмблемами в петлицах. — Наши ребята не в Чечне. Они находятся в посёлке Мулино Нижегородской области. Там сейчас формируют подразделения, которые в настоящее время проходят боевое слаживание.  Необстрелянных, неподготовленных солдат на Кавказ не пошлют. Но какие у этих подразделений будут задачи, мне, конечно, неизвестно. Непосредственно в боевых действиях принимают участие части постоянной дислокации. В основном из ВДВ, морской пехоты и сил Министерства внутренних дел. Как правило, только что сформированные подразделения осуществляют боевое охранение, сопровождают колонны, поддерживают дисциплину и порядок в населённых пунктах, наконец,  несут службу на блокпостах. Так что пока ещё ничего не ясно. Вот список ребят, которые в данный момент там проходят службу:

АртюхАлексей Викторович
Голубов Владимир Михайлович
СтепановВладислав Юрьевич
Струкалин Илья Николаевич
Син Игорь Денисович
Крылов Юрий Анатольевич
Ро Андрей Тесекович
Покровский Андрей Николаевич
Лавягов Павел Валерьевич
Трофимов Андрей Владимирович
Ли Сан Гун
Давыдов Виктор Викторович
Хузеев Алексей Владимирович
Чукавин Владимир Юрьевич
Бобенко Олег Владимирович
 Косых Олег Юрьевич.

— Есть наши ребята и в Удмуртии, в Глазово, — продолжил военком. — Там тоже идёт формирование частей для прохождения службы на Северном Кавказе. Вот полный список наших призывников.
И военком положил перед матерями ещё один листок с отпечатанными на машинке фамилиями:


Ким Леонид Емгинович
Караваев Геннадий Владимирович
Зуев Андрей Евгеньевич
Жиляков Владимир Евгеньевич
Борисов Александр Сергеевич.

Переписав фамилии ребят в свою тетрадь, Татьяна не расстанется  с ней уже никогда. Эту обыкновенную школьную тетрадку в клеточку она возьмёт с собой и в Южно-Сахалинск, и в Москву, и в Моздок, и даже на передовые позиции наших частей под чеченское селение Толстой-Юрт. Но это будет чуть позже.
А пока, выйдя из военкомата,  люди, которых объединили  и сблизили жизненные обстоятельства, не спешили расходиться. Они ещё долго стояли за железными воротами военкомата и громко разговаривали, бурно обсуждая полученную информацию. Довольствоваться этими скупыми сведениями никто не хотел. Надо было срочно что-то делать. Но что? Куда им идти с этим списком? В какие двери ещё стучаться, чтобы получить хотя бы обещаниетого, что их детей не пошлют на верную смерть?Необходимо действовать, спасать своих сыновей — вот что ими в данный момент двигало.
Решено было на следующий же день собраться в ЗАГСе, где работала одна из матерей—Наталья Васильевна Струкалина, чтобы определить дальнейший порядок действий. А пока всем нужно снова садиться за телефоны и всеми доступными средствами добывать информацию о ребятах.
Из дверей военкомата вышла пожилая женщина и стала большой лопатой очищать от снега тропинку к воротам. Все невольно обернулись к ней, поздоровались. А Татьяне бросился в глаза большой щит, висевший на заборе из металлической сетки, на котором масляными красками был изображён бравый солдат с автоматом в руках. А ниже надпись — «Народ и армия едины!». С такой болью и обидой оглядела Татьяна это небольшое, неказистое японское здание городского военного комиссариата, что все, кто с ней находился рядом,  почувствовали это. Им тоже вдруг стало как-то не по себе.  А Татьяна резко отвернулась и опустила голову, с трудом сдерживая слёзы…

Прошли сутки. Минувшая ночь не принесла ничего нового. По-прежнему полное неведение того, что происходит с сыновьями этих измученных, но не опустивших рук родителей. Телефон приёмной министра обороны молчал. Номеров телефонов части посёлка Мулино никто не знал. А кровь в Чечне всё лилась и лилась. Жертвы с обеих сторон исчислялись уже сотнями человек. Простые люди не могли понять, что на самом деле происходит в этой гордой республике. По телевизору стала появляться информация о том, что в связи с отсутствием достоверных сведений о сыновьях, проходящих военную службу по призыву, активизировали свою работу комитеты солдатских матерей по всей России. Возмущённые родители забросали своими гневными письмами и телеграммами не только Министерство обороны, но и  правительство  страны, Государственную думу. Народ требует правды. Требует, чтобы с ним  считались и не скрывали информацию о действительном положении дел на Северном Кавказе.
В отдельных регионах страны солдатские матери стихийно организовываются в  группы и отправляются в районы боевых действий. Приезжая в части, они попросту забирают оттуда своих сыновей. Боевики же всячески приветствуют подобные действия русских матерей, помогают им разыскивать и организовывают вывоз тел погибших на поле боя русских ребят, обвиняя во всём «федералов». Ситуация в стране готова вырваться из-под контроля государства, а люди вот-вот выйдут на улицы, чтобы услышать от властей хоть какой-то вразумительный ответ по этому поводу.
По примеру комитета солдатских матерей из Приморья, углегорские женщины тоже решили направить свою делегацию на Кавказ. И хотя их дети находились ещё в Нижегородской области, разговор вёлся уже о Чечне. Потому что из достоверных источников  было известно, что к концу января из Мулино всех перебросят под Моздок. А может быть, даже и под Грозный, штурм которого в конце декабря 1994 года обернулся полным провалом для федеральных сил. Как выяснилось, к ведению боевых действий в черте города, а проще говоря, к уличным боям, наши  войска оказались совершенно не готовы. Зато «дудаевцы» не преминули воспользоваться  этим обстоятельством и хладнокровно сожгли всю российскую бронетехнику, безжалостно уничтожая кинжальным огнём из стрелкового оружия солдат и офицеров.
 Боевики праздновали победу и демонстрировали мощь своего оружия всему мировому сообществу.  Многие телеканалы, в том числе и российские, давали в эфир интервью с полевыми командирами, в которых те с гордостью говорили о своих победах и предрекали настоящий ад для солдат Российских вооружённых сил. Называли для себя эту войну освободительной, навязанной им Кремлём, и щедро называли цифры понесённых потерь. Причём потери федеральных сил всегда в разы превышали их собственные. Непонятно, с какой целью наши российские телеканалы без устали показывали кадры с горящей российской боевой техникой, нагоняя на население страны страх и отчаяние.

В Южно-Сахалинск за поддержкой

К своей акции углегорские матери тоже решили привлечь местные СМИ — районную газету и студию телевидения. Первую информацию о себе они договорились дать по возвращении из Южно-Сахалинска, куда поехали на следующий же день. Делегация из семи человек решила действовать поэтапно. А начать было решено с областного комитета солдатских матерей и Сахалинской областной думы.
Председатель комитета солдатских матерей Сахалинской области Людмила Ивановна Морозова встретила тепло и радушно. Сама потерявшая сына в армии, она хорошо понимала чувства и состояние женщин. Никого не  отговаривала от поездки в охваченную огнём бывшую братскую республику. Только предупредила о трудностях, которые их могут ждать во время этой опасной и рискованной экспедиции. А ещё, что очень важно, посоветовала непременно встретиться с заместителем председателя Сахалинской областной думы  Любовью Фёдоровной Шубиной и заручиться её поддержкой. Причём заручиться поддержкой не просто на словах, а попросить у неё что-то вроде охранной грамоты, какой-нибудь документ, подтверждающий, что члены данной делегации являются официальными представителями островного региона и действуют в соответствии с возложенными на них полномочиями.
Эта идея всем понравилась, и уже через час углегорские матери были в просторном кабинете не просто народного избранника, а человека очень уважаемого в Сахалинской области, внимательного и умеющего расположить к себе собеседника. Встреча получилась тёплой, душевной. За чаем женщины вели непростой разговор о времени, в котором им выпало  жить, о трудном положении страны, о детях, гибнущих за тысячи километров от родной земли. Настойчивость и «боевой дух» делегированных Углегорским районом женщин Любови Фёдоровне пришёлся по душе. Они беседовали долго и спокойно. Старались заранее просчитать все возможные нюансы и непредвиденные моменты, которые могут произойти в пути.
В свою заветную тетрадку под диктовку Л.Ф. Шубиной Татьяна запишет еще несколько «нужных» телефонных номеров. Среди них был и номер телефона нашего земляка, сахалинца Бориса Никитовича Третяка, работавшего в тот момент в Государственной думе и представлявшего в высшем законодательном органе страны интересы сахалинцев и курильчан. Также здесь, в этом кабинете, была сформулирована и оформлена цель, ради которой сахалинские матери отправляются в свой нелёгкий и опасный путь.
Через всю страну женщины едут не только ради того, чтобы увидеть своих сыновей и убедиться в том, что они живы и здоровы. Их задача — наладить тесный контакт с командованием частей, где служат сахалинцы. Добиться того, чтобы у ребят была возможность звонить домой, сообщать о своём здоровье. Чтобы письма из частей приходили регулярно, а не с задержкой в два месяца. Забирать домой своих сыновей никто не собирался, тем самым ставя их вне закона и оголяя Российскую армию. Также предстояло наладить контакт и с руководством Министерства обороны страны, необходимо было заставить генералов считаться с мнением российских матерей и рассказывать им правду о солдатах — вот чего с самого начала хотели эти сильные и по-боевому настроенные женщины.

Собирались всем миром

Сразу же по приезде в Углегорск начались сборы в дальнюю дорогу. Сообщив в средства массовой информации о своих намерениях и уже состоявшихся разговорах в кабинетах областного руководства, солдатские матери на долгие месяцы приковали к себе внимание жителей всего района. Единственная в районе общественно-политическая газета «Углегорские новости» возьмёт настоящее шефство над «семёркой отважных» и будет все материалы, от самых крошечных заметок до больших фоторепортажей, размещать только на первой полосе. На всём протяжении полного неожиданностей пути по телефону с ними будет связываться корреспондент этой газеты Ирина Шапорева и в ближайшем номере доводить новую информацию до своих читателей. Углегорцы с замиранием сердца будут открывать свежий номер своей «районки» в надежде найти то, чего не дало им ни одно крупное центральное печатное издание и все телевизионные каналы, вместе взятые.
Нет, это не было чем-то особенным с точки зрения журналистики или удачным способом раскрытия некоей военной тайны, страшного секрета, который стал известен благодаря простым и смелым женщинам. А была всего-то лишь тонкая-тонкая ниточка, связывающая народ, как единую общность людей. И тянулась эта ниточка через всю страну. От далёкого, когда-то являвшегося каторгой, острова Сахалин и до самой Москвы. До её святынь. И дальше, в Чечню, где лилась кровь, и гибли люди. Но об этом ещё не разрешено было говорить во весь голос. И ужас  всей этой страшной картины состоял ещё в том, что гибли ни в чём не повинные молодые, не избалованные красивой жизнью российские ребята. Имевшие таких же простых, трудолюбивых, богатых душой, но бедных в материальном плане родителей.
Газета являлась тем мосточком, той жердинкой или даже  соломинкой, по которой шла Правда в дома людей.   Не будем сегодня говорить о тираже газеты. Никто в то время просто не задумывался над такой чепухой, как рейтинг, не обращали простые люди внимание на исходные данные издания. И никто в те дни, полные слёз, трагизма и бесконечного ожидания чуда, не стремился на этом улучшить свои экономические показатели или сколотить себе политический капитал. Газету просто действительно ждали и доверяли ей. А её тихий, но твёрдый голос  был слышен не только в забытом всеми периферийном городке на краешке России, но и в областной столице — городе Южно-Сахалинске. Информацию коллег из «районки» с большим удовольствием ставили на свои полосы и областные издания, а также читали в эфире радийщики и телевизионщики. У жителей Углегорского района в те дни уважение и интерес к родной газете  значительно возросли, это несомненно.   
Узнав о предстоящей поездке солдатских матерей в Чечню, к ЗАГСу потянулись люди с пакетами и коробками. Неравнодушные жители Углегорска и близлежащих сёл приносили тёплое бельё, носки, сладости, небольшие денежные сбережения. Подключились целые трудовые коллективы. Мэр города Шахтёрска Леонид Михайлович Осипов кинул клич среди предпринимателей о сборе денежных средств на дорогу солдатским матерям. Дети в школах на уроках литературы писали письма своим  старшим товарищам и просили их служить  честно и воевать храбро.
 Никто не хотел развала России. Недавний пример Советского Союза у всех был ещё перед глазами, и все видели и понимали, насколько хрупок мир и как непредсказуемы действия политиков. Не допустить развала России для любого сахалинского мальчишки и девчонки казалось тогда  делом очень и очень важным. Все искренне верили в силу русского оружия и в крепкий боевой дух наших солдат. Эти письма тоже несли в стихийно созданный штаб, чтобы передать их затем тому, кто стоит на страже наших рубежей. Тема сборов углегорских матерей на Северный Кавказ вмиг объединила людей, с трудом перебивавшихся от зарплаты до зарплаты, и внесла в унылую, серую жизнь островитян неподдельный жизненный интерес.
Не полагаясь целиком на почту, женщины с особым чувством принимали от родственников и друзей солдат, находящихся в Чечне, письма к ним с фотографиями самых близких им людей. А также деньги. Ими предполагали заменить денежные переводы из дома. Точных адресов ребят у многих не было, поэтому не использовать такую возможность было бы просто непростительно.
Параллельно со сбором денег, вещей, продуктов питания и писем каждый из родителей ещё и ещё раз взвешивал свои возможности по поводу поездки к своим сыновьям.  Нужно было в первую очередь предельно честно спросить себя самого: а сможешь ли ты пойти на определённые лишения, хватит ли у тебя физических и моральных сил, не сдадут ли нервы? Никаких ограничений по количественному составу с самого начала никто не ставил. Мог поехать каждый. Но у кого-то действительно были проблемы со здоровьем, кого-то не отпускали с работы, потому что совершенно некем было заменить. А кто-то и реально оценил свои моральные возможности. В результате стал сколачиваться небольшой, но дружный коллектив, готовый хоть завтра вылететь с острова. В списке этом оказалось семь человек. Семь немолодых, но сильных и готовых пойти на все лишения и испытания женщин. Вот их имена:


Татьяна Савоськина
Наталья Струкалина
Нина Артюх
Галина Степанова
Любовь Шуваева
Ольга Син
Нина Решетникова.

Надо сказать, что Нина Решетникова не являлась жительницей Углегорского района. Она проживала в городе Поронайске. Но судьба с этими женщинами свела её у дверей кабинета председателя комитета солдатских матерей Сахалинской области Л.И. Морозовой, к которой она приехала тоже в поисках хоть какой-то информации о своём сыне, служившем в Приморье. Как выяснилось, он тоже в данное время находится в Чечне.  Поэтому от углегорских женщин она уже больше не отстанет на всём протяжении их нелёгкого пути.
С билетами на самолёт помогла депутат Сахалинской областной думы Л.Ф. Шубина. Первым делом сахалинкам предстояло преодолеть путь до Первопрестольной по маршруту Шахтёрск—Хабаровск—Москва.
А перед самым вылетом вице-мэр района Алексей Яковлевич Закурдаев дал напутствие отъезжающим. Мэр же района в это время срочно выехал на шахту, где забастовали рабочие. Такова была реальность тех дней.
Точно по расписанию вылететь не удалось по погодным  условиям. Из-за усилившейся пурги диспетчеры самолёт не выпустили. И это стало первой, незначительной, проверкой на прочность «семёрки отважных». Но никто из них не дрогнул. А принял ещё один день как подарок судьбы для того, чтобы  как можно лучше подготовиться к серьёзным испытаниям и немного отдохнуть от навалившихся дел и хлопот.

Шахтёрск, Хабаровск, Москва

Разбежавшись по взлётной полосе, Ан-24 взмыл в облака. Рассекая влажный морозный морской воздух двухмоторный самолёт сразу взял курс на материк. Береговая кромка Татарского пролива ослепляла своей белизной и завораживала причудливостью очертаний. Сам остров даже сверху казался  мрачноватым. Он  утопал в глубоком снегу и напоминал Татьяне сонное царство. Внизу виднелись маленькие квадратики домов и обширные лесные массивы, рассекаемые редкими извилистыми ниточками  завьюженных дорог. И безмолвие. Ни движущихся машин, ни скопления людей, ни ярких красок крыш и строений.
За ледяной береговой кромкой взору открылась синь морской глади. Она казалась бесконечной и действовала успокаивающе. Солнечные блики водных барашков быстро утомили глаза, и пассажиры самолёта отвели свои взгляды от иллюминаторов. Погрузились в свои мысли. Кто-то, чтобы скоротать время,  раскрыл газету с кроссвордом.
Татьяна на прощание ещё раз посмотрела на исчезающий из виду Сахалин и  мысленно принялась саму себя успокаивать: всё будет хорошо, мы не пропадём, мы обязательно найдём своих мальчишек и спасём их. Посмотрела  на своих подруг по несчастью. Лица у всех были напряжены, а в глазах читались боль и тревога.    
Хабаровск встретил островитян крепким морозцем и пронизывающим ветром. С трудом собрав в охапку свою поклажу, солдатские матери вошли в зал ожидания. До самолёта на Москву были почти сутки.
Устроившись в гостиницу, все немного расслабились и в домашних халатах и тапочках напоминали одну большую дружную семью. Тихо, спокойно общались, иногда подшучивали друг над другом. Нервозность и постоянное чувство тревоги, охватившие всех в последнее время, как-то сами по себе испарились. Появилась уверенность в себе. Пришло осознание того, что они стоят у порога чего-то большого и важного.
Татьяна не смогла не воспользоваться моментом, чтобы увидеться с дочерью и любимым внуком. Оставив тяжёлые сумки в гостинице, она поймала такси и уже через несколько минут мчалась по продрогшему от тридцатиградусных морозов городу. Люди, укутанные в тёплые шубы, прятали лица в шапки и шарфы. Воротники были покрыты белым серебром инея, и оттого они очень походили на полярников. Татьяна с улыбкой и некоторым сожалением смотрела на них. Невольно подумалось: «А на Сахалине зима всё же мягче, да и снега у нас значительно больше будет!»
Целый вечер они проговорили с Леной. Как две закадычные подруги,болтали обо всём. У них не было друг от друга секретов. Даже сердца стучали одинаково нервно и приглушённо.  Поэтому уснули только тогда, когда действительно почувствовали сильную усталость. Внук Шурик и муж Лены Олег сладко посапывали за прикрытой дверью. А они, две женщины, два родных существа, тонко чувствующих и понимающих друг друга даже без слов, примостились на диване в другой комнате. Спали чутко, то и дело поглядывая на часы и боясь не услышать телефонный звонок диспетчера таксомоторного парка.
В аэропорт Татьяна приехала вовремя, поэтому не доставила никому дополнительных хлопот и ненужных переживаний.
На борту огромного аэробуса небольшая группа солдатских  матерей легко затерялась среди молодёжи и почтенного вида пассажиров. Никто бы даже и не подумал, посмотрев со стороны, что они летят в полную неизвестность и готовы на любые лишения, только чтобы увидеть своих сыновей живыми и здоровыми. Они, как и тысячи таких же женщин, солдатских матерей, устали от постоянной боли в сердце.Адской, не прекращающейся ни на минуту боли. А ещё, от огромной горечи из-за свалившегося на них невыносимого и тягостного молчания и вранья.
Восьмичасовой перелёт до Москвы всех, конечно, вымотал. Но само нахождение сахалинцев в многомиллионном  городе сразу придало сил и бодрости. Все понимали, что расслабляться здесь не следует. Наоборот, нужно быть предельно собранными и не доверяться красивым словам и заманчивым обещаниям.
Получив багаж, не теряя времени, поехали сразу на проспект Вернадского. Здесь их уже с нетерпением ждали брат Натальи Васильевны Струкалиной Николай и его жена Алина. Две  комнаты в трёхкомнатной квартире были отданы гостям и находились в их полном распоряжении. Сразу в квартире стало тесно. Но атмосфера царила душевная и простая. Николай, выросший на Сахалине, в своих земляках с первых минут знакомства увидел родных и близких ему людей. Ему даже на миг показалось, что от гостей исходит столь знакомый и родной сердцу йодистый запах морской капусты и сладковато-огуречный запах только что выловленной корюшки. Лица женщин были открыты, а глаза ясны и чисты. Что-то неуловимо родное было даже в интонациях, когда они начинали говорить. Алина же с первой минуты взвалила на себя всю заботу о том, чтобы гости были накормлены и ни в чём не нуждались. Сама бегала по магазинам, закупала в больших количествах колбасу, сыр, а также свежие овощи и фрукты. А когда гости попросили показать магазины с одеждой и обувью, то с удовольствием вызвалась у них быть гидом.
Немного отдышавшись и позавтракав, решили сразу отправиться в приёмную Министерства обороны. Во что бы то ни стало первым делом нужно выяснить, где точно в данный момент находятся их дети. Прихватив с собой документы и записные книжки, делегация полным составом отправилась добывать необходимую информацию.
В приёмной их встретили сухо. Подтянутый моложавый майор в безупречно отутюженном кителе, услышав о цели визита незваных гостей, сначала пришёл в некоторое замешательство. Попытался отговориться от толпящихся в приёмной людей общими словами, дескать, сегодня их принять никто не сможет, и необходимо согласовать время будущего визита. Но, убедившись в том, что уходить отсюда никто не собирается, и по настоятельной просьбе теряющих самообладание женщин он всё же позвонил кому-то, обращаясь к собеседнику «товарищ генерал-майор». Во время своего доклада он был вынужден сказать о том, что делегация прибыла с Сахалина. И это, как позже выяснилось, было определяющим и очень важным моментом в данном разговоре. Решение генерала пропустить к себе ходоков из далёкого островного региона, похоже, для этого штабного офицера стало большой неожиданностью. Раньше такого никогда не бывало. Подобных делегаций к начальнику Главного управления по воспитательной работе Министерства обороны не пропускали. Назначалось определённое время, и только для одного-двух человек. Столь представительной делегации, пусть даже и от комитета солдатских матерей, в этих стенах ещё не было.
— Здориков Сергей Михайлович, — дружелюбно представился хозяин кабинета. — Проходите, пожалуйста, присаживаетесь. Как долетели, где остановились?
Разговор сразу пошёл  трудный, напряжённый. Но обе стороны вели себя достойно, сдержанно. Женщины не срывались на крик и не опускались до оскорблений и упрёков. А большой военный начальник старался быть предельно откровенным, насколько это было возможным, а также достаточно спокойным и корректным. Суждения его были просты и понятны. А действия логичны  и последовательны. Он не произносил высокопарных слов о нашем пылающем в огне и задыхающемся в дыму Отечестве, не давал заведомо ненужных советов. С первых же слов сразу все увидели в нём своего человека, умеющего сопереживать матерям и тонко чувствовать их потерявшие покой души и сердца. 
Отговаривать от поездки на Кавказ он даже не пытался. Просил лишь быть поосторожней и поосмотрительней, не доверяться подозрительным людям и ни в коем случае не появляться в тех селениях, которые не находятся под контролем федеральных сил. С большой охотой он продиктовал номер телефона полковника Валерия Георгиевича Удальцова, находящегося в Моздоке и курирующего 245-й мотострелковый полк, сформированный главным образом из дальневосточников,  в котором проходят военную службу сахалинцы. 
На прощание генерал Здориков улыбнулся, помолчал многозначительно. А потом неожиданно для всех выпалил:
— А ведь мы с вами земляки. Я тоже бывал на Сахалине. Служил когда-то вУглегорском районе, на Шахтёрской заставе. Красивый и богатый остров. И народ там тоже хороший, простой, трудолюбивый, надёжный. До сих пор иногда снится клоповка  с брусникой. Не перевелась ещё ягода-то?
Для женщин это признание генерала стало полной неожиданностью. И вызвало настоящую  бурю эмоций. Встретить в Москве, да ещё в самом Министерстве обороны, человека не просто знавшего их родные места, но и какое-то время жившего там, было чрезвычайно приятно. Тем более, что о Сахалине он отзывался по-доброму, с такой неподдельной теплотой.
Попрощавшись, женщины покинули строгий генеральский кабинет,  воодушевлённые легко добытой оперативной информацией. Но выйти так же легко и непринуждённо из здания военного ведомства им уже не удалось. Дежурившие у ворот телевизионщики,  молодые парни и девушки, словно коршуны, набросились на женщин с вопросами, тыча им в лица разнокалиберные микрофоны. Словно пулемётная очередь, сыпались со всех сторон вопросы: откуда приехали, удалось ли встретиться с кем-то из больших военных чинов, каковы ваши дальнейшие действия? Но женщины не пожелали вступать в обстоятельныйразговор с журналистами, отмахнулись от них парой-тройкой дежурных фраз и  поспешили по своим делам. Не о чем ещё им рассказывать прессе. Всё только начинается. А сегодня непременно они должны попасть на приём к ещё одному своему земляку — Б.Н. Третяку, представлявшему в Государственной думе Сахалинскую область.
Борис Никитович Третяк сахалинок встретил прямо у входа. Сразу повёл в столовую. За непринуждённой беседой познакомился со всеми и через минуту всех уже называл строго по имени-отчеству. Посочувствовал их положению. Но и тут же поддержал и приободрил:
— Ну, что, девоньки, где наша не пропадала! Прорвётесь, как думаете? Задача у вас очень сложная, я вам скажу,  и не менее опасная. На рожон только не лезьте, очень вас прошу. Неразберихи там ещё хватает. И помните, что вас ждут дома. Вручите письма и подарки, передайте гостинцы ребятам — и  назад. А если помощь моя будет нужна, не стесняйтесь, звоните в любое время. Сделаю всё, что от меня зависит. Кстати, как у вас с билетами на Минеральные Воды? Если необходимо, сейчас всё уладим.
Проходя по коридору Государственной думы, Татьяна обратила внимание на двоих солдат в новой пятнистой форме, собиравших мебель. Она невольно прислушалась к их разговору, слегка замедлив шаг.
—Слышь, Вован, за мной сегодня предки приедут, заберут до утра. Если тёлки в расположение будут звонить, скажи, чтоб не донимали. В субботу увольнительную на два дня дадут, тогда и встретимся. В новый ночной клуб обещал с ними сходить, что на Цветном бульваре на днях открылся. Так что всё остаётся в силе, пусть зря не парятся…
Татьяна взглянула с укоризной на крепких, симпатичных парней в хорошо подогнанной военной форме. Покачала головой и отправилась догонять своих подруг. А то ведь, неровён час, заблудится ещё в этих высоких коридорах и просторных лифтах.
Следующим пунктом в планах солдатских матерей было посещение «Детского мира». По совету генерал-майора Здорикова срочно  нужно было всем купить резиновые сапоги с тёплым чулком и удобную верхнюю одежду. В хороших пальто и шубах ехать в Чечню было никак нельзя. На дворе хоть и зима, но Кавказ есть Кавказ. Там совсем другая жизнь, другой климат и совершенно иной жизненный уклад.

Путь лежит в Моздок

Оставив в квартире брата Натальи Васильевны Струкалиной, Николая Васильевича Чупина свою добротную верхнюю зимнюю одежду и тёплые шапки из натурального меха, сплочённая команда сахалинских солдатских матерей отправилась в аэропорт Внуково. Путь в Чечню пролегал через отечественную здравницу— город Минеральные Воды. А дальше электричкой до Моздока.
Находясь у стойки регистрации, семеро наших женщин, обутые в одинаковые голубые «дутыши» и одетые в неброского вида пуховики, невольно привлекали к себе внимание окружающих. Проходившие мимо люди с опаской и  недоумением то и дело поглядывали на них. Но заговорить с ними никто не решался.  Это чувствовали и сами сахалинки.
Пересчитав в очередной раз свои многочисленные сумки, пакеты и коробки,  Татьяна решила проверить билеты. И невольно поймала себя на мысли о том, что в этой многодневной суете она совсем потеряла счёт времени. Усиленный динамиками хрипловатый голос работницы аэропорта настойчиво приглашал пассажиров пройти регистрацию с билетами за 28 января 1995 года. На билетах у них стояла именно эта дата.
«Вот уже и январь заканчивается, а мы всё воду в ступе толчём! — с досадой подумала Татьяна. — А каково мальчишкам нашим там, где они, что с ними?» Думы, бесконечные думы о сыне, о его товарищах ни на минуту  не покидали её.
— Тань, слышь, — растолкала её Наталья Васильевна. —Видишь вон тех двоих мужиков? Про Сахалин что-то говорят. Сама слышала, дескать, с Охой связи нет, придётся на Южный выходить. Похоже, что наши, сахалинцы!
— Да неужели? Пойдём, спросим, может быть, лётчики какие? Лишние связи нам не помешают!
Каково же было удивление женщин, когда выяснилось, что Александр Козыкин и Анатолий Косинов действительно живут в Охе, в современном красивом городе, расположенном на самом севере Сахалина. Работают на шельфе по добыче нефти. А здесь оказались точно по такой же причине — едут в Чечню к своим сыновьям. Только вот ни в какие комитеты солдатских матерей они не обращались. Оформили отпуска и кинулись на помощь детям. Действовать они решили по обстановке, потому что дальше сидеть сложа руки им тоже стало просто невыносимо. Точной информации о месте службе сыновей, об их состоянии здоровья тоже получить нигде не смогли. Вот и отправились в дальний путь бывшие ротный старшина и командир миномётного расчёта.
Это обстоятельство женщин немного приободрило. Ведь когда рядом мужчины, да ещё такие близкие и родные (на другом конце страны это ощущаешь особенно остро), то себя чувствуешь уже не так беспомощно и одиноко. А когда в самолёте один из них по кругу пустил бутылку коньяка, плитку шоколада и пластиковый стаканчик, очень быстро произошло единение. Все вместе сахалинцы почувствовали себя такой силой, что перед ней  не устоит никто: ни дудаевский боевик, ни российский бюрократ, ни сама опостылевшая  простому человеку война.
Чтобы скоротать время, Анатолий Косинов развернул свежую «Комсомолку», купленную в аэропорту. Но отвлечься не получилось. Цепкий взгляд тут же остановился на заметке про Чечню. Точнее, это были полные боли и отчаяния письма в газету тех, кто потерял в этой бойне своих сыновей. Молодых русских ребят — офицера-артиллериста, старшего лейтенанта Сергея Ромашенко и солдата, младшего сержанта Александра Тимонова.
Дорогая «Комсомолка», огромная к тебе просьба: опубликуй это письмо и напечатай фотографию нашего сына. Пусть посмотрят на неё все добрые люди, а также те, кто вершит судьбами наших детей, возможно, у этих политиков появятся угрызения совести. Жизнь нашего дорого сыночка Серёжи оборвалась на двадцать пятом году.
Отлично закончил восемь классов, поступил в Казанское суворовское училище, затем в Сумское высшее командно-артиллерийское училище…
Последнее письмо сына датировано 27 ноября 1994 года. Он служил в 218-м батальоне спецназа ВДВ.
Погиб наш сыночек 8 января 1995 года  во время штурма дудаевского дворца (будь он проклят, сколько там полегло наших сыновей). Серёжу вынесли с поля боя слишком поздно. Он скончался по пути в госпиталь. Сердце не вынесло боли ран и большой потери крови.
Похоронили мы сыночка 16 января. Каждый день ходим на могилу… Трудно, очень трудно об этом писать, дорогая «Комсомолка».
Сколько нечисти в нашей России живёт — насильники, убийцы, грабители, бродяги, пьяницы… А вот лучшие сыновья России  — её Слава, Честь, Достоинство, Гордость, гибнут юными. И за что? Ответьте мне, моей жене, жене моего погибшего сына, моему младшему сыну, наконец, дочери-малютке, которая родилась после гибели сына и стала сиротой, ответьте нам, господа—политики, за что погиб наш, мой сын?
Низкий вам поклон за «Книгу Памяти». Пожалуйста, внесите в неё и светлое имя нашего сына, старшего лейтенанта Сергея Николаевича Ромашенко.
С огромной к Вам любовью и уважением—
Валентина Николаевна—мама Серёжи,
Оксана Владимировна — жена Серёжи,
Николай Маркович — отец Серёжи,
Юра — младший брат Серёжи
Село Юцы, Ставропольский край

Пишут вам родители погибшего в Чечне младшего сержанта Тимонова Александра Владимировича. За девять лет школы и три года училища мы слышали только благодарности от учителей, что мальчик очень старательный и хорошо воспитан. В школе выполнял все общественные поручения, в училище был старостой группы. Не раз награждался похвальными грамотами. Получил Саша диплом о присвоении квалификации «тракторист-машинист широкого профиля и слесарь третьего разряда» и права водителя. Но не пришлось Саше работать, после училища сразу — армия.
14 января 1995 года наш сынок погиб в Чечне, а 31 января ему исполнилось бы 19 лет. Только 19, еще и не видел ничего, ещё не успел совсем распуститься, цветочек. И похоронили мы Сашу в канун его дня рождения. Сопровождающим был прапорщик Дацюк Олег Николаевич. С его слов узнали, что вместе с Сашей погиб офицер, но фамилию мы не знаем, они были убиты снайперской пулей.
Нам бы хотелось очень, чтобы откликнулись родственники погибшего вместе с Сашей офицера. Помогите нам, пожалуйста!
Тимоновы
Посёлок Большеречье, Омская область

А в самом углу страницы ещё одно гневное послание из города Тольятти, адресованное  не то журналистам, не то их руководителям, владельцам печатных изданий с миллионными тиражами, и руководителям телевизионных каналов, вещающих по всему миру. А быть может, и тем, кто, сидя в больших уютных кабинетах и попивая красное вино или чай с лимоном, вершит судьбы миллионов людей. И одним росчерком пера в груду развалин превращает целые города и в прах тысячи крепких и здоровых парней, принося в их семьи боль и слёзы.

Я офицер запаса, отец двоих солдат и сам сын солдата, погибшего в 1942 году.  И мне стыдно за образ нашего российского солдата, который создают средства массовой информации. О Российской армии говорится как о чужой.  По телевизору больше показывают торжествующих чеченцев, чем наших солдат!
Можно и нужно клеймить позором беспринципных политиков, бездарных генералов, бросивших в огонь неподготовленных ребят. Но воин, выполняющий приказ, должен быть уверен, что его не оплюют свои же.
Сержанов
Виктор Александрович
Тольятти














ГЛАВА III.ПЫЛАЮЩИЙ  КАВКАЗ

В столице Северной Осетии

В аэропорту  Минеральных Вод долго думать не пришлось, на каком виде транспорта добираться дальше. Без всяких колебаний наняли два такси и отправились в путь. Разбитые «жигули» по раздолбанной дороге ехали спокойно, без особого надрыва  преодолевая спуски и подъёмы и почти не притормаживая на поворотах.
Пожилой осетин, с седой  щетиной на впалых щеках, был не очень разговорчив. И если вступал в разговор, то только по делу, когда кто-нибудь из пассажиров обращался непосредственно к нему. Говорил приглушённо, с сильным кавказским акцентом.
Ещё в Москве, в Министерстве обороны,  генерал-майор Здориков  ввёл в курс дела солдатских матерей относительно того, как им необходимо действовать. В соседней с Чечнёй республике, Северной Осетии, а если быть более точным, в городе Моздоке, создан специальный центр, куда стекается вся официальная информация с полей боевых действий. Здесь можно узнать, где, в каком подразделении находится тот или иной военнослужащий. Каковы боевые потери, поимённо уточнить списки убитых, раненых и пропавших без вести. Вся эта информация попадает в кинотеатр с символическим названием «Мир». Вот туда-то и спешили сахалинцы попасть в первую очередь.
Встречных машин попадалось мало. И то в основном военные «Уралы» и ГАЗ—66, крытые брезентом. Шли небольшим колоннами, по пять-семь машин. Иногда их сопровождали БТРы с чумазыми от копоти и пыли солдатами на броне. И чем ближе «жигули» подъезжали к Моздоку, тем суровее становился пейзаж за окном. Рядом с дорогой стала попадаться брошенная, искорёженная военная техника. То тут, то там зияли воронки от снарядов. А ещё Татьяне бросились в глаза придорожные кусты. Практически все они были вырублены почти под корень. Сделано это было для того, чтобы боевики, спустившиеся с гор, не смогли незамеченными приблизиться к проезжей части. 
Сахалинцы во все глаза смотрели по сторонам, изо всех сил пытаясь скрыть охватившее их волнение. Уезжая с острова, они с трудом пробивались по снеженым заносам. Прятали лица от пронизывающего ветра в Хабаровске.Приходилось хлопать себя по рукам и ногам, пританцовывать в зимних сапогах и ботинках, пытаясь согреться. А тут кругом чернота. Куда ни глянь — набитые тяжёлой военной техникой глубокие колеи  и жирная чёрная грязь. Даже сидя в машине, Татьяна почувствовала, насколько она тяжёлая и липкая. А ещё всех очень удивило и поразило, какое здесь низкое небо. Мрачное, давящее к земле. Лоскуты облаков как будто находятся чуть выше домов. Да и стемнело непривычно рано.
С таким неприятным чувством въехали в Моздок. По выражению лиц своих подруг Татьяна поняла, что они тоже не в восторге от увиденного. Но отчаиваться — последнее дело! Поэтому постаралась сделать всё, чтобы хоть немного их приободрить. Ведь они сегодня, как говорится,только краем глаза увидели «прелести» этой войны, а что будет дальше? 
— Ну, что, славяне, носы повесили? — обратилась Татьяна к пассажирам второй машины. — Неужели в «Жигулях» растрясло? Прорвёмся! Мы ещё на броне прокатимся,  да с ветерком!
Сообща приняли решение, что сначала нужно определиться с жильём, устроиться на ночлег. Благо, что снять квартиру в прифронтовом городе с сорокатысячным населением оказалось не проблемой. Те же таксисты с удовольствием помогли  решить этот вопрос и сразу повезли на улицу Ленина. Поселиться всем в одном месте не получилось. Пришлось разделиться на две группы.
Хозяйка дома, в котором оказалась Татьяна, была русской. На вид ей было лет сорок. Светловолосая, добрая, с приятным мягким голосом. Всё происходящее она воспринимала как настоящую трагедию, как беду. Ни детей, ни мужчин в доме не было. Похоже, что зловещая мёртвая тишина, поселившаяся в некогда шумном, наполненном детскими  звонкими голосами доме, здесь была временным явлением. Мужского твёрдого слова здесь тоже давно не слышали. Поэтому новые постояльцы словно вдохнули в него что-то родное и привычное.
Это хозяйку и радовало, и огорчало. Радовало потому, что хоть на некоторое время позволило ей позабыть о горе, которое принесла в дом  война. За чаем, за разговорами как-то уходила печаль, отпускало горе и снова хотелось жить. Буквально через час после знакомства люди, приехавшие с Дальнего Востока, ей стали настолько близки и симпатичны, что непременно хотелось им всем помочь. Но как это сделать? Даже какого-то совета она, к сожалению, им дать не могла. Однажды проговорилась, что муж с двумя сыновьями находится тоже на войне. И тут же пожалела об этом. Потому что следом посыпались расспросы. А что она могла рассказать этим несчастным людям? Что муж-чеченец вместе с детьми воюет за свою родину, за свободу, за честь своего народа?
Утром следующего дня сразу отправились к кинотеатру «Мир». Всем казалось, что сейчас они наконец-то получат всю информацию, касающуюся их сыновей. За время нахождения в Москве, да и в газетах тоже, им не раз на глаза попадались сообщения из информационного центра, расположенного в Моздоке. Сюда стекаются все сведения о дислокации на Северном Кавказе федеральных сил и их потерях. Отсюда скупая информация расходится по всему миру.
Добрались до кинотеатра быстро. Несмотря на раннее утро, площадь перед ним уже была забита людьми. И люди эти были совершенно различных возрастов и национальностей. А атмосфера была тяжёлой и гнетущей. Все были возбуждены и говорили громко, отрывисто. Влиться в этот поток всеобщего непонимания, недосказанности и лжи было очень непросто.
Оглядевшись, сахалинские матери решили первым делом найти майора Удальцова, записку к которому им написал генерал Здориков. В записке содержалась не то просьба, не то приказ: «Солдатским матерям с Сахалина оказать всяческое содействие».
 Повертев в руках небольшой листок, майор Удальцов произнёс:
— Сведениями о дислокации подразделений я не располагаю. Это закрытая  информация, поэтому ничем вам помочь не могу. Да никто вас туда и не пропустит. Там идут бои, вы понимаете это? Там стреляют. Подвергать риску гражданское население никто не позволит. А что касается сведений, то вон там, на стене,  вывешены списки погибших и раненых. Как я понял, ваших сыновей в них нет. Так что нет повода для беспокойства.
Неожиданно зазвонил телефон.
— Я — «Зорин», — кричал в трубку майор, делая ударение на второй слог. —  Я  — «Зорин». Прошу подтвердить свой позывной. Понял. Да, понял, говорю. Записал. Передам в штаб. А что с  «Затуханием»? Третьи  сутки  уже  пошли. Да, передам. Всё, до связи…
Закончив разговор, майор вежливо указал женщинам на дверь, а сам снова принялся накручивать ручку военного телефонного аппарата.
Первые минуты сахалинские матери находились в состоянии шока. Такие надежды они возлагали на этот информационный центр. Думали, что здесь-то им обязательно помогут. Как им казалось, здесь помогут не только получить информацию о месте нахождения их сыновей, но и предоставят возможность для начала поговорить с ними по телефону.
А как им хотелось услышать родные голоса, убедиться в том, что они живы и здоровы! Но и здесь перед матерями встала высокая, глухая стена. И как в ней пробить хотя бы маленькую брешь, пока никто не знал.
Татьяне бросилось в глаза, что среди людей, снующих здесь с потухшими взглядами, преобладают женщины. Мужчин было очень мало. И, как позже выяснилось,многие из них были военнослужащими, переодетыми в гражданскую одежду, и журналистами.   
— Ничего, ничего, разберёмся, — почти в полный голос ободряюще произнесла Татьяна. — Не затем мы в такую даль приехали, чтобы опускать руки. Давайте, девоньки, походим по площади да послушаем, о чём люди говорят. Земля слухом полнится. Самое главное, чтобы с нашими мальчишками ничего не случилось. А уж мы их обязательно найдём!
Целый день они провели возле этого кинотеатра. Раньше здесь показывали кинофильмы и проводили различные увеселительные мероприятия. Быть может,  чествовали ветеранов и других уважаемых людей. Пели патриотические и весёлые песнив честь советских воинов и представительниц прекрасного пола. Прославляли простого труженика… А во что теперь превратился этот храм культуры? В мрачное скопление людей, объединённых горем? В объект неслыханной человеческой  чёрствости и равнодушия власти? В место, где убивают последние надежды матерей?
Но вот об этом ни Татьяна, ни другие сахалинки и сахалинцы пока не думали. Они были одержимы одним — желанием как можно скорей увидеть своих сыновей. Да, дело это непростое. Но отступать от намеченной цели никто не собирался.
Незаметно день перевалил за вторую половину. А вскоре и вовсе стало смеркаться. Наши женщины, бродившие в хаотичном беспорядке по небольшой площади, опять собрались вместе, чтобы обменяться информацией и выработать план дальнейших действий. Единодушно было принято решение завтра отправиться в штаб группировки, который находится на аэродроме, недалеко отсюда. Возможно, там и удастся что-то разузнать. Здесь же находиться было просто невмоготу. К тому же пытаться добиваться от военных какой-то информации было бесполезно.
За целый день удалось лишь выяснить, что дальневосточники перед прибытием в Чечню были разбросаны по двум частям, в которых и проходило комплектование подразделений и их боевое слаживание. Одно из них находились в Нижегородской области в посёлке Мулино, а другое — в Бурятии, в Глазово. Поэтому и здесь, в Чечне, сахалинцы оказались тоже раскиданными не только по разным частям, но и по различным родам войск. Это зависело от того, какие боевые задачи выполнял тот или иной полк. У десантников, как известно, они одни, а у пехоты совсем другие. И это матерям значительно осложняло  поиск своих сыновей. Обсудив эту новость, кто-то из женщин вспомнил, что именно об этом им говорил ещё в Углегорске военком Орлов. Но тогда его словам просто не придали большого значения.
Отправляться в штаб полным составом было нецелесообразно. Там вся территория огорожена колючей проволокой, поэтому, возможно, продвигаться нужно будет скрытно и с максимальной осторожностью. К тому же и дома тоже кому-то нужно находиться, чтобы позаботиться об ужине. А для этого необходимо  сначала сходить на  местный рынок и  сделать запас провизии.  Также нужно ещё найти почту, отправить домой телеграммы, чтобы там понапрасну не волновались.
Утром следующего дня, распределив между собой обязанности,сахалинцы пошли в разные стороны. Группа, отправившаяся  на аэродром,  состояла всего из трёх человек. С Татьяной туда пошли  сахалинские мужчины — Александр Козыкин и Анатолий Косинов. Так было всё-таки надёжней.
Езда на такси заняла не более получаса. Потом пришлось действовать по обстановке. Убедившись, что «колючку» по периметру никто не охраняет, решено было преодолеть заграждение по-пластунски. С трудом сдерживая волнение и страх, совсем скоро все трое оказались у дверей штаба, который располагался в небольшом двухэтажном деревянном строении.
Встретившийся у дверей подполковник им почти не удивился. Не накричал и не встал грудью перед кабинетами более высоких чинов, чего  больше всего боялись наши герои. Он лишь поинтересовался целью их прибытия и попросил немного подождать. Заготовленная информация непрошенных гостей о том, что они являются официальной делегацией от Сахалинской области, и то, что они привезли сюда гуманитарный груз для солдат, показалось военному вполне убедительной. Через некоторое время им был выписан разовый пропуск. Гуманитарную помощь предложено было раздать раненым бойцам, находящимся в настоящее время в госпиталях. Письма и посылки, адресованные непосредственно сахалинским воинам, обещано было доставить по назначению. Также однозначно здесь дали понять, что о визите родственников в расположения полков и батальонов  даже не может быть и речи. Такую ответственность никто на себя не возьмёт.
Попрощавшись с седым, мучающимся одышкой полковником, сахалинцы отправились к палаткам, расположенным здесь же, на территории аэродрома.
Ближе к полудню туман стал рассеиваться. Появились очертания гор, силуэты домов, жидкие верхушки деревьев. Даже лица людей от солнечных лучей, пробивающихся сквозь лоскутья облаков, казались теперь не такими чёрными и мрачными.
А ещё через несколько минут послышался сильный шум лопастей и рёв моторов. На обозначенные белыми крестами площадки один за другим стали приземляться вертолёты. К ним тут же устремились машины с открытым верхом и побежали санитары с носилками. Как выяснилось, это привезли раненых. Распределили их по разным местам. Чуть позже удалось узнать, что здесь находятся два госпиталя. В первый, прозванный«Имени Бурденко», расположенный в одноэтажном деревянном строении, поступали раненые в брюшную полость, лёгкие и в другие жизненно важные органы. А в палатки, стоявшие неподалёку, отправляли  бойцов,  раненых в руки и ноги.
Не зайти в палатки сахалинцы просто не могли. Сердца их тревожно стучали и готовы были вырваться наружу. Но ноги будто сами  шли вперёд, навстречу  неизвестности.
Молоденькие, голубоглазые, коротко подстриженные и страшно чумазые, в окровавленных грязных бушлатах и ватниках, солдатики  находились повсюду. Даже в коридоре. Они не плакали, не кричали, корчась от боли, не звали никого на помощь. Они, восемнадцати- и девятнадцатилетние воины, получившие серьёзные ранения в бою, смиренно лежали и сидели на широких деревянных лавках. И ждали, когда ими начнут заниматься медики. И только «Пить! Пить! Пить!», словно заклинание, слышалось со всех сторон.
Смотреть на это Татьяне было невыносимо. Но она преодолела себя и стала успокаивать солдатиков:
— Подождите, родненькие. Потерпите ещё немного. Сейчас доктор вас осмотрит. Всё будет хорошо! Самое страшное уже позади! Мы с вами! Мы вас любим!
Отвернувшись, она смахнула слёзы и наклонилась над одним из них, который пристально смотрел ей в глаза и звал её к себе молящим взглядом.
— Мама, мамочка, я живой? Где я? Где наша рота? Почему не слышно выстрелов?
— Сыночек, ты в госпитале. Ты ранен. Потерпи немного. Всё будет хорошо.   
Действие обезболивающих уколов, по-видимому, у многих стало проходить, и раненые стали стонать. Со стороны казалось, что  начинается какая-то страшная цепная реакция, способная госпиталь превратить в настоящий ад. Татьяна не выдержала этого и бросилась к командованию.
— Сделайте что-нибудь. Там мальчишки. Им больно! — разгоряченно выкрикивала она. — Почему ими никто не занимается?
—  Возьмите себя в руки! И перестаньте кричать, — с порога осадил её человек в белом халате, забрызганном кровью. — Нет у нас людей, чтобы у каждого раненого поставить сиделку. Дайте нам вытащить с того света вот этого парня.
—Я, я буду сиделкой. И ещё двое мужчин со мной. Только скажите, что нужно делать? Мы справимся.
— Готовьте раненых к осмотру,— моментально отреагировал доктор. — Снимайте с них верхнюю одежду и складывайте её вон в тот ящик, что  в конце коридора. Только пить им не давайте. Слышите, пить не давайте, ни в коем случае!
Целый день Татьяна, Александр и Анатолий провели в этом госпитале. Раздевали солдат до нижнего белья, укладывали снова их на деревянные топчаны и всё расспрашивали, расспрашивали… Откуда они родом, как зовут родителей, есть ли невесты? Но не забывали поинтересоваться и о том, где находится 245-й мотострелковый полк, какую он выполняет боевую задачу, и знают ли они кого-то из сахалинцев?   Впервые в жизни Татьяна вплотную столкнулась со смертоносными предметами. Патроны были почти в каждом кармане бушлатов. А в некоторых попадались даже гранаты. От этого бушлаты были очень тяжёлыми, почти неподъёмными для неё. Но страха совершено не вызывали.
За действиями своих помощников солдаты следили внимательно и очень противились тому, чтобы их бушлаты сбрасывали в одну кучу. Всё норовили их засунуть под нары, объясняя, что им обмундирование нужно будет сдавать. Старшинам потом не объяснишь, что всё осталось в госпитале.
— Всё, мои хорошие, — успокаивали их сахалинцы. — Вы уже отвоевались.  Вот поправитесь и поедете в другие части, ближе к дому. Там будете дослуживать.
Как позже выяснилось, госпиталь этот назывался —«эвакуационным» или коротко, «эвакогоспиталем». Здесь раненым делались только экстренные операции. Основную же часть поступивших  в течение нескольких суток отправляли на «большую землю», куда не доносились разрывы бомб и уханье артиллерийских снарядов,— в Москву, Саратов, Ростов, Воронеж. Туда, где продолжалась мирная жизнь. И только за толстыми стенами военных госпиталей раздавались стоны и крики солдат и офицеров, не желающих примириться с мыслью о том, что они стали калеками, потерявшими на войне руки или ноги. Страшный запах смерти здесь тоже кружил над палатами воинов, получивших большие ожоги и серьёзные ранения. По сути, уже вся Россия корчилась в муках и проклинала эту настоящую бойню. Только многие этого всё ещё по-прежнему не замечали.
Уже в сумерках возвращаясь назад, к месту своего временного проживания, Татьяна, Александр и Анатолий поняли, что снова за целый день они не только не присели ни на минутку, но и совсем позабыли о еде. И сейчас, не то от увиденного за день, не то от голода, у них закружились головы. И вообще было как-то муторно и зябко.
— Ребята, у меня такое чувство, будто это всё происходит не с нами, — прервала тягостное молчание Татьяна. — Будто в кино мы сегодня попали, прямо на съёмочную площадку. А может, это было во сне?
Мужчины закивали в ответ и продолжили свой путь.
Такими же немногословными они были и дома. Налив за ужином себе и всем желающим коньяку, мужчины с большим аппетитом ели жареную картошку с огурцами и зелёными листьями различных салатов. И старались не комментировать увиденное в госпитале.
— Саш, а Саш, скажи, чего ты молчишь? — приставала неугомонная Татьяна. — Скажи, сколько там наших ребят? По нескольку «вертушек» в день доставляют. Госпиталь переполнен. Коридоры все ранеными забиты! А что в информационном центре говорят? Девчонки могут подтвердить:  «двое раненых и один убит». Дурят нас всех! В телевизоре и в газетах — тоже самое…
— Понятное дело, что дурят, — отозвался Александр, бывалый солдат некогда «непобедимой и несокрушимой» Советской армии. — Впервой что ли? Давайте лучше обсудим, как дальше нам действовать? Здесь, похоже, мы правды не узнаем!
— Завтра надо снова нам туда идти, — за всех ответила Татьяна. — «Гуманитарную» помощь солдатикам раздать да с ранеными получше пообщаться. Кроме них нам никто правды не скажет. Это точно! Только от них мы можем узнать, где 245-й полк базируется. Наверняка там кто-нибудь из этого полка есть. Бои-товон какие идут. Только бы самим всё это выдержать и не свалиться тут раньше времени. Кстати, где наша аптечка? Что-то сердце давит и голова раскалывается.
— Да ты, девонька, похоже, и вправду такого нагляделась, что не дай бог, — вступила в разговор Наталья Струкалина и, подойдя, потрогала у Татьяны лоб. —Жара вроде нет. Но всё равно, надо поберечься.
— А знаете, чем в Великую Отечественную все хвори из себя выгоняли? — хитро улыбнулась Татьяна. — Правильно, Саша, ты всё понял. Ну, тогда наливай, не томи. А давайтевыпьем за нас, за русских баб! За двужильных! И, конечно, за мужчин наших. Сегодня мы их видели, как говорится, во всей красе. Такие муки они вынуждены терпеть! У меня до сих пор перед глазами стоит один паренёк с перебитыми обеими ногами.  Как он на меня смотрел! Как умолял не сообщать о ранении его родителям. Очень не хотел мать свою расстраивать. Губы себе от адской боли все искусал, а мать, видишь, жалеет.

Расступись, БТР идёт!

Захватив гостинцы (сладости, письма, тёплые вещи), привезённые с собой через всю страну, на следующее утро сахалинцы снова отправились на аэродром. Теперь в эту команду вошли и те, кто минувшим днём оставался в городе. А точнее сказать, все, кроме Нины Артюх и Любови  Шуваевой. Как удалось выяснить, их дети в составе подразделений десантников и морской пехоты в настоящее время находятся под Грозным. Поэтому для этих двух матерей задача была уже более ясной. К тому же там, на площади у кинотеатра «Мир», уже начала сколачиваться группа матерей и отцов,  готовых немедленно выехать в сторону чеченской столицы.
Шли открыто, не прячась, неся с собой тяжёлые сумки. А к чему теперь прятаться, если у них на руках была охранная грамота — пропуск?
Часам к одиннадцати плотный туман начал растворяться, и спустя некоторое время над аэродромом снова закружили вертолёты. Кого-то из раненых увозили в глубь страны. А кому-то здесь, в прифронтовом эвакогоспитале, только предстояло сбросить с плеч окровавленные бушлаты и ватники с припрятанными в них патронами и гранатами.
Увидев в приехавших с Сахалина женщинах соратниц и своих ближайших помощниц, командование госпиталя  стало относиться к ним с ещё большим пониманием и теплотой. Тем более, рабочих крепких рук здесь действительно  не хватало.
Спустя некоторое время сахалинцы чувствовали себя вполне уверенно. Запросто вступали в разговоры с ранеными бойцами, подбадривали их. Но не забывали спросить о главном: есть ли среди них дальневосточники и где дислоцируется 245-й полк?
— Я, я  дальневосточник, из-под Хабаровска, из посёлка Переяславка,  — услышали они хриплый голос, доносившийся откуда-то из темноты.
Все разом повернулись и поспешили на голос.
— Откуда ты, сынок, куда ранен?
— У меня ожог. Ракетницей обожгло.
— А фамилия твоя какая? Как зовут тебя?
—Рядовой Максимов. Зовут Павлом. Вы только маме моей обо мне не сообщайте, ладно? Она этого не выдержит. У неё и так сердце больное.
—Паш, да ведь мама твоя уже здесь, в Моздоке, — услышал он в ответ.  — Мы её вчера на площади возле кинотеатра «Мир» видели. Она тебя везде ищет. Ты только не переживай. Всё будет хорошо. Сегодня же она к тебе сюда приедет.
— А как она здесь оказалась? Я же и друзей своих, и взводного просил не сообщать моим, что я в Чечне.
— Вот сердце материнское и подсказало, где тебя искать. Ты только не волнуйся. Страшное уже позади…
А через минуту Татьяна уже бежала по жирной и совершенно чужой земле, неся такой же, как она, простой русской женщине важную, но не совсем приятную весть. Нужно было  срочно донести информацию о месте нахождения сына его матери, пока та не уехала из Моздока в составе других групп солдатских матерей, обезумевших от жуткой неопределённости и находящихся уже долгое время в информационной блокаде. Медлить было нельзя, поскольку в этой неразберихе потеря одного часа могла обернуться большими непредвиденными последствиями и для сына, и для матери. В голове у Татьяны, словно молотом, стучала одна мысль: «Только бы успеть».
Поймав за воротами аэродрома такси, она вскоре оказалась на площади у кинотеатра «Мир». Однако интересующего её человека нигде не было. Без особого труда ей удалось узнать адрес, где остановилась мать Павла Максимова. А спустя ещё несколько минут разбитые «жигули» снова неслись на аэродром уже с двумя мамами российских солдат, оказавшихся в самом пекле войны…
На этот раз поступивших раненых было меньше. А значит, больше порядка и согласованности в действиях военных врачей. Сахалинским женщинам командование госпиталя разрешило не только вручить раненым гостинцы, но и помочь покормить их. Тем более, что к полудню ожидали  прибытие вкусной и питательной «гуманитарной помощи» из близлежащих станиц и деревень. Оказывается, и такая помощь от местного населения здесь принималась и поощрялась.
И вправду, после 13.00  на территорию эвакогоспиталя стали подъезжать гражданские «нивы», «волги», «жигули», «москвичи». Здоровые, крепкие мужчины и вполне упитанные, розовощекие женщины доставали большие молочные бидоны с ещё горячим наваристым борщом, трёхлитровые банки со сметаной, компотами и огромные корзины с душистым домашним хлебом, пирогами, сдобой. Солдатики, измученные дальними переходами и тяжёлой физической работой, связанной с обустройством своих походных лагерей и бесконечным рытьём окопов, домашней пище были несказанно рады. Им было приятно оттого, что о них всё ещё помнят и  заботятся. При такой поддержке  и внимании любой пойдёт на поправку.
Сахалинские женщины быстро включились в работу и неустанно сновали от пункта раздачи пищи в палаты к раненым. Они подбадривали солдат тёплым словом, старались шутить.
Наталья Струкалина по возрасту была немного старше  своих подруг, но нисколько не отставала от них. А напротив, своей неутомимой энергией задавала всем такой позитивный настрой, что многие солдаты отключались и  забывали, где они находятся и что с ними.
— Расступись, БТР идёт! — громко говорила Наталья, неся в обеих руках сразу шесть банок с разведённым компотом. А потом добавляла: — Пейте, мои родные, на здоровье! Вам сейчас нужны витамины, чтобы быстрей поправиться.
И раненые с благодарностью принимали из её рук вкусные морсы и компоты. И их лица тут же начинали меняться. Светлели взгляды, расправлялись морщинки у губ. И сама атмосфера была тёплой, домашней.
На следующий день сахалинцы снова были в госпитале. Чтобы их не задержал патруль, пришлось «одноразовый» пропуск сделать «многоразовым». Графу «срок действия документа», не мудрствуя лукаво,  немного скорректировали.  А точнее, добавили ещё две единички. Вместо «1 февраля 1995 года» получилось «с 1 по 11 февраля  1995 года». Теперь ещё целых десять дней им по этому пропуску с печатью можно будет беспрепятственно пересекать ворота КПП на территории аэродрома.
И они ходили туда, как на работу. А потом, уставшие, возвращались, ужинали и, как убитые, проваливались в сон. Только вот сыновья никому не снились.
— Что ж, это хорошо! — ободряюще за всех произнесла вслух Татьяна. —  Значит, у наших мальчишек всё хорошо! И мы их обязательно найдём!
На третий или четвёртый день их пребывания в госпитале (точно теперь уже вряд ли кто и вспомнит, потому что время сжалось в одно  мгновенье, а дни были точь-в-точь похожи друг на друга),  когда над городом рассеялся туман, снова над ровной гладью аэродрома раздался шум винтов  и рёв моторов.  Очередную партию раненых бойцов доставили прямо из-под огня. Федеральные силы продолжали наступать на Грозный, столицу мятежной республики, неся серьёзные потери. Однако средства массовой информации продолжали  замалчивать истинное положение дел, выдавая время от времени скупую информацию из районов боевых действий.
И врачи, и раненные к сахалинским женщинам уже привыкли и считали их своими. Доктора и другой медицинский персонал обращались к солдатским матерям уважительно, по имени-отчеству, а солдатики почти все называли их мамами.  Они смотрели на своих «матерей» глазами, полными любви, и просили у них прощения за то, что не убереглись.
— Мама, мамочка, помоги мне, — услышала однажды Наталья Васильевна  голос солдата, доносившийся из дальнего угла палаты, и сразу бросилась к нему.
И обомлела. Перед ней лежал парень, очень похожий на её сына. Но материнское сердце не обманешь, и она с первых же секунд поняла, что перед ней в окровавленных бинтах лежит чужой человек. Не её сын, не Илюшенька.
Она погладила солдата по коротко стриженной голове, поцеловала в темя и спросила:
— Как зовут тебя, миленький? Ты так сильно похож на моего Илюшу.
— Я из Белгородской области, Юрий Сошенко,— тихо произнёс солдат. — А вы так сильно похожи на мою маму. Можно я вас тоже поцелую?
У Натальи слёзы брызнули из глаз. Она опустила голову и склонилась над симпатичным парнем, которого раньше никогда не видела. И они ещё долго сидели обнявшись. А когда её окликнули с кухни, слёз на её щеках уже не было. Глаза её светились счастьем и радостью оттого,  что своей материнской любовью и лаской она обогрела, хоть на короткое время, чью-то душу. Может быть, и её сыну, Илюше, помогут добрые люди в трудную минуту.
А тем временем с вертолётов начали разгружать раненых. Машины на взлётном поле, санитары с носилками и грязные, окровавленные бушлаты и ватники с набитыми в карманах патронами и гранатами. И закопчённые лица солдат со стиснутыми зубами и тяжёлыми взглядами. Всё тоже самое, как в тот, первый день, когда женщины впервые появились в эвакогоспитале.
— Ребята, вы откуда? Есть ли среди вас дальневосточники? Сахалинцы есть среди вас? — спрашивали солдат матери.
— Есть, есть сахалинцы! — откликнулся один из ребят. — Я из Поронайска. Киселёв моя фамилия.
Женщины, как сговорившись, все бросились к нему.
— Откуда ты, из какого полка? Мы с Сахалина прилетели сюда, сыновей своих разыскиваем. Ты Голубова, Струкалина, Решетникова не встречал?
— Да, я их всех знаю. Мы вместе стараемся держаться. Всё у них хорошо.
— А как к вам добраться? Где стоит ваш полк?
— У селения Толстой-Юрт. Наш 245-й полк основным силам дорогу прокладывает.  «Духи» там все высоты держат. Утюжат наши позиции со страшной силой. Но им всё равно скоро хана придёт. Это я вам точно говорю…
До конца дня сахалинские женщины не отходили от этого паренька и всё расспрашивали и расспрашивали его. И это для них было первой важной и существенной информацией о том, где находятся их дети. А ещё важнее для них было услышать то, что их дети живы и здоровы. Это сразу придало  всем сил и вселило уверенность в том, что они близки к своей главной цели.
Уже привычными движениями Татьяна с Натальей стянули с солдата сапоги и грязную верхнюю одежду, отмыли в тазике ему лицо и руки, помогли санитарам обработать рану. К счастью, рана была не тяжёлой и его жизни  ничего не угрожало.
—Максим, родненький, ну как там мой Илюшка, не болеет? — в который уже раз подходила к нему Наталья. — В  каком он взводе?
— А мой как, как Вова Голубов, у него всё в порядке? — не дав ему ответить, засыпала его новыми вопросами  уже Татьяна. — А  ещё кто там из наших? Почему писем от них нет?
Вопросы летели со всех сторон. А боец в грязной нательной рубахе моргал длинными ресницами и был не в состоянии сразу понять, что вокруг него происходит.
Но тут привези новую партию раненых. И в приёмном отделении сразу стало шумно, началась привычная уже суета. Вот пронесли на носилках прапорщика. Здорового, крепкого. Он даже по виду отличался от этих юнцов. Ему было примерно лет тридцать. Форма на нём была немного другая, лучшего качества. И не такая грязная, как на солдатах. Прапорщик сильно матерился  и неустанно ругал  подбежавших к нему санитаров.
— Куда вы меня тащите, мать вашу? Там же мой взвод остался. Вы понимаете это?  Молодёжь необстрелянная. Пропадут они без меня! П…дец им всем придёт! Мне туда надо! Вы слышите меня? Перебинтуйте меня и этим же бортом отправьте назад. Я должен быть вместе со своими взводом! Вы что — не понимаете, мать вашу?!
Прапорщик всё материл и материл санитаров, пытаясь встать. И совершенно не обращал внимания на свои окровавленные ноги. Он поднимал голову, скрежетал зубами, закатывал под лоб глаза и всё ругался и ругался. Ему было страшно за своих солдат. И он искренне хотел быть с ними рядом.
От увиденного и услышанного солдатским матерям, впервые за  время пребывания в эвакогоспитале по-настоящему стало страшно за своих сыновей. Этот обезумевший от боли и отчаяния раненный в бедро и обе ноги прапорщик Российской армии лучше и честнее всех газет и телеканалов рассказал матерям правду о войне, в самом пекле которой находились их дети. Не обученные толком военному делу Вовы, Илюши, Юры, Андрюши… Зато знающие цену своему слову, солдатской присяге, для которых понятия «воинский долг» и «честь» были не пустым звуком.

Впереди станицы Червлёная и Толстой-Юрт

От увиденного и услышанного в эвакогоспитале сахалинцы впервые не смогли уснуть, несмотря на сильную усталость. Переживания и тревожные мысли не отпускали ни на минуту.
Хозяйка квартиры, услышав от постояльцев, что они утром  собираются ехать в Толстой-Юрт, не осталась безучастной. Она подробно рассказала гостям, как можно туда проехать. Оказывается, всё не так-то и страшно. До станицы Червлёная ходят электрички. Это лучше, чем такси. Намного дешевле и быстрее будет. К тому же безопаснее. Железная дорога хоть и не сильно охраняется федеральными войсками, зато и меньше всего обстреливаемая боевиками. Военную технику и горючее по ней практически не перевозят, поэтому и со стороны боевиков к ней внимание не такое пристальное. На электричках ездят сейчас в основном старики, женщины и дети. То есть родные этих самых боевиков.
— А как вы будете добираться от Червлёной до Толстой-Юрта, только аллаху известно! — неопределённо пожала плечами хозяйка дома.
— Что ж, и на том спасибо, — ответили ей, понимающе кивая, постояльцы.
Так и порешали. Но сначала всё-таки нужно заглянуть в кинотеатр «Мир», переговорить с майором Удальцовым. Узнать, какой он на данный момент обладает информацией.
В информационном центре, как и ожидалось, ничего нового узнать не удалось. Вывешенные на стене списки боевых потерь Российской армии и сил МВД не обновлялись уже несколько дней, поэтому возле них не было ни души. Журналисты откровенно скучали в ожидании свежей информации, а все остальные с озабоченными лицами и тяжёлыми взглядами перекидывались несколькими фразами, ища друг у друга поддержки.
Потолкавшись, некоторое время у кинотеатра «Мир», сахалинцы отправились на местный рынок. По рассказам раненых бойцов они уже чётко представляли, что надо сейчас солдату. Многое из того, что считали раненые необходимыми вещами, в основном были тёплые  шерстяные носки, перчатки, нижнее бельё. Всё это у женщин уже было припасено. А вот чёрные вязаные шапочки, тёплые тельняшки, сигареты, а также что-нибудь из еды  необходимо было докупить.
Ближе к полудню электричка из столицы Северной Осетии отправилась в Чечню. Сахалинцы разместились одной большой компанией и были  предельно  собранными. С большим интересом они смотрели в окна вагона, изучая местный ландшафт. Прислушивались к разговорам других пассажиров. Только ничего понять было невозможно, потому что на русском никто не говорил. Если и слышались отдельные понятные слова, то это были названия населённых пунктов, какие-то фамилии и… русские маты. Даже дети без всякой оглядки на рядом сидящих взрослых в свою звонкую речь смело вставляли одно-два крепких словца. Выглядело это немного забавно и очень грустно. И, пожалуй, даже как-то цинично по отношению к носителям русской культуры и русского языка. Но, как говорится, в чужой монастырь со своим уставом не ходят.
Тревога и волнение с каждой минутой  стали нарастать. А когда за размеренным стуком вагонных колёс явно стала прослушиваться артиллерийская канонада, сахалинцев и вовсе охватил страх. Дыхание войны стало ещё ближе и ощутимей.
Татьяна первой не выдержала этой гнетущей атмосферы. И чтобы не разрыдаться…запела. Она всегда так поступала в подобной ситуации. И это действительно её  часто спасало от поспешных и бездумных поступков  — ведь в такие минуты человеком движут только два чувства — страх  и отчаяние. А это не совсем надёжные попутчики. Песни у неё всегда были разными, по настроению. Сейчас вот ей на ум пришла песня из её детства. Всем отрядом  они  её  пели, отправляясь из пионерского лагеря имени Володи Дубинина на берег моря, где с большим удовольствием загорали, купались, собирали после шторма выброшенных на берег морских диковинных обитателей. Песня очень задорная и боевая — «По долинам и по взгорьям». Первые две-три строчки Татьяна пела шёпотом, потом едва слышно, а вскоре уже вполголоса. Происходило это так естественно и гармонично, что со стороны могло показаться, будто кто-то неведомый управляет ручкой регулятора громкости, точно в магнитофоне. Сахалинцы, переглянувшись, тут же стали ей подпевать, обретая сразу едва не утраченную уверенность в себе и черпая  друг в друге силы.
«…Чтобы с боем взять Приморье — белой армии оплот!» — раздавалось уже по всему вагону. Внимание всех пассажиров было обращено теперь только на эту  небольшую  группу довольно странных людей, большую часть из которой составляли женщины славянской наружности. Сразу же бросалось в глаза то, что все они были одеты в разноцветные китайские пуховики, а обуты в одинаковые голубые тёплые  «дутыши».  «Вроде бы уже взрослые, и не похожи на каких-нибудь иностранных религиозных миссионеров, а словно инкубаторские!» — похоже, такие мысли крутились в  головах тех, кто находился с ними рядом.
Поэтому взгляды пассажиров нельзя было назвать дружелюбными, но и враждебными пока тоже. Скорее всего, они были осуждающими. Но вот из общей массы вышла вперёд молодая женщина в чёрном платке, туго закрученном на голове. И громко,совершенно без акцента, зло выкрикнула в сторону солдатских матерей, показывая всем своим существом явное превосходство:
— Забирайте своих сыновей и убирайтесь с нашей земли! —Помолчала несколько секунд, затем добавила, прожигая насквозь своим горячим, немигающим взглядом сидевшую с краю Татьяну:— Ни вас, ни вашу армию сюда никто не звал. И передайте это  своему Ельцину.
Песня тут же стихла. В воздухе повисла угрожающая тишина.
— Так мы за этим и приехали, — словно опомнившись, нашлась  через некоторое время Татьяна. — Вот только как же их нам найти?
— Если это угодно аллаху, он вам поможет, — выговаривая чётко каждое слово, презрительно и надменно ответила ей та же незнакомая  женщина.
Больше с сахалинками никто даже не пытался заговорить.  После некоторого всплеска эмоций в вагоне вновь установилось некое душевное равновесие, и если не взаимное уважение,  то,  по крайней мере, терпимость и лояльность друг к другу. Образовав небольшие группки по пять—восемь человек, люди непринуждённо разговаривали между собой. Негромко смеялись, обнажая крепкие белые зубы.
Станция Червлёная встретила прибывший электропоезд тоже поначалу неласково. На перроне было грязно и безлюдно. Изредка можно было увидеть только военных, вооруженных автоматами и спешащих по своим неотложным делам. Люди, появляющиеся в гражданской одежде и с большими баулами, уже через минуту исчезали за тяжёлыми дверями железнодорожного вокзала.
Выйдя из вагона электрички и оглядевшись вокруг, Татьяна сразу же увидела колонну из военной техники, стоявшую чуть поодаль от подъездных путей. Не раздумывая ни минуты и ничего не говоря своим подругам, она тут же побежала туда. Оказалось, что эти БТРы остановились для дозаправки. И теперь только механики-водители были заняты делом, заполняя горючим бензобаки своих сильных, но прожорливых железных коней. А остальные члены экипажей  прогуливались неподалёку от машин, разминая ноги от долгой и тяжёлой езды.
— Ребята, дальневосточники, сахалинцы есть? — в очередной раз выкрикнула Татьяна заученную уже фразу. — Как найти двести сорок пятый полк?
— Есть, есть сахалинцы. Из Охи я.
— Ну, наконец-то! А фамилия твоя какая?
— Косинов я. Сергей Косинов. 
— Да ты что! Здесь же отец твой. Подожди, я сейчас его крикну.
Отбежав несколько метров от колонны, Татьяна быстро замахала поднятой правой рукой, желая во чтобы то ни стало обратить на себя внимание своих друзей. У неё сдавило от волнения сердце, а в горле встал ком. Но она всё же поборола свои чувства  и сумела негромко выкрикнуть:
— Толя, Толя, иди быстрей сюда! Здесь сын твой!
Отец с сыном обнялись и долго не выпускали друг друга из объятий. Встреча оказалась для обоих такой долгожданной и в то же время столь неожиданной, что даже держась крепко за руки, они ещё долго не могли понять, наяву это случилось или во сне. Радости их просто не было предела! Анатолий гладил сына по голове, трогал его за плечи и не мог поначалу произнести ни слова. А справившись с собой, всё повторял:
— Сын, ты жив! Я верил в это! Ты жив, жив! Я так и знал, что найду тебя!
— Ладно, батя, ладно. Всё нормально. Ты лучше расскажи, как  вы здесь оказались? Здесь же война идёт, настоящий ад…   
Через пять минут отец с сыном уже стояли перед командиром батальона. Посмотрев на их счастливые лица, подполковник сразу всё понял. А ещё через некоторое время Анатолий вместе с сыном уже сидел на броне  БТРа, готовый к любым испытаниям и передрягам.  Кто-то из солдат достал из чрева машины бронежилет и заботливо протянул Анатолию:
—Возьми, отец! Пока можешь положить его под мягкое место. А когда пойдём по-боевому, сообразишь, что нужно делать.
— Спасибо, родной! — улыбнулся в ответ Анатолий. — Мне теперь и сам чёрт не страшен, не то что «духи». Это они теперь пусть  нас боятся.  Верно, сынки?
А потом, обратившись к женщинам, крикнул:
— Девчата, догоняйте нас! Когда доберусь до полка, что-нибудь придумаю. Попробую с командиром порешать, чтоб за вами машину прислал. На всякий случай имейте в виду, что вот этот знак «W»,  — и Анатолий  постучал по броне, где эта буква из английского алфавита была нанесена белой краской рядом с трёхзначным номером, — обозначает принадлежность к нашему, двести сорок пятому полку. Это мне «по секрету» ребята сказали.  До встречи!..
Вскоре поступила команда завести моторы, и колонна двинулась вперёд, быстро исчезая в чёрной копоти выхлопных газов и поднимающихся высоко над боевыми машинами столбах жирной грязи.  И отца с сыном уже невозможно было разглядеть. Они слились в одно целое и неделимое. 
Проводив колонну взглядом, сахалинские женщины сразу почувствовали, что у них прибавилось сил. Появилась уверенность в том, что намеченной цели они обязательно достигнут. Они и  раньше твёрдо знали, что ничто и никто им не сможет помешать осуществить намеченное. До своих сыновей они всё равно доберутся. Пусть  даже им придётся идти по минному полю. А сейчас, когда они увидели глаза счастливого Анатолия и улыбку его сына,  эта уверенность усилилась и окрепла. Ведь все последние дни они жили только надеждой. Надеждой на скорую встречу со своими так быстро возмужавшими мальчишками. И одна такая встреча на их глазах только что состоялась.
 Во время короткого общения с ребятами из этой колонны сахалинским матерям впервые за долгое пребывание в прифронтовой полосе удалось получить точную информацию о месте дислокации 245-го мотострелкового полка. Отсюда, как выяснилось, он был уже неподалёку. В часе езды. Но как туда добраться? На чём? Отправиться пешком? Но зимний день на Кавказе очень короток. К тому же  местность совершенно незнакомая. Про опасность даже никто уже не вспоминал. Хотя она здесь, у самой линии фронта, могла поджидать мирных сахалинских женщин на каждом шагу. Ведь территория, на которой они сейчас находились, была уже чеченской землёй. Причём  далеко не её  окраиной. Время от времени сюда доносились не только уханье артиллерийских установок, но и глухая трескотня пулемётных и автоматных очередей. 
Как всегда, решили действовать по обстановке. Если и просить помощи, то теперь  только у «федералов». Других сил, способных помочь им, здесь просто не было. Воодушевлённая встречей Анатолия с сыном, Татьяна направилась к мобильной автозаправочной станции. Огромные «Уралы», выстроившись в одну линию,  поджидали следующую колонну боевых машин.
— Здравствуйте! — обратилась она к офицеру, сидевшему за складным походным столом и заполнявшему какой-то формуляр. — А мы из комитета солдатских матерей, с Сахалина приехали. Гуманитарную помощь везём. А ещё письма из дома, тёплую одежду. Подбросьте нас до расположения двести сорок пятого полка. Нас там уже ждут.
— Какой ещё Сахалин, какая гуманитарная помощь? — едва увидев незваных гостей, майор службы обеспечения ГСМ сразу перешёл на крик. — Мамаша, здесь война! Ты понимаешь это?
— Ну, нам очень надо. Там дети, каждый день жизнями своими рискуют. А по телевизору и в газетах — тишь да благодать.  Письма отсюда к нам не доходят. Вот мы и прилетели. Не смогли вынести такой муки. Мой сын, Вова Голубов, в первом батальоне воюет. Помогите нам! Мы и в Москве  у министра обороны уже были. И документы у  нас все имеются. Довезите нас, умоляю…
— Бред какой-то! — тихо, но смачно выругался майор. — У меня же не экскурсионные «Икарусы», а боевые «Уралы». Куда я вас, на цистерны, что ли, посажу?
— Да вы нас по машинам только распределите, а мы уж разберёмся, — не упускала инициативы в разговоре Татьяна. —  Мы ко всему привычные. Ради своих мальчишек мы на всё готовы. Надо будет, и в атаку с ними пойдём!
— Ну, что мне с вами делать? — сдался, наконец,  майор — Зовите всех своих сюда. Вместе будем думать, куда вас усадить. Только учтите, если попадём под обстрел, будете выполнять все мои команды. «Броников» у меня на всех, слава богу,  хватит.
— Спасибо, родной! Всё будет хорошо, вот увидите. И пусть вашим родителям доброта ваша тоже зачтётся. Доброго им здоровья и долгих лет жизни…
Бронежилетов действительно было достаточно. Ими были завешаны даже боковые окна в машинах. А ещё Татьяне бросилось в глаза, что снаружи ни у одной из машин не было ручек. Водители их специально поснимали. И теперь пользовались съёмными, которые у них всегда находились при себе, в карманах бушлатов или комбинезонов.
Отодвинув в сторону гранату, лежащую на пассажирском сиденье, и спрятав за спинку своего кресла автомат, совсем молоденький водитель, протянул Татьяне руку:
— Держитесь крепче. — А потом добавил: — Меня Михаилом зовут.  Только школу РОСТО закончил — и сразу в армию. А вы, выходит, аж с Сахалина сюда приехали! Ну, как там, на гражданке?
— Трудно там. А особенно, когда от вас нету писем, — дружелюбно ответила Татьяна.

В расположении 245-го полка

В расположение полка прибыли уже ночью. Находился он на возвышенности, на самом краю станицы Толстой-Юрт. По сахалинским меркам это довольно большой населённый пункт, в котором проживало около восьми тысяч человек. Более девяносто процентов составляло коренное население — чеченцы. Именно отсюда родом знаменитый на всю нашу страну Руслан Хасбулатов, последний председатель Президиума Верховного Совета РСФСР. Всю эту информацию Татьяна получила от водителя «Урала», в котором ей довелось ехать. Он ей сразу понравился за свою открытость и добрый нрав. И что особенно приятно, тоже был дальневосточником — из Приморья. С самой первой минуты между ними установились теплые и доверительные отношения. А к концу пути они стали словно родными.
— Тёть Тань, если что, я всегда помогу. Можете на меня рассчитывать, — на прощанье сказал солдат и поцеловал  крестик на простой капроновой нитке, который она ему только что подарила. — Я ведь теперь ваш крестник, а вы моя крестная мама!
— Береги себя, Мишенька! И пусть хранит тебя Господь! — с трудом выговорила Татьяна. — А письмо домой ты всё же напиши. Хорошо? Заждались там от тебя весточки, по себе знаю. Я его лучше всякой спецсвязи доставлю. Мы ведь долго здесь не задержимся. Вот повидаем своих и назад.
— Напишу, обязательно напишу. Вот только конвертов у меня нет. Адрес я прямо на письме укажу. А вы потом его перепишете, ладно?
—Ну, конечно же! И ребятам своим скажи, пусть тоже напишут, — не унималась Татьяна. — Все письма переправлю строго по назначению. Можешь не сомневаться.
— Крёстная,  а это вам от меня на память, — протянул Михаил авторучку, сделанную из пулемётного патрона. — А себе я ещё сделаю. До дембеля мне ещё далеко, целых четыре месяца. Пусть у вас всё будет хорошо!  Вы тоже берегите себя…
— Вот ещё крестики, возьми, — протянула Татьяна небольшой бумажный пакетик солдату. — Раздай их своим друзьям. Они освящённые, вас обязательно защитят.
— Будет сделано, крёстная, — тут же бодрым голосом ответил Михаил. — Можете не сомневаться. Без веры нам сейчас никак нельзя!
Потом улыбнулся и весело добавил:
— Теперь у вас крестников полвзвода будет. Ох, и богатой же вы крестная станете!
Затем хитро подмигнул и, немного помедлив, с силой захлопнул дверь автомобиля…
Сколько дней и ночей, сколько переживаний связано с поиском 245-го полка! И вот теперь, оказавшись на его территории, сахалинцы даже сами не сразу поняли, что поставленной цели они достигли. Ничего особенного: обыкновенный палаточный городок, бронетехника, какие-то пушки и охранение. Сколько здесь, в Чечне, они уже видели подобных палаточных городков? Уже и со счёта, наверное, можно сбиться. Непримечательный, ничем особенным от других не выделялся.
Собравшись снова группой и проверив свою поклажу, делегация двинулась вперед. Прежде всего, конечно, необходимо было представиться командованию. Штабную палатку сходу определить было невозможно. Поэтому пошли в сторону санчасти. То есть к палатке с белым большим крестом на брезенте.
Вдруг неожиданно для всех, как будто из-под земли, появился солдат. Он был без оружия и совершенно не походил на грозного часового.
— А вы случаем не заблудились? — весело и добродушно спросил он гостей. —И каким ветром вас сюда занесло?
— Ищем двести сорок пятый,— сразу выпалила Татьяна. — Сахалинцы, дальневосточники есть?
— Ну, я с Сахалина,  — не веря своим ушам, так же весело ответил солдат. — Здесь много нас, сахалинцев. А в связи с чем интересуетесь?
— Мы из комитета солдатских матерей, — продолжила Татьяна. — Мальчишек своих проведать приехали. А ты из какого района?
— Из Углегорска. Слышали про такой?
—А как твоя фамилия? Чей ты? — вмешалась тут же в разговор Наталья, много лет проработавшая в Углегорском ЗАГСе и знавшая практически каждую семью в городе.
—Бабенко. Олег Бабенко, — снова отчеканил солдат.
— Знаю, знаю я твоих родителей, Олежка! — не могла скрыть радости Наталья. — Мы ведь тоже из Углегорска! Вот  гостинцы из дома привезли. Веди нас скорей к командиру.
— Я знаю, куда вам надо идти. Вон в ту палатку. Там уже есть родители. Вчера из Питера приехали. У их сына двойня родилась. Вот хлопочут перед замполитом. Может, отпустит воина домой?
—А кто ещё из наших здесь есть? — вставила слово Татьяна. — Вову Голубова, Илью Струкалина, Андрюшу Покровского знаешь? Можешь их сюда позвать?
— Да всех сахалинцев я знаю, — тут же отреагировал Олег. — Только первого батальона в расположении полка сейчас нет. Часа два как ушли, по боевому…
В палатке, куда привёл сахалинцев Олег Бабенко, было не очень многолюдно. За столом сидел капитан и что-то писал в свою тетрадь. Увидев непрошенных гостей, быстро поднялся и представился:
— Капитан Сергеев, заместитель командира полка по работе с личным составом.
Потом немного помедлил и уже совершенно другим тоном, с некоторой иронией в голосе спросил:
— А вы, граждане,  откуда такие нарисовались?
— Мы из комитета солдатских матерей Сахалинской области, — отчеканила Татьяна. — Привезли нашим землякам почту, подарки, гуманитарную помощь. Хотели бы с ребятами повидаться. Вот список наших солдат. По нашим данным, в полку служат двадцать сахалинцев.
— Ну, я вам скажу, и выбрали вы время для своего визита! — с некоторой иронией в голосе сходу отреагировал офицер. Видно было, что ему очень хотелось показаться куда более важным, чем он был минуту назад. — Крайне неудачное время. Крайне…
Сразу в разговоре возникла пауза. Солдатские матери не знали, как себя вести, и молчали. Гадали, к чему он клонит?  В данной ситуации ожидать, конечно, можно было всякого. Но им во что бы то ни стало нужно было завоевать у него доверие. А ещё лучше — сделать своим союзником. Без его живого участия и конкретной помощи им сейчас не обойтись.
— Мы так рады, что нашли вас! — попробовала спасти ситуацию Наталья.
Глаза её просто светились добротой, а улыбка была по-матерински открытой и беззащитной. Она смотрела на капитана не моргая и всем своим видом умоляла о помощи.
— Ну, как тут наши мальчишки? — снова напирала Татьяна. — Надеюсь, краснеть за них не придётся?
— Молодцы сахалинцы! Бойцы что надо! — смягчился капитан. И тут же добавил:— Да вы присаживайтесь, с дороги ведь. Отдохните. А я сейчас всё организую: все, кто находится в расположении полка, через пять-десять минут будут здесь. Я имею в виду все, кроме первого батальона, который в настоящее время находится на боевом задании. 
Потом постоял немного и добавил:
— У вас на всё про всё ровно ночь. Утром мы вас всех отсюда вывезем и доставим на станцию Червлёная-Узловая. Вам всё понятно? К обеду полка здесь уже не будет. Снимаемся на другое место. А список свой можете забрать. Кружочком я отметил тех, кто служит в первом батальоне. Остальные сейчас сюда подойдут.
Не успел капитан выйти из палатки, а сахалинцы уже начали подходить. Это Олег Бабенко обежал другие подразделения и разнёс по всему полку приятную весть.
Не ускользнуло от острого глаза капитана  то, как по-свойски Олег держится с солдатскими матерями, как будто только что с ними расстался.
— Разведка, — обратился капитан к Олегу, — ты, я смотрю, уже и здесь успел отметиться?
— Так точно! — расцвёл в улыбке Олег. — Успел. Эти люди из моего родного города! Всю семью мою знают. Просто глазам своим не верю…
— Ну, ладно, давайте, общайтесь. Пойду дам команду, чтобы всех  покормили.
Через несколько минут палатка ожила и превратилась в настоящий улей. И смех, и слёзы, и радость, и грусть, и счастье —всё смешалось на этом маленьком замкнутом пространстве.
Галина Степанова и Ольга Син обнимали и целовали своих сыновей. Прижимали к себе их закопчённые  руки и лица, гладили по головам и никак не могли на них насмотреться.
Татьяне с Натальей не повезло —Володи и Ильи среди этих мальчишек не было. Но они не подавали никому вида, что сильно расстроены. Они также, как и другие родители, улыбались, шутили, вспоминали свой родной остров. А между тем легко управлялись с тяжелеными баулами, доставая из них письма с гостинцами и вручая  их сахалинским воинам, выстроившимся чуть поодаль и немного стесняющимся от такого повышенного к ним внимания.  Постепенно все освоились, и общение стало более лёгким и непринуждённым.
Ужинать решили здесь же. На улице было уже темно, поэтому передвигаться по неосвещённому палаточному городку такой неорганизованной массе народа было и сложно, и опасно. Горячая солдатская каша  с тушёнкой шла «на ура». А когда вездесущий боец из разведроты Олег Бабенко под столом по кругу пустил фляжку с коньяком, атмосфера в палатке стала ещё более домашней, а отношения теплей и доверительней.
Капитан Сергеев всё это время находился здесь же и тоже с большим интересом общался с сахалинцами.
Петербуржцы Матвеевы, миловидная пара средних лет, одетые в дорогие теплые кожаные куртки, и их сын, сам на днях ставший отцом сразу двух прелестных дочек, сидели несколько поодаль и были совсем не в лучшем расположении духа. Вместе они были уже третьи сутки.  А вот блеска, радости в их глазах никто из присутствующих не видел. Объяснялось это тем, что никак им не удавалось решить вопрос с краткосрочным отпуском на родину новоиспечённого папаши.  Что-то в штабе никак не могли согласовать. Без сына уезжать назад родители тоже не соглашались, давили на военных с высоты буквы закона. А вопрос между тем висел в воздухе.
Анатолий Косинов со своим сыном находились здесь же. Были в хорошем расположении духа, шутили, смеялись. Вспоминали свой город, родных, знакомых. Эта встреча их словно окрылила. Добавила сил и уверенности. Им вместе было так хорошо, что порой они просто забывали про Александра Козыкина, сидящего напротив. И в данной ситуации это немудрено было сделать, потому что  Александра расшевелить сегодня было очень непросто. И как тут не загрустишь, если никто в полку не мог ему объяснить, где находится его сын, к которому он прилетел за тысячи километров. По одним сведениям, его домой забрали родственники, прибывшие сюда с заверенной главврачом города Охи телеграммой о тяжёлом состоянии матери. По другим — сам сбежал, переодевшись в гражданскую одежду и даже не забрав военного билета. И случилось это буквально позавчера. И где теперь его искать, к кому обращаться за помощью?
Был в палатке и ещё один человек, которому счастливый вид и родителей, и детей никак не согревал душу. Это был Сергей Петрович Самохвалов, прибывший сюда из Тюмени в поисках своего единственного сына Евгения. Он служил не в этом полку. Был  танкистом. А в  одной из центральных московских газет в начале января был напечатан список солдат, пропавших без вести.  Среди других значился и Евгений. Узнав об этом, находиться дома больше Сергей Петрович не смог. Прилетел в Москву, потом добрался до Моздока. И вот теперь мотается по всем полкам и дивизиям в поисках сына. Вместе с 245-м полком завтра двинется дальше. С командованием полка этот вопрос, в принципе, уже решён.
Прослышав про такое, Татьяна не упустила возможности и тоже решила последовать его примеру.  «Затеряться» утром при отправке на станцию ей одной было вполне под силу. Тем более, что капитана Сергеева она уже, что называется, подбила на свою сторону и очень рассчитывала на его помощь. Ну, а там будь что будет. Посвятила в свои планы лишь одного человека из своего круга — Наталью, которой  отдала свой паспорт, деньги и другие документы, чтобы, не дай бог, не потерять.
— Понимаешь, подруга, какое дело, — разгоряченно объясняла она, когда ужин закончился и для  солдатиков поступила команда убыть в свои подразделения. — Я должна увидеть своего сына. Обязательно! У меня из головы не выходит мысль о том, что если я его не увижу, то с ним случится непоправимое. Я гоню эту мысль прочь, но всё бесполезно. В общем, я  решила твёрдо: домой не уеду, пока с Вовой не увижусь. И чего бы мне это не стоило! И Илюшу твоего тоже найду. Тяжело им сейчас… Вот и поддержу их морально, напутствие  дам, от нас, от всех матерей…
Ночь прошла без сна. Кто-то из солдат после отбоя сумел  отпроситься у своих командиров и снова прибежал в эту палатку. Кто-то — смылся «в самоволку», усыпив бдительность дневального. Да и разве мог кто-нибудь сегодня уснуть после того, как воспоминаниями о доме, о родном острове  растревожили всю душу, вывернули её наизнанку?
Как бы то ни было, а присутствие сахалинских ребят в этой палатке поздней ночью сыграло и свою положительную роль.  Несколько женщин вместе с Натальей решили сходить «до ветру». В полевых условиях для женщин, согласитесь, это вопрос совсем не праздный. Хотели сделать это «по-тихому». И в результате оказались…на минном поле. Хорошо, что солдатики вовремя спохватились, выскочили наружу и окликнули их, тем самым не позволив сделать ещё несколько шагов вглубь  территории.
За час до подъёма в палатку снова стали приходить ребята.
— Андрюшка, ты хоть поспал немного? — встретила Татьяна с улыбкой Андрея Ро, одноклассника и друга своего сына.
— Да, тёть Тань, всё нормально. Я вот письмо домой написал, возьмёте? И давайте ваше,  я Вове передам.  Очень ему приятно будет. Ночь прошла относительно тихо, значит, у них там всё хорошо, всё идёт по плану.
Татьяна отвела Андрея в глубь палатки и почти шёпотом, заговорщически продолжила начатый разговор:
— Андрей, а ведь я решила с вами дальше идти. Надо мне сына самой увидеть, понимаешь? Я уже с капитаном Сергеевым обо всём договорилась. Только молчи, никому.
— Вы что, совсем обалдели? — словно ошпаренный отпрянул от неё Андрей. — Я вам не позволю этого сделать! Можете хоть как на меня обижаться. Там война! Люди гибнут пачками! Вас тоже могут убить. Вы хоть понимаете это? Подумайте об Оле, Лене, дяде Саше. Если с вами что-то случится, Вова нам всем этого никогда  не простит! Да ещё себя во всём винить будет…
Татьяна заплакала и обняла невысокого, худенького и такого рассудительного и сильного духом корейского паренька. А впрочем, нет, совсем не юношу — тихого, строгого, застенчивого,каким он казался ей ещё вчера, а настоящего мужчину, крепкого и надёжного, как все сахалинцы.
С рассветом капитан Сергеев из палатки исчез. Но этовряд ли кто заметил. Все были заняты своими делами и совершенно не обращали внимания на то, что происходило рядом. Зато сейчас, когда  он снова оказался здесь, всё внимание  присутствующих было приковано только к нему.
— Товарищи, — обратился он к родителям, — большое, сыновнее, человеческое спасибо вам за вашу заботу, любовь к нам, за письма и подарки. Теперь нам воевать будет значительно легче. Это я вам говорю совершенно искренне и от души.
Но всё хорошее когда-нибудь заканчивается. Верно? Поэтому и нашей тёплой, дружеской встрече, перешедший плавно в семейный ужин, тоже суждено уйти в историю. Через два часа наш полк снимется и уйдет в другое место. Находиться здесь вам больше нельзя. Поезжайте домой  и ни о чём плохом не думайте. А мы, командиры, сделаем всё возможное, чтобы уберечь ваших сыновей, сохранить их для будущей мирной и красивой жизни.
А теперь самое главное. У ворот  КПП  вас ждет  штабной «Урал». Он отвезёт вас на станцию Червлёная-Узловая. Оттуда электричкой доберётесь до Моздока. И, пожалуйста, не совершайте больше подобных поступков. Будьте благоразумны: не подвергайте себя такому риску. Не приезжайте больше в районы  боевых действий. А мы вас не подведём. Обещаю. Давайте прощаться. Отправка через пятнадцать минут.
А потом он подошёл к Татьяне, обнял её и  шепнул на ухо:
— Крёстная, забудь о вчерашнем нашем разговоре, хорошо? Нельзя тебе дальше с нами. Там сейчас очень опасно. По данным разведки, на подмогу к «духам»  брошены элитные подразделения  наёмников со всего арабского мира. «Чёрные волки» — слышала  про таких? Да, славян продажных тоже оказалось, немало. Из наших бывших союзных республик даже женщины понаехали. В оптические прицелы снайперских винтовок нас разглядывают. Вот такая получается у нас петрушка. Так что бои предстоят жаркие. А за своего Вову не волнуйся.  Пригляжу я за ним. Хороший он у тебя парень, настоящий мужик, надёжный. А крестик твой я буду беречь. Надеюсь, что и он меня убережёт…
Сев в машине к окошку, Татьяна отвернулась от сидевшей рядом Натальи и не смогла выговорить ни слова. Слёзы застилали ей глаза, а в горле стоял жуткий ком, не дающий возможности даже сглатывать слюну, а не то что произносить какие-то звуки. На душе было тревожно и боязно. Но не за себя. За сына, за всех мальчишек, которые находились далеко от родного дома, оставаясь верными своему солдатскому долгу и присяге.
Когда машина отъехала на приличное расстояние от расположения полка, и  в углу «вахтовки» грязные солдатские ватники и бушлаты зашевелились. Из них показалась стриженая голова солдата с чёрными  испуганными глазами.
Сидевшая рядом супружеская пара из Петербурга сразу засуетилась, освобождая своему сыну место рядом с собой. Никто не проронил ни слова. Потому что  в ту минуту никто из родителей, даже для себя,  не мог дать однозначного ответа на вопрос, кто же из них сегодня прав: тот, кто оставил своих сыновей на явную гибель, но не нарушил закона, или тот, кто идёт на преступление, спасая своё дитя, вытаскивая его из этой страшной и совершенно непонятной мясорубки?
Но Татьяна ничего этого не видела. Она полностью ушла в свои мысли и была далеко отсюда. Но рядом со своим сыном. И уханье снарядов, сопровождаемое лёгким сотрясанием стёкол, только придавало ей уверенности в том, что она права и что должна быть там, в горах, рядом со своим Вовой. В окопе или в палатке, ей всё равно. Но она знала точно, что холодной ночью им вдвоём было бы и теплее,  и спокойнее. Да и положиться друг на друга они могли бы в любой ситуации. И из самого трудного положения обязательно нашли бы выход.
И лишь Александр был спокойным и уверенным. В карманах сильными руками, привыкшими к тяжёлому физическому труду, он сжимал гранаты, подаренные ему вчера за ужином  ребятами в качестве «небольшого презента».  Применить он их был готов в любую минуту, если того потребует остановка. Однако, узнав об этом, сахалинские  женщины, на станции Червлёная всё же заставили его отдать военным эти «подарки». Подвергать себя риску, да ещё попасть под статью за незаконное хранение боеприпасов — такая перспектива никому не могла понравиться.

Снова Моздок

К вечеру уставшая и совершенно разбитая сахалинская делегация  от комитета солдатских матерей вернулась на свои квартиры. Шли уже налегке, так как вся поклажа, которую они везли в больших  китайских сумках, осталась там, в 245-м полку, и  была роздана ребятам. За ужином стали обсуждать, что делать дальше, как действовать в этой непростой и часто меняющейся обстановке?
Галина Степанова и Ольга Син засобирались  на Сахалин. Своих сыновей они повидали, немного успокоились. Теперь их сердца больше болели за то, как обстоят дела дома. Семьям, оставшимся на долгое время без них, тоже было несладко.
Татьяна же в данную минуту молила бога об одном: лишь бы самой не свалиться здесь и не стать обузой для окружающих. В бесконечных переездах её  продуло, и теперь от сильной боли просто раскалывалась голова и донимал кашель. Нужно было срочно поддержать пошатнувшееся здоровье, пропить антибиотики, которых в личных аптечках, как назло, ни у кого не оказалось.  Лекарство ещё предстояло достать в этом чужом городе. Усугубляло ситуацию то, что у Татьяны к тому же совершенно не было аппетита. За минувшие сутки она не съела ни крошки. Еда просто не лезла ей в горло. От одного её вида Татьяну сразу начинало подташнивать. В результате организм сильно ослаб и нуждался в поддержке и срочном лечении.
Промаявшись ещё  одну ночь, Татьяна, еле различая дорогу перед глазами, вместе со своими подругами отправилась в город. Сначала нужно было заглянуть в кинотеатр «Мир», чтобы пообщаться с майором Удальцовым, попробовать выпытать у него всю имеющуюся информацию. Походить по прилегающей к кинотеатру площади, поговорить с такими же неприкаянными  родителями  и  вездесущими журналистами. И потом выстроить для себя единую картину происходящего.
Посещение информационного центра не принесло каких-либо положительных результатов. Всё тот же формализм у военных при разговоре с матерями и отцами солдат, та же их отстранённость от проблем и вопросов, с которыми к ним обращалось гражданское население. А ещё чёрствость и однообразие ответов из небольшого набора быстро заученных фраз типа  «другой информацией мы не располагаем» или «списки наших потерь вывешены в фойе».
Отдав майору Удальцову список сахалинских солдат, по тем или иным причинам выбывших из  245-го полка, Татьяна с Натальей тут же отправились на почту, чтобы позвонить домой, успокоить родных и близких, передать имеющуюся информацию в редакцию газеты. Потом их путь лежал в ближайшую аптеку, а затем нужно было быстро поймать такси и снова отправиться в эвакогоспиталь. Именно там сейчас они нужнее всего. Да и точную информацию о своих ребятах они могли получить только там.

Из газеты «Углегорские новости»
СОЛДАТСКИЕ МАТЕРИ ИЩУТ СВОИХ СЫНОВЕЙ
Вчера утром в редакцию газеты поступили телеграммы от комитета солдатских матерей, отправленные из Моздока:
 Борисов, Жиляков, Караваев, Зуев, Ким участие в боях принимать не будут. Находятся во Владикавказе в ремроте.
Нашли Степанова, Ли, Ро, Сина. Не успели на два часа встретиться с Голубовым, Ловяговым, Крыловым, Струкалиным, Трофимовым, Покровским: ушли в бой. Всем предстоят бои.
Хузеев, Чукавин в район боевых действий пока не прибыли.
Задерживаемся в Моздоке в связи с поисками в госпиталях раненых сахалинцев.
…Городской военком сообщил в редакцию, что ранен (осколочная контузия) Сергей Лут из Шахтёрска, находится в госпитале в Краснодаре.

  В последние два дня погода не баловала. Плотный белый туман не расходился над низменной частью Кавказских гор даже к вечеру. Солнце просто не пробивалась сквозь плотную завесу облаков. И от этого лица  людей казались ещё мрачнее и суровее. А серые стены домов и почти безлюдные улицы города представляли печальную и унылую картину.
Завидев небольшую группу людей, Татьяна с Натальей  поспешили к ним навстречу. Ведь наверняка у них есть машина, на которой они сейчас же отправятся в госпиталь. Мужчины тоже уже увидели незнакомых женщин и заметно оживились. Когда расстояние между ними сократились до десяти  шагов, «джигиты» расступились, а двое из них тут же пустились в пляс, энергично выбрасывая в сторону то одну руку, то другую. Остальные громко хлопали в ладоши и азартно цокали языками, извлекая жуткие гортанные звуки. Женщины остановились, не понимая, что на самом деле происходит,и гадая об истинных намерениях бородатых горцев. Они стояли, схватившись за руки, и не знали, как себя вести. Сердца их сжимались от предчувствия  чего-то страшного и неприятного. По спинам пробежал холодок. Но вдруг, на их счастье, неподалёку показался милицейский «уазик».  Женщины  замахали в его сторону руками и закричали обезумевшими голосами:
— Помогите, спасите! Заберите нас отсюда!
Машина резко повернула в их сторону и рассекла разномастно одетую группу разгорячённых танцем мужчин.
— Вы чего здесь ходите, как у себя дома? Шарахаетесь одни по  чужому городу! — закричал на женщин с сильным кавказским акцентом милиционер, сидевший рядом с водителем. — Садитесь быстро в машину, отвезу вас до кинотеатра «Мир».
— Да нам бы в госпиталь нужно, — жалобно протянула Татьяна. — Нам бы с солдатиками нашими побыть, поддержать их. Трудно им без нас.
— Хорошо, отвезём вас до КПП. Только имейте в виду на будущее: здесь вам не Москва и не Воронеж. Здесь не принято, чтобы женщины сами по себе ходили по улицам. Время сейчас  неспокойное, все вооружены. Даже  дети при оружии ходят. Будьте в следующий раз благоразумны.
— Да, мы всё поняли. Спасибо вам. Только мы же ничего плохого  никому не делали. Мы искали аптеку…
— Аптеку они искали! — не переставал возмущаться  местный блюститель порядка с майорскими милицейскими погонами на чёрной кожаной куртке. — А чуть не схлопотали серьёзные неприятности на свои головы и другие части тела. Вообще страх потеряли! Вместо того, чтобы дома сидеть да у плиты делом заниматься, шарахаетесь тут по городу, разодетые как куклы. Не принято у нас так себя вести  женщинам!
— Только нам бы сначала на почту заглянуть, буквально на пять минут, — осмелела Татьяна. — Мы быстро. Только телеграмму домой отправим.
И протянула майору десять тысячных купюр.
Майор посмотрел на женщин оценивающим взглядом, потом нехотя взял деньги. Затем сказал с нотками досады в голосе:
— Ладно, закинем вас на почту. Но, предупреждаю, чтобы мухой! Ждать полчаса  не буду!
На почте народу было немного. Татьяна тут же бросилась к окошку за бланком. Невольно услышала диалог кассирши с пожилой женщиной, явно неславянской наружности:
— Как так, ты не возьмёшь от меня эту телеграмму?  Я такая же, кстати, как и ты, гражданка Российской Федерации. И я имею полное право поздравить президента своей страны с днём рождения!
— Женщина, я вам уже в сотый раз объясняю, — парировала очередной гневный выпад в свой адрес раздражённая кассирша. — Я готова у вас принять телеграмму на имя Ельцина. Но только за вашей личной подписью и фамилией, а не «от имени чеченского народа».
— Товарищи, родненькие, примите у меня срочную телеграмму на Сахалин, — вмешалась в разговор Татьяна. — Меня вон машина ждёт, милицейская… 
Смуглая чеченка в большом ярком платке тут же отодвинулась в сторону и с интересом посмотрела на Татьяну. Потом сказала, обращаясь к кассиру:
— Ну, я подожду, мне спешить некуда. Но имей в виду: меня всем аулом сюда отправили. Так что я отсюда, не выполнив воли старейшин и всех своих соседей, не уйду. Так и знай!..
Через две-три минуты Татьяна снова была рядом со своей подругой в милицейском «уазике». Теперь их путь лежал в эвакогоспиталь.
Солдаты, несшие службу на КПП,  пропуск у наших женщин уже не спрашивали. Они встречали их улыбками, словно хороших знакомых или друзей. Делились с ними новостями, рассказывали о своих трудностях и переживаниях. С большим удовольствием принимали от сахалинцев сигареты и сладости, которые те заранее специально  закупали в местных магазинах в больших количествах. В каждой смене солдат,несущих здесь службу, у Татьяны и Натальи были свои «крестники» и просто Пети, Васи, Лёши, дарившие им свои замечательные открытые улыбки и тёплые слова поддержки.
Необходимые для себя лекарства Татьяна без труда достала в госпитале. Тут для них нашлась и работа. Подполковник, начальник отделения, сразу определил обеим задачу. Татьяне на этот раз необходимо было «присмотреть» за раненым офицером, пока не освободится  операционная.  Это задание оказалось несложным. Татьяне всего-то и нужно было поправлять постоянно сползающее с совершенно голого, в беспамятстве мечущегося человека одеяло и не обращать внимания на его отборную матерщину. И с тем и  с другим она справилась блестяще. Успевала даже заглянуть и в соседнюю палату, где лежали солдаты. Все палаты сейчас даже по меркам полевого госпиталя были переполнены. Раненые находились не только в палатах, но и в коридоре. Они тихо стонали, звали на помощь и всё шептали сухими, потрескавшимися губами: «Пить, пить, пить…».
— Мальчишки, вы откуда? Сахалинцы, дальневосточники есть? — привычно спросила Татьяна, обращаясь  ко всем сразу.
— Нет, мы, похоже, все из западной и центральной России, — ответил за всех лежащий на раскладушке боец с окровавленными забинтованными ногами. —  А вот дальневосточники остались там лежать, на высотке. Снайперы поработали. Головы поднять не давали. Несколько наших в одну минуту уложили. Один из них точно сахалинец. Крылов его фамилия. Зовут Юрой. Это я лично слышал, когда меня на борт загружали.
— А из какого ты полка, сыночек? Где бой проходил, о котором ты говоришь?
—Из двести сорок пятого,первого батальона. А можно, я вас тоже буду называть мамой?
— Как,  из двести сорок пятого? Что там с ребятами? Почему они остались на высотке? Кто их там бросил одних? — выпалила сразу кучу вопросов Татьяна.
— Снайперы, гады, плотно работали. Головы нам поднять не давали. Вот стемнеет, может, тогда за нашими убитыми кого-нибудь и отправят. Но это ещё не факт. Там вся местность заминирована. Опасно очень.
— А вдруг они не убиты? Может быть, им срочно помощь нужна? — не унималась Татьяна. — Как же так?  Почему они до сих пор лежат на высотке? Надо что-то делать!
С этой мыслью Татьяна с Натальей и вернулись на квартиру.

Из газеты «Углегорские новости»
СОЛДАТСКИЕ МАТЕРИ ИЩУТ СВОИХ СЫНОВЕЙ
 Вчера из Моздока по телефону получено короткое сообщение от Татьяны Елизаровны Савоськиной.
Комитет солдатских матерей продолжает поиски углегорцев, находящихся в Чечне. О батальоне, в котором наши земляки ушли в район боевых действий, уже четверо суток ничего не известно. Женщины ухаживают в госпитале за ранеными, которые поступают каждый день и час.
Южно-сахалинские матери забрали из армии четверых парней. Углегорские ребята, с кем удалось встретиться, покидать части отказываются.
В свою очередь, комитету солдатских матерей по просьбе родных переданы для поисков новые фамилии наших земляков, отправленных в Чечню.

До кинотеатра «Мир» они смогли добраться только утром следующего дня. Первым делом пошли к майору Удальцову. Но у него, как всегда, «точных сведений» не было. Списки погибших и раненых не обновлялись уже несколько дней. Список пропавших без вести — тоже. Однако информацию, полученную от женщин,  майор Удальцов принял с большой опаской и не кинулся тут же к телефону, чтобы её перепроверить. Это несколько обескуражило сахалинок.
— Да нам об этом солдат раненый рассказал, — начали убеждать его женщины. — Они там вместе были. Юра на высоте лежать остался. Из-за шквального огня его не смогли сразу вытащить. А потом наши отступили. Позвоните в полк, уточните информацию. Для нас это очень важно.
— Хорошо, хорошо, я всё сделаю как надо, — успокоил женщин офицер. — Приходите завтра, надеюсь, что за это время мы во всём разберёмся.
Походив ещё немного по площади, сахалинки твёрдо решили отправиться на почту и позвонить в Углегорск. Может быть,  в военкомате уже располагают точной информацией?
Но разговор с военкомом тоже ясности не внёс. Подполковник Орлов рассказал, что каждый день списки убитых, раненых и пропавших без вести уточняются.  И что наших ребят среди них нет. 

Из газеты «Углегорские новости»
СОЛДАТСКИЕ МАТЕРИ ИЩУТ СВОИХ СЫНОВЕЙ
Как стало известно редакции, многие из углегорских парней, отправленных в Чечню, входят в 245-й полк. Первый его батальон, который женщины из комитета солдатских матерей не успели застать, видимо, ждут нелёгкие испытания. Вот что пишет из Моздока Т. Савоськина, сын которой, Владимир Голубов, также в составе этого батальона: «Пошли они в ад (так сказали офицеры) — пробивать дорогу своей части в предгорье. Там наших частей до этого ещё не было, и даже разведки не было. После 1-го батальона туда придут другие. В любом случае, они окажутся между двух огней: с одной стороны — отступающие из Грозного боевики, с другой — новые силы с гор. С флангов же вдобавок ко всему — так называемые «чёрные волки». От батальона нет никаких известий, говорят только, что по дороге их сильно потрепали». 
От военных в Моздоке никакой информации не добиться — те просто ею не обладают. Если что-то и удаётся узнать, то от раненых. Кстати, в госпиталях были случаи диверсий. Поэтому допуск даже матерей ограничен. Если бы не документы от Сахалинской областной думы, то наша делегация вообще ничего не смогла бы узнать.
Сообщения о том, что войска Министерства обороны выводят из Чечни и заменяют на подразделения внутренних войск, мягко говоря, недостоверны.  Война продолжается, перемещаясь из Грозного и приобретая более упорный характер.

На следующий день Татьяна с Натальей снова отправились в госпиталь. На КПП привычно щедро угостили солдат сигаретами, перекинулись несколькими словами. Обратили внимание на то, что сегодня солдатики  не такие, как обычно.  Более строги к ним. Да и внешний вид их какой-то иной: все в бронежилетах, на гимнастёрках свежие  подворотнички,  сапоги начищены. А лица — хмурые и серьёзные.
Большая неожиданность женщин ждала и в госпитале. Он был почти пустым. Раненых солдат не было вообще. В палатах и коридорах чистота. Кровати застелены новыми простынями и одеялами. Подушки, как в казарме какой-нибудь показательной «учебки», взбиты и лежат идеальными квадратиками.  Везде тихо. Нет привычного шума и крика. Не слышно матов и грубой брани офицеров. Нет суеты, царившей здесь ещё вчера.
— Наташ, ты что-нибудь понимаешь? — обратилась Татьяна к подруге. — Такого здесь никогда не было. Неужели конец войне?
— Слушай, как было бы здорово! — улыбнулась в ответ Наталья. — Даже не верится, что такое возможно. Мальчишки наши домой вернутся, и закончится весь этот кошмар…
Осторожно они ходили по коридорам, заглядывая  во все палаты. Произошедшие  резкие перемены  сильно насторожили их. Мысли путались, внося с каждой минутой всё больше и больше тревоги. Сердца стучали гулко и настороженно.
—То-то всё  утро над городом самолёты и «вертушки» кружили, — продолжала вслух размышлять Татьяна. — Просто поражает, с какой оперативностью всё сделано. Выходит, умеют хорошо работать, если захотят! В то, что войне конец, я не верю. Уже бы по телику миллион раз об этом сказали. И Ельцина бы показали. Такие вопросы решаются ТАМ,  а не ЗДЕСЬ. А может быть,  госпиталь в другое место переводят, поближе к Грозному? Ты как думаешь?
— Не похоже, — отозвалась тут же Наталья. — Тогда бы здесь такой переполох сейчас был, что трудно и представить. Всё оборудование  бы разбирали и паковали по ящикам. А тут — ни суеты, ни машин. Пойдём в штаб,  спросим. Чего гадать-то?
Объяснение всему происходящему оказалось довольно простым и до боли банальным. Как оказалось, с минуты на минуту здесь ждали высокое начальство во главе с министром обороны Грачёвым.   
Хмурые лица военных медиков были напряжены и сильно озабочены. Ничего хорошего от встречи со своим министром и его свитой никто, конечно же, не ждал. Долгий опыт военной службы научил быть готовыми ко всему в подобных случаях. Наград и поощрений от высокого начальства вряд ли дождёшься. А вот неприятностей можно схлопотать запросто, причём за любой пустяк и совершенно незаслуженно. Кто потом будет разбираться в деталях, если сам министр обороны даст команду наказать или вообще уволить офицера из Вооружённых сил?  Людям, имевшим боевые награды и немалые заслуги перед Отечеством, лишившись погон, восстановить своё честное имя просто нереально. Все это хорошо знали и понимали.
Догадывались об этом и наши женщины. Подводить военных врачей, работавших порой просто в невыносимых, тяжелейших условиях и спасших немало человеческих жизней, они не хотели. Поэтому постарались быстро удалиться с режимного объекта, совершенно неудовлетворённые результатами посещения полевого эвакуационного госпиталя. Во-первых, никому из ребят сегодня не удалось помочь,облегчить муки. Во-вторых, не добыли никакой свежей информации о своих мальчишках. И, в-третьих, существовала реальная угроза того, что раненых солдат сейчас будут направлять в другие госпитали, которые неизвестно где находятся. Тогда им вообще не удастся получать сведения о состоянии дел в их родном 245-м полку. Связующая их ниточка запросто может оборваться, лишив возможности получать точную, оперативную и достоверную информацию с полей боевых действий. А это означало бы снова полный информационный вакуум, пустую потерю времени и полное бездействие. Но разве могли они себе такое позволить, когда их дети находились на самых передовых боевых позициях и каждую секунду рисковали своими жизнями? Конечно же, нет! Как это ужасно — осознавать, что находишься совсем рядом со своими детьми, и в тоже время понимать, как они, эти родные, любимые мальчишки, недосягаемы.
К большому счастью для всех, кто почти сутки находился в состоянии ожидания и предчувствия чего-то нехорошего, Грачёв в Моздок так и не прилетел. Спустя ещё сутки эвакогоспиталь снова заработал в полную силу и в обычном режиме. Окровавленные бинты, грязное обмундирование, крики, стоны, мат опять стали здесь привычным явлением. Жизнь потекла по своим, и писаным и неписаным, но жёстким и жестоким законам. Законам военного времени.
Сахалинская делегация комитета солдатских матерей стала постепенно таять. Засобиралась в дальнюю дорогу Нина Артюх. Она только что вернулась из Грозного, где повидалась со своим сыном        Алексеем, служившим в ВДВ. Её материнское сердце теперь несколько успокоилось. Миссию, добровольно взятую на себя, она выполнила и теперь тоже спешила домой, на Сахалин.
К обеду над Моздоком снова закружили вертолёты. Это стало для всех привычным явлением. Но было немного и тех, кто с содроганием сердца вслушивался в шум лопастей и рёв моторов этих незаменимых боевых машин и великих тружеников неба, сокращающих расстояние и для живых, и для раненых, и для убитых бойцов. Расстояние между адом и островком спокойствия, надежды, нечеловеческого терпения и участия. По большому счёту, все, кто находился здесь, рядом с ранеными и искалеченными солдатами и офицерами, были одной большой семьёй. И здесь ни для кого не было чужого горя и чужой беды. Всё здесь было общим. Все работали на пределе своих сил и возможностей. Переживали за каждого бойца, боролись за каждую жизнь.
На КПП  сахалинских женщин снова встречали улыбками. С удовольствием принимали от них сигареты и сладости. Сообщали о новостях, которые узнавали по своим каналам. Сегодня, к примеру, новости были не очень хорошими. Госпиталь снова забит ранеными. «Вертушки», как только рассеялся туман, совершили уже несколько посадок и взлётов. Минувшие сутки, по разговорам офицеров из штаба, в горах были очень «жаркими». Татьяна с Натальей, стиснув зубы, молча побрели по известному им маршруту, угадывая ногами каждую выбоину и рытвину.
— Дальневосточники, сахалинцы есть? — едва перешагнув порог приёмного пункта, спросила Татьяна.
А потом добавила:
 — Ребята, вы откуда, из какого полка?
— Есть, есть сахалинцы! Я из Углегорского района, — послышалось откуда-то из угла.
— Кто ты, сынок? Как твоя фамилия? — тут же подбежали к раненому солдату женщины.
— Косых моя фамилия. Олег Косых. Я из Медвежки. Похоже, меня одного из первых вывезли. Зацепило при артобстреле, — извиняющимся голосом прохрипел солдат. —  Со мной ещё четверых  сюда доставили.
— А вы все из двести сорок пятого, из первого батальона?
— Ну да.
Обезумевшие женщины бросились искать других солдат, поступивших в госпиталь из 245-го мотострелкового   полка. Их сыновей среди раненых не оказалось. От сердца немного отлегло. Началась обычная, рутинная, тяжёлая работа. Снова тяжёлые ватники и бушлаты с напичканными в карманы патронами и гранатами. Кровь, грязь, маты и стоны солдат. Про Юру Крылова информация подтвердилась. Причём полностью. И то, что убит. И то, что до сих пор он находится там, на высоте. Командованию полка пока просто не до эвакуации убитых.

Из газеты «Углегорские новости»
ОТ ПУЛИ СНАЙПЕРА ПОГИБ В ЧЕЧНЕ ЮРИЙ КРЫЛОВ ИЗ ШАХТЁРСКА
 Вчера из Моздока по телефону получено короткое сообщение от Татьяны Елизаровны Савоськиной.
Вчера утром мне позвонила из Моздока Т. Савоськина. Татьяна Елизаровна сказала, что до сих пор батальон с нашими парнями из зоны боевых действий не возвращался. Ситуация по-прежнему тревожная, осложняется и тем, что трудно вести поиски, информация противоречивая и запутанная.
Основные сведения поступают от раненых, за которыми Т. Савоськина вместе с Н. Струкалиной продолжают ухаживать в эвакогоспитале. «Трудно без слёз смотреть на мальчишек, — рассказывает Татьяна Елизаровна, — но держимся. Они все зовут нас мамами».
В конце прошлой недели от комитета солдатских матерей пришло горькое сообщение о том, что один из наших земляков погиб (фамилия не называлась). После официального уточнения выяснилось, что от пули снайпера погиб Юрий Крылов из Шахтёрска.
Т. Савоськина сообщила, что выехали домой СинОк Пун (Ольга ) и Г. Степанова. Татьяна Елизаровна просила передать родным тех парней, которые были отправлены из ДВО,  что писать им надо по адресу: 103400, г. Москва-400, в/ч 62892 (это те, кто проходил формировку в Милино) и в/ч 12033 (те, кто убыл в Чечню из Глазово).
                И. Шапорева

Домой вернулись, как обычно, затемно.
Здесь поджидало их ещё одно важное известие.   В их комнате, к своему огромному удивлению и радости, они увидели сына Анатолия Косинова. Он в составе команды хозвзвода прибыл в Моздок для пополнения запасов воды и продовольствия. Поэтому, как говорится, сам Бог велел остановиться у отца. Это было, конечно же, для всех счастьем. Татьяне и Наталье привёз письма от их сыновей. Читать эти письма было огромной радостью. Весточки от их родных Вовы и Илюши! Что, скажите,  может быть дороже и приятней самого  лучшего подарка?
Прочитав несколько раз письма, они снова подошли к солдату с просьбой рассказать, как обстоят дела там, на передовой. Слушали с замиранием сердца, засыпая его вопросами. И всё больше в них крепло стремление снова отправиться туда, к своим детям. Тем более, что теперь они знали точно новое расположение 245-го полка. В данный момент полк дислоцировался в окрестностях селения  Чечен-Аул, что находится неподалёку от Грозного.

Где он, этот Чечен-Аул?

Путь до станции Червлёная-Узловая Татьяне с Натальей был уже знаком. Как и в первый раз, они сели в Моздоке в электричку и отправились навстречу неизвестности.
Всю дорогу в основном молчали. На сердце тяжёлой, кровоточащей раной лежали слова Олега Косых о том, что  Юрия Крылова до сих пор не вытащили с поля боя. Это просто не укладывалась в их головах. Неужели это действительно может быть в современном мире? Все их мысли крутились вокруг этого ужасного и бесчеловечного по своей сути события. Что, интересно, об этом думают военные с большими звёздами на погонах? Знают ли вообще об этих дикостях в Генштабе и в Кремле? Во всяком случае, в прессе ничего подобного им читать не доводилось.
По телевизору по-прежнему идут убаюкивающие сюжеты о том, что «федеральные войска несут незначительные потери». Картина, которую женщины почти ежедневно наблюдали в эвакогоспитале Моздока, говорит об обратном. Как же достучаться им до сознания тех, кто вершит судьбами солдат и офицеров, проливающих кровь в этом мятежном регионе? Как заставить их говорить правду об этой страшной войне? И самое главное, каким образом  предотвратить гибель наших ребят, как спасти их от верной смерти? Ответов на эти вопросы не было. Зато было огромное  желание — как можно скорее увидеть своих сыновей. Уберечь их от беды. Хоть на несколько дней или часов скрасить их жизнь своим присутствием, дать хоть маленькую передышку своим дорогим, так рано повзрослевшим мальчишкам.
На перроне станции Червлёная-Узловая солдатские матери немного отдохнули от тяжёлых, пробуравливающих насквозь, тёмно-жгучих взглядов пассажиров. А отдышавшись,  тут же принялись искать транспорт, на котором можно было бы добраться до Ханкалы. По рассказам хозяйки квартиры, у которой они жили в Моздоке, Ханкала находится совсем рядом с Грозным. В каких-то семи-восьми километрах. А от Ханкалы совсем недалеко и до Чечен-Аула.
Хорошо зная историю своей  горной и гордой республики, женщина поведала сахалинцам о том, что в 1944 году, в период депортации Сталиным чеченцев и ингушей,Чечен-Аул был переименован в Калиновку. Но после того, как был развенчан культ личности «отца народов», а сами народы Кавказа были реабилитированы, прежнее название населённого пункта было возвращено. Теперь об этом мало кто говорит во всеуслышание. Но старики всё  это хорошо помнят и передают сведения об этом ужасном периоде своей истории новым и новым поколениям.
А в октябре 1919 года, в качестве военного врача 3-го Терского казачьего полка под Чечен-Аулом в бою с восставшими горцами принимал участие знаменитый писатель Михаил Афанасьевич Булгаков. Об этом Татьяна с Натальей тоже узнали от просвещённой хозяйки квартиры. А в самом Грозном в 1840 году проходил военную службу поручик Тенгинского пехотного полка Михаил Юрьевич Лермонтов. Несколькими годами позже  крепость Грозную   посещал ещё один великий наш писатель, мыслитель и философ, служивший на Кавказе, Лев Николаевич Толстой.
Выходит, что не было здесь на протяжении как минимум двух столетий спокойной, мирной жизни.  Всё время Кавказ в огне. Каждая высота, каждый метр здесь политы кровью как русских солдат и офицеров, так и местных — храбрых и гордых, непокорённых ни русским царём, ни советской властью воинов. А также кровью мирных жителей этих величественных гор и живописнейших мест. И беда тому, кто не извлекает никаких уроков из нашей истории и видит из своих высоких кабинетов всё упрощённо и по-дилетантски. С такими грустными мыслями приехали  солдатские матери на эту узловую и довольно оживлённую железнодорожную станцию.
Просидев пару часов на перроне и уже потеряв всякую надежду на скорое продолжение своего трудного и опасного путешествия, они вдруг заметили колонну бронетанковой техники. Как только машины остановились на окраине станции, Татьяна и Наталья, взяв свои походные сумки, тут же устремились к ним. Глаза у матерей горели от избытка нахлынувших чувств, а в сердцах появилась уверенность в том, что их здесь не только выслушают и поймут, но и обязательно помогут.
Предчувствие не подвело. Через несколько минут они  сидели внутри БТРа. Как рассказал им один из членов экипажа,  небольшая колонна техники — это почти всё, что осталось от Майкопской бригады. Путь их лежал сейчас несколько в иную точку на карте этой  горной мятежной республики. Но проходил в непосредственной близости от Ханкалы. А там уже и до Чечен-Аула рукой подать.   

Из истории Майкопской  бригады
131-я отдельная мотострелковая, Краснодарская, Краснознамённая, орденов Кутузова и Красной Звезды Кубанская казачья бригада (131-я омсбр)—мотострелковая бригада Вооружённых сил Российской Федерации создана в 1992 году на базе 9-й мотострелковой, Краснодарской, Краснознамённой, орденов Кутузова и Красной Звезды дивизии имени Верховного Совета Грузинской ССР. С 2009 года 131-я омсбр переформирована, и создана 7-я Краснодарская, Краснознамённая орденов Кутузова и Красной Звезды военная база  с местом дислокации в городе Гудаута, Абхазия.
Во время  Первой чеченской войны в 1994—1995 г. 131-я омсбр в начале декабря 1994 года получила приказ убыть в Чеченскую республику для участия в операции по разоружению незаконных бандформирований. По прибытии к месту назначения в район грозненского аэропорта «Северный» бригада получила задачу занять рубеж по реке Нефтянка и обеспечивать проход в город штурмовых отрядов и других частей Северной группировки федеральных войск. Однако в 11.00 31 декабря поступила новая задача — сводным отрядом бригады войти в город и захватить железнодорожный вокзал. Сводный отряд под командованием полковника Ивана Савина вышел к пустующему вокзалу и к 13.00 31 декабря полностью выполнил боевую задачу,где соединился с подразделениями 81-го мотострелкового полка (мотострелковый батальон и танковая рота). В 19.00 сводный отряд был атакован крупными силами боевиков и продолжал удерживать вокзал в полном окружении, ожидая подкрепления других частей и соединений. В ходе боя подразделения бригады понесли значительные потери: бригада потеряла 157 человек (из них — 24 офицера). А так же —  22 танка, 45 БМП и 37 автомобилей и все 6 ЗРПК «Тунгуска» зенитного дивизиона. В бою погиб командир бригады полковник Иван Савин, которому посмертно было присвоено звание Героя Российской Федерации. 

Из книги генерала Льва Рохлина
«Жизнь и смерть генерала»
Перед штурмом города я решил уточнить свои задачи. Исходя из занятых нами позиций, я считал, что Восточную группировку, командовать которой предлагалось мне, должен возглавить другой генерал. А меня целесообразно назначить командовать Северной группировкой. На эту тему у меня состоялся разговор с Квашниным. Он назначил командовать Восточной группировкой генерала Стаськова.
 «А кто будет командовать Северной?» — спрашиваю.
Квашнин отвечает: «Я. Передовой командный пункт развернем в Толстом-Юрте. Знаешь, какая это мощная группировка: танки Т-80, БМП-3 (таких тогда почти и не было в войсках.)».
«А какая моя задача?» — спрашиваю.
«Пройди до дворца, займи его, а мы подойдем».
Я говорю: «Вы смотрели выступление Министра обороны по телевидению? Он сказал, что на танках город не атакуют».
 С меня эту задачу сняли. Но я настаиваю: «Какая все же моя задача?»
«Будешь в резерве, — отвечают. — Прикроешь левый фланг основной группировки».
И назначили маршрут движения.
 
            Секретность проходила у генерал-полковника Анатолия Квашнина отдельной строкой, по-видимому, это было некое «ноу-хау» Квашнина, всё скрывалось, и задача ставилась непосредственно по ходу движения частей. Беда в том, что при этом части действовали самостоятельно, разрозненно, готовились к одному, а выполнять были вынуждены совсем другое. Несогласованность, отсутствие взаимосвязи — это ещё одна отличительная черта этой операции. По-видимому, вся операция строилась на уверенности, что сопротивления не будет. Это говорит лишь о том, что руководство операцией было оторвано от реальности.
До самого 30 декабря командиры частей и батальонов не знали ни о своих маршрутах, ни о задачах в городе. Документы никакие не отрабатывались. До последнего момента офицеры 81-го полка считали, что задача дня — это перекрёсток Маяковского—Хмельницкого. Перед вводом полка в город его командование запросили, сколько нужно времени, чтобы привести его в боеготовое состояние? Командование доложило: не менее двух недель и пополнение людьми, т.к. полк сейчас представляет собой «голую броню». Для решения проблемы с отсутствием людей 81-му полку пообещали 196 человек пополнения для десанта БМП, а также два полка Внутренних войск для зачистки пройденных полком кварталов.
 После совещания 30 декабря генерал-полковник Квашнин приказал выслать за пополнением офицера, однако из-за непогоды людей доставить вовремя не удалось. Тогда было предложено взять в качестве десанта два батальона ВВ, за ними был отправлен начхим полка Мартынычев, но командование Внутренних войск батальоны не отдало. Вот почему вышло, что 81-й полк пошёл в город Грозный «голой бронёй», имея в лучшем случае по два человека в десанте БМП, а часто вообще не имея!
     При этом полк получил странный приказ: один батальон должен был, минуя Реском, идти к вокзалу, а потом за его спиной второй батальон должен был блокировать Реском, то есть, не обеспечив занятие одного рубежа, следовало идти к следующему, что противоречит уставу, методикам. Фактически это отрывало первый батальон от основных сил полка. Для чего нужен был вокзал, остаётся только догадываться — видимо, это тоже часть «ноу-хау».

Из воспоминаний участника тех страшных событий, пожелавшего для широкого круга остаться неизвестным
В ночь с 31 декабря 1994 года на 1 января 1995 года группировка, состоящая из 76-й гвардейской дивизии ВДВ, батальона 137-го гвардейского парашютно-десантного полка и 106-й гвардейской дивизии ВДВ, была поднята по тревоге и к 14.00 1 января введена в Грозный. Причём никто из нас даже не подозревал, что будет с нами в дальнейшем.  Остановлюсь только на действиях 137-го гвардейского парашютно-десантного полка (так как он мне РОДНОЙ). Так вот, мы начали движение где-то часа в четыре утра. Старшим нашей группировки был гвардии подполковник Юрченко, командиром батальона гвардии подполковник Голубятников. Впереди шла 8-я парашютно-десантная рота. Где-то через четыре километра налетели на минное поле. Произошёл  подрыв первой БМД, потом второй, третьей. С этого момента впереди постоянно находились разведчики (полковые).
 На въезде в город встретились с колонной псковичей. Так как мы были подчинены им, то генерал-майор Бабичев поставил нас в хвост колонны. На въезде в город началась стрельба. Пулю в лоб получил контрактник Емельченко (за правильность фамилии не ручаюсь). Разведчиков обстреляли из гранатометов, причём, больше за свою жизнь такого не видел. Одна граната сорвала брызговик на 071 машине, а вторая под углом вошла в трак гусеницы, даже не перебив его у 072 машины.Мы огрызнулись огнем из пулемёта (причём, достаточно результативно). Где-то через час нас втянули в Центральный парк культуры и отдыха (ЦПКиО), и вот здесь-то я и осознал, в какую западню мы попали.
Минут через сорок нашей группировке была поставлена задача на выдвижение в район вокзала (псковичи в это время оставались на месте). Причём, ни у кого из командиров рот карт Грозного не было, а были черно-белые ксерокопии (на которых даже координат видно не было). В парке в это время уже находились офицеры и солдаты Майкопской бригады (даже сейчас вспоминая их глаза, полные ужаса, мурашки идут по коже — а тогда мы не понимали, в какой ад попали). Я в парке время зря не терял, познакомился с офицером (вышедшим из района вокзала), который обрисовал картину произошедшего (если он прочтёт, то вспомнит, кто ему два ящика сухпайков подогнал). Было решено выдвигаться на вокзал по железке, и опять разведчики пошли первыми, но когда полколонны уже прошло, механик-водитель 2С9 заглушил машину, а когда тронулся — получился разрыв. Полколонны свернуло направо, а вся остальная, во главе с ним, проскочила прямо и попала в засаду. Результат — две машины, после попадания из гранатомёта сдетонировали вместе с экипажами (только углубление в асфальте сантиметров по тридцать и осталось). Три боевые машины десанта (БМД) заблудились, и экипажи, оставшиеся в живых, ещё долго выходили из окружения. Вот здесь и погиб гвардии старший лейтенант Пушкин Серёга, да и многие другие.  Разведчики же не дошли до вокзала метров 950, встретили офицеров из бригады, которые и рассказали, что на вокзале уже нет никого (и они были правы).

            Мы возвратились назад в парк, задача была уточнена ещё раз, и в районе 22.00 разведрота, 7-я парашютно-десантная рота, 137-й гвардейский парашютно-десантный полки разведрота псковичей под командованием гвардии капитана Рязанова пошли в район вокзала.  Рязанцы занимали и удерживали район вокзала (проспект Орджоникидзе, дом 1 и новое строящееся здание вокзала), а псковичи ушли на другую сторону железки в здание депо. Само здание вокзала держать не было смысла, оно всё горело. Второй этаж был обрушен, рядом с ним была «КУРСКАЯ ДУГА» (только из нашей техники).

           Ребята из Майкопской бригады удерживали последнее здание, которым было «багажка»,  сразу за зданием вокзала. Но мы её не занимали, так как, скорее всего, нас бы выбили (тактически невыгодное здание). А 81-й Самарский полк находился в районе текстильной фабрики, порядка 10 бойцов прибилось к нам. Подробности о боях рассказывать здесь не к чему.
           Только через неделю на усиление прибыли нарофоминцы, ну и где-то после 14-го января 1995 года подразделения псковских десантников вышли в район вокзала (для расширения плацдарма). Кто воевал, тот помнит этот ад.

«Школьный» пароль. Совсем  как в детстве

Когда аладился хороший контакт с экипажем, и все уже перезнакомились и даже успели подружиться, БТР резко встал. Метрах в трёстах были видны  двух- или трёхэтажные дома. А также одноэтажные здания. Все они были одинакового серого цвета.
— Приехали. Станция Петушки! — сострил механик-водитель. — Уважаемые пассажиры, не забывайте свои мешки!
А рядом сидящий стрелок на полном серьёзе с грустными нотками в голосе добавил:
— Вон там, наверху —Ханкала. Это наша база. Вас туда ни за что не пустят. Это я вам говорю так, на всякий случай. Если никто не возьмётся подбросить до Чечен-Аула, то туда лучше и не суйтесь. Идите в посёлок. Там русских много до войны проживало. Может быть, найдутся добрые люди или хотя бы лояльные к нам. Авось помогут. Не оставят вас ночевать на улице. Но  будьте всё-таки осторожны! Удачи вам!
Когда шум моторов уходящей техники стих и солдатские матери остались одни в чужом краю, ими стал постепенно овладевать страх. Для поддержания на высоте своего душевного состояния Татьяна тихо запела:

Там, где пехота не пройдёт
И бронепоезд не промчится.
Татьяна с Наткой проползут,
И ничего ведь не случится.

Наталья, сидя на сумке, стала ей подпевать. Но голос у неё дрожал, и  пение больше походило на завывание старухи, причитающей у гроба своего супруга. Она это почувствовала и стихла. Теперь шевелила только одними губами, поддерживая свою подругу.
— Не дрейфь! Всё у нас получится! — старалась казаться уверенной Татьяна. — Не пропадём! Мы же сахалинцы!
—Угу, — только и могла выговорить Наталья.
А Татьяна продолжила своим пением поднимать боевой дух и у себя, и у Натальи.

Шёл отряд по берегу, шёл издалека.
Шёл под красным знаменем командир полка.
Голова обвязана, кровь на рукаве.
След кровавый стелется по сырой траве.
Эх! Да по сырой траве!

«Хлопцы, чьи вы будете, кто вас в бой ведёт?
Кто под красным знаменем раненый идёт?
«Мы сыны батрацкие, мы — за новый мир.
Щорс идёт под знаменем, красный командир!»
Эх! Да красный командир!

Долго ждать не пришлось. Снова послышался шум мотора. Но, как им показалось, несильный. Скорее всего, это не колонна. А просто одиночная машина. Так оно и вышло. Вскоре на дороге показался ГАЗ—66  с будкой.
Женщины не сговариваясь, полезли в одну из сумок и достали две бутылки водки. Поставили их на дороге у своих ног и замахали водителю руками, пытаясь остановить автомобиль.
Машина остановилась. А водитель, округлив глаза, непонимающим взглядом смотрел  на русских женщин.
— Сынок, не оставляй нас здесь, Богом тебя прошу! — умоляюще начала Татьяна.  —  Подкинь до Чечен-Аула. Мы из комитета солдатских матерей. Детей своих ищем.
— А сами мы с Сахалина, через всю Россию сюда приехали, — добавила Наталья. — Ночь скоро. Не куковать же нам здесь…
— А куда же я вас посажу-то?—с удивлением ответил чумазый водитель. — У меня машина продуктовая. В будке коробки всякие: с тушёнкой, хлебом, маслом. Да бочка с питьевой водой. А кабина маленькая, вы обе здесь не поместитесь.
— Пусть вон Татьяна в кабине едет, а я уж как-нибудь, — вступила с водителем в диалог Наталья. —Мы ко всему привычные. А водочку-то забери, пригодится.
Ехали недолго, минут двадцать. Высадил солдатик своих попутчиц  в  окрестностях Чечен-Аула, возле бывшегоплемсовхоза. Метрах в ста от этого места, прямо на дороге, они увидели самодельный шлагбаум из длинной металлической трубы и привязанных к одному из её концов тяжёлых траков от гусеничной техники. Похоже, это блокпост. Закинув за плечи свои сумки и помахав вслед уходящей машине,  женщины направились прямо туда. До расположения 245-го полка оставалось совсем чуть-чуть. Вдалеке уже виднелись палатки и явственно можно было разглядеть стволы пушек, нацеленные в противоположную от палаток сторону.
Не чуя своих ног, добрались до шлагбаума.
— Кто такие? — направив на женщин ствол автомата, спросил дежуривший у шлагбаума часовой.
— Мы из комитета солдатских матерей. Привезли своим землякам почту и гостинцы, — не растерялась Татьяна. — У нас и бумага соответствующая имеется.
— Сынок, пропусти нас туда, —вступила в разговор и Наталья. — Нас там уже ждут. Там и наши родные дети воюют — Илья Струкалин и Владимир Голубов. Может, знаешь их?
— Нельзя, не положено! — стоял на своём солдат. — А вдруг вас «духи» подослали?
— Да что ты такое говоришь? — снова заговорила Татьяна, пытаясь усовестить часового. —Да свои мы, русские. С Сахалина сюда прилетели. В самой Москве о нас знают. Мы в Генштабе были. И в Государственной думе тоже были. Так что всё у нас законно, даже не переживай.
— Да разве мы поехали бы сюда вот так, с бухты-барахты, не имея при себе документов? — настойчиво твердила Наталья. — У нас куча писем  нашим мальчишкам. Мы их обязаны передать. И сигареты есть. Хотите сигарет? Мы вам тоже пару блоков дадим…
Часовой повернулся и быстро скрылся за бетонными плитами. А  вышел с ещё двумя такими же молоденькими и совершенно ничего не понимающими в данной ситуации товарищами. Диалог продолжался ещё несколько томительных минут.
А между тем начало уже смеркаться. Низкое небо тяжёлым чёрным покрывалом быстро накрывало землю. И горы, находящиеся вдали, и деревья, и техника, и люди будто растворялись в темноте. «На Сахалине закаты совсем другие. Красивые!» — отметила уже в который раз про себя Татьяна.
Всё-таки поверив этим двум несчастным женщинам, солдаты провели их в свою землянку. Посреди неё чадила самодельная лампа, сделанная из пушечной гильзы. На грязном земляном полулежал ковёр. В углу на самодельной печке «буржуйке» варилась каша. Она еле слышно побулькивала, обдавая всех приятным, слегка горьковатым запахом.
Едва успели перезнакомиться, как снова послышался рёв мотора и лязг гусениц. Один из солдат пулей выскочил наружу и встал у шлагбаума.
Но через минуту появился снова в землянке и вполне бодрым голосом скомандовал:
— А ну-ка, живей на посадку! Там разведка на БМРД прикатила, подкинет вас до расположения полка.
— Спасибо, сынки! — почти хором сказали женщины. — Берегите себя. И помните, что вас дома любят и ждут.
— Хорошо, крёстная мама. Будем осторожны…
Преодолев ещё один участок, Татьяна с Натальей оказались у заветной точки.
Но, тут их снова окликнул часовой:
— Пароль? Кто такие?
— Пенал! — ответила Татьяна. — Мы из комитета солдатских матерей.
—Ручка!—прозвучал в темноте  отзыв. — Проходите.
Потом этот же голос добавил, обращаясь куда-то в темноту:
— Серёга, проводи их в штаб. Вон видишь, там свет  горит.
И они направились к одиночному двухэтажному деревянному строению с подслеповатыми окнами.
— Ну, ты даёшь, подруга! —почти в самое ухо Татьяне тихо сказала Наталья. — Откуда пароль-то знаешь?
— А мне Мишка, камчадал, на блокпосту шепнул. Когда я у печки переобувалась. Сапог вон левый вообще прохудился. Я в него пакет целлофановый вставила. Может, ещё послужит…
Через открытую дверь доносилась пьяная мужская речь, обильно сдобренная крепким матом. Войти в неё женщинам было и боязно, и неприятно. Ситуацию спас солдат, сопровождавший их. Он постучал костяшками кисти левой руки по открытой настежь двери, спросил разрешения войти. И, не дождавшись ответа, чётко бодрым голосом доложил:
— Товарищ майор, представители комитета солдатских матерей. Велено к вам доставить.
А спустя секунду тут же спросил:
— Разрешите убыть на пост?
И, получив разрешение, быстро исчез во тьме.
Среди офицеров наступила пауза. Такого поворота событий   никто, конечно же, не ожидал. Майор сощурил глаза, пытаясь как можно лучше рассмотреть незваных гостей.
Ситуацию спас капитан. Тот самый капитан Сергеев. Увидев своих знакомых,  он оживился и первым подошёл к Татьяне:
— Крёстная, здравствуй, что ли!
Подошёл и приобнял Татьяну. Потом добавил:
— Как же вы здесь оказались, родимые мои? Видать, сам чёрт вам не страшен, если и сюда добрались.
— Нет, не страшен! — осмелела немного Татьяна. — У нас же установка:  найти своих мальчишек. Не повидав их, мы отсюда всё равно бы не уехали. Считай, через всю Россию-матушку добирались. А каких-то сто или двести километров — для нас не расстояние!
— Какие смелые! — не утерпел кто-то из офицеров.
Но майор перебил его:
— Домой солдат не отпущу. Можете даже и не просить.
— А мы не за этим сюда приехали! — тут же нашлась Татьяна.
А Наталья тихим, просящим голосом добавила:
— Ну, а повидать-то их можно?
— Да можно, можно! — снова вступил в разговор капитан Сергеев. — Сейчас всё организуем.
И тут же выскочил на улицу. Потом послышался рёв мотора и звонкое лязганье гусениц  какой-то военной техники. Женщины подошли к окну, но сумели разглядеть только два лучика от света фар, пронизывающих темноту.
Эти несколько минут ожидания для них показались целой вечностью. Они стояли, вглядываясь в черноту ночи, и не верили самим себе. Неужели сейчас они увидят своих сыновей — Вову и Илюшу? Обнимут их? Заглянут им в глаза? И сразу поймут, как им здесь живётся-можется.

Долгожданная встреча с сыновьями

Когда на пороге появились Владимир и Илья, у матерей случился лёгкий шок. Они бросились к ним навстречу, прижали к себе и долго не выпускали из своих объятий. Слёзы счастья лились у них из глаз. Им до сих пор не верилось, что, преодолев столько препятствий на своём пути, они нашли своих  сыновей. Матери гладили своих мальчишек по стриженым головам, плечам. Отстраняли их на мгновение от себя, словно пытаясь ещё раз убедиться  в том, что рядом с ними стоят не чужие люди, и именно их, родные дети. А потом снова изо всей силы прижимали их к себе, отдавая всю любовь и ласку, бьющие через край.
— Капитан! — обратился майор к капитану Сергееву. —  Даю им ровно три дня на всё про всё. Организуй им достойные условия. Пусть матери побудут со своими детьми. Они этого заслужили!
— Так точно! — бодро ответил капитан Сергеев. — Всё будет сделано в лучшем виде.
— И на довольствие поставь, в офицерской столовой пусть питаются, — добавил майор в спину уходящим в темноту двум отважным русским  женщинам и таким же сильным духом их сыновьям.
В этом же здании для них был тут же выделен отдельный кабинет. Через некоторое время в нём появились кровати с постельными принадлежностями. Несколько табуреток. Ну, а больше-то ничего и не требовалось.
Матери держали за руки своих сыновей и ни на секунду не отпускали их от себя.
—Какие же вы здесь все чумазые! — легонько провела по голове сына Татьяна.
— Цыганский загар! — улыбнулся в ответ Владимир.
— С водой тут напряжёнка! — попытался слегка реабилитироваться в глазах матерей Илья.—Дефицит!
— Да ещё вечно с этим коптилками, солярой все провонялись, — снова заговорил Владимир. — Наверное, уже фиг отмоемся. Нас теперь надо в наше море, на отмочку,  месяца на два. Верно, Илюх?
—  Ничего, мы и здесь вас отмоем, —поднялась с места Татьяна. —  Где тут у вас таз и тёплая вода? Простым умывальником здесь, похоже, не обойтись…
Тазик, в истинном понимании этого слова, в полку вряд ли бы нашёлся. Зато  ребята притащили довольно объёмную, широкую в диаметре, но очень мелкую посудину. В таких огромных, по нашим меркам, не то тарелках, не то сковородах на Востоке на открытом огне готовят различные угощения из мяса. Выглядело это вполне забавно, а может быть, в некоторой степени даже кощунственно по отношению к восточной культуре и местным обычаям. Но другого варианта, чтобы помыться солдатам, в тот момент просто не было.
Как в детстве, раздев ребят по пояс, матери по очереди помыли своих сыновей. Сначала голову, потом шею, руки, спину и грудь. С большим удовольствием намыливали им головы и нежно, с любовью тёрли их грубымивехотками, поливая тёплой водой из кувшина.
Владимир и Илья чувствовали себя не совсем ловко. Огрубевшие души и сердца совсем отвыкли от забот о своих телесах. Главной задачей стало для них в последнее время — это сделать, чтобы было тепло и сухо. К шуму, рёву, разрывам, крикам, стонам, грязи, поту, крови—привыкли. А вот про гигиену тела временно пришлось забыть. Тем более,  что с водой большие перебои. Считалось  большой удачей, если с утра на ремне болтается не пустая фляжка, а с водой. Точнее сказать, с этой отвратительной и совершенно безвкусной жидкостью. Даже язык не поворачивался  назвать её «живительной влагой».
Толи дело наша, сахалинская! Сколько раз Владимир и Илья вспоминали там, в Чечне, сахалинские родники! На острове они ведь повсюду.  Только в самом Углегорске их можно насчитать штук пять или шесть. А какой прекрасный родник на Пореченском перевале! А за Шахтёрским аэропортом, если ехать на бывший угольный разрез! Не вода, а просто чудо, настоящий кладезь всевозможных минералов! Даже летом она всегда холодная, аж зубы ломит. А вкусная какая! Жажду вмиг утолит. Углегорцы водопроводную воду ведь почти не пьют. Пользуются ею в основном только для технических нужд: помыть, постирать, полить цветочки в палисаднике. А в пищу используют исключительно родниковую. Эти родники, бьющие прямо из недр земли, не замерзают даже в лютые морозы. Любят их сахалинцы, ухаживают за ними, облагораживают прилегающую к ним территорию.
А здесь, на войне, приходится в крови и в грязи находиться чуть не все двадцать четыре часа в сутки. И мысли даже не возникает о том, чтобы что-то изменить в этом мире. Как и совершенно отсутствуют мысли о том, чтобы «выжить любой ценой». Просто идёшь и делаешь своё дело. Вгрызаешься в эту каменистую, жирную землю, потому что «так надо»; лежишь сутками в холодном сыром окопе, потому что «поставлена задача»; поливаешь из всех стволов «духов», потому что «поступила команда». Но чтобы прятаться за спины товарищей или вообще убежать с поля боя ради того, чтобы «выжить», — такого здесь нет.
Да и как потом жить, если твоего боевого товарища, с которым ты ещё вчера делил последние сухари и ел со штык-ножа  холодную тушёнку, разорвало в клочья «на растяжке» прямо на твоих глазах? А ты находился в БТРе, всего в пятнадцати шагах от него, но не смог ему ничем помочь. Как жить с этим? Как радоваться наступившему рассвету и лёгкому дуновению ветерка? А наступит весна и прилетят птицы. Как радоваться их пению, если нет больше рядом лучшего друга, с которым столько пришлось пережить и перетерпеть? Нужен ли вообще этот новый рассвет и весёлые трели соловья? Такие мысли у Владимира и Ильи стали регулярными. Но они не говорили об этом вслух, не делились даже друг с другом совершенно новыми и непонятно откуда взявшимися ощущениями.
— Вов, а помнишь, как у тебя на руках «цыпки» были? — вдруг спросила сына Татьяна. — Еле ведь вывели к девятому классу. Как только потеплеет, а ты уже или на речке, или на море. То на Солдатском озере на плотах с мальчишками катался. С утра до вечера на улице пропадал. А потом эти мопеды да мотоциклы появились. Вечно руки все в мазуте  да в ссадинах были.
Татьяна снова взяла руки сына и намылила их. Потом медленно смыла пену, радуясь своему счастью.
В этой же грязной воде, скопившейся в тазу, также заботливо, с любовью матери помыли своим детям ноги, внимательно разглядывая при этом каждый пальчик, каждую жилку. И особенно нежно проводя руками по рубцам и синякам. Без них-то и в мирное время солдату вряд ли обойтись, а что говорить об их теперешнем положении?
Затем был ужин. На «огонёк» вскоре сбежались все сахалинцы. Самым чумазым, закопчённым из них оказался Андрей Покровский. Татьяна тут же настояла, чтобы он разделся по пояс. А затем провела с ним те же водные процедуры, что и со своим сыном. Каково же было всеобщее изумление, когда Андрей оказался блондином — светловолосым, красивым парнем. Его тут же окрестили «солнышком» и попросили, чтобы он больше никогда свои «лучики» не прятал.
Потом была раздача писем и гостинцев. И это были, наверное, самые волнующие и незабываемые минуты. Прикоснуться к частичке своей земли, к родным и близким, почувствовать через знакомый почерк или какую-то вещь их теплоту и любовь — это не сравнимо ни с чем! Эмоции  переполняли буквально всех. Улыбки на лицах тут же сменялись грустью. Но вскоре глаза снова загорались счастьем и радостью. Настроение у ребят было приподнятое и весёлое.
С приходом разведчика Олега  Бабенко оживление в комнате стало еще более заметным. Он никому не давал скучать и находился  как будто в центре самой вселенной. Для каждого у него припасено было хорошее слово или вопрос. Всё ему было интересно, и всё на свете он знал. Оставаясь верен своей привычке, сюда он пришёл не с пустыми руками.  Словно маг и чародей, под всеобщие одобрительные взгляды, разведчик из-за пазухи вытащил сначала бутылку коньяка, потом две банки тушёнки. Тут же раздалось: «Разведке —ура! ура! ура!» Припасённые же матерями специально к этому случаю сыры и копчёности, купленные на рынке в Моздоке, стали хорошим дополнением к скромному солдатскому пайку. 
Кто-то из ребят вспомнил про домашние блинчики.
Тут же откуда-то появились мука, масло, сухое молоко и сковорода. Пока Татьяна наводила тесто для оладьев, у Натальи уже закипела картошка. Тоже, надо заметить, принесённая вездесущим Олегом Бабенко. Картошку решили потолочь и заправить жареным луком. То бишь, сделать по-домашнему.
Атмосфера была такой доброй и тёплой, что ребятам совсем не хотелось расходиться. Все здесь уже и без того давно сроднились. А присутствие двух матерей ещё больше сблизило всех сахалинцев и сплотило.
Непонятно откуда появилась гитара. Все сразу посмотрели на Владимира. Татьяна тоже глядела на сына широко раскрытыми глазами и очень боялась за него. Точнее сказать — за то, какие песни он сегодня будет петь. Той, услышанной однажды дома «Я ухожу», разрывающей душу и сердце, она просто сейчас не выдержала бы. Татьяна смотрела на сына, боясь произнести даже звука.
Владимир взял в руки гитару, подёргал отвыкшими пальцами струны, подкрутил колки, настраивая её, а потом запел. И песня эта как нельзя лучше отражала внутренний настрой каждого сидящего в этой душной комнате. С первых же звуков этой хорошо известной песни лица у всех стали серьёзными. Татьяна отвела взгляд от сына и посмотрела на его друзей. И не узнала их. Из весёлых, задиристых мальчишек в одно мгновение они превратились в настоящих воинов — сильных, волевых, отважных, решительных.
Слова песни великого сына Кавказа, отец которого был грузином, а мать — армянкой, любимца всего Советского Союза Булата Окуджавы, обладали такой магической силой, что невольно у всех сжимались кулаки от нахлынувших патриотических чувств. Очень символичным, наверное, было ещё и то, что любимый в народе бард и поэт сам в годы Великой Отечественной войны, защищая нашу Родину от фашистов, воевал на Северо-Кавказском фронте. Был миномётчиком, затем связистом в тяжёлой артиллерии. А под Моздоком получил ранение. Всего этого Володя, возможно, и не знал. Но где-то, на подсознательном уровне ему очень понравилась и глубоко запала в душу именно эта песня, от которой веяло таким внутренним убеждением в правоте своего дела и такой волей  к победе, что не включить её в свой небогатый пока репертуар он не мог. Слегка хрипловатым голосом, глядя куда-то вдаль, Володя запел. И вокруг сразу воцарилась тишина. Казалось, даже слышно, как стучат сердца солдат.

Здесь птицы не поют,
Деревья не растут.
И только мы плечом к плечу
Врастаем в землю тут.
Горит и кружится планета,
Над нашей Родиною дым.
И значит, нам нужна одна победа!
Одна на всех, мы за ценой не постоим.
Одна на всех, мы за ценой не постоим.

Нас ждёт огонь смертельный,
И все ж бессилен он.
Сомненья прочь, уходит в ночь отдельный
Десятый наш десантный батальон,
Десятый наш десантный батальон.

Лишь только бой угас —
Звучит другой приказ.
И почтальон сойдет с ума,
Разыскивая нас.
Взлетает красная ракета,
Бьёт пулемёт неутомим.
И значит, нам нужна одна победа!
Одна на всех, мы за ценой не постоим.
Одна на всех, мы за ценой не постоим.

Когда музыка стихла, тишина стала гнетущей, тяжёлой гирей повисла в воздухе. И нарушить её никто не осмеливался.
 Но Владимир первый сумел совладать с собой и тут же постарался исправить положение. К чёрту грусть ведь, не для этого же они собрались сегодня здесь! С улыбкой он  посмотрел на свою мать, потом на друзей и твёрдым голосом скомандовал:
— А ну отставить грусть и печаль! Всё будет хорошо! Прорвёмся, славяне!
И тут же снова огрубевшими пальцами коснулся струн. Песня и на этот раз снова в одно мгновение завладела душами присутствующих и с лёгкостью объединила всех. Только теперь лица сахалинцев буквально светились, а в глазах яркими лучиками мелькали трепетно-нежная любовь и счастье. И это тоже не осталось незамеченным Татьяной. Она сидела в двух шагах от своего сына и была бесконечно рада тому, насколько сильным и талантливым он у неё вырос. Ей было очень приятно, что душа Володи не очерствела здесь, на войне, не превратилась в камень.Слова этой песни ей тоже были хорошо знакомы, и она, справившись со своими чувствами, с большим удовольствием стала подпевать сыну.
Вскоре к их дуэту подключилась и Наталья. Ребята тоже не остались безучастны и с большой охотой подтягивали последние строчки, улыбаясь и радуясь жизни. И каждый из них в эту минуту вспомни родной дом, своих близких. И, произнося этот незамысловатый текст, они, сами того не понимая, были далеко-далеко отсюда. Вдыхали морской воздух родного края, любовались его бескрайними просторами и необычайной красотой.



Ветры буйны, скалы остры —
Здесь рождается заря.
В предрассветной дымке остров
Поднимает якоря.
Сахалин, люблю тебя с твоими бурями,
Люблю тебя с дождями хмурыми,
Омытый ветром Сахалин.
Сахалин, люблю тебя с людьми упрямыми,
Люблю тебя с детьми и мамами,
Голубоглазый Сахалин.
Пограничную фуражку
Провожаю я в прибой.
Сахалинская ромашка
Пахнет морем и тобой.
Сахалин, люблю тебя с твоими бурями,
Люблю тебя с дождями хмурыми,
Омытый ветром Сахалин.
Сахалин, люблю тебя с людьми упрямыми,
Люблю тебя с детьми и мамами,
Голубоглазый Сахалин.

Когда последние аккорды стихли, все, словно по команде, захлопали в ладоши. Лучших минут у каждого, включая солдатских матерей, в жизни было не так уж и много. Такие моменты не забываются. Но тогда об этом никто не думал. Все наслаждались свалившимся вдруг на них счастьем и просто радовались жизни. Потому что никто не знал, что с ними будет завтра, когда солнце озарит палящими лучами  многострадальную землю Кавказа.
Где-то за полночь стали расходится. Олег Бабенко, прощаясь,  пообещал завтра «достать» хорошего мяса и свежих фруктов. И сомневаться в этом никто даже не посмел. Хотя все понимали, что в данной ситуации это было на грани фантастики. Или, точнее сказать, фантазии оторванных от внешнего мира и цивилизации людей.  Настроение у всех было просто замечательное.
— Спасибо вам огромное! — обратился уже у двери к женщинам Андрей Ро. — Словно дома побывал! Нам пора. А вы отдыхайте, всё-таки с дороги. А завтра мы снова к вам в гости придём. Вы не возражаете?
— Да что ты такое говоришь? — развела руками Татьяна. —Мы вам всем рады. Обязательно приходите. Очень хорошо, что вы так дружно живёте. Так и должно быть, мальчишки! Без этого вам пришлось бы ещё тяжелее, поверьте мне.
Потом глубоко вздохнула и добавила ободряюще:
— Скоро это всё закончится. По-другому быть просто не может… Давайте, пишите письма, мы их с собой заберём. Знаете, как дома ждут от вас весточки! Ведь мы ваши письма всегда при себе держим. Бывает, по десять раз на день перечитываем.
Голос её дрогнул, и она отвернулась от яркого света лампочки, чтобы ни сын, ни его товарищи не увидели её слёз. Татьяна понимала, что никак нельзя ей здесь быть слабой и вызывать сочувствие к своей персоне. Нет, наоборот, она должна быть сильной и вселять в ребят  уверенность, показывать несгибаемую волю характера. И у неё это в очередной раз, конечно же,  получилось.
Перед самым уходом к Татьяне подошёл Андрей Покровский:
— Тёть Тань, расскажите хоть, как там моя мамка? Всё у неё нормально?
— Всё хорошо, Андрюша! Не волнуйся! — с большой теплотой и любовью ответила Татьяна. — Она же в Медвежке у тебя живёт?  Перед  нашим отъездом все родители солдат собирались в районном ЗАГСе, твоя мать тоже приезжала. Передала тёплые носки и тельняшку для тебя. Очень за тебя переживает. Пиши ей чаще, не забывай. Хорошо?
— Я  ей обязательно напишу, крёстная. Я не подведу! Вот увидите! А знаете, я очень часто школу нашу, Краснопольскую, во сне вижу. Учителей всех до одного помню. Вспоминаю, как мы всем классом на полях работали. Как в походы ходили. Если увидите кого-нибудь из наших, скажите, что я «сержанта» получил. Всё у меня нормально. А с Вовкой вашим мы так сдружились! Почти как братья!
Татьяна потрепала Андрея по золотистой голове и шепнула на прощанье:
— Ты очень хороший! Вот дембельнётесь, я вас с Вовой такими блинами накормлю! С настоящей сметаной, деревенской! Берегите только себя, ладно?
Андрей заулыбался и шагнул через порог…
До самого утра две простые русские женщины, две солдатские матери, и их рано повзрослевшие дети не сомкнули глаз. Даже когда выключили свет, они лежали и всё расспрашивали и расспрашивали друг друга. Им всё было интересно. Владимира с Ильёй интересовало, как живёт Углегорск: тепло ли в домах, отключают ли электричество, своевременно ли чистятся  улицы, ловятся ли корюшка и навага? Они уже соскучились по настоящей снежной зиме. А запах свежей корюшки просто снился ночами. Татьяна с Натальей расспрашивали своих взрослых сыновей всё больше о быте. Матерей очень беспокоило состояние здоровья сыновей. Татьяна, к примеру, сразу обратила внимание на большой тёмно-красный фурункул, «красующийся» у Володи на шее.
— И давно он у тебя? — не унималась мать. — Представляю, как он тебя донимает.  Надо срочно что-то делать! У тебя в организме идёт инфекция. Ты хоть понимаешь это?
— Да ерунда это всё! — отмахивался в очередной раз Владимир. — Подумаешь, чирей вскочил! Пройдёт сам собой. Впервой, что ли?
— Ну, ладно, не ершись. Разберёмся, — подытожила не совсем приятный для обоих разговор Татьяна.
— А знаешь, какая Оля у нас самостоятельная. Мыть посуду мне помогает, печь топит. А рисунки её тебе понравились?
— Конечно, понравились! Очень! — тут же ответил Владимир. — Она у нас боевая!
— Вся в тебя! —с гордостью в голосе и с большой теплотой сказала мать.
И сын сквозь темноту ночи почувствовал её улыбку. Хорошее настроение тут же передалось и ему. На душе сразу стало хорошо и спокойно.
С улыбкой на лице, похоже, он и заснул.
Завтракать, как и пообещал майор из штаба полка, они все в вчетвером пошли в офицерскую столовую.  Качество приготовления «солдатской каши» Владимира и Илью очень поразило.
—Илюх, а пища здесь почему-то совсем не такая, как у нас. Ты согласен? — толкнул Владимир незаметно своего друга. — Я был бы не против сюда встать на довольствие напостоянку.  А ты?
— Я — не. Я не согласен! — нарочито развязно ответил Илья. — Вот бы из нашего училища сюда поваров привезти, тогда другое дело.  Помнишь, как у нас в  «фазанке» готовили? Вот это уровень! Вот это класс! А тут — так себе.
— Ну, ты сравнил! — согласился Владимир. — Сахалинские спецы всем бы здесь нос утёрли!
После завтрака Татьяна, сославшись на недомогание, попросила сына провести её в санчасть. А едва перешагнув порог заветного кабинета, тут же вперёд пропустила Владимира и практически подтолкнула его к медбрату. А потом бойко скомандовала:
— Посмотрите-ка у него фурункул на шее. А я пока подожду за дверью.
Через несколько минут Владимир стоял перед матерью с лейкопластырем на шее.
— Ну, что, солдат, не полегчало ещё? — улыбаясь  спросила Татьяна. —Ну ничего, к обеду уже почувствуешь! 
А потом обняла его голову обеими руками и прижала к себе. А через некоторое время, заглядывая сыну прямо в глаза,  тихо, по-матерински сказала:
— Какой же ты у меня ещё ребёнок!
А Владимир заулыбался и ничего не ответил…
Три дня пролетели, как один миг.













Владимир Голубов,
Александр Васильевич,
Лена и Татьяна Елизаровна Савоськины. Москва,
ВДНХ, 1991 год


 










Владимир Голубов. Завитинск, 1994 год


 
Солдатские матери перед дальней дорогой. Слева направо:
Н. Решетникова, Н.  Артюх, Н. Струкалина, Г. Степанова, О. Ким,
Т. Савоськина, ,  Л. Шуваева. Шахтёрск. Январь 1995 года

 
В Шахтёрском аэропорту перед вылетом. Слева направо: Н. Струкалина,
 Т. Савоськина, О. Ким, Н. Артюх, Н. Решетникова, Л. Шуваева.
Январь 1995 года








Илья Струкалин.
Хабаровск, 1995 год

 
 


 
Временный пропуск в эвакогоспиталь  МО РФ, дислоцирующийся в г. Моздоке








В расположении федеральных сил Наталья Васильевна Струкалина
 и  Татьяна ЕлизаровнаСавоськина. Чечня, февраль 1995 года

 






Дорога на Грозный. Наталья Васильевна Струкалина в расположении мотострелкового полка. Чечня, февраль 1995 года





В кузове военной машины по дорогам Чечни.  Доставка продуктов питания военнослужащим. Наталья Васильевна Струкалина и Татьяна Елизаровна Савоськина.
Февраль 1995 года


 







Приёмное отделение
эвакуационного госпиталя.
Татьяна Елизаровна
Савоськина. Моздок,
февраль 1995 года









































В последний день Татьяна не утерпела и поинтересовалась у сына:
— Вова,  а почему ты такой грустный всё время ходишь? Что тебя тревожит, что беспокоит? Скажи. Я всё пойму. Может быть, вдвоём и найдём ответ на вопрос, который тебя так мучает?
— Да что ты, мама!— тут же откликнулся Владимир. — Всё нормально. Просто настроение у меня такое. Жалко очень, что ты уезжаешь.
— Ну, я же чувствую. Меня ведь не обманешь! — не соглашалась Татьяна. — Что-то тебя гложет изнутри, я же всё вижу.
— Тебе кажется, мамуль. Всё у меня отлично! Комбат сказал, что скоро нас заменят контрактниками. Так что к маю, может быть, в отпуск приеду. Потом Чечню как  какой-то кошмар вспоминать будем.
— Вов, а скажи, ты лично убивал кого-нибудь? Возможно, это тебя мучит и покоя не даёт?
— Если честно, то и сам не знаю. Может, да, а может, и нет. В ближних боях не участвовал. А так, «поливал» вместе со всеми по их огневым точкам. А что там и как, думаю, и сам Бог не разберёт.
— Ты уж береги себя, сынок. Такое серьёзное испытание на твою долю выпало. Не лезь сам под пули. Мы тебя очень любим и будем ждать домой. Недолго вам здесь осталось. Скоро подкрепление придёт, я сама от офицеров слышала.
— Всё будет нормально, мамуль! Сами там будьте осторожны. Как приедете домой, сразу сообщите. Хорошо?
— Да, сынок. Конечно, сразу сообщу. Себя береги, слышишь?
— И ты тоже, не лезь на рожон. А то я тебя знаю! Уже все и позывные, и пароли наши узнать успела.  Тоже будь осторожней. И «чехам» особенно-то не доверяй. У них даже дети, того и гляди, нож в спину всадят и глазом не моргнут.
— Хорошо, хорошо, сынок! Не волнуйся за меня. В наших с тобой жилах течёт  казачья кровь. Поэтому мы нигде не пропадём!
— Ну, ладно, мам, я пошёл. Ротный уже построение объявил. Новую задачу будет ставить. А долгие проводы — лишние слёзы! Верно?
— Верно, сынок, верно! Но я не плачу! Я сильная, как и ты… 
Вскоре прибежал капитан Сергеев и попросил Татьяну с Натальей пройти на КПП. Там уже стоял медсанбатовский «уазик», готовый их доставить  до Ханкалы.
Выходя из своей комнаты, Татьяна с Натальей заглянули в кабинет, в который их привёл часовой в самый первый день. Им хотелось поблагодарить майора, да и всё командование 245-го полка, за тёплый приём и хорошие условия проживания. Дверь в кабинет была открыта. Но никого из офицеров в нём не было. Татьяна оглядела стол и увидела на самом краю небольшую пачку запечатанных солдатских писем. Они лежали не ровной стопкой, а валялись небрежно. Рядом стояли початая бутылка с коньяком и металлическая белая кружка. Несколько конвертов были залиты липким красным соком.
Татьяна, не раздумывая, взяла их, и тут её взгляд упал на пустую картонную коробку, служившую здесь урной. Вместе с окурками и остатками еды в ней также валялись запечатанные конверты, приготовленные для отправки. Видать, полковой почтальон не успел их ещё забрать из канцелярии. Женщины, не сговариваясь, тут же собрали все конверты из коробки, быстрыми движениями смахнули оставшиеся письма со стола и засунули их поглубже в одну из своих сумок. И сразу же удалились прочь. Подальше от этого кошмара. И от своих сыновей, опалённых войной, но сохранивших в себе самые добрые человеческие чувства.

Карта воздушных коридоров…

Посещение 245-го полка на женщин произвело удручающее впечатление. Увидев своими глазами, в каких условиях живут их дети, они надеялись только на то, что скоро всё это закончится. Канонада во время их пребывания там почти не прекращалась. Но разрывы ухали где-то далеко, доносились до расположения полка гулким, протяжным эхом. К тому же какого-либо оживления или активных боевых действий с противоположной воюющей стороны не наблюдалось. Дай-то Бог, чтобы и дальше так было. А там, глядишь, и весна настанет.
Факт гибели Юрия Крылова в полку подтвердили. Но только на словах. В списках убитых он по-прежнему не числился. Его упорно продолжали заносить в списки бойцов, пропавших без вести. Пока тело не отправлено в морг или родственникам, в списки погибших его вносить не положено. Тут военные стояли, что называется, насмерть. И победить эту бюрократическую государственную машину двум простым женщинам явно было не под силу.
Татьяна с Натальей намеренно не заводили разговор про Юрия со своими мальчишками. Не хотели  лишний раз травмировать их психику и напоминать о смерти. А тем более вести разговор об их погибшем боевой товарище, брошенном на поле брани. Находясь там, в  полку, они чувствовали, что подсознательно все — и солдаты, и офицеры —тоже хорошо понимают, что  такое может случиться с каждым из них. Только вот думать об этом никому не хотелось, а не то что говорить вслух…
Площадь у кинотеатра «Мир» всё также была многолюдна. Всё те же серые, угрюмые лица несчастных людей. Знакомых уже почти никого не осталось. Те, с кем сахалинцы успели познакомиться, разъехались по частям в поисках своих сыновей. Либо вернулись домой, отчаявшись добиться хоть каких-то сведений об их нахождении.
От майора Удальцова узнать что-то новое также не удалось. Единственное, что он сделал доброго и полезного для сахалинских женщин сегодня, это сообщил им, что на почте их ожидает письмо от углегорского корреспондента Ирины Шапоревой, которая дозвонилась до городской АТС Моздока. Для них он даже соответствующую информацию оставил на доске объявлений. Но коль к нему они зашли, то  и сообщает лично.
 Потолкавшись немного в гуще народа, Татьяна с Натальей поспешили на почту. На листке, который им там передали, были сформулированы для них вопросы. А в конце послания с большим волнением прочитали слова поддержки и наилучшие пожелания. В те минуты поддержки своих земляков им действительно очень не  хватало.
  Отвечать на эти вопросы женщины будут чуть позже. А пока нужно срочно отправить по назначению те письма, которые они забрали из штаба 245-го полка. Посоветовавшись, они решили отправить отсюда только те письма, адресами назначения в которых значились города и сёла европейской части России. Дальневосточникам же письма опустят в Хабаровске, сахалинцам – в Южно-Сахалинске. Так письма дойдут значительно быстрее. Ну, а углегорцам они их отдадут непосредственно в руки, как и обещали своим дорогим землякам. 

Из газеты «Углегорские новости»
СОЛДАТСКИЕ МАТЕРИ ИЩУТ СВОИХ СЫНОВЕЙ
Неделю из Моздока в редакцию не поступало никаких вестей – ни плохих, ни обнадёживающих…
Вчера утром от углегорских солдатских матерей из Моздока в редакцию поступила телеграмма, в которой, в частности, сообщается: «Хузеев прибыл в район боевых действий. Насчёт Чукавина делайте запрос в Мулино Нижегородской».
Противоречива информация о морском пехотинце А. Ковалёве, отправленном в Чечню с Тихоокеанского флота. Сначала пришло сообщение о том, что он ранен и находится в госпитале в Санкт-Петербурге. Затем стало известно, что это другой парень, у которого такая же фамилия, такое же имя, такое же отчество, который из того же полка, но призван не с Сахалина, а с Алтая. Сейчас от комитета солдатских матерей снова пришла информация о ранении (речь скорее всего идёт об алтайском А. Ковалёве). Можно представить, сколько натерпелась мама нашего А. Ковалёва из-за того, что у военных отвратительно поставлено информирование об участниках боевых действий.
Родители Олега Косых получили из госпиталя в Ростове-на-Дону телеграмму от своего сына: «У меня всё нормально, ждите письма».

Из газеты «Углегорские новости»
СОЛДАТСКИЕ МАТЕРИ ИЩУТ СВОИХ СЫНОВЕЙ
Позавчера утром из Моздока  мне позвонила Т. Савоськина. Разговор с ней был очень коротким, слышимость, к сожалению, — минимальной. К тому же Татьяна Елизаровна из-за простуженного горла не могла громко говорить.
Но удалось понять, что они, матери, следуя по пути 245-го полка, где служат многие наши ребята, сумели попасть в район боевых действий юго-восточнее Грозного. Добирались как придётся: на «Уралах», бронетранспортёрах и даже водовозках.
Солдаты не могли поверить своим глазам, увидев группу матерей. «Подробности по приезде», — сказала по телефону Т. Савоськина. Женщины попали на боевые позиции в момент относительной передышки, но всё равно вокруг было страшно и жутко. Прямо из Чечни с оказией передали телеграмму, но она пришла позже, уже когда матери вернулись в Моздок. В ней говорится: «Встретили Голубова, Покровского, Трофимова, Бабенко, Хузеева, Струкалина». Может быть,  женщины виделись ещё с кем-нибудь из ребят — редакции неизвестно.
Татьяна Елизаровна сказала, что углегорцами из 1-го и 2-го батальонов командиры довольны.
По словам Т. Савоськиной, женщины, вернувшись в Моздок, собираются выехать во Владикавказ, чтобы встретиться с нашими земляками, которые  прибыли туда из Глазово (Удмуртия).
И. Шапорева

Вернувшись в квартиру, Татьяна достала из своей походной сумки карту. Разложила её на столе и позвала Наталью:
— Смотри, что у меня есть. Эту карту я там, в штабе двести сорок первого полка умыкнула, когда письма ребят со стола собирала, — пояснила она. — Там таких карт было много. Думаю, что они пропажи даже не заметят.
Наталья, увидев карту, не проявила к ней никакого интереса. Она тут же отошла от стола и полезла в свою сумку. А через несколько секунд положила на стол «свою», точно такую же.
— А я эту карту прихватила в БТРе,  когда нас тобой подвозили до племсовхоза, — заговорщическим тоном, несколько тише обычного, ответила Наталья. — Знаешь, сколько я потом страху из-за этого натерпелась. Всё боялась, что придут нас с тобой арестовывать. Но  тебе об этом до поры не говорила, не хотела тебя впутывать.
— Ну, ты даёшь, подруга! — с изумлением покачала головой Татьяна. — А тихая с виду. Даже не подумаешь, что на такое способна…
А потом улыбнулась:
— Ну, ладно, я шучу. Ты молодец! Не растерялась!
— Да у них там их целая пачка была, — стала оправдываться Наталья. — Я подумала, что не заметят, если одну и возьму. А нам с тобой карта местности очень даже пригодится. Ведь верно?  А то тычемся с тобой, как слепые котята! 
И женщины склонились над столом, изучая добытые карты.
Но через минуту в комнате раздался их истерический смех. Не веря своим глазам, они ещё раз пробежали взглядом по правому верхнему углу сначала одной, а потом и другой карты. Крупным синим шрифтом на них было написано: «Карта воздушных коридоров Мурманской области». Да и сами карты были не коричневого, как обычно, цвета, а светло-голубые…




Во Владикавказ — к своим

В столицу Северной Осетии Владикавказ путь лежал неблизкий, но не такой трудный и опасный, какой им пришлось совершить в Чечен-Аул. Добраться туда можно было двумя способами — на автобусах и перекладных машинах либо на поезде. Остановились на последнем варианте. Он был во всех отношениях более приемлемым, да к тому же и безопасным.
Хозяйка квартиры снова провела небольшой ликбез по истории и географии Кавказского региона. Слушать её сахалинским женщинам было и приятно, и очень поучительно. К примеру, большой неожиданностью для них оказалось то, что первоначально Владикавказ был основан как крепость. А время её строительства совпадает с эпохой решительного сближения России с Грузией.  В  1783 году в Георгиевске был подписан акт о вступлении Грузии под покровительство России. Это событие выдвинуло на первый план вопрос об удобном и безопасном сообщении Кавказской линии с Закавказьем. С этой целью между Моздоком и подошвой Главного хребта было построено в 1784 году на правом берегу Терека несколько укреплений.  Самое же южное, замыкавшее вход в Дарьяльское ущелье, получило название Владикавказ. Название крепости дала императрица Екатерина Великая. Освящение Владикавказской крепости состоялось в 1784 году. В начале своего существования крепость имела единственное предназначение —  служить в числе других укреплений охранным пунктом сообщения России с Грузией.
Закладка оборонительной линии от Моздока к подошве Кавказа вызвала крайнее неудовольствие у части горцев, так как она преграждала путь, по которому они получали невольников из Грузии и препровождали их на продажу в Анапу.
В разные годы во Владикавказе жили и работали великий осетинский поэт Коста Хетагуров, деятели осетинской культуры Сека Гадиев, Арсен Коцоев, Махарбек Туганов и другие. Во Владикавказе бывали великие деятели русской культуры: Александры Сергеевичи Грибоедов и Пушкин, Михаил Юрьевич Лермонтов, Лев Николаевич Толстой, Александр Николаевич  Островский, Антон Павлович Чехов, Фёдор  Иванович Шаляпин и другие.
В начале двадцатого века Владикавказ являлся одним из центров революционного движения…
Рассказ хозяйки квартиры прервал неожиданный стук в дверь. Как позже выяснилось, это приходила соседка за спичками. Вполне обыденная ситуация. Без взаимной выручки и поддержки семьям, оставшимся без мужчин, приходилось несладко. В соседней квартире жила женщина с тремя малолетними детьми, поэтому к ней все здесь относились с большим уважением и состраданием.
Женщины, как водится, немного поболтали вполголоса на кухне. А когда хозяйка квартиры снова заглянула к своим постояльцам, они уже спали. Накопившаяся усталость буквально в считанные минуты свалила их с ног.
В четыре утра Татьяна с Натальей были уже на перроне Моздока. Налегке снова не получилось. Большая клетчатая китайская сумка, постоянная их спутница, снова преданно стояла у ног.
Вскоре подали вагоны. От внимательных глаз женщин не ускользнуло, что на этот раз в начале состава прицеплен не чёрный от копоти дизельный локомотив-трудяга, а чистенький электровоз. Уже от этого стало как-то спокойнее. Выходит, сегодня они поедут не навстречу запаху пороховой гари и смерти, а дальше от этого кошмара. Не в Чечню, утопающую в крови, а в относительно мирную сопредельную с ней кавказскую республику.  Однако неизвестность всё равно женщин пугала, не давала им расслабиться ни на минуту.
Вагон электрички быстро наполнялся людьми. В основном это были женщины с детьми и старухи. Молодых парней и зрелых мужчин — единицы. Притом один из них — в полевой форме российского военнослужащего. По знакам различия наши женщины быстро определили, что это  офицер, майор. Поэтому тут же поспешили к нему, сели рядом. Среди наполнившего вагон шума и гвалта, чужого, непонятного для них языка и пронизывающих насквозь недобрых взглядов, устремлённых из-под чёрных бровей, соседство с русским офицером для них было настоящим спасением.
Почти всю дорогу они молчали. Посылаемые в их сторону искры враждебных взглядов не располагали к мирным, задушевным беседам. Даже между собой, со своими, так сказать, соплеменниками. Удалось лишь выяснить, что майор родом с Алтая, служит в инженерно-сапёрном батальоне и сейчас возвращается из госпиталя в свою часть. Раненая нога пошла на поправку (кость была не задета), но всё время сильно ныла и не давала офицеру покоя. Чтобы хоть как-то снять боль и напряжение в ней, он то и дело растирал ногу, массировал, постукивая по голени ладонью правой руки. Видя, как он мучается, Наталья по-матерински предложила офицеру снять сапог и опереть больную ногу о противоположную скамейку, вытянув её и положив рядом с её сумкой. Военный тут же согласился, будто бы и ждал этого предложения. Однако предварительно снял бушлат и укрыл им раненую ногу.
Дорога оказалась недолгой. В девятом часу утра по внутренней радиосети хриплый мужской голос объявил о прибытии электропоезда на станцию Владикавказ.
Майор Российской армии участливо вывел Татьяну с Натальей из пёстрого многолюдного водоворота вагона и увлек за собой на край перрона, где его встречала легковая машина. Усадив на заднее сиденье синих, изрядно потрепанных «Жигулей» своих новых знакомых, он осторожно сам взгромоздился рядом с водителем. Затем похлопал его по плечу и тихо скомандовал:
— Давай, Коля, сначала в «Спутник». Отвезём вот этих мужественных русских женщин в рембат. Они из комитета солдатских матерей, аж с  самого Сахалина  сюда приехали.
Водитель аккуратно закрыл свою дверцу, потёр ладони, словно готовясь к важному и ответственному  заданию, завёл мотор и уверенно рванул автомобиль с места по ухабам Кавказа.
Сахалинских ребят в 298-м отдельном ремонтно-восстановительном батальоне было немного. Все они прибыли сюда в составе уже сформированного подразделения и проделали нелёгкий путь вместе со своей техникой из далёкой Удмуртии. Двоим из них — Владимиру Жилякову из Углегорска и Александру Борисову из Шахтёрска, Татьяна с Натальей привезли справки о том, что их матери достигли 55-летнего возраста. У обоих солдат семьи неполные (нет отцов), к тому же имеются несовершеннолетние дети,  что даёт им право на досрочное увольнение с военной службы. Кроме этого они привезли письма и подарки из дома.
Все сахалинцы — Андрей Зуев, Геннадий Караваев, Александр Борисов, Леонид Ким — были на седьмом небе от счастья. Вот так, воочию пообщаться со своими земляками, матерями своих друзей, получить из их рук письма и подарки из дома — всё равно что побывать в родных местах. Снова ощутить любовь дорогих людей, почувствовать, что тебя помнят и ждут дома. После таких встреч не то что поднимается настроение,  а действительно получаешь огромный заряд бодрости. Да просто чувствуешь себя человеком, способным переживать, плакать и смеяться от радости, от одного ощущения, что ты живёшь на этой грешной земле. Снова появляется интерес к жизни. Не к этой, опостылевшей и грубой. А к будущей — чистой, светлой и счастливой, которая всё равно рано или поздно настанет.
Так называемый «Спутник» располагался на самой окраине Владикавказа. На поле было разбито несколько больших армейских палаток. По периметру колючая проволока в несколько рядов, по углам вышки с часовыми. А огораживает их глубокий земляной ров, который сходу не преодолеет даже танк. Сюда по железной дороге доставляется боевая техника, имеющая серьёзные повреждения, но ещё подлежащая восстановлению. И, получив вторую жизнь, уже своим ходом убывает в места боевых действий. Без работы здесь не сидят, это сразу поняли женщины по скоплению искорёженной военной техники — танков, БТРов, вездесущих и оказавшихся просто незаменимыми на этой войне артиллерийских гусеничных тягачей МТЛБ.
 И только когда увидели смущённые и усталые лица ребят, собравшихся в одной из палаток, солдатские матери воспряли духом. Ведь они сдержали  слово, данное их родителям, и нашли сахалинцев. Они увидели их своими глазами, порадовались тому, что все  они живы и здоровы. Привезённые письма от родных и близких, а также гостинцы из дома для ребят были самыми лучшими подарками в их жизни.
Заметив некоторое замешательство на лицах ребят из-за стеснённых условий и скудного армейского быта, Татьяна их сразу обезоружила:
— У вас ещё цивилизация! Вот там, у тех, кто находится  на передовой, под Грозным, условий вообще никаких.  Брезентовая крыша над головой да грязный матрас. Хорошо, если на досках, вот и все условия. Так что вам ещё крупно повезло…
Встреча продолжалась недолго, всего несколько часов. Но и этого матерям хватило, чтобы ощутить гнетущую атмосферу нелёгкой и опасной военной службы. Многочасовая работа по восстановлению автомобильной и бронетанковой техники прямо под открытым небом и в любую погоду, скудное питание, жуткая «дедовщина» и полная информационная изоляция  постепенно превратили восемнадцатилетних ребят в угрюмых и обозлённых мужиков. Даже письма сюда не привозили месяцами. Что уж говорить о посылках! Отправленные же отсюда письма со скупыми, полными горечи и разочарования строками, похоже, не находили своих адресатов. Единственная ниточка, связывавшая  ребят с их родными и близкими, грубо и безжалостно кем-то была перерублена. И то, что здесь, казалось бы, вдалеке от взрывов и огня, вовсю тоже идёт война, для матерей стало настоящим потрясением. Но они не подавали виду, не охали и не причитали в голос, не желая накалять и без того сложную обстановку. Они старались шутить, подбадривали ребят, говорили, что войне скоро конец. Старались больше рассказывать так быстро повзрослевшим детям о Сахалине, его неповторимой природе.
Дисциплина здесь действительно была железной. И в какой-то мере это было оправдано. В первые дни пребывания на этой  земле, когда военный городок только обустраивался, двое солдат побежали до ближайшего магазина за сигаретами. Да и пропали. Наутро их тела нашли неподалёку обезглавленными… Какая страшная смерть и какое горе их родителям!
А ещё в глаза женщинам бросилось, что звёздочки на погонах офицеров непременно полевые — закрашенные тёмно-зелёной краской. Такие же и бляхи на солдатских ремнях. Это чтобы снайперам, которые с регулярным постоянством обстреливают расположение наших войск, несильно бросались в глаза атрибуты воинского различия. Смертельная опасность поджидала здесь практически каждого. Потому в диком напряжении находились буквально все — от рядовых до высших офицеров. Без бронежилетов по территории палаточного городка никто не ходил. Днём действовал жесточайший пропускной режим, призванный исключить саму возможность осуществления со стороны боевиков и местных жителей терактов. А ночью по всему периметру, по окрестностям неустанно били прожектора, а  при малейшем подозрении на нештатную ситуацию — и пулемёты. Каждый час с вышек часовые запускали в небо зелёные ракеты, что говорило о том, что в данной зоне всё спокойно. Но случалось, что в неурочное время взмывали  и красные огни, предупреждая всех о серьёзной опасности и одновременно прося о помощи. Патронов и снарядов тогда уж никто не жалел.  И  наступающая, и обороняющаяся стороны бои вели жестокие. Но, как правило, скоротечные. Противостоять боевикам хорошо вооружённой и грамотно организованной силе Федеральной группировки Российской армии становилось всё труднее и труднее.
А сегодня и вовсе стояла тишина. Уже вторые сутки на всём предгорье не слышны разрывы снарядов, уханье орудий и трескотня стрелкового оружия. Тишина страшная, гнетущая, давящая не только на барабанные перепонки, но и на весь организм, привыкший к жутким, смертельным резким звукам.
Что же это, и с чем это связано?  Все терялись в догадках.  Идёт перегруппировка сил? А может, пришёл конец этой братоубийственной жестокой войне? А что, вполне возможно. Может быть, на самом высоком уровне уже подписан мирный договор, и теперь осталось его только обнародовать? Впрочем, здесь не было ни свежих газет, ни  телевизора, ни переносных радиоприёмников. Что происходит, в мире простому солдату совершенно неведомо.
Версия о том, что наконец-то этой проклятой войне пришёл конец, Татьяне с Натальей показалась наиболее верной и предпочтительной. Сколько можно убивать друг друга? Ведь исход любой войны всё равно предсказуем! Так зачем же ждать, когда в крови захлебнутся целые народы? Зачем жечь огнём и перепахивать гусеницами танков цветущие сады и лишать жизни  ни в чём не повинных людей, а их родных и близких обрекать на жестокие муки и страдания?
«Мир! Только мир!» — с такими мыслями матери и покинули расположение рембата. Возможно, что в  таком, приподнятом состоянии духа они бы и вернулись в Моздок, если бы не эта жуткая, враждебная атмосфера, царящая в электричке. Уже перед самым Моздоком одна пожилая женщина, проходя мимо них, остановилась и прошипела, словно змея, с трудом произнося русские слова:
— Убирайтесь отсюда прочь! И выродков своих заберите, или мы их всех вырежем, как баранов.
А шедшая следом женщина, значительно моложе её, с ребёнком на руках, добавила:
— Будьте вы все прокляты! Аллах покарает вас и ваших детей. Очень строго покарает.
Татьяна с Натальей сидели неподвижно, будто их на самом деле ужалила ядовитая змея. Сидели с полными глазами слёз, боясь даже пошевелиться. Такой обиды, такой душевной раны им ещё никто не наносил за весь долгий период нахождения вдали от родной земли. А встречали они разных людей: и равнодушных, и стяжателей, и глубоко верующих, и ярых безбожников, и трусливых, и отчаянных, и хамовитых, и замкнутых в себе, и разнузданных, и всяких-всяких других. Все эти типы людей им были, конечно же, знакомы и понятны. Женщины принимали их как данность, как что-то естественное. А потому достаточно уверенно чувствовали себя в любой ситуации, а главное, всегда знали, как себя вести. Сейчас же были просто морально истерзаны и даже убиты словами этих жестоких горянок. Сколько же в этих людях злости и ненависти! А ведь они тоже женщины, матери, самой природой призванные дарить тепло и радость всему живому, заботиться о продолжении рода и обладать особым чувством сострадания к детям, попавшим в беду.
Так и просидели они всю оставшуюся дорогу молча. А взгляды чёрных глаз, полные злобы  и ненависти, они запомнят на всю жизнь. И особенно явственно долго будет в их ушах звенеть эта чужая, с  сильным акцентом речь, когда настоящая беда придёт в их семьи…

Из газеты «Углегорские новости»
СОЛДАТСКИЕ МАТЕРИ ИЩУТ СВОИХ СЫНОВЕЙ

Как уже газета сообщала, женщины из комитета солдатских матерей из Моздока выезжали во Владикавказ для встречи с углегорцами, проходящими там службу. Оттуда пришла телеграмма: «Встретились с Жиляковым, Караваевым, Зуевым, Борисовым, Кимом. У них всё хорошо. У Жилякова в марте демобилизация».
От одного из родственников наших представительниц стало известно, что в субботу все – Т. Савоськина, Н. Струкалина, Л. Шуваева, Н. Решетникова – были в Моздоке. Они снова собираются на передовую для дальнейшего поиска наших ребят. Мы сделаем всё, сказали матери, чтобы поддержать их морально. Нам сообщили также, что после переговоров в Моздоке с компетентными военными лицами удалось для нескольких военнослужащих добиться отпусков домой. Но все парни от них отказались.
В начале войны в телерепортаже из Чечни Н. Артюх увидела сына. И вот весть: мать нашла своего Алёшу в Грозном.
Наш корр.

И снова в Грозный

Вернувшись из Владикавказа, Татьяна с Натальей почувствовали некоторое душевное облегчение. Теперь можно было бы сказать, что намеченный ими самими план столь трудной командировки на Кавказ выполнен. Письма и подарки сахалинским ребятам доставили, сыновей своих повидали, благословение материнское дали. Но не  было в их сердцах спокойствия и удовлетворения от завершённой работы. Что-то точило их души, клонило к земле, не давало поднять высоко голову, чтобы насладиться  ярким солнцем и улыбнуться,  почувствовав лёгкое дуновение ветерка. Щемящее чувство, поселившееся где-то внутри,  так и не проходило.
Запланированный на завтра новый поход в госпиталь должен стать спасительным для их израненных душ. С полной уверенностью в  этом они и уснули в уже обжитой съёмной квартире города Моздока.
Спали чутко, словно прислушиваясь к  каждому шороху. И ведя непрестанный диалог с теми чеченскими женщинами, посылавшими им в электричке свои проклятия. Правда, даже во сне  убедить чеченок в том, что жить нужно любя и оберегая друг друга, у них тоже не получилось. Все доводы, приводимые Татьяной и Натальей, они разбивали в пыль, приводя в свою защиту один и тот же аргумент: «Это наша земля! Так жили на ней все наши  предки. И нам завещали оберегать её от неверных. И мы никому не позволим её топтать и диктовать нам свою волю. Убирайтесь к себе. И живите так, как считаете нужным. И нам не мешайте жить по законам предков! Аллах акбар!»
А утром, умывшись и позавтракав,  солдатские матери, как и договаривались заранее, умчались в эвакогоспиталь.
Всё здесь было до боли им знакомо. И наряд, стоявший у блок-поста, и офицеры, служившие в госпитале, и эти мрачные, видевшие столько боли и крови стены. Новых ощущений они не почувствовали. Кроме одного — непривычной и давящей тишины и полного безлюдья.
Вот уже двое суток, как не поступают сюда раненые. Окончание боевых действий просто не могло не отразиться на жизни, именно на жизни, а не на работе этого госпиталя, развёрнутого в прифронтовой полосе.
Пообщавшись с ранеными, доставленными сюда несколько дней назад, поговорив с ними, как с хорошо знакомыми и дорогими людьми, женщины снова поехали в город.      
А едва перешагнули порог временного своего убежища, сразу поняли, что их так тяготило в последнее время, не давая покоя. В их головах прочно сидела мысль о Юрии Крылове. Они твёрдо знали, что ни за что не уедут отсюда, пока не добьются включения его в список безвозвратных потерь. Да и тело его во что бы то ни стало нужно снять с той проклятой высотки и отправить на родину, на Сахалин. Ни Татьяна, ни Наталья никогда не смирятся с тем, чтобы воин, погибший в бою, был брошен своими товарищами. Оставлен на растерзание шакалам и воронью. Бои сейчас не ведутся, поэтому выполнить это наверняка не представляет особого труда, и нет риска положить при выполнении этой задачи новых ребят. К тому же попасть в расположение 245-го полка означало для них обеих и то, что они снова увидят своих сыновей. Ну какая мать откажется от возможности навестить любимое дитя?
Сборы были недолги. Отправиться решено было по знакомому маршруту: до Чечен-Аула по железной дороге, а там на перекладных. Уж как придётся. Как говорится в таких случаях, с божьей помощью.
Воодушевлённые новой идеей о предстоящей поездке на боевые позиции под Грозный, они направились в магазин за очередными гостинцами — колбасой, сыром, сигаретами, спичками. Да и самим взять что-нибудь в дорогу тоже бы не помешало.
В магазине, купив всё необходимое, они невольно обратили внимание на двух военных, стоявших чуть в  стороне. И хотя те разговаривали тихо, не произнося номеров войсковых частей и фамилий своих командиров, женщинам стало понятно, что не использовать этот шанс они просто не имеют права. Оказалось, что завтра рано утром на машине, гружённой продуктами, эти военные поедут в сторону Грозного. Да разве можно упустить такой случай, не воспользоваться подвернувшейся возможностью?
Татьяна с Натальей дождались военных на улице и с большим трудом, но всё-таки смогли уговорить взять их с  собой. В ход было пущено всё имеющееся у женщин оружие: и мольбы, и слёзы, и уговоры, и деньги. От денег те категорически отказались, и только из огромного уважения к добрым помыслам матерей и сражённые их непоколебимым желанием во что бы то ни стало добраться до 245-го полка, всё же сдались. Ведь у них тоже  дома остались матери, которые наверняка уже все глаза проглядели, ожидаючи своих сыновей у окна. И слёз, наверное, тоже пролили немало, рассматривая весёлые детские фотографии давно повзрослевших сыновей.
Как и было обещано, в назначенное время на пустынной улице возле огромного тополя взвизгнули тормоза ГАЗ-66, крытого брезентом. Через пару секунд женщины уже сидели в кузове. Да не две, то есть Татьяна с Натальей, а три. При посадке в машину откуда ни возьмись появилась ещё одна женщина славянской наружности, тоже разыскивающая своего сына. Оказывается, вчера она также проходила мимо этого магазина и всё слышала. Подойти сразу не решилась. Всю ночь проплакала от обиды, отчаяния и безысходности. И вот надумала-таки попытать своё счастье. Вступать в долгие пререкания офицеру сейчас уже совершенно не хотелось. Где двое, там и третьему человеку место отыщется. А если отвечать придётся, то уж, какая разница — сколько человек. Семь бед  — один ответ.
Машина оказалась почти доверху наполненной коробками с тушёнкой, маслом, мукой, рыбными консервами. Но больше всего здесь было хлеба. Обыкновенного ржаного хлеба, купленного в местной пекарне. Загрузили его просто так, без какой-либо упаковки, что очень удивило женщин.
— Хотя бы по мешкам рассовали, —  не вытерпела Татьяна, когда машина уже тронулась. — Пока доедем, всё вот таким слоем пыли покроется.
— Вот-вот, — поддержала подругу Наталья. — А потом нашим детям на стол подадут. Безголовые какие-то, что ли?
— Ох-хо-хо-о, — только и сумела из себя выдавить их третья попутчица, Вера.
Ехали без остановок. Из-за рёва мотора ничего не слышали. Даже разговаривать женщинам было трудно, приходилось кричать. Но у всех сложилось одинаковое впечатление, что машина едет спокойно, совершенно не опасаясь обстрела со стороны боевиков. Иногда они специально замолкали и долго прислушивались, пытаясь уловить эхо артиллерийской канонады. Но ничего подобного их слух не мог различить в ровном, надрывном рёве мотора.
Ехали долго. Только после полудня приблизились к тем боевым порядкам, где стоял 245-й полк.
Наконец,становились и старший машины, офицер в накинутом на грудь бронежилете (погон у него не было видно, поэтому попутчицы так и не узнали его воинского звания), сухо объявил:
— Всё, приехали!  Как я понял, вам нужен двести сорок пятый полк. Тогда идите вон в том направлении, — и указал рукой на запад. — Только смотрите, никому не говорите, как добрались. Хорошо? А то, сами понимаете, снимут мне голову из-за вас. Свои же. 
Офицер подмигнул и хитро улыбнулся, словно речь шла совсем не о предполагаемом наказании. Настроение у него, похоже, было хорошее, ведь он прибыл к своим боевым товарищам.
— Миленький, — обратилась к нему Татьяна, — а в Моздок не скоро ещё поедете? Нам бы назад также добраться, без лишних хлопот.
— Так ведь завтра снова туда, — ответил офицер, бесхитростно выпятив нижнюю  губу. — Во всяком случае, такой был с комбатом разговор.
Лучшего варианта они просто и не могли себе представить. Оставалось лишь поблагодарить своих случайных помощников и определиться с точным временем убытия в Моздок. А также, разумеется, согласовать и место посадки в машину. Такой неожиданный оборот дела женщин очень успокоил. 
Когда они остались одни, а шум автомобиля стих, вновь стали слышны орудийные залпы.
— Слышь, подруга, — обратилась Татьяна к Наталье. — Выходит, что наши надежды не оправдались.  Боевики не сложили оружия.  Затишье, похоже, было временным. Наверное,запасы еды и оружия пополняли «воины ислама»? И как их земля только носит?
— И не говори, — согласилась с ней во всём Наталья. —Небось, свежие силы подтянули. У них там наёмники со всего мира воюют. Тяжело будет нашим мальчишкам…
Только теперь женщины разглядели БТР, который всю дорогу шёл впереди машины, осуществляя сопровождение и прикрытие одновременно.

День выдался погожий, солнечный. Небо было безоблачным, и казалось, что вот-вот наступит настоящая весна. На Сахалине такая теплынь бывает только в мае. Это сразу отметили Татьяна с Натальей. Воспоминания о родине навеяли на них грусть. А потом и вовсе охватила тревога. Как там справляются  без них дома? Деньги, оставленные в семьях, наверное, давно закончились, и теперь домашним приходится довольствоваться только картошкой и рыбой. Хорошо хоть с горбушей прошлым летом было нормально, год оказался рыбным. Шла на нерест горбуша долго, и все реки и ручейки буквально кипели от неё. Без запасов рыбы никто не остался. В основном люди её солили в бочках и варили рыбные консервы в самодельных автоклавах, сделанных местными умельцами в ремцехе целлюлозно-бумажного завода, или БУМа, как его привыкли коротко называть углегорцы. Доставшись в  наследство от японцев, он являлся градообразующим предприятием и славился своей продукцией — газетной бумагой и картоном. Качество их было столь высоко, что с большой охотой, особенно бумагу, брали не только отечественные полиграфкомбинаты и типографии, но и зарубежные.  Например, индийские и китайские.
Вспомнив родной Углегорск, женщины вообще затосковали. Захотелось вдруг есть. Но не этой  вот колбасы с непонятным запахом, а традиционной простой русской еды, по которой они уже успели соскучиться, — картошки «в мундирах» и солёной рыбки. Но эти мысли они тут же постарались отогнать подальше, поскольку путь предстоял неблизкий. На душе было особенно тревожно и немного жутко. Чёрная липкая грязь затрудняла ходьбу, сковывая движения и прилипая к зимней обуви.
Чтобы  успокоиться и обрести в себе уверенность, Татьяна запела:

А нам всё равно, а нам всё равно.
Не боимся мы волка и сову.
В самый трудный час
Дело есть у нас –
Мы волшебную
Косим трын-траву.

Канонада так и не переставала. Это обстоятельство в сердцах женщин поселило ещё большую тревогу. Но молчать было невыносимо, поэтому всю дорогу они подбадривали друг друга, старались вспомнить что-нибудь смешное. Мечтали, пытаясь заглянуть  в ближайшее будущее.
Говорили о том, как они заживут, когда их дети вернутся домой, и об этих событиях они будут вспоминать, как о страшном сне, как о кошмаре, который и словами передать невозможно.  Сколько всего они здесь  увидели и услышали, в каких передрягах им только не приходилось бывать. Перемещаясь по Северному Кавказу  и пешком, и различными видами транспорта, навидались всякого. Иногда они из сумки доставали приобретённый перед самой поездкой сюда фотоаппарат «Полароид»—последнее чудо техники, тут же выдававшее цветное изображение на специальной фотопластинке. Фотографировали в основном солдат и с радостью раздавали им снимки. 
Общаясь и с солдатами, и с офицерами, они подмечали каждую деталь, запоминали каждый эпизод, понимали всю абсурдность и противоестественность всего, что здесь происходило. Видели всю нелепость и жестокость этой  войны. Страшную, кровавую, грязную и необъяснимо жестокую её сторону. Отдельные моменты они снимали на фотоаппарат. Но совсем не для того, чтобы демонстрировать эти снимки перед журналистами, охаивающими и втаптывающими и без того нищую и находящуюся в очень трудном положении Российскую армию.
Много фотографий женщины сделали в Моздокском эвакогоспитале. Они фотографировали покалеченных солдат и дарили им эти снимки, чтобы те отправили их домой, и успокоили своих родителей, ждущих от них любой весточки.
Иногда Татьяна  с Натальей и сами фотографировались вместе с  солдатами в настоящих боевых условиях — на БТРах, возле палаток, вблизи блокпостов. Только своих сыновей не стали фотографировать — примета плохая. Раньше, в Великую Отечественную и Афганскую войны, об этом вслух как-то не говорили. А может быть, и не верили ещё, что снимок, сделанный перед боем, обязательно сыграет свою роковую роль и окажется последним для тех, кто на нём изображён. Но в Чеченскую кампанию об этом предрассудке знали практически все, кто интересовался войной или имел к ней какое-то отношение. Всегда ли сбывалась эта примета, вопрос очень спорный. Но, тем не менее, с этим считались, и никто не хотел лишний раз, что называется, испытывать судьбу.
Однако сегодня, после многочасовой езды в кузове военного «Газа», гружённого продуктами питания, в том числе и хлебом, Татьяна с Натальей решили запечатлеться. Так сказать, для истории.  Потом, когда их сыновья вернутся из этого ада, в один из вечеров они достанут фотографии и вспомнят эти страшные дни. И, может быть, посмеются над собой. Точнее сказать, над тем, какие они грязные до неузнаваемости, под толстым слоем серой чеченской пыли. Растерянные, смертельно уставшие, но с живыми, горящими глазами, не потерявшие надежду на скорую встречу с сыновьями. Верящие в то, что выпавшие на их долю испытания очень скоро закончатся, и всё у  них будет хорошо и радостно. Счастье и умиротворение придут в их дома на долгие-долгие годы, они будут передаваться из поколения в поколение. Как некий генетический код, приобретённый вот здесь, среди крови, грязи, невероятной всеобщей лжи со стороны официальных властей и огромной теплоты и доверия простых солдат и офицеров.
За пением полюбившихся с детства задорных песен и ободряющими размышлениями вслух дорога показалась не такой долгой и утомительной. Спустя час или чуть больше Татьяна с Натальей были у места расквартирования их родного 245-го полка. Но что это? От большого палаточного городка с непременными атрибутами — шлагбаумом, колючей проволокой, часовыми, большим обилием различной боевой техники— они увидели совершенно другую картину. Танков, гусеничных тягачей, БТРов не было и в помине. А от большого временного городка осталось несколько палаток, сгрудившихся в одном углу и казавшихся теперь какими-то маленькими и жалкими. Повсюду валялись доски и пустые ящики, раздавленные гусеницами тяжёлой техники.
Женщины переглянулись и ускорили шаг. Им не терпелось узнать, что же здесь произошло за эти несколько дней, пока их не было. Подойдя к первой палатке, они увидели ребят в грязных солдатских бушлатах, жующих тушёнку без хлеба. Их лица и руки были черны, а в горящих искорках глаз читалось огромное желание жить и побеждать.
Увидев женщин, с трудом несущих  объёмную дорожную сумку, они были крайне удивлены.
— Вы кто такие и как сюда попали? — спросил коренастый паренёк с чистыми голубыми глазами и белёсыми короткими ресницами на круглом скулистом лице.
— А мы вот к сыновьям своим приехали, — растерянно ответила Татьяна. — Они у нас в первом батальоне служат. Голубов и Струкалин. Не знаешь их?
— Мы же недавно здесь были, разговаривали с ними, — с удивлением в голосе произнесла Наталья. — Всё было на месте. А что случилось-то? Они сюда вернутся?
— Жарко здесь было! — вступил в разговор другой солдат, жадно затягиваясь сигаретой без фильтра. — «Чехи»  совсем обнаглели, сами к нам в гости пожаловали. Вот пришлось им дать по мусалам. 
— Прорыв у них был, причём прямо у наших позиций, — добавил голубоглазый. — Хорошо хоть техника у нас была заправлена и с полным боекомплектом. Кислород мы, конечно, им перекрыли, но, честно, страху натерпелись. Все силы брошены на их преследование и уничтожение. Сюда полк больше не вернётся. Ещё пару часов —вы и нас бы не застали. Ремрота да медсанбат только и остались. Так что вам тут делать нечего.
— Мальчишки, ну вы хоть у нас сумку заберите, — с просящими нотками в голосе с трудом выговорила Татьяна. — Тут колбаса, сало, сигареты. Не тащить же нам её назад. А увидите наших сыновей, скажите, что мы на днях уже домой поедем, на Сахалин.
— Берегите себя, ребята. — Не удержалась и Наталья. — Не лезьте на рожон. Ведь дома, знаете, как вас ждут…
И слёзы, копившиеся все последние дни, градом хлынули из её глаз. Она отвернулась и закрыла лицо руками. Материнское напутствие буквально на полуслове было прервано. Но и так все всё было понятно. Сердце матери способно выдержать любую боль, любые испытания. Но в тоже время оно ранимо и беззащитно.
Вот и село солнце, день близился к своему завершению. Удручённые подобным поворотом событий, женщины этой же дорогой побрели назад, в расположение соседнего полка. Здесь им предстоял ночлег, а наутро — снова многочасовая дорога в кузове военного автомобиля.
Шли молча. Все надежды на то, что они снова увидят Володю и Илюшу, рухнули в одну секунду.  А ведь они столько важногохотели им сказать! Надеялись, мечтали о том, что ещё раз перед отъездом на дорогой сердцу и любимый остров, находящийся за тысячи километров от этой чужой и чудовищно жестокой земли, обнимут своих, так рано повзрослевших мальчишек. Погладят огрубевшими руками их стриженые головы, прижмут к своей груди, поведают им о самом сокровенном. И уже со спокойной душой отправятся обратно в путь.
А что теперь? Снова боль и разочарование. И горькая обида на весь мир, такой злой, жестокий и несправедливый.
Огромной занозой в сердцах матерей сидела и ситуация с Юрием Крыловым. Неопределённость больше всего угнетала и расстраивала их.  Ни на секунду не давала забыться. Не позволяла порадоваться яркому лучику солнца, искристой росинке поутру, дуновению тёплого ветерка.
 С кем теперь вести разговор об этом, с кого требовать проявить хотя бы обычное сострадание к судьбе погибшего солдата? А может быть, даже героя, проявившего смелость, мужество, солдатскую смекалку при выполнении боевого задания? Как он погиб, при каких обстоятельствах? Где теперь им взять достоверную информацию о факте гибели Юрия Крылова, а также о месте нахождения его тела? Что говорить родным солдата, когда они вернутся  домой? Одни вопросы. И ни одного ответа.
Молчание на этот раз было особенно длительным. Каждая думала  о своём. Ну, а на деле выходило, что об одном и том же. Шли, совершенно позабыв о том, что у них с самого утра во рту не было ни крошки. Уставшие, осунувшиеся, с тяжёлым гнетущим чувством не то  потери, не то скорой беды, они брели, еле волоча ноги. Где-то глубоко в душах у обеих совсем недавно появилось доселе неведомое чувство неминуемой и уже предрешённой судьбой большой утраты. Оно физически давило на них,  и избавиться или отмахнуться от него было невозможно.
Как они дошли до соседнего полка, как просились у командиров приютить их до утра, Татьяна с Натальей вряд ли когда вспомнят. Или, может быть, останется в памяти, как на той фотопластинке с «Полароида», нечёткое, слегка размытое изображение происходящего. Что-то общее, не очень различимое. Но ни разговоры, ни лица, ни какие-то особенные отличительные нюансы или отдельные моменты, не задержатся в памяти. Потому что всё, что происходило с ними в течение этого дня и весь следующий, протекало  в каком-то особом, автоматическом режиме.
 Наивные вопросы, резкие ответы, пространные рассуждения, мольбы о помощи и долгие разглагольствования — всё происходило будто само собой, по давно отработанному алгоритму действий или однажды заведённому правилу. Это были уже не люди с уравновешенной, нормальной психикой. А что-то вроде зомби или роботов, чётко выполняющих определённые команды, довольно хорошо ориентирующихся в нестандартной обстановке и умеющих без особого труда принимать адекватные, разумные с человеческой точки зрения, решения.

Праздничный концерт

Смыв дорожную пыль и наконец-то нормально поужинав в уютной съёмной квартире, Татьяна с Натальей тут же провалились в глубокий сон. Накопившаяся усталость буквально свалила их с ног, тем самым, может быть, спасла крепкие, здоровые организмы с ещё достаточно сильной и надёжной психикой от серьёзного удара в виде инфаркта или ещё чего хуже. Спали долго, безмятежно, без всяких снов  и видений. Поэтому наутро выглядели вполне бодрыми и уверенными.
Тут же захотелось снова действовать, что-то предпринимать. Их деятельным натурам и неуёмным характерам, видимо, просто противопоказан покой.  В таком состоянии они чувствует себя  ещё хуже. И, сидя без дела, неимоверно устают, как будто бы на самом деле переносят тяжести.
Но в данной ситуации выдумывать ничего не пришлось. За время их отсутствия в городе вполне могла появиться какая-то важная информация  о Юрии Крылове. Не терпелось им также узнать, что же произошло в расположении 245-го полка? Есть ли потери среди наших солдат и офицеров? Куда конкретно была переброшена эта боевая часть? Получить ответы на все эти вопросы  они могли только в одном месте — в эвакогоспитале. Только от поступающих сюда раненых бойцов они могли почерпнуть достоверную и самую свежую информацию. Телевизор и газеты об этом, как всегда, молчали. Отправиться туда, было решено, немедля ни секунды. Посещение же кинотеатра «Мир» с его отвратительно работающей информационной службой наметили на завтра, то есть перед самым отъездом из Моздока.
По уже сложившейся традиции сначала пошли в местный продовольственный магазин, чтобы запастись колбасой, сыром, различными сладостями и сигаретами, без которых не обходилось ни одно посещение госпиталя. Ну как прийти к ребятам с пустыми руками? Разве сможет это сделать в мире хоть одна мать? Словом, стандартным набором продуктов питания и сигаретами снова пополнилась их походная сумка. Тут же неизменно находились  атрибуты православия — нательные крестики на тонких белых шнурочках и небольшие полоски бумаги с молитвами-оберегами.
По поводу последних можно, конечно, говорить всякое. Но об их чудодейственных свойствах вряд ли кто станет спорить, особенно на войне. Зато случаев, когда люди, носившие с собой эти молитвы, оставались живы, причём в ситуациях совершенно безнадёжных, сколько угодно. На Кавказе нашим женщинам довелось услышать рассказ одного солдата. Отправляясь на так называемую зачистку чеченского села от боевиков, он молитву-оберег положил себе не в карман, как обычно поступают солдаты, а спрятал за под воротом чёрной вязаной шапочки, на которую затем надел каску. Получалось, что молитва почти прикасалась прямо ко лбу бойца.
При «зачистке» одного из аулов группа российских солдат остановилась у самого крайнего дома. Один из бойцов,войдя вовнутрь, решил заглянуть в самую дальнюю комнату. Неожиданно ему в прямо в голову направили дуло автомата. Всего на какие-то доли секунды взгляды пожилого бородатого мужчины и нашего паренька встретились. Что успели они прочитать в глазах друг друга, никому не известно. Но в следующее мгновенье уже послышались стрельба и крики, как  с одной, так и с другой стороны. Боевик, корчась от боли, упал, получив очередь в грудь. Русский солдат поначалу тоже повалился на спину от сильного удара в голову. Но вскоре поднялся и с очумелым видом вышел на улицу. Товарищи, находившиеся во дворе дома, тут же поспешили ему на помощь. Но, к счастью, она уже не потребовалась. Все с огромным изумлением осматривали каску солдата, на которой спереди имелось три свежих вмятины. Было это настолько неправдоподобно, что ребята не знали, как к этому отнестись: ведь всем известно, что «калаш» в упор прошивает нашу каску насквозь и без всяких, как говорится, вариантов. Не предназначена она для ведения ближнего боя. Все это хорошо знают. От осколков защитить голову бойца она ещё может, да от пуль шальных, которые рикошетом, не дай-то Бог, угодят. А чтобы вот так, в упор, да как говорится, в лоб…Просто удивительный случай. О самой молитве солдат вспомнил уже поздно вечером, когда снял шапку и стал умываться. Всю ночь он тогда не спал, всё прижимал к губам эту маленькую бумажную полоску с молитвой, повторяя дрожащими губами непривычные слова на старославянском языке.
Случай этот Татьяне врезался в память на всю жизнь, поэтому она свято верила в силу и правоту слов, обращённых к Богу.  А с точки зрения науки и действия физических сил это не могло найти объяснения. Да ей оно и не требовалось. Тихо, кротко, но взволнованно и с особым доверием она и сама всё чаще стала обращаться к Богу, пытаясь донести до него своё самое главное и сокровенное желание — защитить   от бед и напастей сына Володю. А также всех людей, с кем сталкивала её судьба на этом трудном и опасном жизненном пути.
Раздав солдатам, дежурившим на КПП у эвакогоспиталя, шоколадки и сигареты, неутомимые женщины приблизились к знакомому двухэтажному зданию, в котором, собственно, и располагался главный корпус госпиталя вместе с приёмным отделением.   Однако уже с первых минут  нахождения здесь они почувствовали,  что-то не так. Сама атмосфера была иной. Медперсонал напряжён, одет в новенькие халаты,подчеркнуто предупредителен и вежлив. Раненые тоже выглядели значительно опрятнее, чем обычно. Поразило женщин и то, что в самой большой палате, где лежали солдаты с наименее тяжёлыми ранениями, кровати были сдвинуты к одной стене. А у противоположной —наоборот, оставлено место свободным, как будто решили дополнительно установить несколько коек для раненых. Неужели снова ждут министра обороны или кого-то другого из высокого военного начальства?
Оказалось, подобная перестановка вызвана совершенно иными обстоятельствами. Буквально через несколько минут здесь ожидали приезд эстрадных московских артистов с праздничным концертом, посвящённым 23 февраля. Но самым неожиданным в данной ситуации являлось то, что только теперь женщины поняли, что всё это время жили, потеряв счёт времени.  Поселившись в Моздоке, они ни разу не взглянули в календарь, не отметили ни одного мало-мальски важного события или какой-то даты. Всё это время они жили совершенно в другом измерении, находились в другом пространстве, очень сильно отличающемся от нормальной человеческой жизни с её каждодневными заботами и желаниями. Здесь все их мысли были сосредоточены только на одном — на поиске солдат-сахалинцев  и огромном стремлении хоть как-то им помочь в этом аду.
Как быстро пролетел почти месяц их пребывания  на этой чужой и совершенно непонятной для них земле. Где и зимы-то, собственно, нет. На дворе февраль, а тут грязь и сырость. Даже глаза устали от этой серости и черноты. Скорей бы уж домой, к белым бескрайним просторам, к чистому морозному воздуху, белому снегу, к родным берёзам и рябинам, к родным и любимым людям.
Не прошло и получаса, как на пороге появились столичные артисты, среди которых  были знаменитые, любимые народом. Они прилетели сюда, чтобы поддержать своим творчеством настоящих защитников Отечества. Приехали именно в этот день и именно сюда, в обыкновенный госпиталь наших Вооружённых сил. Вот только ни имён, ни фамилий Татьяна с Натальей не запомнили. Не задержалась в ихчересчур перегруженных головах, эта информация.   Пролетела мимо них, словно тополиный пух в жаркий июльский день.
А вот песни, которые так искренне исполнялись, на души женщинам ложились с такой нежной грустью и теплотой, что невольно вышибали слезы. Песни эти были не о войне. А о любви, преданности, верности, простом человеческом счастье. Неуклюже, кулаком смахивали навернувшиеся слезинки и раненые. Их пробирали до глубины души простые слова и чистые, как родник, голоса артистов.
Похоже, для них — раненых и искалеченных молодых ребят — эти песни стали настоящим эликсиром, глотком чистого свежего воздуха, настоящим открытием и откровенностью, на которую только способны чужие, незнакомые люди. Этот живительный эликсир не только омыл безусым мальчишкам полученные в боях раны, но и вдохнул в их сердца уверенность, силу и желание жить. Русские старинные романсы и задорные, одновременно немного наивные песни сороковых — семидесятых годов прошлого столетия  сумели сделать чудо и заставили буквально всех присутствующих посмотреть на этот жестокий мир иными глазами. Глазами надежды, веры и любви. И снова поверить в самое светлое и доброе.
Татьяна с Натальей стояли у окна, облокотившись на подоконник. Внимали каждому слову артистов, наслаждались их удивительным исполнением и просто отдыхали душой.
И вдруг, казалось, ни с того ни с сего, у Татьяны сильно защемило сердце. Стало трудно дышать, а перед глазами резко потемнело. Пол как будто поплыл из-под ног. Собрав всю силу воли в кулак, она опустилась на кровать. Облокотилась на металлическую дужку и закрыла глаза.
Длилось это недолго. Постепенно к ней снова вернулось утраченное на некоторое  время ощущение реальности. Восстановилось дыхание, вновь стали различимы звуки, извлекаемые аккордеоном и гитарой, а также красивые, нежные голоса исполнителей прекрасных мелодий. Жизнь как будто вернулась в обычное и привычное русло.
Полностью придя в себя, Татьяна невольно взглянула на часы. Они показывали 12.05. Значит, с ней это случилось ровно в полдень,мгновенно врезалось в память, оставив там огромную зарубку. Наподобие той, которую оставляют на стволе берёзы неопытные или ленивые собиратели живительного сока. Дерево потом всю весну обливается сладковатыми, богатыми различными минералами слезами. Плачет, как живое существо, которому  люди причинили физическую боль и доставили немало страданий.
Дата — 23 февраля 1995 года, 12 часов пополудни — с  этой минуты и до конца жизни станет для неё чёрным днём, разделившим время на две части — ДО и ПОСЛЕ. Всенародный праздник — День защитников Отечества, илиДень Советской армии и Военно-морского флота,как он назывался в годы её молодости, отныне станет чёрной датой. Днём скорби и огромной потери. Самым суровым днём, принёсшим в дом такую  страшную беду, что полученная сердечная рана уже никогда больше не заживёт и будет постоянно болеть и кровоточить.





ГЛАВА IV. ВРЕМЕННОЕ ЗАТИШЬЕ
В Москву златоглавую

Ещё долгих два дня и две ночи после того праздничного концерта женщины пробыли в Моздоке. После чего все четверо — Татьяна Савоськина, Наталья Струкалина, Нина Артюх и Любовь Шуваева — стали собираться в дорогу. Свою миссию они считали завершенной. Сыновей повидали,посылки и письма сахалинским ребятам передали. Теперь осталось молиться Богу и надеяться на то, что беда обойдёт их всех стороной. Что все они из этого ада выйдут живыми и здоровыми.
Уверенности матерям придавал настрой солдат, их боевой дух и ощущение того, что эта война долго продолжаться  не может. Всё, что женщины видели во время посещения эвакуационного госпиталя в Моздоке и непосредственно в расположениях наших войсковых частей, кроме как словом «ужас» и назвать-то было нельзя. Но всему ведь рано или поздно приходит конец. А судя по всему, этой мясорубке, этой братоубийственной войне тоже вот-вот придёт конец.
Так рассуждали эти простые русские женщины, потерявшие счёт времени и выдержавшие нечеловеческие испытания вдали от своей родной земли, любимого Сахалина. Прошедшие пешком десятки километров в прифронтовой полосе и не раз подвергавшие свои жизни смертельной опасности, они прекрасно осознавали, что за ними никто не стоит. Случись что, даже искать навряд ли будут. Ведь они находятся здесь по своей инициативе. Передвижения в охваченных огнём кавказских республиках ни с кем не согласовывают. Ни перед кем не отчитываются. Стало быть, и ответственности за них никто не несёт.
Часто, попав в трудную ситуацию и не имея возможности с кем-нибудь посоветоваться или куда-то позвонить, они почти явственно ощущали приближение чего-то страшного, непоправимого. Но всякий раз какая-то неведомая сила отводила от них беду, посылала на их пути людей добрых, отзывчивых, умеющих в сутолоке бесконечных дел и веренице лиц разглядеть самые насущные проблемы и увидеть тех, кто действительно нуждается в их помощи и поддержке.
Но почему-то в последнее время такие люди им стали попадаться всё реже. Всё чаще встречались начальники совсем иного склада. Их гневные тирады так больно ранили и без того разрывающиеся от страданий сердца женщин и приносили столько душевных переживаний, что порой просто опускались руки. Но единого рецепта, какого-то противоядия от этой отравы у солдатских матерей не было. Они вынуждены были молча и безропотно сносить их выходки, слушать маразматические пространные рассуждения.Видеть ежедневно сытые, лоснящиеся лица с пустыми, ничего не выражающими глазами. И от этого сахалинкам становилось ещё страшнее.
 Причём люди, облечённые огромной властью, которая давала им право распоряжаться чужими жизнями, говорили всегда об одном и том же.  Хотя их речи порой  были горячи и эмоциональны.  «Мало ли кому что-то вздумается, притом в наше время, и тем более в период проведения контртеррористической операции. За каждым человеком не приставишь взвод автоматчиков и не выделишь ему персональный БТР, чтобы он раскатывал себе по местам, где ведутся боевые действия. Этак можно здесь такой бардак устроить, в такой хаос всё превратить, что запутаешься, где свои, а где чужие. А потом не будешь знать, по каким объектам можно открывать огонь, а по каким следует отложить до утра, пока оттуда «посторонние» не уедут»...  Эти уверенные голоса ещё долго будут звучать в головах сахалинских женщин, убивая в них всякое желание лишний раз обращаться к официальным должностным лицам…
Потом, вспоминая об этом, они согласятся с тем, что шансов сгинуть, пропасть без вести и в Северной  Осетии, и, конечно же, в Чечне у них было предостаточно. С добрый десяток — это точно. Но кто-то сверху, по-видимому, всё же оберегал их и отводил беду.
Пока же они в Моздоке и только готовятся навсегда покинуть эту чужую землю с жестокими и совершенно непонятными русскому человеку обычаями.
Одежда и обувь, в которых женщины передвигались по республикам Северного Кавказа, за месяц износились настолько, что имели жалкий вид. Куртки «аляски», прихваченные из дома, выцвели и больше походили на спецодежду рабочих-вахтовиков, которые трудились на валке леса. Сапоги же, купленные в Москве накануне  вылета на Кавказ, вообще пришли в негодность. В последнюю неделю пребывания в Моздоке и в пригороде Грозного они вынуждены были на шерстяные носки надевать целлофановые пакеты. И только потом — эти самые «дутыши». Подошвы сапог не выдержали таких нагрузок и просто полопались, причиняя своим хозяйкам дополнительные неудобства. Но самый главный дискомфорт женщины испытывали в своих душах.  Их переживания за судьбы наших солдат, в том числе и своих сыновей,  во сто крат были серьёзнее и важнее каких-либо внешних раздражителей. Заглушали их, делали столь несерьёзными и незначительными, что и думать-то о них было мелочно.
Мысли о том, что уже можно не спешить с различными сборами и поисками людей, которые покажут им нужную дорогу или даже возьмут с собой в требуемом направлении, принесли некоторое расслабление в уставшие организмы сахалинок. Сделали их по-домашнему мягкими и ранимыми. В женщинах снова проснулся интерес к вещам, продуктам, красивой кухонной утвари.
Солдатские матери вновь со свойственной им рачительностью стали внимательно изучать здешние цены, обращать внимание на качество товара. Проходя по торговым рядам, они впервые за всё это время всерьёз задумались над тем, а что же они привезут с собой своим домашним в Углегорск? Ведь там считают каждый день до их возвращения в родной город, переживают за них.
Однако каких-то важных, серьёзных покупок здесь им сделать не удалось. Душевное  равновесие до конца так и не наступило. В мыслях матери всякий раз возвращались к своим воюющим сыновьям и их товарищам. А в сердцах у женщин прочно поселились тревога, чувство обиды и жгучего стыда за многое из того, что им пришлось увидеть в Российской армии.
Время, проведённое на борту комфортабельного лайнера, совершавшего рейс Минеральные Воды — Москва, для сахалинок пролетело как один миг. Отвыкнув за месяц от свежести белоснежных салфеток, приятных, улыбающихся лиц и уважительного, вежливого отношения, Татьяна и Наталья, едва сев в уютные кресла, закрыли глаза и провалились в сладкую дремоту. А когда проснулись, самолёт резво бежал по взлётно-посадочной полосе, неуклюже подпрыгивая на неровностях поля и дребезжа всей своей огромной массой.
В аэропорту их встречал Николай,  брат Натальи. После жарких объятий сразу повёз к себе домой. 
С первых минут он заметил, как сильно эти женщины изменились.  Как потускнели у них взгляды и насколько подавлены они морально. Даже само поведение их стало иным. Появилась излишняя замкнутость, какая-то  совершенно не оправданная во многих случаях сдержанность. Куда делись уверенность и кураж? Где улыбки и бесшабашность, открытость и повышенное чувство юмора, свойственные почти всем островитянам? Бывало, по любому случаю они могли отреагировать самым неожиданным образом: отпустить в чей-то адрес искромётную шутку, вспомнить и процитировать к месту высказывание великих людей, весело рассказать анекдот, беззлобно посмеяться  над возникшей нелепой ситуацией у кого-то из знакомых или близких. Куда всё исчезло? Где живость их ума, цепкость взгляда и бездонный океан эмоций? Прошёл всего месяц, а солдатских матерей просто не узнать.
Когда сели за стол и на лица упал яркий свет от висевшей у потолка люстры, Николай с ужасом для себя заметил, как резко постарели эти женщины. Прибавилось морщинок у глаз, появилась седина в волосах. Но он ничего не мог сказать им. Не хотел ещё больше причинять солдатским матерям душевных страданий.
Вместо этого бывший сахалинец постарался быть раскованнее и веселее. И поменьше расспрашивал их о недавней поездке на Кавказ. Лишь один раз он позволил себе задать бестактный вопрос Татьяне относительно её возраста. Но сделал это красиво, вскользь, поинтересовавшись, во сколько лет она родила Владимира. Прибавив 18 лет, он тут же в уме высчитал, что сейчас ей 39 лет. Возраст сестрёнки Натальи Николай, разумеется, знал. Она на семь лет старше Татьяны.
Выпив по две рюмки коньяка, уставшие от постоянного нервного напряжения, «кавказского гостеприимства» и непривычного для них быта, сахалинки немного расслабились. Приготовленная на заказ женой Николая Алиной картошка «в мундирах», ржаной хлеб и жирная тихоокеанская селёдка доставляли им истинное наслаждение.  Хозяева старались всячески угодить дорогим гостям.
Но когда по телевизору диктор чётко поставленным голосом поведал о потерях федеральных сил на Северном Кавказе:«Один военнослужащий убит и трое получили ранения», — Наталья не выдержала:
— Вот наглецы! Врут и даже не краснеют. — А спустя несколько секунд  добавила:
— Сколько там наших ребят ежедневно гибнет, даже подумать страшно. А они весь мир этими баснями кормят. Хоть бы постыдились или Бога побоялись…
— Коль, да выруби ты этот ящик, — быстро среагировала Татьяна, обращаясь к брату своей подруги. — Слушать противно. От чего уехали — к тому  и приехали. Ничего для них святого не осталось. Впрочем, диктор здесь совершенно ни причём. И вы это знаете не хуже меня.
Но Наталья дрогнувшим голосом попросила Николая:
— Погоди, не выключай. Может быть, про окончание войны ещё скажут. Ведь мы же сами видели, что бои прекратились. Не может же эта проклятая война продолжаться вечно, правда?   
Но спустя минуту на экране появились герои уже другого репортажа — рыбаки с оторвавшейся льдины в Охотском море. Увлекшись подлёдным ловом корюшки,  они не заметили, как довольно большой кусок прибрежного припая оторвало от его основной части и отогнало на приличное расстояние от берега. Прибывшие вовремя спасатели на быстроходных катерах по деревянным трапам, брошенным прямо на лёд, вызволили из ловушки рыбаков.
— Ну, что, девоньки, за рыбалку! — предложил тост Николай. — За наших отчаянных рыбаков!
— И за то, чтобы помощь к людям приходила всегда вовремя! — расширила тему Алина. — Выпьем, что ли?
На следующий день, хорошо выспавшись и отведав вкусного ароматного чая с сырниками, женщины засобирались в город. Быть в Москве и не побывать на Красной площади, в Мавзолее Ленина и ещё в двух-трёх местах, дорогих сердцу каждого россиянина, они, естественно, не могли. Даже если бы случился пожар или землетрясение, они всё равно пошли бы в Кремль, в Третьяковку и на Новодевичье кладбище, чтобы лично убедиться в том, что Москва стоит на прежнем месте и бережно хранит великое наследие русского народа.
Красная площадь. Наверное, немного в России найдётся людей, кто бы не побывал здесь, не прошелся по знаменитой брусчатке и не полюбовался красотой и величием Московского Кремля. Была здесь несколько раз и семья Татьяны Савоськиной. Дома у неё в альбоме хранится фотография, на которой она стоит с пятилетним Вовой. В руках у него автомат. Разумеется, игрушечный, пластмассовый. А за спиной — кремлевская стена. Маленький мальчик, видевший Москву и Красную площадь только на картинках, по-видимому, интуитивно себя видел настоящим защитником своей Родины. И уже тогда чувствовал в себе силу и огромное желание постоять за неё, очистить землю от врагов. Об этом снимке Татьяна вспомнила только сейчас и с ужасом поняла, как рано проявился в её сыне характер настоящего воина, сильного духом мужчины. Глядя тогда на солдат из почётного караула возле Мавзолея, Вова вообще преобразился. Тоже выпрямился, стал серьёзным и собранным. Может быть, тогда он твёрдо решил для себя, что никому не позволит нарушать мир и покой граждан своей страны, подвергать унижению и пыткам ни в чём не повинных людей, обижать слабых?
Вспомнила Татьяна и ещё об одном снимке, сделанном в Москве в конце августа 1991 года. В связи с происходящими тогда в столице серьёзными политическими событиями на Красную площадь они не попали. Но с большим удовольствием походили по многочисленным павильонам ВДНХ, погуляли по паркам и скверам. Красота и масштабы увиденного поразили их. Долго ещё вспоминали мать с сыном столицу, коротая в Углегорске длинные зимние вечера у раскалённой докрасна печи и слушая завывание ветра в трубе.
Сейчас же упустить случай пройтись по территории Кремля они просто не могли. Чтобы потом сказали бы своим домашним? Быть рядом и не полюбоваться достопримечательностями из сокровищницы музея, не увидеть Царь-колокол, шапку Мономаха и массу других интересных экспонатов? Нет, это было бы для них непростительной ошибкой.
На их счастье, московская культурная программа на этот раз складывалась исключительно удачно. С утра они отстояли небольшую очередь в Мавзолей Ленина и с замиранием сердца прошли вокруг стеклянного саркофага с гробом вождя мирового пролетариата, мысленно поклонившись мощам Владимира Ильича. Затем отправились в Оружейную палату Московского Кремля.
С большим интересом они рассматривали выставленные здесь экспонаты — символы власти коронованных особ, предметы их обихода. Насколько всё оказалось величественным! Смотреть на эту красоту без восхищения было просто невозможно. Но подспудно солдатских матерей это натолкнуло на такую мысль: а нужна ли была такая роскошь? Ведь русский народ в разные эпохи и самые различные времена, по сути, никогда не жил хорошо…
Знаменитая шапка Мономаха, корона Россиийского императора, хорошо знакомая советским людям по замечательному фильму «Корона Российской империи», ботфорты Петра I, трон Ивана Грозного… Сколько всего здесь интересного и поистине красивого. Просто глаза разбегаются…
Из зала в зал, с этажа на этаж медленно перемещались сахалинские женщины по музею, любуясь красотой и величием выставленных экспонатов. Николай успешно выполнял обязанности гида, рассказывая  своим дорогим землячкам всё, что знал об этих предметах, ярко демонстрирующих силу власти и умопомрачительную роскошь, в которой купались их хозяева.
Подойдя к ярким, вышитым золотом военным мундирам русских генералов девятнадцатого века, Татьяна не выдержала и тихо сказала своим подругам:
— Вот видите, в каких мундирах раньше воевали в России — одно загляденье. Всё в золоте. Одни эполеты чего стоят! А вот штаны белые, маркие очень. В окопах в таких не посидишь.
— Обмундирование наших ребят сейчас бы сюда выставить. Пусть все полюбуются, в чём воюет современная армия. Да не со склада, а с любого нашего бойца снять. Посмотрела бы я, какой эффект этот экспонат произвёл бы на окружающих.
Тихая беседа женщин не осталась незамеченной. Проходивший мимо уже немолодой мужчина интеллигентного вида с явно наметившейся залысиной иронично заметил:
— Да что бы вы понимали, уважаемые, в военном деле! В окопах и без них было кому сидеть, — при этом он указал широким жестом в сторону галереи, представлявшей военную форму, включая головные уборы генералов царской армии. —  Это парадные мундиры наших великих полководцев. Солдатушки,браво-ребятушки, за честь почитали головы свои сложить за царя и Отечество. И какого качества у них сукно, а тем более цвет, извините, тогда совершенно никого не волновало.
— Да что вы себе позволяете? — не выдержал Николай столь бесцеремонного и откровенно хамского отношения к солдатским матерям. — Эти женщины сами только что с войны вернулись. Всю Чечню вдоль и поперёк пешком прошли. Они — героические женщины. А вы их ещё поучать вздумали. Уж они-то повидали там и «полководцев», и рядовых. Поэтому сами прекрасно знают, кто чего сегодня стоит и что из себя представляет Российская армия.
Мужчина в очках тут же поспешил уйти, не вступая ни с кем в дискуссию.
Из музея сахалинцы вышли молча. День, так хорошо начавшийся, был несколько испорчен. Закалённые в подобных перебранках и повидавшие на своём веку всяких «деятелей», они, конечно, не стали, что называется, себя понапрасну накручивать и доказывать незнакомцу свою правоту. Вытерлись от очередного «плевка» им в лицо, отдышались и пошли дальше.
Ведь в их планах было ещё посещение Третьяковской галереи. К искусству они никогда не были равнодушными. Также хотелось поклониться праху Владимира Высоцкого, который не терпел в своей жизни ханжества, лицемерия и вранья.

В Хабаровск

Третьего марта солдатские матери с большим наслаждением вдохнули морозного дальневосточного воздуха. В отличие от Москвы по ночам здесь столбик термометра опускался домину с двадцати градусов. Но особенно были рады женщины снегу. И хотя он уже не был таким пушистым и белым, как вначале зимы, а несколько осел и покрылся ледяной корочкой, для них он был приятен и радовал всем своим видом. 
Месяц, проведённый на Кавказе, показался им таким длинным,  как будто с момента их отъезда с Сахалина прошли годы. Поэтому прилёт в Хабаровск сам по себе был уже большим и радостным событием. До дома оставалось всего ничего— полтора часа лёту на небольшом двухмоторном самолёте Ан-24. С островом их сейчас разделяли сотни километров тайги и довольно обширная полоса Татарского пролива.
Но сегодня рейса на Шахтёрск нет. Самолёт полетит туда только через сутки.
Долго не думая, женщины определились в гостиницу здесь же, в аэропорту. И с большим  наслаждением приняли горячий душ. Перелёт из Москвы в Хабаровск настолько утомил их, что хотелось только одного — тепла, тишины  и покоя.
Лишь только Татьяна Савоськина в это время продолжала трястись в общественном транспорте. Созвонившись с дочерью Леной, которая жила в Хабаровске, она налегке поспешила к ней и своему любимому внуку.
В эту ночь она снова не сомкнёт глаз. Встретившись с близкими и дорогими людьми, Татьяна вдруг почувствует необходимость выговориться. Её сердце, переполненное тревогой, причём не только за собственного сына, а за всех ребят, кто сейчас находится там, на войне,  и ежесекундно рискует своей жизнью, нестерпимо болело и не давало забыться. Душу её жгла горькая обида за всю нашу Российскую армию, которая, наверное, уже никогда не вернёт себе былой славы. Славы  армии-победительницы, несмотря на отвагу и героизм солдат и самоотверженность большинства офицеров.
Не имеющие ни малейшего представления о глубине и причинах этого затянувшегося военного конфликта между Россией и Чечнёй, переросшего затем в жестокую, кровопролитную войну,  они с честью выполняют свой воинский долг и не задают своему командованию лишних вопросов.  Идут в атаку и падают, сражённые вражескими пулями. Поднимаются и снова идут, потому что другого приказа не поступало. А ещё потому, что нужно отомстить за своих товарищей, которые накануне остались лежать на подступах к высоте или заживо сгорели в боевой машине.
Татьяна, истощённая постоянными стрессовыми ситуациями, только сейчас позволила себе некоторую передышку и находилась в том редком состоянии, когда организм совершенно расслаблен и во всём теле чувствуется лёгкость, а сам человек полностью раскован и свободен в своих действиях и ощущениях. Она то плакала, то смеялась, то впадала в уныние. Но очень быстро выходила из каждого этого состояния, сосредотачивая своё внимание уже на другом объекте либо другой новой мысли.
Ей так хотелось сегодня кому-то излить свою душу, поделиться  сокровенными мыслями, рассказать о наболевшем. Леночка, её старшая дочь, как никто другой была способна услышать свою мать, поддержать её, вселить уверенность и надежду на всё только хорошее. Оторвать  друг от друга в этот вечер самых дорогих и близких людей мог только один человек. Это Шурик — двухмесячный сынишка Лены, её настоящее сокровище и надежда. Любимый, желанный, самый красивый малыш в  мире, ещё не слышавший ни грубой людской брани, ни вранья солидных с виду дядей и тётей, облечённых властью,  ни автоматных очередей, лежал, улыбался и смотрел открытыми глазами на мир.
Бабушка Таня немало времени провела этой ночью у кроватки своего маленького внучка, любуясь им и невольно сравнивая черты его лица с лицом другого дорогого её сердцу мужчины — сына Володи. Ведь Лена с Вовой так похожи друг на друга. И это сходство по мужской линии не могло не передаться.

На родной земле

Шахтёрский аэропорт принимал очередной борт также обыденно, как и все предшествующие. Тихо, спокойно, без лишней суеты.
Самолёт сделал круг над городом, словно проведя экскурсию своим пассажирам по местам боевой славы Красной армии в городе Торо (Шахтёрск), относящимся к августу 1945 года. Вот здесь прямо на пирс рано утром высадился морской десант, заставший врасплох резервистов, и тем самым обеспечил себе и другим советским войскам быстрое продвижение вглубь острова. А вот на этом участке суши, в посёлке Тайхэй (ныне Ударный), происходили ожесточённые бои с японцами …
Люди, которых судьба свела вместе на борту воздушного судна, с большим интересом, наверное, уже в сотый раз разглядывали крыши хаотично расположенных пятиэтажек города Шахтёрска, любовались завораживающей красотой снежных сопок и причудливостью  изгибов местных рек. Если дома походили на спичечные коробки, то так называемый частный сектор и довольно скромные дощатые летние домики дач с высоты птичьего полёта выглядели вообще смешными, утонувшими по самые окна в глубоких сугробах. Редкие автомобили на дорогах тоже казались какими-то маленькими жуками из детских мультфильмов.
Оставив под крылом придавленные тяжёлыми снежными шапками снега сопки с макушками вековых елей и жидкий ивняк, растущий по руслам рек, белокрылая машина легко выскочила из прибрежной полосы и снова устремилась в просторы Татарского пролива. Пролетев некоторое расстояние над водной гладью, самолёт снова развернулся и начал стремительно приближаться к берегу. Пассажиры словно прилипли к иллюминаторам. Они смотрели на эту суровую завораживающую красоту острова, и волнение охватывало их, заставляло учащённо биться сердца. С одной стороны, одолевали мысли о том, благополучно ли закончится этот полёт, всё ли нормально с самолётом?  А с другой стороны, все горели желанием как можно быстрее ступить на родную землю, чтобы обнять своих родных и близких.
Заходя с моря на посадку, самолёт, выдвинув шасси, начал резкое снижение. Многим даже показалось, что двухмоторная крылатая машина потеряла управление и вот-вот врежется в крутой, обрывистый берег. В салоне установилась мёртвая тишина. Ещё секунда, вторая, пятая… Исамолёт благополучно прошёл кромку поля, пролетел над проходящей прямо у береговой черты автомобильной дорогой, пересёк колючую проволоку ограждения, едва не задев её, опустился ещё ниже. И через несколько мгновений коснулся колёсами бетонки. Затем резво продолжил своё движение по взлётно-посадочной полосе. Спустя ещё некоторое время, трудяга Ан-24 важно подруливал к зданию аэропорта.
За металлическим массивным забором, выкрашенным алюминиевой краской, стояли встречающие. Среди них были и те, кто просто сгорал от нетерпения побыстрей увидеться с солдатскими матерями. Это были их мужья — сильные, верные, надёжные мужчины, чьи сыновья уже третий месяц находились в гуще самых страшных событий и ежесекундно рисковали жизнями.
Обнявшись со своими мужьями и передав им сумки, женщины быстро расселись по  «Нивам» и «Жигулям». Вдруг откуда-то нахлынувшие слёзы оказались настолько неожиданными, что женщины уткнулись в носовые платки, даже позабыв попрощаться друг с другом. Машины их увозили в разные стороны: кого в Шахтёрск, кого в Углегорск, кого в Ольховку. И никто мог предположить, что увидеться им придётся очень и очень скоро. Буквально через несколько дней. А  невольным виновником этой незапланированной встречи станет один из сыновей, оставшийся защищать целостность и незыблемость российских границ на Северном Кавказе.


ГЛАВА V. ГОРЕ ГОРЬКОЕ
Пришла беда — отворяй ворота!

Вот и закончилась долгая зима. Но в действительности с приходом марта на Сахалине, во всяком случае в центральной его части, пока мало что изменилось. По ночам ещё трещали приличные морозы, а днём, если не было обжигающего лицо и руки холодного морского ветра, на чёрном от угольного шлака снегу появлялись проталины. По дорогам, на укатанных машинами следах, на южной стороне сопок только-только начинали пробиваться первые робкие ручейки. А когда солнце пряталось за горизонтом и остров снова медленно погружался в сумерки, проталины снова замерзали, образуя хрупкую ледяную корочку, которая под колёсами автомобилей ломалась, как стекло, оглашая при этом всю округу глухим, надрывным звуком.
На календаре было четвёртое марта.
Встреча с родными заметно успокоила Татьяну. Внесла в её жизнь определённую стабильность и уравновешенность.  Накопившиеся дела по дому действовали успокаивающе, так как отвлекали от тяжёлых дум. Всего лишь сутки она провела в родном доме, а ей уже казалось, что она вовсе никудаи не выезжала отсюда. Где-то на уровне подсознания хранилась накопленная информация о недавней поездке на Северный  Кавказ и всех перипетиях с нею связанных. Когда закрывала глаза, спокойно могла наблюдать все произошедшие недавно события со стороны. Видела себя, Наталью, других солдатских матерей, своего рано повзрослевшего сына Вову, всех его товарищей. И хотя она     наперёд с точностью до секунды заранее знала, кто и что скажет или сделает,  продолжала снова и снова просматривать «своё кино», получая от этого некоторое успокоение. Поэтому и не упускала ни единого случая, чтобы закрыть глаза и побыть хотя бы несколько минут в забытьи.
Муж Александр это заметил, но не решался её понапрасну беспокоить. Решил, что организм ещё целиком не адаптировался после многочасового перелёта из Москвы и резкой смены часовых  поясов.
С утра, истопив печь и приготовив завтрак, Татьяна с мужем съездили в Шахтёрск, развезли родителям, чьи дети служат в Чечне и в Северной  Осетии, письма от ребят. Насколько позволяло время и располагала обстановка, Татьяна рассказывала им о жизни солдат, сообщала об их настрое, самочувствии. Старалась выглядеть как можно уверенней и бодрее, чтобы, не дай Бог, не поселить в сердцах матерей тревогу, и, боясь произвести удручающее впечатление, от самой поездки. Наоборот, нужно было в их души вселить уверенность в лучшее и надежду на скорое  возвращение ребят.
Закончили довольно быстро. Успели заскочить на почту, чтобы отправить солдатские письма в другие районы Сахалина, переданные там, на войне. Отправлять их непосредственно из своих частей ребята не стали, так как побоялись, что их вскроют. А прочитав, просто выбросят или сожгут, как  бывало не раз. Потому-то и не доходили весточки ребят до адресатов. Этот способ доставки писем, через нарочного, был, конечно, и более быстрым, и надёжным. Одно смущало бойцов Российской армии: получив конверт с незнакомым почерком и штемпелем почтового отделения «Углегорск. Сахалинская область», их родные поначалу не поймут, в чём дело, насторожатся, с опаской и недоверием могут к нему отнестись. И только увидев сами письма солдат, написанные ими собственноручно, успокоятся.
Ровно в 12.00 у Татьяны снова сильно защемило сердце. Стало трудно дышать, в  глазах засверкали огни всеми цветами радуги, а потом  резко потемнело. Она откинулась на спинку кресла автомобиля и некоторое время сидела неподвижно. Муж с опаской наблюдал за происходящим и нервно курил в открытую   форточку, не проронив ни слова. Он уже знал, что это продлится недолго, минут десять. Затем жена снова постепенно придёт в себя, обретя способность спокойно дышать, слышать окружающих и воспринимать мир таким, какой он есть.
Сама же Татьяна, разумеется, знала больше своего супруга. В частности, она чётко сознавала и помнила, что такие резкие перемены в состоянии её здоровья начались в Моздоке, в госпитале, где они были вместе с Натальей. Было это 23 февраля, во время того самого, праздничного концерта, который организовали для раненых бойцов столичные артисты. Ровно в  полдень, пережив непонятно откуда взявшийся мощный стресс и сильное эмоциональное потрясение,она была обескуражена случившимся. И поначалу очень сильно испугалась. Но постепенно организм пришёл в себя. Дыхание и сердцебиение восстановились, сознание прояснилось. Смириться с этим было невозможно, но Татьяна и в данном положении оставалась хладнокровной. В такие минуты она не впадала в истерику. А сжав до боли зубы, старалась не двигаться и побыть несколько минут в покое. Её сейчас больше волновало другое: почему такое с ней случается ежедневно, как будто даже ни с того ни с сего? И что самое интересное, с завидной регулярностью — всегда в одно и тоже время, ровно в 12 часов дня. Объяснения такому странному и болезненному явлению, или, точнее сказать, поведению её организма, у Татьяны пока не было.
Остаток дня она намеревалась провести у себя дома. Необходимо было немного собраться с мыслями, успокоиться. Завтрашний день обещал быть очень тяжёлым и хлопотным. Сперва предстояло  посетить парикмахерскую,  хотелось «навести красоту», так как ближе к обеду была запланирована встреча с журналистами местного телевидения. Там вместе с другими солдатскими матерями она должна будет поделиться воспоминаниями о прошедшей поездке на Северный Кавказ, рассказать углегорцам о своих впечатлениях и переживаниях.
Вдруг в дверь позвонили. В коридоре послышались шаги. Татьяна с Александром вышли встречать гостей. То была родня: Татьянин брат Владимир с женой Валентиной. Последовали объятия и поцелуи. Всё то время, пока Татьяна была в отъезде, Владимир с Валентиной почти каждый день наведывались в этот покосившийся от времени деревянный двухквартирный дом, стоящий у шумной городской автомагистрали. Помогали во всём Александру, поддерживали его морально, не давая впасть в уныние и хандру. Особое внимание уделяли четырёхлетней дочурке Олечке, непоседе и почемучке.
Увидев дорогих гостей, Татьяна сразу кинулась накрывать на стол. Достала привезённые из Хабаровска фрукты. Затем открыла шкаф и вытащила оттуда бутылку шампанского. По-детски, с озорством посмотрела на брата:
— Вов, с Нового года осталась. Не пропадать же добру!
Владимир смутился. Попытался уйти от долгих и мучительных разговоров на отвлечённые темы.
— Танюш, да не стоит сегодня её открывать, — воспротивился он, стараясь разговаривать с сестрой как можно мягче и деликатнее. — Пускай ещё постоит. До лучших времён.
— Да как же так? — не унималась Татьяна. — Мы столько не виделись. Мне вам столько рассказать нужно. Мы ведь всё-таки нашли наших мальчишек. Мы видели их. И Вову нашего видели. Я целых три дня с ним была вместе. Повзрослел сильно, серьёзным таким стал…
— Тань, а сейчас-то с ним всё нормально? — не выдержала Валентина, пытаясь перевести разговор в другое русло.
— Да, конечно! — тут же выпалила Татьяна. — Всё с ним хорошо. Я теперь каждый день звоню в Москву на «горячую линию». Всё с нашими ребятами хорошо. Все живы-здоровы, в списках пропавших без вести  не значатся. Вот только с Юрой Крыловым… Он всё ещё там, на высоте. То есть тело его. Но на обратном пути, в Москве, мы опять заходили в приёмную министра обороны. Нас заверили, что это вопрос двух-трёх дней…
— А когда в последний раз ты звонила? — с трудом выговаривая слова  и пряча в пол глаза, полные слёз, спросил Владимир, помогая жене выйти на трудный, но необходимый разговор.
— Сегодня и звонила, — не задумываясь, ответила Татьяна. — Часов в одиннадцать. Этот телефон работает круглосуточно. Так что можно звонить в любое время. Подтвердили, что всё у наших мальчишек нормаль…
Последнее слово Владимир не дал договорить и обнял сестру. И, не в силах больше сдерживать рвущийся из самого сердца поток горьких слёз, зарыдал в голос.
Татьяна застыла от столь неожиданного поворота событий и в предчувствии чего-то ужасного затрясла брата.
— Всё  нормально с моим сыном! — закричала она, пугаясь своего севшего и кажущегося чужим голосом. — Слышишь, всё с Вовой хорошо. Я ведь своими глазами его видела. С ним ничего не может случиться! Я уверена в этом! Чего ты молчишь?
— Таня, погиб наш Вова, — с трудом подбирая слова, тихим голосом сказала Валентина. — Весь город уже об этом знает. Говорят, что сначала фамилию неправильно указали. Вместо «Голубов» написали «Голубев». А все остальные данные совпадали.
— Я лично сегодня утром с военкомом разговаривал, — вытирая слёзы, сказал Владимир. — Он подтвердил: ошибки быть не может. Это точно — наш Вова.
— Нет, это неправда! — быстро отозвалась Татьяна, срываясь на крик, наполненный болью и отчаянием. — Вы говорите полную чушь! Я же только недавно в Москву звонила. Я сейчас опять туда позвоню, чтобы вы тоже слышали.
Она быстро подошла к телефону, нервно стала накручивать диск.
— Алё, алё. Это оперативный дежурный? — во весь голос Татьяна кричала в трубку. — Вас беспокоят из Углегорска Сахалинской области по поводу свежих данных о погибших и раненых…
Вдруг с улицы послышался противный визг тормозов. Хлопнула дверца машины. Затем тишину нарушил ещё один такой же, крайне неприятный звук тормозных колодок, характерный только для нашего «уазика». Опять захлопали автомобильные двери, издавая громкие, лязгающие звуки.
Все, кто находился в доме, бросились к окнам.
Прямо напротив их дома остановились два автомобиля.
Сердце Татьяны разорвалось на части, когда она увидела уже подходящих к калитке военкома и участкового врача-терапевта.
Что происходило дальше, она не помнит.

Снова в дорогу

Конец дня и ночь в этой небольшой, скромно обставленной квартире прошли тяжело и нервно. Тяжкий груз, неожиданно свалившийся на семью, давил на всех с такой силой, что порой было просто невмоготу. Близкие родственники и друзья Татьяны и Александра Савоськиных тоже сильно переживали, старались поддержать их. А потому считали своим долгом прийти к ним, высказать слова соболезнования, предложить свою помощь. Люди приходили, переступали порог и, не поднимая на хозяев глаз, молча садились на диван. Они не находили в себе сил для того, чтобы что-то сказать в утешение родителям погибшего солдата. Потому что до конца ещё сами не могли поверить в случившееся, осознать всю глубину и горечь потери.
Неужели действительно Володя Голубов уже никогда не появится в этом доме, не обнимет огрубевшими и обветренными на морозе руками свою мать, не прижмётся после долгой разлуки небритой щекой к отчиму, воспитавшему его и заменившему родного отца? Да и как же всё это переживёт Оленька, его младшая сестрёнка, которая ждёт его так сильно, что считает месяцы до их встречи? Как ей-то объяснить, что любимый братик, самый сильный и самый отважный солдат на  свете, больше не подкинет её к потолку и не поиграет с ней «в лошадку»?
Страшная, гнетущая атмосфера повисла в  воздухе. Все, кто сюда приходил, увидев Татьяну в чёрном платке и завешенные белыми покрывалами зеркала, сами принимали жалкий, растерянный вид и старались говорить шёпотом. Но в основном молчали. Да разве могли они найти слова, которые бы объяснили, почему молодые и крепкие ребята гибнут в мирное время.
Горечь утраты и страшная обида на тех, кто развязал эту братоубийственную войну, кто послал необученных солдат на верную смерть, терзали души простых людей. Их одолевала тревога, их сердца переполняли жалость и сострадание ко всем матерям, чьи сыновья далеко от дома и ежеминутно рискуют  своими жизнями, ведя ожесточённую войну с такими же гражданами их страны, но живущими по иным законам и обычаям.
Наутро стихийно образованная делегация направилась в районную администрацию. Необходимо было сообща решить, как же дальше действовать в подобной ситуации. Какие шаги предпринимать, чтобы тело солдата доставить на родину.
Начались бесконечные телефонные переговоры с командованием соединения, где служил Владимир Голубов, консультации с работниками городского и областного военкоматов. Не раз приходилось Татьяне и её ближайшим родственникам звонить в Москву, в Министерство обороны. Связались со службой перевозки Внуковского аэропорта и военной прокуратурой, с управлением военных сообщений (ВОСО)  и ещё бог знает с кем, кто хоть каким-то образом причастен к армии, перевозке специальных грузов, к контролю за соблюдением действующих законов…
В конце концов, удалось выяснить, что тело солдата находится в Ростове, в военном окружном госпитале. И что забрать его можно только после проведения процедуры опознания.
Татьяна такую поездкунавряд ли выдержит. Поэтому было решено, что поедут её муж Александр Савоськин и родной брат Владимир Скрыпник.
Помотавшись месяц по Северному Кавказу и познакомившись поближе с атмосферой, царящей в Министерстве обороны, Татьяна попросила, чтобы с ними поехал представитель военкомата. Она не раз была свидетелем того, насколько быстрее решаются вопросы между военными, нежели когда в роли просителей выступают гражданские лица. Это предложение было поддержано. Военный комиссар Углегорска подполковник Орлов, не имея возможности оформить своему офицеру командировку, принял решение о предоставлении ему отпуска и выписал отпускной билет и перевозочные документы.
В последний момент кто-то из родственников Татьяны забежал в поликлинику и у стоматолога сделал копию амбулаторной карты  Владимира Михайловича Голубова,1976 года рождения. А вдруг понадобится, ведь всякое в жизни бывает?
Рано утром пятого марта трое  взрослых мужчин, едва сдерживая подступающие слёзы, но в полной решимости выполнить возложенную на них миссию, покинули город.
А для Татьяны снова потянулись долгие и невыносимо тяжёлые часы ожидания самого страшного, что только можно себе представить.   
Груз-200

Весна в Углегорск приходит поздно. В начале марта её дыхание ещё еле-еле заметно. Ночью и особенно на восходе морозы стоят такие, что воздух будто звенит. И каждый шаг человека отдаётся громким эхом по всей округе. Только к полудню от яркого приветливого солнца всё снова пропитывается теплом, и люди становятся улыбчивее, словно оттаивают их суровые и мрачные лица.
 У Татьяны работы по дому всегда хватает. Дом старый, холодный, поэтому утром и вечером приходится топить печь. А когда налетит циклон, то и дорожку до самой калитки приходится очищать от снега. Бывало, так накидается, так  намашется лопатой, что и рук потом не поднять. Привыкшая с детства к тяжёлому труду,  она никогда не делила работу на мужскую и женскую. А  потому не ждала, когда муж вернётся со смены и приступит к домашним делам. Жалела его. Если выпадало время, одна бралась за любую работу: рубила дрова, таскала уголь, копала огород. А про стирку и хлопоты у печи — вообще не могло быть и речи. Всё это она всегда делала играючи, быстро, ловко справляясь со всем на свете.
Но сейчас у неё всё валилось из рук. Ночь, проведённая в забытьи, только добавляла в её движения излишнюю медлительность, делала их заторможенными и не свойственными для неё. Даже взгляд был тяжёлым и очень уставшим. Она всё время молчала. А когда к ней обращались, не сразу понимала, о  чём  речь. Все видели, что мысли её были далеко отсюда. А сама она словно растворилась в них.
 От военкома, который лично по телефону разговаривал с командованием 245-го полка, Татьяне стали  известны точная дата и обстоятельства гибели её сына. Случилось это 23 февраля, примерно в 12 часов дня. Рядом с машиной, у которой стоял Владимир, разорвался снаряд. Крупный осколок попал Володе прямо в шею. Перебил сонную артерию и вышел за ухом. Смерть была мгновенной. Произошло это под Грозным.
От одного упоминания  населённых пунктов  Кавказа Татьяну теперь бросало в дрожь. От них веяло смертью, унижениями, болью и нечеловеческими страданиями.
Вдруг в газах у неё резко потемнело, тело прошиб озноб, а под сердцем стало так больно и горячо, что дышать стало просто невозможно. Бледная и обессиленная, Татьяна тихо сползла вниз по стене. Хорошо, что рядом находилась соседка, которая успела подставить табуретку. Часы показывали ровно полдень.
Длилось это минут десять. Когда кризис прошёл и Татьяну немного отпустило, она медленно встала и направилась к выходу, на свежий воздух. На улице ноги её сразу повели к калитке. После того, как мужчины уехали в Ростов, Татьяна подолгу простаивала у своего низкого, жиденького забора из штакетника, вглядываясь куда-то вдаль. Долгим внимательным взглядом провожала она машины, проезжающие по улице Речной мимо её дома. И всё гадала, когда же привезут её кровинушку? Укутавшись в тёплую шаль, она стояла у расхлябанной калитки и в сотый раз перебирала в памяти все события минувшего месяца. И вдруг неожиданно для себя поняла, что ещё в Моздоке во время того праздничного концерта её материнское сердце почувствовало, что с Вовой что-то случилось неладное. Кто-то сверху предупредил мать о том, что с сыном произошла беда. Но она не поняла этого знака. Она бы ни за что не уехала домой одна. А полетела бы к нему и не отошла бы от своего сыночка ни на шаг.
Теперь же Бог наказывает её за это, каждый день, строго в 12 часов, момент гибели сына, посылает для неё испытания, заставляя  страдать и испытывать страшную физическую боль.
Только сейчас Татьяна поняла и ещё дну вещь. Перед самым отъездом из Моздока они с Натальей снова забежали в кинотеатр «Мир» к дежурному офицеру, чтобы получить свежую информацию о погибших, раненых и пропавших без вести. Капитан, с которым у них сложились тёплые, доверительные отношения, при этой последней встрече вёл себя очень странно. Был немногословен, прятался за шторкой от прямого взгляда и, что самое главное, не дал в этот раз ей в руки свою тетрадь, где содержались сведения о потерях. Было это 25 февраля. Выходит, он уже знал, что Вова погиб. Почему же он скрыл от неё эту информацию? Не смог сообщить ей страшную весть, предоставив это тому, кто призывал парнишку на службу — военкому? А может быть, просто пожалел в ту минуту мать солдата и дал ей возможность ещё несколько дней побыть если уж не счастливой, то не в трауре?
Отойдя от окошка и попрощавшись с капитаном, женщины по традиции подошли к информационному стенду. Ничего  заслуживающего внимания они не увидели. Кроме небольшого листочка со стихами неизвестного автора. Они несколько раз перечитали строки, наполненные болью и состраданием. Стихотворение было очень тяжело читать. Но и отвернуться от этих честных и печальных строк, написанных простым, понятным и задевающим за живое русским языком, было невозможно. И тогда Татьяна переписала стихотворение в свою тоненькую тетрадку, с которой никогда не расставалась.  В ней  были адреса депутатов областной Сахалинской думы и приёмной министра обороны, фамилии солдат и офицеров, номера телефонов и позывные войсковых частей. Но стихов в ней до этой поры не было. Совершенно было пока не до поэзии.
По дороге  в Москву Татьяна выучила стихотворение наизусть. Оно легло на сердце ещё одной незаживающей раной. И теперь это стихотворение ей часто приходит на ум. Странное дело: после всего, что ей пришлось пережить, она уже которые сутки не спит, не ест, разучилась думать о хорошем и светлом, нигде не может найти для себя покоя.Личное горе ей даже дышать не даёт полной грудью, а она всё о товарище сына думает. И всё надеется, что  его тело обязательно заберут с той высоты, где он принял смерть, доставят на родину и похоронят, как и подобает в таких случаях.
Глядя вдаль, Татьяна без труда вспомнила первую строчку этого стихотворения. А дальше оно полилось из её сердца ровным, обжигающим ручейком:

Только солнце к закату клониться начнёт,
Валентина к калитке опять подойдёт.
Повздыхает, поохает тихо опять:
«Нет, и нынче мне Юрочку не увидать…

Знать, пройти надо много солдатских дорог,
Чтоб вернуться живым на родимый порог…»
И неведомо ей, что на днях между скал
Батальон наш стрелковый в засаду попал.
 
Поливал враг нещадно прицельным огнём,
Оттого было ночью светлее, чем днём.
Закипел русской кровью дорожный арык,
В грязь уткнулся российский наточенный штык.
 
Отступили войска. Был приказ, спору нет.
Лишь проклятья и мат им орали вослед.
И вернулся с заданья тогда только взвод.
Остальные легли на одной из высот.

…Вот неделя проходит, но плохи дела:
До сих пор не собрали убитых тела.
Град снарядов и пули, как осы жужжат,
Да растяжки везде, вплоть до трупов солдат.

Прах героев не скоро земле предадут.
Всех их в список пропавших пока занесут.
В этом списке немало безвестных бойцов,
Сплошь и рядом они со славянским лицом.

Юры, Пети, Серёжи, Андрюши лежат.
Путь у всех одинаков, и только назад.
А покамест над ними кружит вороньё.
А с трибун и в газетах обман и враньё.

А в народе шумок, дескать, живы, видать.
Просто предали, злыдни, Россиюшку-мать.
Да и веру свою поменяли уже,
На чеченском воюют небось рубеже.

Лжи и гадости льётся великий поток.
Но на каждую пасть не накинуть платок.
Сердце матери рвётся порой на куски,
Страшной болью пронзает седые виски.

Просит Бога она: «Юру, сына, верни!
А к себе, если надо, меня  забери.
Пусть придёт ненадолго, хотя бы во сне.
Ведь так жить больше сил не осталось  во мне…»

Солнце село. В домах повключали уж свет,
Только Юры опять рядом с матерью нет.
Валентина! Родная, не мучься, не стой –
Твой сыночек живым не вернётся домой.

Раздели эту участь других матерей,
Командиры с конвертом уже у дверей.
И, пожалуйста, выдюжи, вытерпи, мать, –
Имя Юры теперь будет вечно звучать!

Из газеты «Углегорские новости»
КОМУ – ВОЙНА, А КОМУ – МАТЬ РОДНАЯ…
Эти мужчины решили правильно: надо всё как есть рассказать людям правду. Правду о том, что они видели и что пришлось им пережить. Александр Михайлович Савоськин и Владимир Фёдорович Скрыпникна всегда запомнят эту поездку в Ростов-на-Дону за телом погибшего Володи Голубова.
Они знали, что будет тяжело, но не могли предположить, какие их ждут страшные и нелепые обстоятельства. С ними поехал и работник горвоенкомата майор Валерий Викторович Кириченко. Когда члены семьи узнали, что опознавать и забирать Вову нужно самим, пошли на приём к мэру района. То ли интуиция подсказала, то ли опыт (с военными лучше иметь дело военному) — попросили, чтобы с нимибыл представитель  военкомата. Им пошли навстречу. У горвоенкома А. Орлова сомнений в кандидатуре не было: поедет майор В. Кириченко, в сорока километрах от Ростова у него живут родные, значит, будет пристанище.
Вылетели 6 марта через Москву. Уже  на следующий день к вечеру вошли в окружной военный госпиталь. Здесь их  встретили «официальные» лица: пьяный подполковник, который не мог даже подойти, будучи не в состоянии, и ещё  человек в непонятной военной форме без знаков различия. Он-то и сказал заплетающимся языком: «Приходите завтра».
Переночевали в с. Самарском у родных В. Кириченко, где  встретили их теплом и уютом добрые, сердечные старики. А наутро 8 марта снова в госпиталь, вернее, в существующий при нём информационный центр. Здесь регистрируют раненых и погибших. Какие-то прапорщики полистали толмуды, потом информировали: да, поступал такой Голубов, 4 марта приезжали из полка, опознавали, теперь отправлен. Куда? В ответ «информационники» пожали плечами. И начались поиски.
В. Кириченко оформил пропуска в находящийся на территории госпиталя пункт экипировки. Звучит безобидно. На самом деле это оказалось жуткое место: палаточный городок, в котором оттаивают трупы, затем их обмывают в морге и в одной из палаток запаивают в цинковые гробы, перед этим одев в новое бельё и форму. Экипируют в последний путь.
В этом пункте Вовы не было. После посещения этих палаток всем предстояло прийти в себя. Мало сказать, мороз по коже, такого не смогли бы придумать самые изощрённые создатели фильмов  ужасов, настолько изуродованные видели они  трупы. Поразило также и то, что их мыли, одевали, укладывали в гробы совсем молоденькие солдатики.
— Так же нельзя. С какой психикой вернутся эти ребята домой? — говорит А. Савоськин. — Для такого дела нужно вольнонаёмных брать на работу. Но, видимо, экономят…
Здесь же услышали, как в стороне сержант отчитывал солдата, крича во весь голос: «Ты, придурок, куда последнего дели? Обмыли и куда унесли, в какую палатку?!» Солдат молчал.
После первых тщательных поисков вернулись в информационный центр. А здесь уже собралось несколько родителей. Всех сгруппировали, снова пришлось выписывать пропуска, и вот уже специальный автобус везёт их в ещё более жуткое место.
ВОЕННЫЕ СКЛАДЫ. К ним от железной дороги тянется ветка, на ней стоит состав из 12 вагонов-рефрижераторов.
Встречает прапорщик, который, как выяснилось, приставлен к составу на службу. Он подвыпивший, но извинился: «Иначе я сойду с ума».
Его простили, потому что чуть позже поняли: на такой службе каждый может умом тронуться. Прапорщик тоже воевал в Чечне, его часть вывели на отдых. У него такой «отдых» получился, что лучше назад, в Чечню. Вот открыл дверь вагона — все оцепенели.
— То, что увидели, описать  невозможно, — рассказывает В. Скрыпник, дядя В. Голубова, и умолкает, вытирая слёзы.
В два ряда по разные стороны и в три яруса на специальных носилках лежат трупы, в каждом вагоне по 36. Если всмотреться в темноту вагона-холодильника, то можно увидеть: лишь двое-трое имеют облик. Остальные обезображены, глаза раскрыты, лица искажены ужасом и болью последнего перед смертью мгновенья. Есть и такие, у которых голова полностью в бинтах (значит, нет и лица), абсолютно все почерневшие.
В 11-м вагоне только останки: либо туловище без рук, без ног, либо только ноги, руки…
«Приезжать за ними нужно мужикам», — заключил прапорщик.
Хотя и мужчины становятся здесь невменяемыми, теряют дар речи. Прапорщик по собственной инициативе завёл тетрадь, в которой он ведёт учёт мёртвых подопечных. Привязывает к ним бирочки из клеёнки, делая отметки и примечания в тетрадке из поступающей документации, пишет на них  или номера, или фамилии, или слово «неизвестный». С неизвестными оказалось восемь из двенадцати вагонов… Услышали: «Ваш 223-й».
223-й лежал на третьем ярусе. Опешили: опознать невозможно. Труп весь обгоревший, ни носа, ни ушей, зубы и те обгорели. В диком напряжении старались хоть что-то высмотреть. Вот уцелевшие широкие ступни, а вот чудом остался клочок волос на затылке. Нет, это не Вова, он был коротко подстрижен (мать ведь видела его незадолго до гибели), и ступни у Вовы узкие. Опять обратились к прапорщику.  Тот немного подумал и вспомнил, открыл соседний вагон. Узнали сразу, но всё же были потрясены. Голова повёрнута влево, справа на шее небольшое отверстие: прямое осколочное попадание, осколок вошёл за левым ухом, сзади нет полголовы, глаза вытекли, другой осколок попал в бедро, переломав его.
— Нам помог искать Вову один майор—хирург, — продолжают рассказ мужчины, дополняя друг друга. — Его попросил Валерий Викторович. Не отказался. И даже взял с собой фонарь, потому что знал, куда идёт. Без фонаря нам было бы трудно.
Да, военный хирург из медотряда специального назначения приехал из Моздока на три дня в отпуск в Самарское. Его, как соседа по селу, знал В. Кириченко. Один день из отпускных трёх хирург Александр Ермилов провёл в поисках с нашими земляками, откликнулся на просьбу не задумываясь.
Такие люди, как этот 34-летний седой хирург, не сотрутся в их памяти. Не забудут они и женщину из Тюмени, которая металась от вагона к вагону. Она ищет своего погибшего сына вот уже два месяца по разным госпиталям и городам. И лишь после стольких долгих, мучительных дней ей дали маленькую ниточку надежды. Предположили, что её сын среди тех, кто неузнаваем. Теперь надо привезти из дома его медицинскую карту, в которой поищут такую болезнь, чтобы с помощью экспертизы и компьютерной технологии можно было провести опознание…
Они не забудут и отца по фамилии Никулин из Новокузнецка. Его сын служил истопником в Завитинске, где и Вова Голубов. Погиб 1 февраля, о чём родителей так и не известили. Как ни странно, отец приехал по слухам и нашёл в рефрижераторе сына — без рук, с повреждённой осколком головой. Кстати, военный билет был при нём, а известить, выходит, было некому. Почему?
Опознанных увезли в палаточный городок на оттаивание. Утро началось снова с получения пропусков. Затем майор В. Кириченко пошёл получать для Вовы обмундирование.
— Пацаны принесли Вову из морга и положили в палатку, где уже был новокузнецкий парнишка, — Александр Михайлович говорит с трудом. — Глянул: простыня грязная на носилках, в крови. Дайте чистую, говорю, и принесите воды. Обмыли-то наскоро, плохо. Сам обтёр ему спину, зубы, кровь на губах, за ухом… Одевать, правда,  помогли солдатики. Они приноровились это делать. Мы бы не смогли так быстро, голова не держалась, тело обмякло.
Да, одели в чистое и новое. Но вот на ноги выдали не сапоги, не ботинки, а… летние коричневые сандалии. Что ж, видимо, из соображений экономии провожает так страна своих ни в чём неповинных детей.
Перенесли в другую палатку, где укладывают в гробы, запаивают. Крепкий мужчина, Владимир Фёдорович, вдруг не выдержал, сразу вышел из этой палатки, увидев, как в один из гробов укладывают голову, часть туловища и одну руку.
Надо сказать, что гробы (цинковый помещается в деревянный) — продукция двух разных комбинатов: из Батайска и Ростова. И люди их делают разные — кое-как. Хорошо, заранее договорились с одним из военнослужащих, чтобы подобрал по размеру батайский гроб. Оставили ему для обивки и красный бархат. Его, а также белый материал, тюль предусмотрительно привезли с собой. А то ведь Никулин-отец попросил гроб не запаивать, когда увидел, что стелят в него узкую полоску материи, которой не хватает даже в длину. Повёз сына так, чтобы похоронить по-человечески, уже на 40-й день.
Наступил момент укладывать Вову, и тут мужчины как бы очнулись, растерялись — они не умеют, ведь это особый ритуал. Но в это утро с ними приехала Варвара Васильевна — мать нашего майора. Он сразу  помчался  выписывать на неё пропуск. Варвара Васильевна бережно и с любовью, как родного, уложила Вову в его последнюю в этой жизни постель.
И вот готов ящик, на котором сделана надпись «Южно-Сахалинск». При оформлении же документов возникла ещё одна проблема. Военные чиновники ни в какую не соглашались ставить на акте опознания печать. Не положено, говорят, отчиму и дяде расписываться, нужны отец и мать. Александр Михайлович испытал горькие минуты несправедливости. Он  десять лет воспитывал Вову, считает его своим родным сыном. Этот и все другие доводы разбивались, как о железобетонную стену. Выручил подполковник Малушин, представитель Московского военного округа. Он вынес и передал В. Кириченко акт опознания, оформленный 4 марта с представителями полка, и тихо сказал: «Пусть впишут сюда свои фамилии и забирают этот акт». Спасибо, подполковник. И то верно, 245-й мотострелковый полк, в котором погибли наши сахалинские парни, относится к Московскому военному округу.
Погибли именно здесь, в информационном центре, перед самым уходом услышали, как по телефону Малушин принимал сведения о погибших, вслух проговаривая фамилии, имена, отчества. Вдруг: «Струкалин Илья Николаевич…» Все данные совпадали…
Еле-еле успели на рейс в Москву. В столице позвонили брату Натальи Васильевны Струкалиной, сообщили горькую весть. На том конце провода молчание, но Николай Васильевич Чупин их слышал.  Предстояла ночь, поначалу ехать к Н. Чупину не решались, сочли, что впервые входить в дом к людям с плохой вестью нельзя. Но всё же поехали. Поддержать. И правильно сделали, у Николая руки не поднимались позвонить сестре. Они позвонили в Углегорск Татьяне Елизарьевне Савоськиной.
ВНУКОВСКИЙ АЭРОПОРТ, куда прибыли утром, дружелюбием не встретил. Три часа Валерий Викторович Кириченко ходил из кабинета в кабинет, чтобы оформить груз-200 на пассажирский Ил-86, вылетающий в Южно-Сахалинск. Наконец добился разрешения. Прошли регистрацию. Уже в накопителе в окно увидели, как машина с ящиком подъехала к самолёту, потом проманипулировала туда-сюда, остановилась в стороне. Стало тревожно. Кириченко попросил женщину — сопровождающую выпустить их на лётное поле. «Командир корабля не разрешил брать  груз на борт», — коротко ответил старший по погрузке. Нашли командира аэробуса, тот согласился разговаривать с главным. Майор Кириченко остался. Савоськин и Скрыпник отошли в сторону. Они могли наблюдать только за лицами. Было понятно: майор и лётчик ведут далеко нелицеприятный разговор. Но вот Кириченко подошёл: «Всё в порядке». Уже позже у майора случайно вырвется: «Просил миллион наличными заплатить». У них не было этого миллиона, а будь он, кто знает, может, и отдали б, только бы скорее довезти. Была пятница, а следующего рейса пришлось бы ждать до понедельника, а то и дольше, сейчас ведь рейсы зачастую идут по обстоятельствам, когда есть горючее, когда достаточно пассажиров и т.д.
Может, стоило сказать спасибо за оставшийся кусочек совести командиру корабля пилоту 1-го класса Внуковского авиаотряда Лагерёву? Нет, не стоит, хотя он уступил вроде только из-за того, что парнишка погиб в Чечне.
Это далеко не все подробности, рассказанные моими собеседниками, перенёсшими горе, боль, ужас и унижения. Я слушала их, не переставая задавать себе один и тот же вопрос: почему? Когда я вслух задавала этот вопрос, на него не могли ответить Александр Михайлович и Владимир Фёдорович. Они тоже пытались там задавать вопросы. Ответов не было. Но они есть. Может быть, ответ кроется  в случайном разговоре с лейтенантом в информационном центре? Разоткровенничался, не постыдился сказать, что он отказник. Других, мол, 140 офицеров-отказников всё равно отправили воевать, а у него отец занимает пост в штабе Северо-Кавказского округа, так вот ему нашли службу — гробы сопровождать. «Я бы такого сопровождающего по дороге убил», —признаётся А. Савоськин.
Может, ответ есть и ещё в одной встрече. Разговорились в аэропорту с солдатом. Он то и дело вертел головой влево, вправо, назад — на каждого проходящего. А когда видел лицо, похожее чем-то на чеченца, весь напрягался, вздувались вены на шее. Парнишка оказался из разведроты, только-только из Чечни. Если уцелеет, эта привычка дёргать головой на каждое шевеление останется у него на всю жизнь.
Может быть, ответ кроется и в том, что три матери из нашего района: Крылова, Савоськина, Струкалина— не получили официальных документов, похоронок из частей. Наверное, это выгодно, или приказано оттягивать в связи с необходимостью выплаты материальной компенсации?
А может, ответ в простой народной поговорке: кому — война, а кому — мать родная…
          И. Шапорева

Углегорск провожает в последний путь
Владимира Голубова

Оставив позади зиму, весна всё же уверенноступила на сахалинскую землю. День заметно прибавился, солнце стало ярче и приветливее. К полудню с крыш начала барабанить весёлая капель, поднимая настроение людям. А к вечеру вдоль фасадов домов вырастал частокол из сосулек, приводя в восторг местную детвору.
Но Татьяна этих перемен не замечала. Она жила совсем другой жизнью, существовала совершенно в ином измерении. Ничто теперь не могло её хоть немного отвлечь от мыслей о том, какие мучения перенёс её сын. Какие физические страдания выпали на его долю.
По вискам набатом кто-то беспощадно выстукивал слова из официального документа — извещения, которое, еле сдерживая ком в горле,  вручил ей военком, подполковник Орлов. В нём говорилось:
«Уважаемая Татьяна Елизаровна! С прискорбием извещаю Вас о том, что Ваш сын, рядовой Голубов Владимир Михайлович, выполняя боевое задание, верный военной присяге, проявив стойкость и мужество, погиб 23 февраля 1995 года.
Примите искреннее соболезнование по поводу постигшего Вас горя». 
Слёз уже не было. И от этого матери было ещё больнее. Сердце разрывала на части, обжигая грудь, тупая, давящая боль. Временами эта боль становилась просто нестерпимой, и тогда Татьяне хотелось только одного — покоя. Такой же безмятежности и вечной тишины, которые обрёл её любимый сын.
Но в следующую секунду она вспоминала о том, что на руках у неё находится ещё один ребёнок — настоящий дар Божий,  с красивыми добрыми глазами и золотыми кудряшками льняных волос. Олечка всё понимает и тоже очень страдает от того, что навсегда потеряла любимого братика. Вчера она сказала, что, когда вырастет, обязательно станет врачом и будет всех лечить. И всех раненых солдат спасёт, потому что умирать на войне очень страшно. А родным от этого одно горе.
Ещё долго Татьяна могла стоять у калитки, вглядываясь вдаль. Но кто-то из подруг, хватившись и снова обнаружив её продрогшую, тихо завёл в дом. Стали отогревать окоченевшие руки над пышущей жаром печью и почти насильно отпаивать горячим чаем, настоянным на лечебных травах и шиповнике.
Придя немного в себя, Татьяна оживилась. Стала отвечать на вопросы, когда к ней  обращались. Приласкала Олю. Вместе с ней чуть-чуть поела. Все заметили, что жизнь постепенно снова возвращается в её уставший и истерзанный болью организм.
Но спустя всего несколько минут, как только Оля слезла с её колен, Татьяна резко поднялась и стала собираться на улицу. Во всём её виде было столько решимости и целеустремлённости, что удерживать никто не решился. Лишь сноха Валентина поинтересовалась:
— Далеко собралась-то?
— Пойду Вову встречать, — решительно ответила Татьяна. — Он уже рядом, я это чувствую.
Через минуту она стояла на обочине дороги и ловила попутку. Совсем скоро появилась легковушка. Поравнявшись с Татьяной, машина резко затормозила. Во всем городе наверняка не было ни одного человека, кто бы не знал, какое горе постигло эту простую русскую женщину.
Куда ехать, объяснять водителю долго не пришлось. Путь у них предстоял не слишком далёкий, всего-то километра два-три, на окраину города. В ту его часть, откуда дорога уходила в Южно-Сахалинск. Именно по ней поедет машина с гробом, в котором находится её любимый сыночек.
Татьяна не могла больше находиться дома и безучастно ждать, когда в её дом снова постучатся чужие люди.
Остановившись сразу за селом Ольховка, которое практически сливается с Углегорском, прямо у фонаря, вблизи поста ГАИ, водитель оставил включёнными габаритные огни и вышел из машины покурить. Мотор тоже оставил включённым, чтобы сохранить в салоне тепло.
Но Татьяна и не думала находиться внутри. Она поблагодарила водителя за оказанную услугу и устремила свой взгляд вдаль.
Только мог ли кто сейчас оставить убитую горем солдатскую мать здесь одну, чтобы вновь продолжить свой маршрут? Водитель «Жигулей» и не думал уезжать.
Не успел он докурить сигарету, как вдали появилась вереница огней. Татьяна сразу оживилась и уже не спускала с них глаз.Спустя ещё минуту показались силуэты самих машин. Первой ехала белая «Волга», принадлежащая администрации района. Следом за ней — военный автомобиль ГАЗ-66, крытый брезентовым тентом.
Татьяна вышла к ним навстречу. Не доехав до неё несколько  метров, машины встали. Из «Волги» вышли её муж и брат. Майор Кириченко легко выскочил из кабины военного автомобиля.
По округе, словно взрыв, раздались рыдания матери.
До дома Татьяна и все, кто сопровождал гроб с телом солдата, ехали в кузове ГАЗ-66. Оттащить её от огромного, обитого нестругаными досками ящика было невозможно. Оставить же наедине со своим горем — тем более.
Когда машины подъехали к калитке, там их встречал военком. По ранее установленной договорённости сотрудники ГАИ, как только «груз-200» проследовал их пост, об этом сообщили в военкомат. Майор Кириченко по-уставному доложил подполковнику Орлову о выполнении возложенного на него задания. После чего, три офицера и два прапорщика, прибывшие с подполковником Орловым, приступили к выгрузке ящика. Эту ночь рядовой Российской армии Владимир Голубов проведёт в родном доме, в окружении родных, близких и друзей.
Наступило утро следующего дня. К неказистому деревянному дому под номером 39 по улице Речной потянулся народ. Люди шли нескончаемым потоком: коллеги по работе Татьяны и Александра, работники военного комиссариата и районной администрации, представители трудовых коллективов, преподаватели и учащиеся профессионального лицея и школы, где учился Володя, просто жители Углегорска. Все считали своим долгом попрощаться с солдатом и высказать слова соболезнования его родителям. В эту трудную минуту каждый стремился быть рядом с ними, желал подставить плечо, разделить вместе свалившееся на них горе.
Очень скоро в квартире стало так тесно, что люди едва могли разойтись.  А у открытой настежь калитки народу всё прибавлялось. Люди шли и шли. Постояв у цинкового гроба с небольшим стеклом напротив лица солдата, они оставляли живые красные гвоздики.
Но Татьяна с полными глазами слёз никого не узнавала. Потому что не могла разглядеть лиц, меняющихся каждую минуту. В руках она крепко сжимала ещё один, появившийся вчера вечером у неё, официальный документ — свидетельство о смерти, датированное 25 февраля 1995 года. Она попыталась в сотый раз вникнуть в смысл слов, но у неё снова ничего не получалось.

«Место смерти: Чечня.
Смерть последовала: в районе боевых действий.
Смерть произошла в результате: боевая травма.
Причина смерти: взрывная травма, осколочное сквозное ранение шеи с повреждением  I и II шейных позвонков, спинного мозга, позвоночных артерий; сквозное осколочное ранение правого бедра с переломом бедренной кости.
Место и обстоятельство,
при которых произошла  травма: смерть наступила в период прохождения действительной военной службы».

В 13.00 гроб с телом солдата перевезли в кинотеатр «Авангард», расположенный в самом центре Углегорска. Площадь перед ним тут же заполнилась народом. Люди всё шли и шли, ругая негромко власть и генералитет Министерства обороны за то, что развязали кровавую бойню в Чечне и весь Северный Кавказ превратили в большую осаждённую крепость. А расплачиваются за это своими жизнями  вот такие мальчишки. От Сахалина до Калининградской области по всей России раздаются горький плач и рыдания матерей, не понимающих, ради чего и за что их сыновья сложили свои головы за тысячи километров от родного дома.
Неужели нельзя было вспыхнувший на Кавказе конфликт погасить мирным способом, дипломатическим путём? Рассчитывал ли тот, кто принимал решение о вводе в эту гордую и непокорную   республику армейские подразделения и части внутренних войск, на такое ожесточённое и очень грамотно организованное с военной точки зрения сопротивление противоборствующей стороны? Масса вопросов, и ни одного более-менее вразумительного и правдивого ответа.
 В начале четвёртого возле кинотеатра обстановка резко изменилась. Толпа заколыхалась, словно морская гладь от брошенного в тяжёлого камня. Люди стали разбирать принесённые сюда многочисленные венки и выстраиваться в одну колону, обращённую лицом к городской площади.
От многочисленных ног подтаявший снег превратился в кашицу и неприятно чавкал при каждом шаге. Но никто не обращал на это внимания. Чувства у всех притупились, и о таких мелочах, как промокшие ноги, никто не смел думать.
Грянула пронзительная, достающая до самой глубины сердца траурная музыка. Молодые парни на руках вынесли неуклюжий, массивный цинковый гроб. Затем аккуратно подняли его на плечи и медленно пошли вслед за теми, кто нёс большую фотографию Володи в полевой солдатской форме, опоясанную с угла на угол широкой чёрной лентой, и венки. За гробом вставали старики, пожилые люди, молодёжь, совсем ещё юные углегорцы и молча шли следом.
Огромное количество людей постепенно выстроились в одну колонну и медленным шагом двинулись в сторону городского кладбища. Казалось, что конца этому людскому пёстрому потоку не будет вовсе.
Стоя у свежевырытой могилы, люди прятали от матери взгляды, как будто это они были повинны в гибели её сына.
«Товарищи! — вдруг взорвал скорбную, гнетущую тишину городской военком подполковник Орлов. — Сегодня мы провожаем в последний путь нашего земляка и боевого товарища Голубова Владимира.
Нелёгкая служба выпала на его долю. В мирное время ему пришлось увидеть своими глазами, пережить на себе величайшую трагедию нашего государства. В свои неполные девятнадцать лет с оружием в руках ему пришлось исправлять ошибки политиков.
Конечно, он имел возможность поступиться совестью, уехать с матерями, воспользоваться отпуском. Но он остался в строю, рядом со своими товарищами.
Свой солдатский долг он выполнил до конца, остался верным присяге и воинскому долгу.
Сослуживцы, жители района будут помнить о нём.
Вечная ему память. И пусть земля ему будет пухом».
Едва он закончил речь, к гробу, стоящему на табуретках, подошла заместитель директора Шахтёрского профессионального лицея № 9 Валентина Михайловна Антропова. И громко, но в то же время, как-то глухо, с трудом подбирая слова, начала говорить.
«Сегодня мы навсегда прощаемся с Голубовым Владимиром.
Горько и больно думать о том, что совсем недавно, несколько месяцев назад, он — весёлый, здоровый, живой, заходил в аудитории, сдавал зачёты, экзамены. Впереди была вся жизнь, полная мечтаний и надежд.
Но судьба распорядилась по-другому. Чья-то злая воля бросила наших мальчиков в пекло жестокой и бессмысленной войны. И война предъявила парням жестокий счёт. И расплатились они по этому счёту своими жизнями.
Тяжело думать о том, что стала вдовой та, которую он не назвал и не назовёт своей невестой. Тяжело думать о том, что никогда не родятся его дети.
Страшный молох войны забирает самых лучших. Пусть же сегодня все, кто присутствует на этом скорбном месте, все, кто знал и не знал Владимира, сохранят о нём светлую память. Вечную память об этом юном и бесстрашном мальчике, который взял на себя страдания каждого из нас.
Пусть земля ему будет пухом».
Народ слушал проникновенные слова, невольно сжимая кулаки.
Посыпалась в могилу земля. Смёрзшиеся комки её глухо ударяли о цинк, заставляя всех вздрагивать. После того, как каждый присутствующий бросил в могилу по три горсти мёрзлой сахалинской глины, шумно заработали лопаты. Спустя ещё несколько минут на этом месте появился объёмный земляной холмик, полностью усыпанный цветами и заставленный зелёными венками из еловых лап с красными лентами и золотыми буквами.
В изголовье был установлен красный металлический памятник с большой красной звездой.

Из газеты «Углегорские новости»
ОБРАЩЕНИЕ КОММУНИСТОВ
Председателю Сахалинской областной Думы
 В.С. Максутову
Губернатору Е.А. Красноярову
В позорной братоубийственной войне в Чечне, нужной только президенту РФ для отсрочки выборов главы государства, за короткий период погибли уже трое углегорских парней. А война не утихает, она принесёт горе ещё многим семьям, которые и без того унижены, оскорблены и влачат жалкое существование из-за непомерно высоких цен и безработицы.
Разделяя возмущение общественности района, коммунисты города Углегорска обращаются к вам с просьбой последовать примеру администрации Приморского края и других регионов страны и потребовать от министра обороны РФ Грачёва вернуть солдат из Сахалинской области на прежние места службы. Наши парни не должны гибнуть в этой позорной бойне.
Обращение принято на партийном собрании
коммунистов г. Углегорска
11 марта 1995 года.

Похороны Ильи Струкалина

Прошла неделя. Наступило утро 19 марта.
Не успела стихнуть людская молва по поводу гибели в Чечне Владимира Голубова, как город снова содрогнулся от горя, постигшего ещё одну углегорскую семью. В цинковом гробу привезли боевого товарища, однополчанина и друга Володи — Илью Струкалина.
Совсем недавно его стриженую голову тоже гладила мать, интересовалась самочувствием, настроением, расспрашивала о друзьях и командирах. Вместе они строили планы на будущее, мечтали о том времени, когда Илья вернётся домой.
И вот он дома. Не живой, с окаменевшим лицом и закрытыми навсегда глазами. Горе великое всей семье. И нет никаких слов, которые могли бы утешить мать, успокоить её больное сердце, дать силы жить дальше.
Гроб с телом солдата также установили в кинотеатре «Авангард». Также поставили в почётный караул солдат-срочников из местной погранкомендатуры с боевым оружием в руках. И опять со всех концов Углегорского района потянулись сюда люди: одноклассники и друзья Ильи, учителя и преподаватели из школы и профессионального лицея, соседи, друзья и коллеги по работе родителей, члены президиума Совета ветеранов войны и труда, работники военкомата, представители различных трудовых коллективов и общественных организаций. Внезапно осиротевший рядом с гробом своего любимого внука сидел и участник боёв за освобождение Южного Сахалина и островов Курильской гряды Василий Тимофеевич Чупин. Будучи сам заядлым рыбаком, он и Илью приучил к этому удивительно красивому, активному виду отдыха. Дни и вечера, проведённые вместе, на реках Покосной и Углегорке, а также на Красногорском озере, и сейчас стоят у него перед глазами. Так ему было хорошо и спокойно находиться рядом с внуком, учить его рыбацким премудростям, под мирное потрескивание сучьев в костре рассказывать ему всякие байки и небылицы. Какое же это было прекрасное время. И как тяжело осознавать, что в один миг всё рухнуло. Нет больше Илюши…
Все, от мала до велика, снова пришли сюда, чтобы проститься со своим земляком и высказать слова соболезнования родным и близким солдата.
А весна тем временем всё больше набирала обороты, увереннее вступала в свои права. Почерневший снег просел, на дорогах ближе к полудню появились лужи. Площадь перед кинотеатром от большого скопления народа тоже быстро превратилась в огромную лужу с месивом из снежной массы. Но люди опять не замечали этого. Они шагали по этой холодной жиже, не разбирая дороги. И всё несли и несли к гробу венки и живые цветы.
Крышка гроба была снята, так что все, кто проходил мимо, могли видеть совсем ещё юное, спокойное и умиротворённое лицо солдата. Его тонкие белые руки, сложенные на груди. Люди с горечью и состраданием глядели то на Илью, то на его родственников, сидевших у гроба, и боялись одного — как бы самим не расплакаться. Слёзы душили и находились так близко, что достаточно было любого всхлипывания или негромкого причитания, чтобы они градом хлынули из глаз.
И они всё же хлынули. Случилось это в тот момент, когда зазвучала траурная, пронизывающая насквозь музыка духового оркестра. Толпа словно содрогнулась, а люди, пряча в землю взгляды, как по команде полезли в карманы за носовыми платками.
Снова выстроилась колонна с венками. Впереди кто-то из друзей Ильи на уровне груди поднял его портрет, перетянутый широкой чёрной лентой. Гроб взяли на руки, вынесли из помещения. Затем подняли на плечи и медленно, через весь город, понесли в сторону кладбища. Снова траурная процессия растянулась на довольно большое расстояние, остановив движение по главной автомобильной магистрали города —  улице Победы. И никому не было дела до того, какие исторические противоречия преподносит порой жизнь. Не до воспоминаний сейчас об августе славного, победного 1945 года, когда советские воины с боями взяли японский город Эсутору. Чуть позже его переименуют в Углегорск. Сегодня по улице победителей угрюмо шла траурная процессия. И ни о какой победе русского оружия речи не могло идти. Всё было настолько непонятным и противоречивым в этой войне, что в головы углегорцам приходили  совершенно иные мысли и сравнения.
Как только поставили гроб на табуретки рядом с могилой, людское внимание к себе привлёк пожилой человек с большой седовласой шевелюрой. Сильно волнуясь и оттого ещё больше теряя самообладание, он без лишних предисловий и громких фраз, обличающих тех, кто развязал эту войну, не очень громко начал читать свои, только что написанные стихи. Люди его сразу узнали. Это был один из лучших фельдшеров ЦРБ Сергей Петрович Мартынов. Его творческая душа и беспокойное сердце не могли сегодня отмолчаться.
Голос становился всё твёрже. А слова, выражающие в эту минуту общее состояние всех здесь присутствующих, звучали хлёстко и били наотмашь. Углегорцы, никогда не видевшие ничего подобного,замерли и смотрели на глашатая правды с нескрываемым восхищением. Они готовы были сами подписаться под каждым его словом. 

Мать сына ждёт, уснуть не может –
Нет весточки уж сколько дней.
Тоска седая сердце гложет
И вихрем кружится над ней.
Всему – предел, и ждать не в силах –
Мы не из тех, не тех кровей –
Вновь едут матери России
Искать погибших сыновей:
Володю, Юрия, Илюшу,
Что пали в проклятой войне…
Россия, милая, послушай,
Кто следующий, скажи ты мне!
Хороним их под мирным небом,
А пали где-то на войне…
Скажите вы, мужи и деды,
Кому всё нужно? Но не мне,
Не матерям, что их взрастили
Не погибать, а жить и жить!
И стоит ли такой России
Нам сыновей своих дарить?

Протерев очки, Сергей Петрович развернул другой листок и более уверенным голосом продолжил читать:

Неустоявшийся басок
Летит из уст, сутулы спины.
Не каждый ладен и высок,
Как настоящие мужчины.
Ещё вчера брели гурьбой
В знакомый класс, листали книжки.
Пришёл черёд, в солдатский строй
Встают вихрастые мальчишки.
Познанье мудрости солдатской
Идёт не в части на плацу,
А там, где шаг грозит фугаской
И смерть стоит лицом к лицу.
Туда их гонят «исполины»
Из-под нахмуренных бровей.
А следом едут сахалинки
Искать пропавших сыновей.
Летят в Москву, Моздок и Грозный
И лезут в логово к врагам,
Надеясь, что ещё не поздно
Спасти юнцов, упав к ногам.
Строчат оттуда телеграммы,
Что не застали: ушли в бой…
И просят Бога наши мамы,
Чтоб каждый  сын пришёл живой.
Но бой есть бой, там смерть и раны
В одном ряду, как близнецы.
И снова «чёрные тюльпаны»
Нам скорбь несут во все концы.

Закончив читать, углегорский поэт сошёл с пригорка и сразу  растворился в толпе.
Оставаясь верным долгу, тщательно подбирая слова, нарушил установившуюся тишину военный комиссар подполковник Орлов:
«Сегодня мы провожаем в последний путь ещё одного нашего земляка, однополчанина, сослуживца и друга Голубова Владимира — Струкалина Илью.
Так судьба распорядилась, что им пришлось участвовать в необъявленной войне. Солдат не выбирает место службы. Илья остался верным воинскому долгу.
За короткой фразой «убит при выполнении боевого задания» стоит тяжелейший солдатский труд.
Струкалин Илья останется в памяти всех жителей Углегорского  района, в памяти своих боевых товарищей.
Вечная ему память. Пусть земля ему будет пухом».

Из газеты «Углегорские новости»
«Я ПРОСТО ВОЕННЫЙ, ПОПАВШИЙ В ЧЕЧНЮ…»
Когда они вместе с Татьяной Елизаровной Савоськиной работали в эвакогоспитале в Моздоке, Наталья Васильевна Струкалина пережила стрессовую ситуацию. Стали поступать раненые, и вдруг показалось, что на носилках несут её Илью. Подошла ближе, сходство было потрясающим, но не Илья.
— Как же ты похож на моего сына, — сказала она тогда.
И он смотрел на неё во все глаза:
— А вы на мою маму очень похожи.
Они подружились с Юрием Сошенко из Белгорода. Она всегда находила минутку, чтобы навестить его, отправляла Юрины письма домой.
Здесь, в госпитале, Наталью Васильевну сначала за глаза, тихо, а потом и открыто все стали называть «БТР». Уже потом, в Углегорске, Татьяна Елизаровна Савоськина спросит: «Не обидно было?» «Нет, — ответила, — ведь не кастрюлей какой прозвали».
 — А почему так — «БТР»? Объясняется просто. Она носилась по госпиталю с полными трёхлитровыми банками морса, чтобы напоить раненых, и во весь голос предупреждала: «Расступись, БТР идёт!»
До 30 — 40 банок с морсом в день готовили они из варений, компотов, принесённых жителями Моздока. Пить хотелось всем раненым. Сахалинские матери покупали для ребят из госпиталя носки, майки, трусы, и те были рады этим простым подаркам…
При первой вылазке в Чечню они, матери, не успели застать «свой» батальон. Но, вернувшись в Моздок, получила Наталья Васильевна от Ильи весточку:
«Здравствуй, мама! Пишу тебе в хорошую солнечную погоду, сидя на БМП.  Находимся мы где-то в километрах в пятидесяти от палаточного городка, где ты была. Я уже побывал в бою, этот день запомню на всю жизнь, потому что мы чудом спаслись. А было нас 50 человек. Вооружили нас, как Шварценеггера в фильме «Коммандос», и отправили в сопки прикрывать последнюю колонну нашего полка. А внизу находился посёлок с 1500 боевиками. Хорошо, что они не все на нас пошли, а где-то человек 60. Окружили со всех сторон, как тараканы. Кричат: «Рус Иван, сдавайся!»У нас была радиостанция, они её запеленговали и стали в неё кричать: «Сдавайтесь, вы окружены, жизнь гарантируем». Наш радист их послал…подальше. И началось! Вовремя подошли наши танки и вывезли нас. А на следующий день в этом посёлке половины домов не стало. Это ужасная картина. Я тебе описывать не стану, я дома расскажу…
Сегодня выпал день спокойный: ни выстрелов, ни взрывов. Ноя уже ко всему привык, мне даже не верится, что есть такие спокойные дни.
На данный момент мы находимся на перекрытии дороги, по которой входили и выходили незаконные формирования в Грозный. Теперь ребятам в Грозном будет легче справляться с этой тварью. Сидим и ждём, когда эти твари побегут из Грозного, чтобы их встретить с «распростёртыми объятиями».
Мам, здесь не как в Афгане, это настоящая война с профессионалами, которые не щадят ничего живого. Они вооружены хорошо — и танками, и «шилками», и «градами».
До свидания. Илья.
02.95.
Я даже не знаю,
какое сегодня число — 9 или 10».
— Вообще-то он не очень разговорчивый, скрытный даже, — говорит Наталья Васильевна, пока я читаю письмо. — А тут, видимо, накопилось в душе.
Когда они встретились, мать не нашла в сыне каких-то явных перемен. Всё тот же Илюшка, только чумазый. Матери нагрели воды и взялись мыть всех желающих.
Другой бы на месте Ильи  всё время торчал возле матери, а тот всё бегал «в гости» в разведроту к своему другу Олегу Бабенко. Признался маме, что тоже хочет в разведку. «Но его бы не взяли, — сказала Наталья Васильевна, — туда подбирают крепких, крупных парней».
Зато когда их полк формировали в Мулино, он научился самому мирному на свете делу и не без гордости говорил: «Мам, я умею печь хлеб, замешивать тесто». Недолго пришлось печь хлеб солдату Илье Струкалину…
Даже получив горькое известие, в этом доме не говорят об Илье  в прошедшем времени. Рассказывают, какой он заядлый рыбак и охотник.
— Илья, между прочим, мастер на все руки, — замечает старший брат Александр, — отремонтировать может всё — радиоаппаратуру, телефон, телевизор. Если что-то не получается, попсихует немного, но доведёт дело до конца.
Там, в Чечне, Наталья Васильевна сказала сыну: «А твой телевизор сломался». — «Я уже догадываюсь, в каком месте, — ответил, — приеду, сделаю».
А ещё он всегда мечтал получить водительские права. Машины, мотоциклы для него — это больше, чем увлечение. В Хабаровске, в части на Красной Речке, его уважали за мастерство. Мог «подлечить» любую машину. Офицеры даже обращались к нему с просьбами насчёт собственных иномарок.
В армию Илью и нескольких других мальчишек забрали в декабре 93-го, не дав закончить последний курс училища. Дипломы об окончании выдали им досрочно. Но права получить он не успел. И всегда досадовал, когда видел, сколько автотехники простаивает без своих хозяев-водителей.
Оставалось совсем чуть-чуть до весеннего дембеля.
…Илья  погиб 8 марта. Впрочем, может быть, в том аду он не знал числа. И уж никак не мог знать, что светлый для всех женщин весенний день для его мамы станет на все годы самым трагичным.
И. Шапорева
Постскриптум. Сегодня многие им говорят: ведь ездили же в Чечню, надо было забрать своих сыновей. Да, мамы к ним приезжали. Повидаться, но не забирать. Люди, постыдитесь делать в их адрес упрёки. Ведь они, матери, видели и слышали, что их мальчишки не могут стать предателями по отношению к другим, ставшим им боевыми друзьями.
Как-то в госпитале по просьбе врачей они разговаривали с одним парнишкой, который отказывался пить и есть. Нет,  он не был ранен, он болел «желтухой». Командир отправил его в санчасть перед самыми боями. Вся его рота погибла, только он и остался. И он сказал матерям: «Я без них тоже не хочу жить»…
А знаете, какие они там сочиняют песни? Вот отрывок одной из них, написанной в районе боевых действий. Называется «Такая крутая «губерня» Чечня».

— Да, я не политик и жизнь не черню.
Я просто военный, попавший в Чечню.
Здесь деньги в почёте, а люди —чихня.
Такая крутая «губерня» Чечня.
Шайтаны Кавказу пророчат войну,
Зелёная злость захлестнула Чечню.
Здесь мафия правит, народ ей—чихня.
Такая крутая «губерня» Чечня…
Российские парни чеченских угроз
Боятся не больше, чем девичьих слёз.
Дудаев не вечен, народ —не чихня.
И будет нормальной «губерня» Чечня!

Огромное количество венков и живые цветы сплошным ярким куполом накрыли свежий холм, где нашли своё вечное пристанище тело и душа солдата. Душа, как утверждают многие, через определённое  время покинет эту грешную землю и поселится где-то на небесах. А вот тело навсегда останется под толщей тяжёлой сахалинской земли. И в конце концов перейдёт в иную субстанцию. Об этом тоже всем хорошо известно.
Но как смириться с тем, что жизнь у этих ребят оказалась такой короткой? Ведь, по сути, они ещё и не жили, а только готовили себя к чему-то большому и настоящему. И надо же было такому случиться, что погибли они именно в праздники. Володя— 23 февраля, Илья —8 марта. Отныне эти самые почитаемые и по-настоящему любимые в народе праздники в их семьях станут самыми чёрными датами в календаре. Вместо шумных компаний и праздничных застолий теперь в дни народных гуляний и веселья до самой своей кончиныродителибудут приходить в холодную кладбищенскую стынь, чтобы побыть вместе со своими навечно оставшимися юными сыновьями.
Пройдут годы. Но и тогда, так же как и сейчас, воспалённое сознание матерей и отцов никогда не смирится с этой страшной потерей. И, несмотря на то, что они видели  своих мальчишек в гробах, оплакивали их, теряя рассудок, никто из них до конца так и не поверит в то, что уже больше никогда с ними не встретится, не приласкает их, не изольет им свою душу, ища поддержки и понимания.

Из газеты «Свободный Сахалин»
САХАЛИНСКИЕ СОЛДАТЫ ПРОДОЛЖАЮТ
 ГИБНУТЬ В ЧЕЧНЕ
19 марта в Углегорске хоронили Илью СТРУКАЛИНА, неделей раньше попрощались с Володей ГОЛУБОВЫМ, а сейчас родители поехали за телом Юрия КРЫЛОВА, похороны которого планируются на предстоящее воскресенье. Это первые «сахалинские» жертвы чеченского конфликта. Ещё пятеро наших ребят пропали без вести и столько же лежат в госпиталях России…
Как сообщила председатель областного совета солдатских матерей Людмила МОРОЗОВА,  тела погибших солдат родители привезли на Сахалин без полагающихся в таких случаях документов — не было ни медицинского заключения, ни извещения о том, что смерть наступила в период службы в армии в мирное время. А это — основные документы, на основании которых родители погибших военнослужащих имеют право на льготы, предусмотренные законом.
Похороны углегорских парней проходили при большом стечении горожан. На траурном митинге предлагалось сорвать весенний призыв этого года, если не будет гарантирована служба сахалинцев на Дальнем Востоке. Что, кстати, уже декларировано в совместном постановлении президента и министра обороны, принятом ещё в 1994 году.
Не имея возможности получить сколько-нибудь внятную информацию о том, где служит сын (обычно последний адрес «исчезнувших» ребят:Москва-400, в/ч 62/892 или Глазов, Удмуртия), жив он или нет, родители военнослужащих стихийно объединяются и разыскивают детей своими силами. Сейчас подобные объединения есть во многих районах области.
— Участвовать в военных действиях в мирное время — без объявления войны и мобилизации — возможно только добровольно. И таких добровольцев, по мнению военных, на Сахалине более двухсот, — заявила Людмила МОРОЗОВА корреспонденту «Свободного Сахалина». —Но это — откровенная ложь. И кто-то должен за это ответить!
По словам Морозовой, война в Чечне усугубила и без того критическое состояние армейского организма: всё хуже становятся внутриармейские взаимоотношения, снабжение войсковых частей, питание солдат. В каждый призыв в армию уходит до 1500 сахалинских ребят. Многие из них не готовы к опасной для жизни и здоровья службе, физически ослаблены. Только в Южно-Сахалинске сейчас проживает 10 молодых людей, получивших инвалидность во время пребывания в Вооружённых силах. Обезображенные, без ног, без глаз бывшие солдаты-«срочники» 1967—1971 г.р. существуют на пенсию в 58 тысяч рублей…
Недавно в совет пришло письмо из Корсакова от одной из работниц БОРа, в котором она рассказала о том, что чудом спасла матроса с базового тральщика, пытавшегося покончить жизнь самоубийством. Как он объяснил своей спасительнице на следующий день в больнице, у него уже нет силбыть там, где он служит. А в городской больнице Южно-Сахалинска лежит с гангреной левой руки матрос, проходивший срочную службу на Курилах. При росте 175 см он весит всего 46 кг…
Назвать вещи, происходящие в Чечне и в армии вообще, своими именами общественность Сахалина собирается на конференции, которую в апреле организует областной совет солдатских матерей. На неё будут приглашены представители президента, администрации области, облвоенкомата, думы.
Попоследним данным областного совета солдатских матерей, тело ещё одного сахалинца, погибшего на Северном Кавказе, на днях будет доставлено в Южно-Сахалинск.
 Елена Шмакова

Из газеты «Углегорские новости»
Создаётся комитет солдатских матерей
22 марта в горвоенкомате собралась инициативная группа из 24 матерей, которые обсудили вопрос о создании комитета солдатских матерей как официального постоянно действующего в районе органа. Они также решили собрать общее районное собрание солдатских матерей для того, чтобы выбрать представителей на областную конференцию. Был обсужден острый вопрос — об отношении к весеннему призыву.
 Сразу в начале собрания мать погибшего в Чечне В.Голубова— Т. Савоськина обратилась к военкому с вопросом:«Можно ли приостановить весенний призыв до тех пор, пока не прекратятся военные действия в Чечне, если объединиться всем районом?».Военком А.Орлов ответил:«Ни один военкомат на это не пойдёт,  не имеет права».
 Матери  не против армии, но где гарантия, что после учебы их сыновья не попадут в район боевых действий в Чечне? Гарантии нет. Поэтому матери всего района объединяются, хотят вместе защищать своих сыновей...
 На собрании была выбрана инициативная  группа из семи человек, в состав которой входят А.Пашенцева, Н.Колоскова, Л.Лихачева, Н. Масленникова, И.Коваленко, Г.Андросова, Т.Лазаренко. Общее собрание будет проводиться в здании мэрии 2 апреля в 11 часов.
Одна из матерей спросила: «Правда ли, что будут призывать 30 процентов из всех призывников во внутренние войска?». Ответ был таков: «Военкомат не имеет конкретного задания на распределение призывников. Задача военкомата —  призвать на военную службу, а в конкретную часть направляет областной военкомат».
Надо заметить,  военный комиссар Углегорского района А.Орлов старается помочь женщинам в их движении. Он обратился с ходатайством к военному комиссару Сахалинской области о призыве углегорскихребят только в части ВМФ, пограничные соединения и части, расположенные в Сахалинской области.
Собрание прошло в спокойной обстановке, было множество вопросов, на которые военком старался ответить объективно, в пределах его компетенции. Женщины же надеются, что в районе будет постоянно действовать комитет солдатских матерей.
И.Ионова

Шахтёрск прощается
с Юрием Крыловым

Прошла ещё одна мучительная неделя для солдатских матерей Углегорского района. Наступило воскресное утро 26 марта.
На этот раз от боли и сострадания к семье погибшего в Чечне солдата содрогнулся Шахтёрск. Наконец-то было доставлено на родину тело Юрия Крылова, который стал первым в списке жертв этой войны из ребят, призванных углегорским военкоматом.
Организацию похорон также взяли на себя городские и районные власти, военкомат, лицей. Попрощаться с Юрием пришло много молодежи, в том числе учащиеся старших классов местных школ.
И снова согбенные спины мужчин, красные от слёз глаза женщин, огромное количество венков и живых цветов. И непременные спутники этих траурных процессий и церемоний — почётный караул солдат и духовой оркестр.
На руках, друзья и товарищи Юрия через весь город пронесли цинковый гроб. В скорбном молчании людская волна проследовала к последнему пристанищу солдата. Не разбирая дороги, по обледенелым лужам шли шахтёрцы и углегорцы  на городское кладбище. Шли, негодуя от осознания того, что вот эти, совсем юные, толком ещё не освоившие военную науку пацаны оказались заложниками политического авантюризма руководства страны и неподдающихся никакой логике поступков  генералов Министерства обороны. В результате разрабатываемых и проводимых ими боевых операций гибнутвот такие красивые, смелые и  сильные духом ребята, совершенно неподготовленные к отражению атак, а тем более —к наступлению. Что могли наши ребята противопоставить хорошо вооружённому и обученному противнику? Свою самоотверженность и волю? К сожалению, в современных войнах они уже не являются главным, основополагающим оружием любой армии. Системы залпового огня, радиоуправляемые снаряды, крупнокалиберные пулемёты, автоматы и снайперские винтовки с отличной оптикой и приборами ночного видения — куда более эффективны как в гористой местности, так и в уличных боях.
Военком подполковник Орлов снова, сжимая кулаки от обиды и горечи, произнёс прощальную речь. Взгляд его, кадрового военного, танкиста, получившего хорошую закалку в войсках, за этот месяц потух, а спина как будто стала сутулой, совершенно лишив его крепкую фигуру былой военной выправки. Гибель этих ребят оставила на сердце подполковника, призывавшего их на военную службу, свои отметины, с которыми ему теперь жить.

Из газеты «Углегорские новости»
ОН БЫЛ ПЕРВЫМ ИЗ НАШИХ…
Его имя открыло этот страшный счёт жертвам чеченской бойни из числа наших мальчишек. Никто до последнего не хотел верить, что это не ошибка. Слишком нереальным казалось, что в мирное вроде бы время в чей-то дом, в семью, которую знаешь, вот так запросто может войти смерть. Да и путаница в этой резне, как мы могли уже убедиться, — сплошь и рядом.
 Поверила в смерть Юры сразу и бесповоротно, как это ни удивительно, его мать Мария Филипповна. Сон ей приснился в пятницу: потеряла она валенок с правой ноги и находит в углу комнаты рядом с двумя мешками какого-то тряпья. «Погиб наш Юра, погиб, это правда, — сказала она тогда своей дочери. — Но на этом не кончились его страдания, нам ещё два месяца искать его придётся».
Кто не верит в вещие сны, пусть считает это совпадением. Но ведь тело Юры действительно долгое время пролежало на месте гибели. А командованием предпринималась попытка зачислить его в списки без вести пропавших. Хватало же у кого-то там бесстыдства извлекать государственную выгоду из подобной ситуации: пропал без вести — это значит, можно пока не выплачивать пенсию семье…
Наверное, многим приходило в голову осудить солдатиков, не вынесших вовремя с поля боя тела погибших в той боевой операции мальчишек. Не надо, не их в том вина. Из одиннадцати человек, отправленных тогда вместе с Юрой Крыловым в разведку, только двое остались более-менее целы и невредимы.  Четверо пацанов были убиты, пятеро тяжело ранены. И, конечно, в первую очередь этих пятерых старались донести до своих выжившие мальчишки. Донесли, вынесли из-под пуль. А убитых уже не успели: чеченцы начали атаковать и доступ к телам просто перекрыли… Между прочим, Юра и тут оказался первым, его первого из этой четвёрки погибших достала снайперская пуля…
Может, это и прозвучит сегодня фатально после всего, что случилось, но смерть уже давно искала этого мальчика. Однажды он даже по-настоящему умирал, в детстве утонул в яме с водой. Тогда откачали. Едва не получил общее заражение крови от повреждения на бедре, чуть не погиб под колёсами мотоцикла. И вообще ему «везло» на несчастья. Буквально перед уходом в армию его избили на улице какие-то незнакомые парни, пытаясь сорвать с его головы шапку. Так с синяком под глазом и служить отправился.
Но ведь наперекор всем несчастьям мальчишка-то вырос смелым, неунывающим, жизнерадостным. «В плохом настроении или грустным его очень редко можно было увидеть, — говорит мастер его группы ВПУ-9 М. Визжалова. — Стоит передо мной как сейчас улыбающийся, задорный. Таким я его навсегда и запомню».
Характер у него в этом смысле действительно был лёгкий. Не знаю, насколько правильным было бы применить к нему выражение «душа компании», но вокруг него — это точно — всегда было полно народу. В квартире у Крыловых пацанва так просто толпами пропадала. Набьются кучей, музыка, песни, танцы. Мария Филипповна только успевала на стол метать, обхаживая его вечных гостей.
Кто бывал в этой семье, хорошо знает, что тут на самом деле живут хлебосольные, добросердечные и очень открытые люди. И Юрке вообще было в кого уродиться — душа нараспашку. С ним нельзя было только поступать не по справедливости, он очень остро реагировал на малейшее проявление несправедливости по отношению к себе или другим. Но природная доброта всегда одерживала верх.
У него вообще как-то всё запросто получалось, без особого напряга. Отремонтировать какие-нибудь бытовые приборы, автотехнику, машины, мотоциклы — да всегда пожалуйста и по первому разряду. Кто только из шахтёрских не обращался к нему за помощью. Помогала и училищная подготовка: выпустился как-никак электрослесарем. «Да и вообще, —  это опять мастер говорит, — о чём его ни попроси, никогда никакого отказа. Сделает мне рукой, мол, о’кей, Марья Матвеевна, будет сделано, нет проблем. И я знала, что действительно будет сделано, Юрка ведь своё слово всегда держал».
А года три назад привёз из области медаль за первое место в соревнованиях дзюдоистов. Вот так занимался-занимался себе тихонько — и чемпион области. Запросто, легко и весело.
Даже в своём последнем письме из Нижнего Новгорода, когда узнал, что уже точно отправляется в Чечню, всё продолжал веселиться: всё нормально, мы едем туда с поднятыми головами, и вы, мол, держите нос по ветру…
Но мама сейчас помнит пока другого Юру, на проводах, когда в самый разгар веселья и такой доброй дружеской попойки («мам, дай я хоть в последний раз напьюсь») он вдруг неожиданно сказал: «Что-то мне кажется, что не увижу я вас больше». И чуть позже: «Я долго жить не буду»…
Юра, Юра, откуда же ты это знал? Ведь перед твоими глазами ещё не было таких смертей, ты же стал первым из наших…
М. Самарина

Следующий — Андрей Покровский

Закончился наконец «чёрный март». Именно так окрестили этот первый весенний месяц в Углегорском районе. Стихли звуки похоронного марша и залпы холостых автоматных выстрелов. Жизнь постепенно начала входить в привычное русло. Люди отходили от шока, стали разговорчивее, посветлели их лица. В голосе вновь появились нотки радости и счастья оттого, что наконец-то кончилась долгая зима.
Апрель ещё как-нибудь, а в мае Сахалин не даст никому пропасть. Сначала пойдёт черемша, затем папоротник. А на море пойдёшь — обязательно вернёшься с добычей. После шторма осьминога можно запросто найти, нетронутого солнечными лучами, а также лисами и чайками. А если закинешь сетку, без рыбы точно домой не придёшь. При самом плохом раскладе краснопёрку, окуней, морских бычков и, конечно же, корюшку-малоротку, всегда поймаешь. А уж когда уёк (мойва) повалит, без рыбы только ленивый остаётся. Лови её хоть руками, точнее, собирай с берега, пока набежавшая волна на несколько секунд отступит в море.  Живое серебро растянется на несколько километров. Зрелище незабываемое. Когда такую картину видишь впервые, поначалу и глазам не веришь, что такое возможно. Хотя объясняется всё очень просто. Рыба у самой прибрежной черты мечет икру. Но её настолько много, что набежавшая волна невольно какую-то часть выбрасывает на берег.
Но с берега уёк почти никто не собирает. Только из-за того, что домой принесёшь много песка. Да и нести будет тяжело. Поэтому островитяне в таких случаях используют самодельные сачки из обыкновенных сеток для картошки, которые широко используются в сельском хозяйстве. Зайдёшь с такими сачками по колено в воду и черпай рыбу, сколько унесёшь. Тут она, что называется, отборная, без камешков и песка. Хозяйки потом нескольку дней от плит не отходят — жарят, делают котлеты, нанизывают на проволоку, чтобы с помощью рамок провялить рыбу на ветру. Словом, жизнь наступает весёлая, напряжённая, но и сытная.
В июне солнце стало ещё более приветливым. Зазеленел лес, заблагоухали в палисадниках сирень и черёмуха.
И тут снова в военкомат пришла страшная весть: погиб ещё один солдат из этого же 245-го полка — Андрей Покровский.
Когда эта весть дошла до Татьяны  Савоськиной, с ней случилась истерика.
— Как же так? — вопрошала она кого-то наверху. — Почему ты и Андрюшку не пощадил? Ведь я же молилась за него! Я так надеялась. Я так ждала. Я к нему так привыкла, и он ко мне был очень внимателен. И Вову, и Илюшу, и Юру сильно жалел. А какие у него глаза были — чистые, светлые, добрые…
В село Медвежье, где жил Андрей, для прощания с ним снова съехались люди со всего Углегорского района: власть, представители трудовых коллективов, общественность, учителя и ученики Краснопольской школы, в которой он учился.
И снова венки, море живых цветов и тяжёлые, идущие от самого сердца проникновенные речи официальных лиц и друзей солдата. Скорбные звуки духового оркестра и почётный караул у гроба, автоматный салют. И рекой слёзы родных, близких, одноклассников, соседей…
После похорон в совхозной столовой были поминки. На автобусах и автомобилях люди подъезжали и подъезжали к  одноэтажному зданию, расположенному прямо на въезде в Краснополье, и угрюмые садились за столы. Наливали в стаканы водку, не чокаясь, выпивали. Жевали дефицитную колбасу, закусывали наваристой лапшой и с горечью думали только: неужели это никогда не закончится? Так и будем жить в вечном страхе, и гадать: кто следующий?
Эти же вопросы сейчас мучили и Татьяну. Почему-то именно сейчас, перебирая в памяти то время, когда она вместе с Натальей была в расположении 245-го полка, ей припомнился случай, потрясший их очень сильно. Во время короткой встречи с сыновьями они были поражены тем, что ребята говорили только о войне. Точнее сказать, о вооружении, о тактике боя. О том, когда необходимо менять прицел и как грамотно вести наблюдение за противником.
Их родные дети, вчерашние учащиеся профтехучилища, как только выдавалось несколько свободных минут, делились между собой услышанным во время тактических занятий. Тогда матери в этом не увидели ничего особенного. Наоборот, их порадовало, что молодых солдат, не освоивших толком военные специальности, здесь чему-то учат. Смущало, конечно, что учёба происходила на передовых позициях.Но что делать? Другого времени ведь ни у офицеров, ни у солдат просто не было.
Вспомнила Татьяна и то, как Вова с Илюшей убегали от них с Натальей на сдачу зачётов по боевой стрельбе. Могли же и не ходить в эти дни, так как все прекрасно знали, что к ним приехали матери. Но ребята не пропускали ни теоретических, ни практических занятий…
В Углегорске в военкомате в этот день поминали погибшего солдата. Женщины из числа гражданского персонала, отработав положенное время, разошлись по домам. А офицеры не могли так просто сегодня уйти со службы. Они тоже не знали, куда прятать глаза от родителей погибших ребят. Во время дежурства с опаской  подходили к телетайпу, чтобы принять очередную телефонограмму из областного военкомата.
Тихая, мирная военная служба превратилась в передовую, где вместо пуль и снарядов по району прямой наводкой били залпы сообщений о гибели солдат. И увернуться, спрятаться, верно рассчитав траекторию их полёта, было невозможно. Выход оставался один — действовать согласно уставу и должностным инструкциям. Собирать волю в кулак, класть под язык валидол и идти в семьи погибших, нести туда «похоронку». Какое сердце может выдержать такое?
Военный комиссар объединённого военного комиссариата города Углегорска подполковник Александр Иванович Орлов, выполнив эту страшную миссию, в марте не выдержал и закурил.  Думал, что успокоится и возьмёт себя в руки. Но не получилось. Десять лет назад он пообещал своему сыну Лёше, что бросит курить. И сдержал своё слово. Теперь же снова сигарету из рук почти не выпускает. Ещё он стал замкнут, молчалив. Думы о происходящем его донимают даже во сне. А читать «Комсомольскую правду», которая честно и объективно рассказывает о событиях на Северном Кавказе, он без собственных комментариев  вообще не может. Но высказывания его в основном из так называемой ненормативной лексики, которой каждый военный владеет абсолютно.
Налили по третьей.
— Прости нас, Андрей Покровский. Простите нас все, кто погиб на поле брани, — сказал военком, не поднимая глаз. — Вы честно и до конца исполнили свой  солдатский долг. И пусть земля вам будет пухом.
— Огонь! — скомандовал старший лейтенант, недавно приехавший из Саратова с центральных офицерских мобилизационных курсов, и поднял свой стакан.
В этот раз пили больше обычного. Но и хмелели тоже очень быстро.
— Ну, давай, капитан, рассказывай, как на духу, — обратился военком к офицеру, который прибыл из части сопровождающим гроб с телом Андрея Покровского, — что на самом деле в нашей армии происходит? Бьют наших ребят «духи» почем зря. Никого не щадят…
— Туго нам, это правда, — ответил капитан, уставившись взглядом куда-то в окно. — Такого позора и бардака я, честно говоря, еще не видел. Если хотите знать правду про сержанта Покровского, то дело было так. Разведка засекла огневые точки «духов». Артиллерия отработала квадрат. Утром комбат туда направил взвод бойцов на трех «Уралах». Необходимо было провести зачистку местности, чтобы выбить их с господствующей высоты. Рассчитывали окончательно  взять огневой рубеж. Но наша пехота даже боевые порядки не смогла организовать. Пацанов шквальным огнем просто расстреляли. В упор.
— Наливай, Петрович, — выдавил после некоторой паузы капитан, обращаясь к прапорщику. — Давайте помянем ребят.
— Огонь! — снова, кусая губы, поникшим голосом произнес старший лейтенант.
— Пусть земля им будет пухом, — послышались отовсюду голоса. — Огонь, огонь, огонь…
Закусили тушенкой, черным хлебом и луком. Среди военных последний продукт наравне с первыми тоже всегда присутствует на вот таких спонтанных, небольших «междусобойчиках». Уважают лук военные. Без него вроде бы и стол не стол. А потому и название ему свое придумали — «офицерское яблоко».
Затем дружно закурили.
— Старлей, а прочитай-ка нам свои новые стихи, — попросил подполковник Орлов своего подчиненного.
А потом уточнил:
— Про войну.
— А ничего, что там пронашего главнокомандующего не совсем лестные строки есть? — поинтересовался на всякий случай старший лейтенант.
— Давай, Ваня, читай. Без всяких там извинений и предисловий, — со всех сторон послышались ободряющие голоса.
А военком выразил общую точку зрения на сей счет:
— Ведь это не офицер в тебе сейчас говорит, который привык жить по уставу, а сам народ. А у русского народа, как мы все знаем, душа широкая и очень чувствительная к горю людскому. Верно ведь?
— Так точно! — бодрым голосом ответил старший лейтенант, пришедший на службу в военный комиссариат из артиллерийского дивизиона.
Траурная процессия
Идёт по живым цветам.
— Убили, убили первенца.
За что? Кто ответит нам? —
Рыдает мама солдатика.
Силясь, отец хрипит.
И Леночке жалко братика,
Вот-вот она закричит.
Зачем — невдомек ей, умнице, —
В цинк запаяли гроб?
«Чтоб снова на грозные улицы
Братишка прийти не смог?»
По плечикам хрупким прошёл озноб,
И слёзы одна за другой,
Как пули, ударили звонко о гроб,
Словно продолжив тот бой...
Ну а колонна всё шаркает
Подошвами об асфальт.
Вороны и те раскаркались,
По-своему, вишь, скорбят.
И я, сняв фуражку новую,
С двуглавым большим орлом,
Склонил низко-низко голову
Вместе со всем селом.
И слышу: Дудаева с Ельциным
Кроют то тут, то там.
Траурная процессия
Идёт по живым цветам.
Водка скоро сделала своё дело. Поначалу развязала всем языки, поэтому очень быстро здесь стало шумно. Спокойная мирная беседа превратилась в сплошной гвалт, в котором было невозможно разобрать суть разговора. Не было уже одного, главного заводилы, которого бы все слушали или действовали по его указке. Мирные беседы постепенно переросли в горячие задушевные беседы. А также в очаги резких и достаточно оживленных споров, которых в одно мгновение оказалось сразу несколько. Возникали они практически между двумя рядом сидящими людьми. Каждому именно в этот момент во что бы то ни сталозахотелось высказать свою точку зрения об этой войне.
Но самым шумным сегодня был майор Кириченко, который вместе с родственниками Владимира Голубова ездил в Ростовский окружной госпиталь за телом солдата. Офицеру просто необходимо было выговориться среди своих. Нигде больше правду о том, что в действительности ему довелось увидеть и пришлось пережить, он рассказать просто не мог. Ему было горько и стыдно за Российскую армию. И, кстати, не только за неё. Но и за всю гражданскую авиацию, которая и печётся только о своей выгоде. И за милицию, осуществляющую охрану аэропортов, а заодно и наживающуюся на людском горе. И за таксистов, сдирающих семь шкур с бедных людей. И за наши дороги, способные мертвого поднять из гроба. Словом, за всю Россию сегодня ему было очень и очень стыдно. И эту трагедию свою он выражал с такой горечью и душевной болью, что невольно всем, кто находился рядом,  было  просто не по себе.
— Николаич, ну, скажи, прав я или нет? — толкал он в бок своего соседа по столу, быстро захмелевшего старшего лейтенанта. — Козлы они все! Твари продажные!..
— Молоток, Василич! — кивал ему в знак согласия офицер и непослушным языком старался выразить майору своё полное единение с его мироощущением. — Ты прав на все сто!  Не та уже наша матушка-Россия! Не та-а-а! Обмельчала-а! А всё потому, что больна она очень. Это я тебе как доктор душ человеческих говорю… 

Из доклада Государственной Думе
Российской Федерации
председателя Комитета ГД по обороне Льва РОХЛИНА по факту гибели военнослужащих 245-го мотострелкового полка в Чеченской Республике
16 апреля 1996 года

Трагедия с расстрелом колонны 245-го мотострелкового полка явилась следствием его неподготовленности к ведению боевых действий.
История формирования, развертывания и боевой деятельности полка является типичной для массы таких же полков и бригад Министерства обороны и войск МВД, воюющих в Чеченской Республике.
Потери полка с момента его ввода в зону боевых действий составили 220 человек. Только за последние четыре месяца полку трижды наносились чувствительные удары:
первый — при захвате дудаевцами блокпоста № 24, когда в связи с полной потерей бдительности были разоружены часовые, захвачен в плен 31 военнослужащий, 12 человек погибло и 8 было ранено;
второй — в бою за населённый пункт Гойское, в котором из-за неправильно принятого решения погибло 24 человека, 41 ранен и 3 пропали без вести;
и третий — расстрел 16 апреля колонны в ущелье в полутора километрах севернее Ярышмарды, где в результате безалаберности, тактической безграмотности, отсутствия взаимодействия, потери бдительности погибло 73 военнослужащих, 52 ранено, уничтожены 6 БМП, один танк, одна БРДМ, 11 автомобилей.
Систематически полк нес и более мелкие потери.
Такое положение сложилось, прежде всего, из-за недобросовестного выполнения обязанностей руководством Министерства обороны.
Вина руководства Министерства обороны состоит в том, что, сокращая армию с 3,5 до 1,7 миллиона человек, оно не оставило в её составе развёрнутых по полному штату, высокообученных, материально-укомплектованных соединений и частей.
Опыт показывает, что наличие 2 — 3 таких дивизий с самого начала боевых действий могло обеспечить оперативное решение всех военных вопросов в Чечне.
Таких дивизий не оказалось, несмотря на то, что только в Западной группе войск до вывода в Россию их было 18.
Для выхода из создавшегося положения, после неудачи со взятием Грозного, руководство Министерства обороны принимает решение срочно развернуть части сокращенного состава и направить их в зону боевых действий.
В число таких частей попадает и 245-й мотострелковый полк, дислоцирующийся в пос. Мулино под Нижним Новгородом.
В течение 10 дней с 8 по 18 января, 1995 года полк развёртывается с увеличением списочной численности со 172 до 1700 военнослужащих за счёт пополнения призывного контингента из Дальневосточного военного округа и офицеров и прапорщиков из состава армии. Срочным образом пытаются организовать боевое слаживание, но в связи с отсутствием времени это удается сделать лишь на уровне взводов без проведения ротных, батальонных и полковых учений. Кроме того, на должности стрелков, пулемётчиков, гранатомётчиков, снайперов пришлось ставить необученных солдат, первоначальная подготовка которых обычно занимает 3 — 6 месяцев, а не отведённые 10 дней.
Таким образом, уже при убытии в Чечню полк своей неслаженностью, отсутствием тактического мастерства, низкой обученностью личного состава был обречён на потери.
Эту обречённость усугубили другие ошибки Министерства обороны.
К таким ошибкам следует отнести решение о смене офицеров в зоне ведения боевых действий через 3 месяца.
В период нахождения полка в Чечне сменилось 4 комплекта офицеров. При этом уровень профессиональной подготовки присылаемых на замену офицеров постоянно снижался из-за ограниченных возможностей округа, в котором находятся в основном части сокращённого состава, а также из-за малого времени их подготовки на специальных сборах. Этот недостаток дополняют и сжатые сроки смены офицеров, которая осуществлялась в течение 2 — 3 дней без передачи накопленного опыта.
По собственной службе знаю, что 3 и даже 6 месяцев нахождения в районе боевых действий явно недостаточно для приобретения боевого опыта. Поэтому, ещё толком не научившись воевать, приобретя первоначальный опыт ценой потерь личного состава, офицеры сдавали должности вновь прибывшим, которые вновь учились на своих ошибках, неопытными решениями подставляя себя и подчинённых под огонь противника.
Второе упущение связано с пополнением по замене выбывшего из строя личного состава добровольцами прямо из военкоматов, без проведения предварительной подготовки в расчете на полученные ими ранее навыки при прохождении срочной службы. Ввиду того, что многие из призванных отправлялись не по специальности, многое забыли или имели слабую прежнюю подготовку в армии, по сути дела, они становились «пушечным мясом».
Министр обороны забыл о том, как готовились резервы для Афганистана, когда офицеры месяцами занимались в батальонах офицерского резерва, а солдаты отправлялись в боевые части только после напряжённой боевой подготовки в учебных подразделениях в течение не менее четырёх месяцев.
Третье упущение связано с отсутствием достаточного контроля и помощи войскам как со стороны Министерства обороны, так и руководства страны.
Многие воюющие части, особенно в войсках МВД, укомплектованы личным составом всего лишь на 70 процентов, исправной техникой — на 50—60 процентов. В течение нескольких месяцев военнослужащим не выдается заработная плата, имеются перебои в обеспечении частей продовольствием и вещевым имуществом. Зачастую идёт беспрецедентное давление на армию средств массовой информации.
Со стороны руководства армии нет достаточно строгого спроса за потери. Министр обороны опять забыл, как за это спрашивали в Афганистане.
Руководство Министерства обороны —редкий гость в Чеченской Республике, а если и появляется там, то не дальше аэропортов Северный и Ханкала, после чего срочно улетает.
Такое отношение к делу, когда все государство буквально «бьёт тревогу» по событиям в Чечне, когда решается вопрос будущего страны, конечно, недопустимо.
Всё перечисленное подтверждает, что 245-ймсп, как и многие другие части, в течение всего периода боевых действий был обречён на потери.
Это же подтверждает и опыт лучших подразделений, таких как 136-яомсбр (командир — подполковник Дианов Виктор Васильевич). Эта бригада была развёрнута до начала боевых действий, перед вводом в Чечню её доукомплектовали и предоставили возможность провести в течение трёх месяцев напряжённую боевую подготовку. На данный момент бригада воюет с большими успехами и минимальными потерями. В бригаде умело используются все виды оружия, грамотно организуется взаимодействие всех имеющихся сил и средств.
 

В квартире Николая Васильевича Чупина. Слева направо: Л. Шуваева,    
Т. Савоськина, Н. Чупин, Н. Артюх, Н. Струкалина.  Москва, март 1995 года.


















































































 
Похороны Ильи Струкалина. Углегорск, март 1995 года

 


 



 
Не только родное село, но жители со всего района пришли проводить в последний путь  Андрея Покровского. Село Медвежье, июнь 1995 года

 
Т. Савоськина и Н. Струкалина у мемориальной доски, установленной  в здании школы № 5, честь их погибших сыновей — Владимира Голубова и Ильи Струкалина. Углегорск, школа № 5, февраль 2014 года

 
Мемориальная доска, установленная на фасаде профессионального училища № 19 в городе Шахтёрске
Виновато в случившемся и руководство страны, которое своим невниманием и снижением контроля за силовыми структурами допустило создавшуюся в войсках ситуацию.
Как могло случиться, что сейчас, кроме отсутствия в армии развёрнутых частей, в Чечне не хватает боевой техники?
Войска выводились не только из Западной группы войск, но были ещё Центральная, Северная, Южная группы, группа войск в Монголии и Северо-Западный военный округ.
Своевременно не был остановлен в период «эйфории демократии» и натиск на армию, в результате которого она оказалась без призывного контингента. В частях не оказалось солдат. В караулы ходили офицеры.
Не был установлен и контроль за реформой в Вооруженных Силах. Сокращение коснулось в основном боевых частей, а осталось множество лишних управлений, институтов, предприятий, своевременная ликвидация которых повысила бы укомплектованность боевых частей и уровень их обеспечения.
И, наконец, самое важное — армия осталась без финансирования. Офицеры месяцами не получают денежное довольствие. Им уже не до боевой подготовки и овладения боевой специальностью. У них стоит вопрос, как выжить. Солдаты недоедают. В войска не поступает нужная техника, без которой не решить на высоком уровне боевые задачи.
В Чечне министр обороны и руководство государства стали заложниками отношения к армии и совершённых ими ошибок.
Кроме указанных выше объективных причин, в рассматриваемом случае имели место и ряд грубых профессиональных ошибок— как непосредственно в 245-ймсп и соседнем 324-ммсп, так и в руководстве Оперативной группы Министерства обороны.
…………………………………………………………………
…………………………………………………………………
Исходя из крайне сложного экономического положения страны, целесообразно определить задачи в области обеспечения обороны и безопасности государства на ближайшую и дальнюю перспективу.
Предлагается задачами на ближайшую перспективу считать:
1. Недопущение внешней агрессии, направленной против России, за счет средств ядерного сдерживания. При этом все возможные противники должны твердо знать, что у нас нет каких-либо претензий ни к одной стране, но у нас в то же время хватит решительности для пресечения любой внешней агрессии с использованием ядерного потенциала.
2. Следует признать, что пока Россия не окрепла, основную опасность в ближайшей перспективе представляют внутринациональные конфликты.
Для их оперативного пресечения необходимо иметь боеспособную объединенную группировку всех силовых структур.
Создавая дивизии, следует учесть, что матери безразлично, в каких войсках погиб её сын. Горе её во всех случаях будет безмерно.
Легче и дешевле поправить статью Конституции или закона, чем параллельно в разных силовых структурах плодить дивизии и дублирующие друг друга организации.
Что касается дальнейшей перспективы, то мы стоим перед выбором, какие силовые структуры нам необходимо иметь.
Одни утверждают, что армия должна составлять 1 процент от населения страны. Другие пытаются обосновать её состав и структуру в зависимости от внешних угроз.
Но при нынешней нищете государства, какая бы прекрасная структура ни была предложена, если это нам «не по карману», она обречена на провал. Не может существовать армия, когда в ней не выплачивается по нескольку месяцев зарплата, когда недоедают солдаты, когда за год не обновляется ни одного танка.
Поэтому во имя дальней перспективы основной задачей должно быть сокращение силовых структур на основе комплексного решения ими всех задач обеспечения обороны и безопасности государства и поддержание за счёт этого приоритетных направлений создания и производства вооружений.
Это позволит при появлении благоприятных условий в дальнейшем обеспечить необходимую оснащённость армии и флота.
Для реализации этого предлагается:
1. Определить единую концепцию дальнейшего строительства всех силовых структур в интересах обеспечения обороны и безопасности государства с установлением жёстких рамок для каждой из них.
2. Установить нормы финансирования каждой силовой структуры, определив уровень ассигнований по статье «Национальная оборона» не ниже 5 процентов от валового внутреннего продукта.
При этом особый приоритет должен быть отдан поддержанию перспективных направлений НИОКР и производства вооружений.
3. Создать единый, постоянно действующий, профессиональный орган под руководством Президента Российской Федерации для контроля и координации деятельности всех силовых структур, их строительства и реформирования.
Подчинить данному органу независимую инспекцию, которая могла бы правдиво и объективно доложить истинное положение дел в той или иной структуре.
4. Обеспечить всемерное поднятие престижа военной службы и выполнения воинского долга, как самой трудной и опасной профессии.
Возродить военно-патриотическое воспитание населения на базе историко-культурных традиций русского народа.
И конечно, решить социальные проблемы военнослужащих.
В упомянутом ранее разработанном Комитетом проекте закона о статусе военнослужащих предложены дифференцированные подходы к службе и обязанностям военнослужащих. В случае поддержки его правительством и Думой многое в жизни военнослужащих изменится к лучшему.
Настоящий доклад планируется направить Президенту Российской Федерации. В его развитие Комитетом планируется провести парламентские слушания по проблемам военной реформы.
Председатель Комитета Государственной Думы по обороне
 Л.Я.Рохлин































Глава VI. ЖИЗНЬ ПОСЛЕ СМЕРТИ
Навечно в памяти народной

К всеобщей радости жителей  Углегорского района, больше цинковых гробов из Чечни на их землю не приходило.
В конце 1995-го и в начале следующего, 1996 года, стали потихоньку возвращаться солдаты, с честью вынесшие весь этот кошмар. Некоторые  из них — Андрей Ро и Сергей Лут — получили контузии и ранения. Другим повезло больше —  на теле не было ни одной царапины. Но надо ли говорить о том, что все они без исключения за время военной службы на Северном Кавказе получили тяжелейшие душевные травмы. Их психика навсегда и окончательно не просто  травмирована, а искалечена. И теперь это абсолютно никого не волновало: ни местные органы власти, ни военкомат,ни районную или областную больницу, ни, наконец, как стало с недавних пор модно говорить, федеральный центр.
Иногда случающиеся встречи в присутственных местах накануне государственных праздников — Дня защитника Отечества и Дня независимости, упоминание их имён в материалах местных газет, подготовленных по этому случаю, и помощь в решении незначительных бытовых проблем — вот, пожалуй, и всё внимание со стороны властей. А чего-то важного, конкретного, крайне необходимого (выделение жилья, предоставление вне очереди мест в детских садах, оплачивание за счёт государства путёвки в оздоровительные учреждения того же Министерства обороны, на худой конец выдача беспроцентных ссуд или кредитов для решения жизненно важных проблем) — ничего это не было.
Не было, как нет и по сей день, у этих искалеченных в Чечне бывших солдат и своего, единого, общего для всех дня, когда бы они смогли собраться  вместе, чтобы помянуть своих боевых товарищей, вспомнить о пережитом, поделиться сокровенными мыслями. В современном календаре не нашлось даты, объединившей всех «чеченцев». Ровно за неделю до Дня защитника Отечества отмечают свой праздник — День вывода советских войск из ДРА «афганцы». Не так давно — 15 февраля — официально узаконили. Теперь эта дата отмечается как День воинов-интернационалистов, участвовавших в урегулировании военных конфликтов на территории ближнего и дальнего зарубежья. Те же, кто воевал в  Чечне и ходил под пулями в Дагестане и в Северной Осетии, не подпадают под этот праздник, ведь они проливали кровь и рисковали жизнью на территории России, в пределах своей страны. Так и ходят неприкаянными.
Пытались они как-то собираться вместе с «афганцами», но из этого получались только конфузы. Зачастую во время официальных выступлений «ответственных лиц» про Чечню и про тех, кто с оружием в руках отстаивал незыблемость российских границ и принимал участие в контртеррористических операциях по разоружению незаконных бандформирований, не было ни слова. Да и живые гвоздики дети преподносили только сидящим в первом ряду — тем, кто действительно воевал в Афганистане. Тогда становилось непонятным, с какой вообще целью на торжества по случаю чествования героев войн  и локальных конфликтов приглашались эти скромные, застенчивые люди, почти разучившиеся на кого бы то ни было обижаться. Чтобы в очередной раз продемонстрировать им своё равнодушие или даже плюнуть в лицо?
Точно также, лишёнными всякого внимания со стороны государства, часто чувствуют себя и родители, потерявшие своих сыновей на Северном Кавказе. И только крепкая закалка, железные нервы и чувство собственного достоинства, не позволяющие опускаться до унижений и просьб, помогают им выжить.
Замкнуться в своём горе им не даёт общение друг с другом. Простое человеческое общение в этой среде не подвержено такому распространённому явлению, как цинизм, разъедающий, подобно ржавчине, наше равнодушное и заформализованное общество. Нет страшнее чиновника, состоящего на  службе у государства, чем образованный циник, для которого нет ничего  святого, кроме  своего благополучия. И который за частоколом законов, инструкций и положений не способен разглядеть лицо, а тем более — душу человека, живущего рядом.
Но вернёмся в то далёкое  для всех нас время. Боевые действия в Чечне ещё и не думали прекращаться. И сколько дней, месяцев или лет продолжаться этой войне, пока никто не мог определённо сказать. Как не ведали и того, кто же всё-таки выйдет победителем из неё. И будет ли он вообще, победитель или освободитель, в этой братоубийственной, жестокой бойне?
С замиранием сердца смотрели люди по телевизору новостные программы и раскрывали центральные газеты. Им всем давно казалось, что хуже и страшнее того, что происходит на Северном Кавказе, и быть не может. В глазах людей читался испуг: а вдруг они ошибаются? Президент страны, одновременно являющийся главнокомандующим Вооружёнными силами, непредсказуем. А что если возьмет и примет такое нестандартное решение, от которого напрямую будут зависеть жизни тысяч людей? С этой мыслью ложились спать и вставали миллионы россиян.
Тем временем ребята, только что вернувшиеся из Чечни, пытались как можно скорее адаптироваться к новой, по-своему тяжёлой, гражданской жизни. С чего же начать? Пока они успели сделать только два дела — встать на воинский учёт и посетить могилы погибших товарищей. Кто-то из них, преодолев в себе робость и чувство вины за то, что остался жив, навестил семьи своих боевых друзей. Высказал лично слова сочувствия, скорби и сострадания отцам и матерям Владимира, Ильи, Юрия и Андрея. Пытались поддержать их в безутешном горе.
Такие тёплые, нежные, добрые и чистые отношения между ними сохранятся уже навсегда. И в скорбные дни — 1 февраля, 23 февраля, 8 марта и 31 мая — эти чудом выжившие в аду мальчишки будут стоять без головных уборов вместе с родителями своих погибших друзей у ухоженных  могил и перебирать в  памяти все события, связанные с войной в Чечне.
Спустя некоторое время в торжественной обстановке матерям погибших солдат от имени Президента страны вручат правительственные награды. Все четверо — Владимир Голубов, Илья Струкалин, Юрий Крылов и Андрей Покровский — за проявленные смелость и героизм посмертно будут удостоены орденов Мужества.
Почти сразу после награждения в военкомате родилась идея увековечить подвиг героев. Было предложено в школах и в профессиональном лицее, где ребята учились, установить мемориальные доски. В очень короткие сроки всё, что задумали, воплотится в жизнь. Открытия их, прирученные ко Дню защитника Отечества, проводились в торжественной обстановке. Теперь всегда рядом с мемориальными досками, на которых выбиты имена парней, оставшихся навечно в  солдатском строю, лежат живые цветы. А детвора, спешащая во время перемен, по своим важным делам, в этом месте сбавляет шаг и с большим уважением смотрит на черную каменную плиту с хорошо всем известными фамилиями своих земляков. 

Прошли годы.  Можно сказать, десятилетия. Потому что очень скоро исполнится 20 лет с того дня, когда  матери углегорских солдат перестали получать от своих сыновей письма. А вскоре выяснилось, что  ребята находятся в Чечне.
Подумать только,  20 лет отделяют нас всех от этих страшных, и до сих пор непонятых до конца, событий. Правду об этой войне официальные власти не очень-то стремятся рассказывать. Хотя нет уже в живых  Президента страны Б.Н. Ельцина, который принял решение о вводе федеральных сил в мятежную, вооружённую до зубов горную республику. Нетсреди живущих на земле и бывшего министра обороны России П. С. Грачёва, намеревавшегося захватить столицу Чеченской республики в течение 72 -х часов силами одного полка ВДВ.  Мало кто вспомнит, что министр также «грозился» покорить этот гордый народ буквально за несколько месяцев. А в итоге за свою близорукость и нерешительность, граничащую с предательством, заплатил жизнями тысяч подчинённых, молодых, не обученных военному ремеслу солдат.   
Более пятнадцати лет мы живём и без Л.Я. Рохлина, под личным командованием которого в декабре 1995 года российскими Вооружёнными силами осуществлялся штурм города Грозного и самого президентского дворца мятежной Республики Ичкерия. Чем всё это закончилось, нам хорошо известно.  Как известно и то, что впоследствии за участие в Чеченской кампании боевой генерал-лейтенант, прошедший также через горнило Афганской войны, был представлен к званию Герой России. Но Лев  Яковлевич отказался получать Звезду Героя, заявив, что  …не имеет морального права получать эту награду за боевые действия на территории своей страны. Трагическая смерть боевого генерала и сегодня овеяна различными слухами и домыслами. Но на его родине, в деревне Вилга Прионежского района Республики Карелия, верного сына  Отечества помнят. На улице Льва Рохлина на доме № 1 установлена памятная доска в его честь.
Нет вместе с нами и отчима Владимира Голубова — Александра Михайловича Савоськина. А также отца Ильи Струкалина — Николая Андреевича. Умерли они от одного и того же: от обширного инфаркта. Их сердца просто не выдержали нагрузки, не смогли больше исправно выполнять свою функцию, когда полученная рана постоянно кровоточит.
Выросла и, как обещала матери, стала врачом любимая сестрёнка Владимира Голубова — Лена Савоськина. Образование получила в престижном московском вузе. И если удастся, то непременно устроится работать в военный госпиталь, чтобы лечить солдат и офицеров. Потому что им, по её твёрдому убеждению, приходится всех тяжелей. Они не могут отказаться от задания, связанного с риском для жизни, и не имеют права не выполнить приказ своих командиров. А ведь у каждого тоже есть родители, братья, сёстры, невесты, жёны. Словом, самые близкие и родные люди, которые их любят и ждут. Ночей не спят, молятся за них и надеются увидеть живыми и здоровыми.
За эти минувшие 20 лет выросло новое поколение россиян, которое ничего не знает о той, самой жестокой из всех войн, когда-либо  происходивших на российской земле. Самую малость о тех страшных событиях современная молодежь, конечно, может почерпнуть из фильмов и отдельных воспоминаний участников и очевидцев, опубликовавших свои мемуары в Интернете. Что же касается тех, кто прошёл через всё это и находится рядом с нами: живёт на одной лестничной площадке, встречается по дороге на работу или в магазин, то их честные и откровенные рассказы  нам вряд ли когда доведётся услышать.  Живые свидетели тех ужасных событий не любят об этом заводить разговор. А на суждения  обо всём, что  им пришлось пережить, очень скупы. По-видимому, им не хочется даже в мыслях вновь погружаться в атмосферу того, адского напряжения, чувствовать  нутром леденящее дыхание смерти и снова переживать потерю товарищей.
Все, кто прошёл ад Чеченской войны и проживает в Углегорском районе, местному населению хорошо известны. Ежегодно в канун Дня защитника Отечества их приглашают в школы на Уроки мужества.  Но всякий раз старшеклассники и их классные руководители получают отказ. Если же под напором своих бывших учителей и знакомых эти ребята появляются в классах, то ограничиваются общими фразами. Их воспоминания, как правило,  поверхностны и лишены какой-либо конкретики. Нет в них откровенности, притягательности, а следовательно, и некоего романтизма, которым овеяна любая война и настоящая битва.
А может, так и должно быть? Настоящие герои, те, кто действительно много повидал на своём веку и не раз лицом к лицу сталкивался со смертью, не станут рассказывать о том времени и о той обстановке тому, кто даже малейшего представления не имеет об этом. Ведь точно также поступали в своё время и фронтовики, вернувшиеся с Великой Отечественной войны. Поэтому, наверное, не стоит донимать праздными расспросами этих людей. Не надо будоражить их воспалённые сердца и сдирать повязки с их незаживающих на протяжении целых десятилетий, кровоточащих ран. Возможно, когда-нибудь, когда боль станет нестерпимой и им захочется поделиться терзающими душу сомнениями и рассказать всю правду о войне, эти убелённые сединами люди сами придут в школу или попросят организовать встречу с журналистами, чтобы свои тайны сделать достоянием тысяч и миллионов людей. Но это,по-видимому, случится ещё не скоро. Во всяком случае, как  мне кажется, не в последующие 20 лет.

Голоса из прошлого

Кто хоть раз бывал в Углегорске, наверняка заходил в краеведческий музей. Это красивое одноэтажное здание находится в центре города. И пройти мимо его со вкусом оформленных фирменных приглашений, выполненных музейным художником Александром Михайловичем Никишиным,не посетить ту или иную экспозицию, зачастую бывает просто невозможно.
Когда бы в музее ни появились любознательные посетители, они всегда могут найти для себя много интересного. В  том числе и более подробно узнать о событиях 1994—1995 годов в жизни своих земляков. Имеющиеся здесь экспонаты наглядно продемонстрируют всем желающим, безжалостное и бесчеловечное лицо первой Чеченской войны. Убеждён, что лицо Второй Чеченской кампании, тоже ничуть не лучше. Но, слава Богу, углегорских парней больше не привозили с Северного Кавказа в цинковых гробах.
Что же касается событий середины 90-х годов, принёсших небольшому Углегорскому району столько горя, директор музея Татьяна Кузьминична Смирнова лично любого посетителя подведёт к постоянно действующей экспозиции и охотно расскажет о каждом воине, не вернувшемся с войны. Покажет их письма, личные вещи, фотографии, военные билеты, обагрённые кровью, бирки с цинковых гробов…
Здесь бережно хранится и видеозапись с похорон ребят. Но самым, пожалуй, уникальным экспонатом является магнитофонная кассета с голосом одного из тех, кто напророчил своё страшное будущее. Эта та самая кассета, которую Лена Савоськина, будучи ещё несмышлёным ребёнком,  нашла в вещах брата и включила её матери. Будущий солдат грустным голосом под собственный аккомпанемент гитары пел страшную «дворовую» песню, которую знают почти все призывники.
В конце семидесятых она звучала под окнами общежитий, нагоняя ужас на молодёжь. И тогда студенты вторых-третьих курсов техникумов и институтов, уже получившие повестки из военкомата, прижимались теснее друг к другу и, уставившись глазами в землю, молча слушали её. Никто из них не решался подпевать гитаристу, так как в горле стоял ком и скрыть волнение стоило неимоверных усилий. От слов этой песни разило таким холодом и веяло такой обречённостью, что даже у самых бесшабашных и задиристых парней, как говорится, пробегал мороз по коже. А называется она просто и незамысловато — «Я ухожу». 
Однажды, в канун очередного празднования Дня защитника Отечества, в углегорском музее по инициативе председателя районного Совета ветеранов войны, труда и правоохранительных органов Надежды Михайловны Скоробогатовой, собрались родственники ребят, погибших в Афганистане, Чечне, а также в других сопредельных государствах и на территории нашей необъятной Родины. Были приглашены и участники, живые свидетели тех событий. У большого стола за ароматным чаем из настоящего русского самовара, пышущего жаром от еловых шишек и берёзовых лучин, протекала задушевная беседа онепростой доле русского солдата. Много говорили о тяготах и лишениях, которые он всегда стойко преодолевал. И, конечно же,  о том, как тяжело терять своих боевых товарищей.
И вдруг опять, словно из глубины минувших десятилетий, зазвучал хрипловатый и очень грустный голос Владимира Голубова. Он пел негромко, не для кого-то, не на публику.  Пел, как будто, только для себя. Но его слова  в этот праздничный вечер слушали люди, затаив дыхание. У многих матерей при первых аккордах  из глаз хлынули слёзы. А Володя продолжал:

«Я ухожу!», — сказал мальчишка ей сквозь грусть, —
Ты только жди. Я обязательно вернусь».
И он ушёл, не встретив первую весну.
Домой пришёл в солдатском цинковом гробу.
Рыдает мать. И, словно тень,  стоит отец. 
Для них он был, для них он был ещё юнец.
А сколько их, не сделав в жизни первый шаг,
Домой пришло в солдатских цинковых гробах...

Когда песня закончилась, в просторном зале музея долго стояла мертвая, гробовая тишина. Присутствующие находились под таким сильным впечатлением, что никому не хотелось ничего говорить. Любые слова казались мелкими и ничего не значащими.
На помощь сыну снова пришла мать. Выйдя немного вперёд и совладав с собой, Татьяна Елизаровна сказала:
— С той поры, когда Вову мы проводили в армию, не было такого дня, чтобы я его не вспомнила. Всё бы отдала, чтобы мой сыночек, да и все наши мальчишки, вернулись домой живыми и здоровыми. Но ведь этого никогда уже не будет. Умом это я понимаю, а вот  сердцем…
Помолчав некоторое время и справившись с дыханием,  продолжила:
— Недавно я почитала одну очень правильную мысль: «Солдат умирает дважды. Первый раз в бою, а второй — когда его забывают». Спасибо вам всем, что вы помните наших мальчишек. Забвение — самая страшная участь, которая может постигнуть человека. Это я поняла недавно. И отдельная благодарность за то, что не забываете нас, матерей. Мы никогда не станем прежними, а тем более — счастливыми. Нам свой крест нести до конца.Позвольте, я вам прочту небольшое стихотворение, которое как нельзя лучше передаёт наше теперешнее состояние. И вы всё сами поймёте.

Неправда, что с годами боль утраты
Становится хоть чуточку слабей.
Пока горят кровавые закаты,
Мы будем ждать любимых сыновей.
Мы слышим их шаги и даже вздохи
И, как с живыми, говорим порой.
Отдать готовы всё, до самой крохи,
Но чтоб вернулись мальчики домой.
Все выплакали мы в своем бессилье,
Теряя их в Афгане и в Чечне...
Несчастнее, чем матери России,
Наверно, не найдёте вы нигде.
Неправда, что с годами боль слабеет.
Неправда, будто время — лучший врач.
Прислушайтесь, как сердце каменеет
И не стихает материнский плач.
Закончив читать, Татьяна тихо села на своё место и не поднимала больше печальных глаз. На бледном лице её не было ни кровинки. Но и слёз тоже не было, потому что выплакала их уже.
Чтобы прервать тягостное молчание и немного отвлечь гостей от гнетущих мыслей, директор музея обратилась к художнику, а по совместительству и сторожу этого удивительно богатого учреждения:
— Александр Михайлович, а заведи-ка нам, пожалуйста, патефон.  Очень хорошая, задорная песня есть в нашей в коллекции.Её  любили слушать наши бойцы в Великую Отечественную, в период затишья. Не одно поколение русских людей выросло на ней. Давайте её все вместе послушаем. Можно, разумеется, и подпевать.
Закрутилась пластинка, заскрипела игла, и полились по заполненному залу музея волшебные звуки любимой«Катюши». Народ сразу приободрился и зашевелил еле слышно губами, произнося с детства знакомый тест.
— Ну, что, подруга, поможем? — толкнула Татьяну в бок подсевшая к ней Наталья Васильевна Струкалина. — Семи смертям не бывать, а одной — не миновать!
— А как иначе? — ответила Татьяна. — Споём  обязательно. А тем более — такую мировую песню. Только сперва чайку мне плесни немного, а то слова в горле вязнут…

































Послесловие

За годы, прошедшие после первой Чеченской войны, о которой, и написана эта книга, наше общество в своём развитии прошло огромный путь. Выросло новое поколение людей, которым описанные в ней события, возможно, покажутся нереальными. Сегодня и представить невозможно, как,к примеру, жить без сотовой связи. В любом гарнизоне, в любой воинской части военнослужащие по призыву имеют личные мобильные телефоны и всегда могут позвонить домой, сообщить, как проходит служба и какое самочувствие. А нет, так и «по скайпу» через Интернет пообщаются. Проблем в этом плане сегодня не существует. Связьу солдат с домом практически постоянная.
Да и служат нынешние защитники сейчас один год. Причём в  наряды по столовой уже не ходят. Занимаются в основном боевой подготовкой. А по поводу того, чтобы проведать бойца в части, посмотреть на условия его солдатского быта, тожевсё просто. Вас проведут в комфортабельные общежития и с удовольствием всё покажут и расскажут. А наступят выходные, солдата-срочника и домой с ночёвкой отправят с превеликой радостью. Служат ведь сейчас очень многие вблизи своих родных мест. С недавних пор принцип формирования частей, когда ребят «тасовали» по регионам (с запада на восток, а с востока на запад), тоже канул в лету. Экс-территориальный принцип комплектования армииотменили, признав в современных реалиях существования Вооружённых сил, нецелесообразным. Словом, изменения произошли самые кардинальные и с этим нельзя не согласиться.
Но давайте зададимся вопросом: а стала ли армия для общества более открытой и, если хотите, понятной и подконтрольной ему?
Однозначный ответ вряд ли услышите. Вооруженные силы страны и сегодня остаются довольно закрытым институтом со своими писаными и неписаными законами. Со своей отдельной моралью и своими ценностями, понятными, по-видимому, только военным. Гражданскому человеку можно было бы на это закрыть глаза, мол, пусть варятся в своём котле, как хотят. Но большинству такая позиция стороннего наблюдателяне кажется правильной. Ведь армия, как ни крути, живёт на наши с вами налоги. И далеко не всем безразлично, куда и как расходуются эти средства. К тому же, хотя армия и существует в своём, изолированном мире, но её соединяют с гражданским обществом тысячи нитей. И связь эта довольно прочна и постоянна.
Ну, кого, скажем, из нас не волнуют полигоны, размещённые вблизи населённых пунктов? Стёкла в домах от постоянных взрывов порой вылетают. Разве кому-то из гражданских людей это может понравиться? Но попробуйте спросить у военных: доколе ещё терпеть это безобразие? Уверен, наткнётесь на непробиваемую стену молчания.
А про бывшего министра  обороны А.Э. Сердюкова и его детище — консорциум «Славянка» или холдинг «Оборонсервис» — спросите: как же так получилось, что этим ведомством был нанесён миллиардный ущерб государственной казне в ходе проводимых реформ? Кто ответит за эти действия? Существует ли на высоком государственном уровне принципиальная позиция по отношению к казнокрадам и расхитителям народного добра, какая-то этика, мораль, совесть, наконец? Эти вопросы также остаются без ответов.
Пройдёт ещё несколько лет, и никто не вспомнит, чем прославился очередной министр обороны. Забудут даже, что при Сердюкове у военных погоны с плеч перекочевали на живот, а тема его кандидатской диссертации звучала так: «Концепция и системная организация формирования предпринимательских структур, ориентированных на потребителя».
Не зная, какой авторитет в обществе имели в своё время военные комиссариаты, когда в них действительно служили настоящие офицеры, прошедшие и гарнизоны, и «горячие точки», люди будут считать, что такими безликими и бездуховными эти учреждения министерства обороны были всегда.Кстати, случись сегодня непростая ситуация с семьёй погибшего солдата, в военкомате просто некого послать с родственниками бойца на опознание, как это сделал в 1995 году военный комиссар Углегорска подполковник Орлов. Нет сегодня в военкоматах ни капитанов, ни майоров, ни подполковников.  От военкоматов, как грустно шутят его работники, осталась только одна вывеска. Призывом граждан на военную службу зачастую занимаются люди, сами, что называется, не нюхавшие пороху. Понятия не имеющие о строевой подготовке, поскольку в школе НВП (начальная военная подготовка)уже не изучали. Имеют очень смутное представление и нынешние, сугубо гражданские работники военных комиссариатов, о военной технике, стрелковом оружии. А о военных традициях вообще никогда не слышали. Что они могут рассказать нынешней молодёжи об армии и её мощи? Вопрос этот даже не подразумевает ответа, поскольку и так всё очевидно. Там, наверху, ради достижения «красивых» цифр по сокращению Вооружённых сил, не очень задумываясь над последствиями,обезглавив военные комиссариаты и превратив их в сугубо гражданские конторы, нанесли непоправимый урон обороноспособности страны. Случись сегодня проводить мобилизацию, как это было в 1941 году, нынешняя военкоматская структура просто не справится с поставленной задачей.  И это не только моё личное мнение, а и вполне уважаемых и авторитетных военачальников, прошедших большую армейскую школу и хорошо знающих нынешнюю экономику страны.
И это далеко не полный перечень так называемых ошибок одного из самых наиболее одиозных министров обороны Российской армии. Но народ у нас добрый, он всем всё прощает. Через несколько лет многие не вспомнят прилипшее к Сердюкову клеймо «фельдмебель», то, какой нелюбовью он пользовался у самих же военных. Грачёва, кстати, за глаза  офицеры и генералы тоже звали не иначе как «Паша-мерседес». Что и говорить, хороший в России народ, незлопамятный. Живёт себе потихоньку, зубоскалит о власти, решая извечную для себя проблему: как выжить? И с горем своим борется тоже в одиночку. И ничего тут, наверноене поделаешь. Такой у нас, оказывается, менталитет.
Но неужели мы не достойны того, чтобы власть слышала нас, прислушивалась к мудрости народной, идущей из глубины веков, и не игнорировала мнение миллионов? А ещё, разве есть что-то сверхъестественное в том, что мы хотим, чтобы власть отвечала за своих подданных и строго спрашивала бы с них за допущенные ошибки и прегрешения? Ведь эти желания людей не запредельны, и выполнить их, наверноевсё-таки можно.
Пусть на мои вопросы каждый ответит самостоятельно. Моё же самое большое желание состоит в том, чтобы дожить до времени, когда действительно народ и армия будут едины. Как раньше, плоть от плоти. Когда командиры заботились о своих солдатах, жалели их, не считали пушечным мясом. Учили военному делу с настоящим рвением, а в атаку шли первыми, не прячась за спины подчинённых. И убитых не бросали на поле брани. И матерям, потерявшим своих сыновей, открыто смотрели в глаза, потому что сделали всё возможное, чтобы уберечь их. Ну, уж если случилось беда, отцы-командиры никогда не забывали родителей в их безутешном горе, вынужденных обивать  пороги различных контор, вымаливая положенные по закону льготы…
Судя по всему, жить я буду очень долго.













































































































































































































 

Иван НиколаевичДаниловродился в 1959 году в деревне Измайловка Горьковской области в семье простых сельских тружеников.
С 1981 года живёт на Сахалине. Знакомство с островом состоялось в посёлке Бошняково. Более двадцати лет проживает в Углегорске.
Работал водителем, механиком в автобазе, корреспондентом в районной газете.  Свыше десяти лет отдал военной службе по контракту, где  сделал отличную карьеру, пройдя за 11 лет путь от младшего лейтенанта до подполковника. В 2008 году в ходе проводимых в Вооружённых силах реформ был уволен  в запас. 
Член Союза журналистов СССР, автор книг «На берегу Татарского пролива», «Жаркий август 45-го», «Чувств не скрываю», автор и составитель литературно-художественного сборника «Углегорск глазами углегорцев.
В книге, которую Вы держите в руках, автор попытался глазами солдатских матерей взглянуть на ужасы первой Чеченской кампании. Вместе с ними пройти по дорогам войны, рискуя жизнью и на каждом шагу  сталкиваясь со смертельной опасностью. А  также пережить унижение, ложью и боль утраты дорогих сердцу людей.