Оленька

Всем купили мороженое, и двухлетней Оленьке тоже. Каждый съел свое, Оленьке же отец запретил давать сразу, его выложили на розетку и оставили в кухне, чтобы оно погрелось и подтаяло, из опасения кормить слишком холодным. Оленьке сказали, что ее мороженое должно обязательно потеплеть, иначе горлышко заболит. Все были заняты своим, одна Оленька нетерпеливо ходила по комнатам, заглядывала в кухню, когда же мороженое согреется, ждала.
Отец полулежал в одних трусах на краю дивана в комнате, спрятавшись в бумажном треугольнике свежего «Юманите», подпертого большим животом, я сидел с другого краю, смотрел в телевизор.
Сквозь плотно затворенную дверь послышались бегущие по коридору громкие, сердитые ножки, дверь зло распахнулась, и в комнату, на середину, забежала Оленька, разрумяненная, пухленькая, в коротеньком платье и гольфах, в слегка вьющемся на кончиках русом каре на головке, она встала подбоченившись против отца и выпалила с обидою, надутыми губками, почти плача: «Осел, ты зачем мороженое растопил!»
За газетой прыснул отец, его живот заколыхался от с трудом сдерживаемого смеха.
Занятые делами, об мороженом в кухне позабыли, оно растаяло, распустившись в пузыристую пену, заполнившую розетку до краев, сверху плавала деревянная палочка.
Обиженную Оленьку долго успокаивали, пообещав на завтра новое мороженое, которое ей разрешат съесть маленькими кусочками, а то, растаявшее, можно выпить как молочко, это тоже вкусно.



****


                Про плавание топориком


Июльская неделя выдалась жаркой и сухой, небо было отполированным и совершенно безоблачным в каждый день на всем ее протяжении, душный воздух звенел от жары и неумолчного стрекота кузнечиков в пожелтевшей от зноя траве.
В выходные дни на обоих речных берегах было многолюдно, городские спасались, бежали на природу, к воде, берега были в заплатках полотенец и пледов, тянулись дымы шашлычных костров, кто-то играл на гитаре, шипел радиоприемник, сидели на траве малыши в панамках.
Мы с маленькой Оленькой пришли к речке тоже, не купаться, а поглазеть больше, устроившись в тени куста, было шумно, речка помутнела и бурлила от множества купающихся, их в рубиновых загарах тела с криками и воплями выныривали из глубины воды и вновь исчезали, разлетались в стороны веером радужные капли.
Среди всех был один человек, крупный мужчина в возрасте, левой руки у него по локоть не было, на том месте была внутрь собранная воронкой кожа, на левой же груди был выбит маленький синий профиль Сталина с трубкой, он заходил по грудь в воду и правой рукой зачерпывал ее к себе на плечи, иногда исчезая с головою, появляясь вновь фыркая, отплевываясь, выходил на берег, зажмурившись и поворотившись в сторону солнца, подолгу стоял, потом опять шел в воду.
Оленька настороженно, с внимательным любопытством смотрела на него, больше всего у ней вызывала интерес отсутствующая рука и набитый профиль. Мужчина заметил в один момент этот взгляд, улыбнулся и спросил с хитрым выражением:
— А что же ты в воду не идешь, плавать не умеешь, наверное?
Оленька смутилась, спряталась за моей спиною и выглядывала из этого безопасного ей укрытия.
— Я умею, — отозвалась она недоверчиво и не сразу позади меня.
— А как ты плаваешь, брасом или кролем? — спросил безрукий.
— Я по всякому умею.
— О, это здорово! — похвалил человек без руки, — такая маленькая и так плаваешь хорошо, а топориком умеешь? — спросил он, улыбнувшись широко и лукаво, собрав паутинку возле глаз и обнаружив во рту пару железных зубов.
Оленьке понравилось, что ее хвалят, добродушный голос и сам вид безрукого перестал быть ей страшен, она вышла из укрытия.
— Умею, — сказала она, — и топориком хорошо плавать умею.
— Вот ты молодец какая! — сказал безрукий и добро и звонко засмеялся.