Теплая кожа луны

Сегодня решила разобрать главную семейную сокровищницу - архив, накопленный пятью поколениями, за редко открывающимися стеклянными дверцами в массивном книжном шкафу. И, перебирая дореволюционные журналы «Русь», «Нива», «Русская иллюстрация», «Всемирное обозрение» и старые советские журналы «Знание-сила», «Иностранная литература», «Декоративное искусство», «Садоводство» и т.п. издания 60-80 годов, я обнаружила уже давно стертый из моей памяти фото альбом, который я использовала для рисования, где под обтянутой пурпурной тканью обложкой, тонкой шелковой лентой были стиснуты невероятные по фактуре (мне казалось, это - кожа луны) плотные листы нежно-шероховатой бумаги кремового цвета с восхитительным ароматом сандала. Именно в этом альбоме среди моих детских рисунков прозрачной акварелью и каллиграфических опытов чернильной авторучкой я с удивлением прочитала своё первое, но как сейчас оказалось - лучшее стихотворение, которое написала в четыре года, когда июньским днем по радио каждый час голоса дикторов радостно вещали о первом в мире запуске женщины на околоземную орбиту.

Это была советский летчик Валентина Терешкова - десятый космонавт в мире, в одиночестве трое суток наблюдавшая за землянами из космоса. К тому времени моими главными героями рисунков в этом альбоме были советские космонавты Юрий Гагарин и Герман Титов. Я рисовала разноцветные ракеты, летящие между звезд и планет; из круглых окошек обязательно выглядывали улыбающиеся лица покорителей космоса с надписью на фюзеляже их фамилий, или машущая из иллюминатора крепкая рука с цветком. До этого знаменательного дня я была уверена, что космонавтом может быть только самый сильный и очень умный мужчина. И, вдруг, узнаю  – в ракете летит между звезд хрупкая русоволосая девушка – ткачиха из ярославской деревеньки… 
И мне тогда так захотелось быть на месте девушки Валентины, что я написала своё первое стихотворение в моём любимом альбоме на коже луны.
Сны космонавтов

Светит ярко солнце в небе голубом.
Я лежу на травке и смотрю свой сон;
Как летит ракета в небе голубом,
В ней летят Гагарин и Герман Титов.

Светит ярко солнце в небе голубом.
Я лечу в ракете и смотрю свой сон;
Как лежу в ракете в небе голубом,
Рядом спят Гагарин и Герман Титов.

Светит ярко солнце в небе голубом.
Я лежу в ракете и смотрю свой сон;
Как лечу в ракете в небе голубом,
На травке спят Гагарин и Герман Титов.

Вечером, вернувшейся маме с работы, я показала моё произведение.  Ведь это она привила мне любовь к поэзии с первых моих дней осознания проявленного мироздания, когда наизусть декламировала  сказки Пушкина, поэмы Лермонтова или изящные витиеватые стихи серебряного века. Еще она записывала свои чувственные поэтические строки о фантастической по накалу любви и о природе Кавказа в толстую тетрадь в коричневой (как плитка шоколада) обложке. Я украдкой читала их. К сожалению, мне врезались в память всего несколько её строк о дуэли Лермонтова «… И он упал. /Свинцовой тучей пригвожденный к белым скалам,/  с свинцом в груди, / свинцовое предательство друзей.../ Он брошен умирать. / Свинцовый саван сжал его в объятья…/ … Родился одинокий демон с сердцем из свинца./  Над ним рыдал кустарник, / и громыхала горная гроза…/.  Этой тетрадки со стихами вкуса горького шоколада не стало после её знаменательной встречи с писателем Семеном Бабаевским - лауреатом  трёх Сталинских премий. Он приехал в Пятигорск на майские праздники. На торжественном концерте комсомольской самодеятельности города Бабаевский услышал стихи Нины Ефремовой, сам подошел к ней, похвалил и попросил шоколадную тетрадь на «пробу», пообещав отобрать лучшие стихи для публикации в Москве. Мама доверилась автору знаменитой в СССР книги и фильма «Кавалер Золотой Звезды», редактору «Ставропольской Правды» и отдала шоколад своего сердца, как оказалось – навсегда.  Но в семидесятых нас неожиданно обожгло из радиоприемника потоком горячего шоколада. Алла Пугачева пела «Не отрекаются любя» на стихи… Вероники Тушновой. Мама спокойно выслушала и лишь заметила, что пропущен один куплет, который она тут же воспроизвела вслух, с улыбкой добавив, что у неё не было строки «"...трех человек у автомата"... - Какого автомата? Калашникова?», а было  так: «…А в доме будет мрак и тишь,/ стук маятника, шорох книжки, / когда ко мне ты в дверь вбежишь,/ зацеловав без передышки,/вот так захочешь теплоты.../ За это можно всё отдать/ и до того я в это верю,/ что трудно мне тебя не ждать/ всю ночь, не отходя от двери./ Не отрекаются любя…». И вдруг она призналась, что посвятила это стихотворение моему погибшему на мотогонках отцу. Общение с писателем Бабаевским оставило роковой след - потерю вкуса шоколада, ибо даже после восьмидесяти лет мама отказывала и мне, и своей внучке записать свои стихи в подаренную ей новую коричневую тетрадь, а только иногда читала нам свои пульсирующие жгучей кровью строки по памяти. Так и осталась с белыми листами эта тетрадь, как пустая обертка от украденной шоколадки...

 Вот такая поучительная для всех поэтов история случилась через несколько лет после моей первой «пробы пера». А тогда, в день триумфа русской девушки-космонавта, с трудом разобрав мою каллиграфию, переспрашивая слова, мама сама рядом с моими буквами (развернутыми зеркально или с лишними деталями) записала стихотворение о снах космонавтов. Она пыталась отредактировать его, уговаривая что-то заменить, ведь Гагарин с Титовым вместе не летали, но я упорствовала. Я недоумевала, как она может считать, что второй куплет лишний, а ведь он главное объясняет, что я, Гагарин и Титов находимся в одном состоянии не стационарного времени – рядом спим. Да, и как она еще не может понять, что на самом деле - это я лечу в ракете, и мне в ней снится сон, что на травке у нашего дома спят Гагарин и Титов,  и им снится в этот момент тот же сон, что они спят на травке, а я лечу в ракете. Мне невозможно было это состояние объяснить маме словами, ибо целостность восприятия и его упорядоченность достигаются благодаря принципам гештальта. Но тогда я еще не ведала о парадоксах сути Даосской философии, отраженной в  знаменитом сне Лао Цзы, которому снилось, что он - бабочка, которой снится, что она – человек, которому снится, что он - бабочка... И никто тогда еще «знать не знал» об учении Дона Хуана из книг Карлоса Кастанеды, где высшим постижением проявленного в не проявленных мирах считалось управлять сном третьего уровня, который снится спящему, что он заснул, видит сон во сне сна и может им управлять, меняя при этом реальный материальный мир (Это, как влезть из современной операционной системы в первичную матричную программу DOS, изменить в ней «веточку» и вся система компьютера станет иной). Вероятно, мама также не узрела в этом тексте знаки сна «бабочки», потому что когда пришли гости, она всем прочитала моё первое стихотворение.
 
К моему удивлению громко и долго смеялся только её новый друг студент-дипломник с геологического вуза, особенно после слов «Рядом спят Гагарин и Герман Титов».  Он обладал (как мне казалось) странным чувством юмора и поэтическими предпочтениями. Возможно, чтобы показать, что поэзия ему не чужда, он мне ухмыляясь предложил: «Хочешь услышать старинный стих о настоящей любви?». Я кивнула, и он, изображая убитого горем Пьеро, продекламировал:
«У попа была собака, он её любил.
Она съела кусок мяса, он её убил.
В яму закопал, надпись написал…»

Пьеро, еле сдерживая смех, остановился, ожидая моего вопроса. И я, в надежде, что поп написал, что собака его жива, а он пошутил, и мы теперь все вместе с Пьеро будем веселиться счастливому финалу, спросила: «Что написал?».  И Пьеро, кривляясь, радостно повторил:
«У попа была собака, он её любил.
Она съела кусок мяса, он её убил.
В яму закопал, надпись написал: …»
Но почему-то вновь смеялся только Пьеро, мама и гости смотрели в пол, и я, оглушенная их кощунственным смирением, выскочила из гостиной...

Эти обреченные безысходностью рифмованные строки меня больно ранили и пронзали всю ночь острыми иглами-вопросами: разве любимых убивают? И разве убивают голодных собак из-за кусочка мяса? И разве попы могут забыть заповедь – «Не убий» и еще написать о своем грехе в надписи?  После выступления веселого геолога я не спала много ночей, перед моими глазами стояла маленькая могилка с надписью о несчастной собаке, которая верила, что её любят… Пока не сочинила своё первое протестное опровержение, твердо написала его чернильным карандашом в этом альбоме и спрятала между старыми журналами на нижней полке дубового шкафа, так и не показав его счастливой маме после предложения ей в тот знаменательный поэтический день руки и сердца геолога. А через месяц он защитил диплом, и они вместе уехали по месту его распределения - в геологическую партию в Калмыкии, оставив меня с любимыми бабушкой-певуньей и дедом-садовником.
И вот, прошло более полувека, и я вновь ощущаю пальцами "кожу луны" и забытый с детства трепетный аромат сандала, читая забытые строки: 
 
У попа была собака, он её любил.
Она съела кусок мяса, он ещё купил.
Собаку накормил, людям объяснил:
У попа была собака он её любил…

С той поры я спокойна и уверенна в царстве Морфея, ибо знаю - перепрограммировать во сне бабочки возможно даже общепринятую веками аксиому безысходности (Конституцию, например), если найдешь магический ключ в Поэзию.


На прикрепленном фото - 1963 год, город Пятигорск, я с мамой Ниной Ефремовой


Рецензии
Марина, просто потрясение...
Очень многое узнаваемо.
И мама-поэт - в самом широком смысле, и 12 апреля, и последняя ключевая фраза.
И сам дух произведения.
Очень рада, что Вас встретила.
Буду с волнением знакомиться с Вашими проникновенными работами.

Екатерина Щетинина   25.10.2020 12:00     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.