Обуховский синдром с разным значением и ударениями

На фото рабочее прикомандирование в хирургическом отделении. 1980 г. Госпиталь в/ч 42680.

Часть 1. Чему нас учили в ВМА им. Кирова.

Главное в деятельности любого врача: чтобы по его вине не погиб больной. Это я понял, когда прибыл в войсковую часть 12401. «Делай что хочешь, Сергей, но допустить этого никак нельзя», — сказал я себе. — Пока не наступила биологическая смерть, есть надежда на спасение больного, в каком бы состоянии он ни находился». В академии меня учили: бороться за жизнь больного — святая обязанность и предназначение любого медика, не больные для тебя, а ты для больных.

Ещё в юности меня поразила и запомнилась надгробная надпись на могиле психиатра Медико-хирургической академии И. М. Балинского, и была эта эпитафия его жизненным кредо: «Здесь лежит слуга и друг душевнобольных». Такое отношение врача к больному, как образец для подражания, я перенес на всех своих пациентов.

Моя задача войскового врача облегчалась контингентом моих подопечных. Это были молодые солдаты, преимущественно 18–20 лет, практически не имевшие хронических болезней. Опасность для их жизней представляли осложнения острых заболеваний, таких, например, как аппендицит, пневмония, кишечная непроходимость, а также травмы головы и живота, особенно с внутренним кровотечением, анафилактический шок и разного рода отравления. Оказание помощи при такой патологии носило экстренный характер, и её нельзя было отсрочить.

Часть 2. Разный подход в хирургии и дефектомания.

В мою бытность лейтенантом в Мирнинском гарнизоне мне и другим коллегам из разных частей приходилось сталкиваться в приёмном отделении с молодыми хирургами-капитанами Володей Круговым и Васей Мединым. Надо заметить, их отношение к больным, по моим наблюдениям, было диаметрально противоположным.

Появление каждого больного дежурный хирург Медин встречал с нескрываемым неудовольствием и видел в любом из них последующие осложнения и неблагоприятные исходы, усложнявшие его жизнь. Во время прикомандирований в госпитале я неоднократно становился невольным свидетелем диалогов между капитаном Мединым и войсковыми врачами.
— Что привёз? — появлялся в приёмном отделении недовольный дежурный хирург.
— Аппендицит, — отвечал врач части.
— Опять довели до перитонита? — вопрос Медина повисал в воздухе, так как врач не сразу находил, что ответить.
— … Почему довели? Как обратился, так и привезли.
— Обнаружим осложнения, повесим на тебя дефект — поздняя госпитализация, — предупреждал Вася.
— Считаю, перитонита нет, думаю, флегмонозный аппендицит, — пытался оправдаться войсковой врач, рассчитывая на понимание.
— Ты считаешь, а мне полночи ковыряться в животе, — заканчивал разговор Медин, проверяя у больного симптомы раздражения брюшины и обращаясь к лежащему на кушетке. — Что сопли распустил? Не крутись, я ещё больно не сделал. Расслабься. Расслабь живот. Я же сказал: не напрягай живот!

«Дефектомания» в это время укоренилась на всех уровнях. Строго фиксировал дефекты в работе госпитальных врачей начмед, полковник медицинской службы Власов; ошибки врачей частей разбирались на совещаниях в медотделе. По допущенным дефектам вышестоящее медицинское начальство судило о компетенции врачей и их профессионализме. Было очень неприятно, когда при коллегах поднимали войскового врача и анализировали его ошибки под осуждающие реплики начальников из медицинского отдела и ведущих специалистов.

Когда я впервые услышал Васю Медина и увидел его отношение к больным, я подумал: «С таким подходом к работе не стоило и в хирургию идти. Нет, он точно оказался в хирургии не по призванию, а по каким-то другим причинам». Потом, проходя прикомандирование в хирургических отделениях, я его какое-то время даже оправдывал: «Наверное, хирург и должен быть таким резким и грубоватым. Сама работа накладывает на него отпечаток радикальности». Своё последнее мнение я изменил, когда сам нарвался на Васин «фирменный стиль».

Часть 3. Синдром Обуховской больницы.
   
Вот как это произошло. Ко мне в части обратился рядовой Сомов с жалобами на схваткообразные боли в животе и рвоту. После того, как больной, после расспроса, сообщил про задержку стула и газов, первое что пришло мне в голову: «Кишечная непроходимость?!». Я по возможности скрупулёзно собрал анамнез. То, что у него раннее была травма живота говорила в пользу возможной непроходимости, хотя на передней брюшной стенке отсутствовали послеоперационные рубцы – и это было против. Так бывает нередко, когда одни признаки указывают на заболевание, а другие его отрицают. Оценить клинический вес каждого симптома, определяющего патологию в её индивидуальной представленности, бывает зачастую очень непросто.
   
В то время мои направления в госпиталь всегда сопровождались подробными записями в медицинской книжке больного с обоснованием диагноза. Мне казалось, что этим я помогаю моим коллегам-специалистам в их работе. Не буду повторять, описанные мною, диагностические приёмы, подтверждающие заключение: «Острая кишечная непроходимость». Остановлюсь только на одном – симптоме Обуховской больницы, внедренном в клиническую практику, как нам говорили в академии, врачом этого лечебного учреждения Грековым.
   
При обследовании рядового Сомова на заключительном этапе, после того как мне показалось, что сфинктер заднего прохода у него расслаблен, как говорили старые авторы, «зияет», я надел перчатки и при ректальном исследовании обнаружил баллонообразное вздутие пустой ампулы прямой кишки. У меня, молодого врача, сомнений не было – это непроходимость. Я был горд из-за того, что моё предположение подтвердилось, и я не забыл про симптом Обуховской больницы.
– Спасибо, коллега Греков, вы мне очень помогли», – тихо произнёс я задумчиво, ни к кому не обращаясь.
– Моя фамилия Сомов, товарищ лейтенант... пожалуйста, – отреагировал на мои слова больной, застегивая брюки.
                ***
В приёмном отделении госпиталя Медин встретил меня традиционными словами:
– Что привёз?
– Кишечную непроходимость, – ответил я уверенно.
– Сейчас посмотрим, хотя я сомневаюсь. Что-то у тебя больной даже за живот не держится от боли.
Хирург Вася стал расспрашивать рядового, а он, то ли от испуга, то ли ему действительно стало легче, стал говорить, что у него всё прошло:
– Раньше были схватки в животе, а сейчас всё нормально.
   
Больному измерили температуру. Взяли кровь для анализа. Медин прощупал живот, особенное внимание уделил области проекции аппендикса. Проверил симптомы раздражения брюшины. С некоторым превосходством посмотрел на меня, взял медицинскую книжку прочитал мою запись, усмехнулся, написал в ней: «Кишечная колика. В госпитализации не нуждается».
– Здесь у нас не Обуховская больница, Десимон, – произнёс он, как мне показалось с издёвкой.
   
Я стоял перед дежурным хирургом как оплёванный. Куда делась моя гордость врача-диагноста, которая распирала меня, пока мы ехали в госпиталь. Я был в растерянности, мне показывали, что в хирургической патологии я совершенно не разбираюсь и вообще ничего не стою как врач… так – сдувшийся ноль без палочки. Молча вместе с «уже здоровым» солдатом я побрёл к санитарной машине. «Ещё с Разинковым придётся объяснятся: что это я попусту расходую моторесурсы, и гоняю машину туда-сюда», – размышлял я, стараясь отвлечься от моего фиаско с больным.

Часть 4. Обуховский синдром от слова "обух".
   
Рядового я отвёз в часть, а на следующий день, уже с явлениями перитонита, снова привёз в госпиталь. Тогда я не знал, что показывал Медину Сомова накануне в, так называемою, промежуточную стадию кишечной непроходимости – период мнимого благополучия. Хотя хирург эти нюансы должен был учитывать. По всем правилам больного следовало бы оставить в диагностической палате под наблюдение, так как по течению патологического процесса этого заболевания через полутора суток, как правило, закономерно наступает стадия перитонита и нередко тяжёлого абдоминального сепсиса.
   
В приёмном отделении в этот день моего пациента осматривал ведущий хирург полковник медицинской службы Полунин, человек легко возбудимый и эмоциональный, который сначала не разобравшись попытался обвинить меня в поздней госпитализации, но после того как увидел мою и Медина записи в медицинской книжке, извинился, хотя ему это далось с трудом, добавив: «Что ж ты, лейтенант, капитана поправить не смог».
   
Я заметил недобрый блеск в его глазах, когда он разговаривал со своим подчинённым по телефону. Последние его слова я хорошо запомнил: «Десимон тебе даже симптом Обуховской больницы описал, а ты – «кишечная колика, в госпитализации не нуждается. Вот и получили мы перитонит».
   
Мне было неудобно. Казалось я подвёл своих коллег. Особенно я корил себя за то, что из-за меня пострадал рядовой Сомов, лежащий на каталке, молчаливый и бледный. Ведь именно его интересы я должен был защищать, не считаясь: ни с мнениями хирурга капитана Медина; ни с замечаниями командира части полковника Разинкова; ни разного рода субординационными отношениями; ни желаниями самого больного рядового Сомова, который с самого начала не хотел попадать в госпиталь.
   
С этого дня врачебное головотяпство, да простят меня доктор Греков и известная петербургская больница, я стал называть – «Обуховский синдром» – с ударением на первое «О», как в слове «обух». Этот симптомокомплекс состоял, по моему разумению, из признаков, центральным из которых являлось грубое, пренебрежительное отношение к больным и их патологии. Этот синдром мне приходилось наблюдать у некоторых врачей с высоким самомнением и небрежным отношением к своим обязанностям. К сожалению, врачи тоже подвержены разного рода «заболеваниям».