Тайны Печорина

                ТАЙНЫ ПЕЧОРИНА


                (Анатомия одного преступления)

                - Разве я похож на убийцу?
                - Вы хуже...
               
                М.Ю.Лермонтов, Герой нашего времени.    



     Знаменитый роман, известный всем со школьных времён, через полтора столетия после своего создания продолжал сохранять первозданную неразгаданность. По Б.Эйхенбауму, в лермонтовском наследии "многое не только не оценено, но даже и не прочитано так, как должно бы быть прочитано". В.Г.Белинский задавался  вопросом: "Какие поэтические тайны унёс он с собою в могилу? Кто разгадает их?" Помня его слова, что здесь "нет ни страницы, ни слова, ни черты, которые были бы наброшены случайно", рассмотрим заново сквозь "хрестоматийный глянец" повесть  "Княжна Мери" в той части, которая связана с дуэлью.

    ...Печорин подслушал разговор офицеров о желании "проучить...испытать его храбрость" на мнимой дуэли без пуль с участием Грушницкого, который "на него зол за то, что он отбил у него княжну". Хотя это было правдой, герой стал в позу невинно оскорблённого: "Обидел ли я кого-нибудь? Нет... Берегитесь, господин Грушницкий!..Со мной эдак не шутят. Вы дорого можете заплатить за одобрение ваших глупых товарищей. Я вам не игрушка!.." (здесь и далее цит. по изд. М.Ю.Лермонтов, Герой нашего времени, М., Айрис Пресс, 2006, с.100-101).

    Герой провёл бессонную ночь, о чём упомянул в дневнике дважды. Судя по этому, тогда же был составлен план дуэли, который не изменился и позже: "Грушницкий мне не кланяется уже несколько времени, а нынче раза два посмотрел на меня довольно дерзко. Всё это ему припомнится, когда нам придётся расплачиваться" (с.103). Однако время шло, а вызова не было. Пользуясь случаем, Печорин сам делает его, но так, чтобы Грушницкий не "разгорячился" (с.106). Княжна Мэри пригодилась здесь в качестве casus belli: тот был обвинён в клевете на неё. Сцену эту очевидец понял буквально: "Благородный молодой человек!". Он ошибался. К тому времени Печорин "утратил навеки пыл благородных стремлений" (с.108).

   Накануне дуэли Вернер сообщил, что другая сторона решила "...зарядить пулею один пистолет Грушницкого... Как вы думаете? должны ли мы показать им, что догадались?" Герой отвечал ему загадочно: "...будьте спокойны, я им не поддамся", а каким образом  -  "моя тайна" (с. 107-108). Заключалась она в том, чтобы стрелять по очереди. "...А! Господин Грушницкий! Ваша мистификация вам не удастся...мы поменяемся ролями: теперь мне придётся отыскивать на вашем бледном лице признаки тайного страха... Вы думаете, что я вам без спора подставлю свой лоб..."
 
   Но была проблема: "...мы бросим жребий!..и тогда...тогда...что, если его счастье перетянет? если моя звезда наконец мне изменит?.. И немудрено: она так долго служила верно моим прихотям; на небесах не более постоянства, чем на земле... Я помню, в продолжение ночи, предшествовавшей поединку, я не спал ни минуты. Писать я не мог долго: тайное беспокойство мною овладело. С час я ходил по комнате..." (с.108-109).
   
    Он приготовился к худшему: "Что ж? Умереть так умереть! потеря для мира небольшая; да и мне самому порядочно уж скучно. Я  -  как человек, зевающий на бале, который не едет спать только потому, что ещё нет его кареты. Но карета готова...прощайте!.." (с.108).
   
    Затем Печорин сел читать роман о Шотландии (родине предков Лермонтова). "Увлечённый волшебным вымыслом" о главном персонаже, чья отвага граничила с безумием, он внутренне изменился: "...нервы мои успокоились...глаза, хотя окружённые коричневою тенью, блистали гордо и неумолимо. Я остался доволен собою"(с.109).
 
    Самодовольство было объяснимо. "Большой дар соображения", который разглядел в нём когда-то доктор Вернер (с.67), помог ему. Накануне дуэли тот сказал: "...стреляться будете на шести шагах   -   этого требовал сам Грушницкий". В чём тут смысл, было неясно:"На шести шагах промахнуться трудно...Зачем вы сами назначили эти роковые шесть шагов?" (с.107-108). Потом понял: противник хочет быть уверен, что ранит, но не более того. Конфликт затеян не им, про опасность же для себя он совсем не знает.

    "Стреляясь при обыкновенных условиях, он мог целить мне в ногу, легко ранить меня и удовлетворить таким образом свою месть, не отягощая слишком своей совести " (с.113-114). Предстояло себя уберечь, а противника заставить "дорого заплатить". Но ничего не выйдет, если быть первым: другая сторона найдёт повод изменить регламент дуэли. Однако этого права она лишится после выстрела Грушницкого. По законам дуэлей и чести, он обязан стать мишенью для печоринского пистолета. Герой сказал: "Я всё так устрою, что на их стороне не будет никакой выгоды" (с.112). 
   
    Прибыв на дуэль, он предложил условия необычные: "...чтоб секунданты наши не были в ответственности" (с.112-113), стреляться, став на край скалы. Падение с неё при ранении приведёт к гибели, создав мнение о "неудачном прыжке". Хотя накануне предусмотрели: "Убитого - на счёт черкесов" (с. 107), от согласованных прежде условий Печорин твёрдо отказался. Капитан, затеявший мнимую дуэль, поддержал его и оборвал подопечного: "Ты дурак...ничего не понимаешь!" Этот конец его устраивал. Герой же себя сохранял: ранение равно убийству от падения со скалы, чего противник не допустит.
   
      
   ... Бросили жребий. Какой стороной легла монета, Печорин в дневнике не пишет, а сообщает другое: "Я решился предоставить все выгоды Грушницкому; я хотел испытать его; в душе его могла проснуться искра великодушия, и тогда всё устроилось бы к лучшему; но самолюбие и слабость характера должны были торжествовать...Я хотел дать себе полное право не щадить его, если бы судьба меня помиловала. Кто не заключал таких условий с своею совестью?" (с.114).

   "Вы счастливы, вам стрелять первому",  -  сказал он, обусловив это требованием: "Но помните, что если вы меня не убьёте, то я не промахнусь  -  даю вам честное слово" (с.114). Всем же стало понятно: Печорин желает умереть. Так бывало, когда человек, не хотевший жить, избирал дуэль как способ погибнуть не от своей руки, во избежание греха. Все промолчали. Возразить было нечего. Только Вернер наедине вновь потребовал объявить о заговоре. Герой сказал ему: "Ни за что на свете, доктор!.. вы всё испортите; вы мне дали слово не мешать...Какое вам дело? Может быть, я хочу быть убит..." Доктор поверил, ибо слова Печорина не расходились с его уступкой очереди.    
 
   На деле, герой "стал на углу площадки, крепко упёршись левой ногою в камень и наклонясь немного наперёд, чтобы в случае лёгкой раны не опрокинуться назад", а стрелок поднял оружие. "Колена его дрожали. Он целил мне прямо в лоб...Вдруг он опустил дуло пистолета и, побледнев, как полотно, повернулся к своему секунданту:  -  Не могу,  -  сказал он глухим голосом". На это и рассчитывал Печорин. Но дело едва не испортил капитан. "Трус",  -  сказал он. Тот спустил курок  -  пуля оцарапала колено Печорина. Грушницкий "удерживал улыбку". Ещё ранее Вернер говорил:"Грушницкий, кажется, поблагороднее своих товарищей" (с.107). Печорин же почувствовал другое:"...то были и досада оскорблённого самолюбия, и презрение, и злоба..." (с.115). "Я был уверен, что он выстрелит на воздух! Одно могло этому помешать: мысль, что я потребую вторичного поединка".
 
   Настала его очередь стрелять. Печорин велел своему секунданту вложить в пистолет пулю, и он сделался "бледнее, чем Грушницкий десять минут тому назад" (с.114-115). Стало ясно: участь того решена, и угроза смертью не была блефом. Печорин лгал о желании умереть, но "в военное время, и особенно в азиатской войне, хитрости позволяются" (с.107). Однако сейчас удар готовился пощадившему его. Оставалось уповать на благородство Печорина, написавшего: "Я стал неспособен к благородным порывам" (с.102).

    ...Капитан, побывавший секундантом "на пяти дуэлях" (с. 107), воспротивился его требованию: "А вы не имеете права переряжать...никакого права... это совершенно против правил...", и затем ещё раз:" А всё-таки это совершенно против правил" (с.116). Условия дуэли не менялись, но нельзя было менять ничего, как оказалось. К подобному сопротивлению Печорин явно подготовился заранее: "Хорошо...если так, то мы будем стреляться с вами на тех же условиях". Секундант дрогнул.
 
    Грушницкому же терять было нечего, потому запугать его было нельзя. Но Печорин знал его особенность. Он из числа людей, для которых "производить эффект  -  их наслаждение". На фронте тот "слывёт отличным храбрецом, я его видел в деле: он махает шашкой, кричит и бросается вперёд, зажмуря глаза. Это что-то не русская храбрость!.." (с.59-60). Сейчас же эффектным было поддержать противника по дуэли, вопреки опасности, и он остановил секунданта: "Оставь их ... ведь ты сам знаешь, что они правы". Тот ответил просто: "Дурак же ты, братец,... пошлый дурак!"(с.116).

   Герой пишет, что на другой день доктор, "против обыкновения, не протянул мне руки... Вот люди! все они таковы: знают заранее все дурные стороны поступка, помогают, советуют, даже одобряют его, видя невозможность другого средства, а потом умывают руки и отворачиваются с негодованием от того, кто имел смелость взять на себя всю тягость ответственности. Все они таковы, даже самые добрые, самые умные!.." (с.120). На деле он утаивал с самого начала "все дурные стороны поступка", начиная со способа и заканчивая подлинной причиной убийства.
   
   Почему Печорин пригрозил в уме дорогой платой не капитану, который придумал и взялся устроить фиктивную дуэль? Она стала безвредной для героя, как только он подслушал "этих дураков" и "глупых товарищей". Но почему им  овладела "ядовитая злость" по отношению к Грушницкому (с.101)?
 
    Тот сказал офицерам: "Он любит отшучиваться. Я раз ему таких вещей наговорил, что другой бы меня изрубил на месте, а Печорин всё обратил в смешную сторону. Я, разумеется, его не вызвал, потому что это было его дело; да не хотел и связываться" (с. 100). То, что он назвал "его дело", подразумевало нечто, с чем герой обратился к Грушницкому и перевёл в шутку, когда получил отповедь.
 
   Печорин поведал о себе: "Я был сам некогда юнкером, и, право, это самое лучшее время моей жизни" (с.81). Про Грушницкого он написал: "Он хорошо сложен, смугл и черноволос". Герой также отмечает, что распознал юнкера: "Я его понял, и он за это меня не любит... Впрочем, в те минуты, когда сбрасывает трагическую мантию, Грушницкий довольно мил и забавен..."
 
   После того инцидента они остались "наружно в самых дружеских отношениях", но он не прошёл бесследно. Печорин пишет: "Я его также не люблю: я чувствую, что мы когда-нибудь с ним столкнёмся на узкой дороге, и одному из нас не сдобровать..." (с.59-60). В другом месте он уточнил: "Я люблю врагов, хотя не по-христиански. Они меня забавляют, волнуют мне кровь. Быть всегда настороже, ловить каждый взгляд, значение каждого слова, угадывать намерения, разрушать заговоры, притворяться обманутым и вдруг одним толчком опрокинуть всё огромное и многотрудное здание их хитростей и замыслов  -  вот что я называю жизнью..." (с.94). Здесь же пахнуло смертью: "такие вещи" могли всплыть наружу.

   В создании "узкой дороги", где "одному из нас не сдобровать", Печорин отводил княжне вспомогательную роль. "Зачем я так упорно добиваюсь любви молоденькой девочки, которую обольстить не хочу и на которой никогда не женюсь?.. Из зависти к Грушницкому? Бедняжка, он вовсе её не заслуживает" (с.85). На самом деле, ответ имелся уже с самого начала: "Завязка есть!  -  закричал я в восхищении,  -  о развязке этой комедии мы похлопочем. Явно судьба заботится, чтоб мне не было скучно". В слове "комедия" был подтекст, который прояснился в выражении "Finita la komedia" (с.116), произнесённом после убийства бедняжки.

    Похлопотать требовалось вокруг княжны. При этом Печорин отверг предположение Вернера о своём чувстве к ней: "...напротив, совсем напротив!..Доктор, наконец я торжествую: вы меня не понимаете!.." (с.67). В то же время не стал спорить с другой его догадкой: "Предчувствую,...что бедный Грушницкий будет вашей жертвой".
   
    Герой продолжил хлопоты и после осечки: "Торжествуйте, друзья мои, торопитесь...вам недолго торжествовать!... Все эти дни я ни разу не отступил от своей системы" (с.84). Когда он узнал о заговоре, то на другой день прекратил интригу и объявил Мэри "всю истину...я вас не люблю" (с.102). "Узкая дорога" была готова. Оставалось мнимую дуэль обратить в реальную расправу, а шутку над собой  -  в трагедию для шутника.
   
   Но Печорин приехал на поединок в "довольно миролюбивом расположении духа" (с.112). "Я не помню утра более голубого и свежего", которое "наводило на все чувства какое-то сладкое томленье" (с.110). Он сказал то, что дотоле не звучало: "Откажись от своей клеветы, и я тебе прощу всё. Тебе не удалось меня подурачить, и моё самолюбие удовлетворено; вспомни, мы были когда-то друзьями. Лицо у него вспыхнуло, глаза засверкали.  -  Стреляйте,  -  отвечал он.  -  Я себя презираю, а вас ненавижу. Если вы меня не убьёте, я вас зарежу ночью из-за угла. Нам на земле вдвоём нет места... Я выстрелил. Когда дым рассеялся, Грушницкого на площадке не было" (с.116).
 
    Слова о дружбе были призывом к ней, который понял только Грушницкий. Ответ был ясен тоже лишь им двоим. "Великодушие" тот не проявил, как и полагал Печорин. Презирая себя за прошлое, распознанное героем, противник предпочёл смерть, свою либо печоринскую, нежели возврат к нему. Повторилась ситуация, когда он мог быть изрублен на месте. Однако на сей раз герой не стал шутить и исполнил "смертный приговор" (с.115).    

     ... Многое читается не так, "как должно бы быть прочитано", в романе, который написан эзоповым языком. Восстановленный первичный смысл обрекает тех, кто не приемлет такой дружбы, ибо сменит их Герой нашего времени.