Тайны Печорина

                ТАЙНЫ ПЕЧОРИНА


                (Анатомия одного преступления)

                - Разве я похож на убийцу?
                - Вы хуже...
               
                М.Ю.Лермонтов, Герой нашего времени.    



     Знаменитый роман, известный всем со школьных времён, через полтора столетия после своего создания продолжал сохранять первозданную неразгаданность. По Б.Эйхенбауму, в лермонтовском наследии "многое не только не оценено, но даже и не прочитано так, как должно бы быть прочитано". В.Г.Белинский задавался  вопросом: "Какие поэтические тайны унёс он с собою в могилу? Кто разгадает их?" Помня его слова, что здесь "нет ни страницы, ни слова, ни черты, которые были бы наброшены случайно", рассмотрим заново сквозь "хрестоматийный глянец" повесть  "Княжна Мери" в той части, которая связана с дуэлью.

    ...Печорин подслушал разговор офицеров о намерении "проучить...испытать его храбрость" на мнимой дуэли без пуль с участием Грушницкого, который "на него зол за то, что он отбил у него княжну". Хотя это было правдой, герой стал в позу невинно оскорблённого: "Обидел ли я кого-нибудь? Нет... Берегитесь, господин Грушницкий!..Со мной эдак не шутят. Вы дорого можете заплатить за одобрение ваших глупых товарищей. Я вам не игрушка!.." (здесь и далее цит. по изд. М.Ю.Лермонтов, Герой нашего времени, М., Айрис Пресс, 2006, с.100-101).

    План действий был готов у героя в ту же ночь, которую провёл без сна, о чём упомянул в дневнике дважды. Но почему он обратил "ядовитую злость" (с.101) не на капитана, который придумал саму идею фиктивной дуэли и взялся её устроить? Почему пригрозил в мыслях дорогой платой, то есть смертью, Грушницкому и всего лишь за розыгрыш, уже безопасный после разоблачения "этих дураков" и "глупых товарищей"?

    Намерения Печорина не изменились и позже: "Грушницкий мне не кланяется уже несколько времени, а нынче раза два посмотрел на меня довольно дерзко. Всё это ему припомнится, когда нам придётся расплачиваться" (с.103). Однако вызова не было. Герой, пользуясь случаем, сам делает его, но в такой форме, чтобы Грушницкий не "разгорячился" (с.106). Княжна Мэри пригодилась в качестве casus belli: тот был обвинён в клевете на неё. Очевидец инцидента расценил его по-своему: "Благородный молодой человек!". Он ошибался. К тому времени Печорин "утратил навеки пыл благородных стремлений" (с.108). Что же касалось будущего противника, доктор скажет:"Грушницкий, кажется, поблагороднее своих товарищей" (с.107). Тогда за что один решил убить другого?

 
    Накануне дуэли секундант, доктор Вернер, принёс новую весть: другая сторона решила "...зарядить пулею один пистолет Грушницкого... Как вы думаете? должны ли мы показать им, что догадались?" Ответ был категоричным: "...будьте спокойны, я им не поддамся", а прочее  -  "моя тайна" (с. 107-108). На самом деле, сообщение доктора, которого герой подбодрил, опять лишило сна: "Два часа ночи...не спится. А надо бы заснуть, чтобы завтра рука не дрожала...А! Господин Грушницкий! Ваша мистификация вам не удастся...мы поменяемся ролями: теперь мне придётся отыскивать на вашем бледном лице признаки тайного страха... Вы думаете, что я вам без спора подставлю свой лоб..."
 
   Правда, как победить в таком споре, Печорин не знал. Изначально у него была приготовлена идея поочерёдной стрельбы путём честной жеребьёвки. Уверенность в победе придавала "моя звезда... она так долго служила верно моим прихотям". Теперь появилось сомнение: "...но мы бросим жребий!..и тогда...тогда...что, если его счастье перетянет? если моя звезда наконец мне изменит?.. Что ж? Умереть так умереть! потеря для мира небольшая... Я помню, в продолжение ночи, предшествовавшей поединку, я не спал ни минуты. Писать я не мог долго: тайное беспокойство мною овладело. С час я ходил по комнате..." (с.108-109). Исход борьбы показался непредсказуемым. Однако, доктор не зря отмечал в нём когда-то "большой дар соображения" (с.67)...
    
   К утру "нервы мои успокоились... глаза, хотя окружённые коричневою тенью, блистали гордо и неумолимо. Я остался доволен собою" (с.109). Объяснилось это уже при встрече с противной стороной. Печорин предложил свою заготовку: стреляться по очереди и став на край пропасти, дабы при любом ранении разбиться насмерть. Это создаст мнение о "неудачном прыжке", "чтоб секунданты наши не были в ответственности"(с.112-113). Хотя накануне было предусмотрено: "Убитого - на счёт черкесов" (с. 107), от прежних условий Печорин твёрдо отказался. Капитан, инициатор затеи, поддержал его и оборвал подопечного: "Ты дурак...ничего не понимаешь!" Такой конец героя его устраивал.      
      
   ...Кинули жребий. Как он выпал, в дневнике не записано, а очередь назвал сам Печорин вместо секундантов. "Монета взвилась и упала звеня; все бросились к ней.  -  Вы счастливы,  -  сказал я Грушницкому,  -  вам стрелять первому! Но помните, что если вы меня не убьёте, то я не промахнусь  -  даю вам честное слово" (с.114). Это означало: право на первый выстрел выиграл он, но отдаёт противнику, на его счастье, взамен требуя своей смерти.       

   Так поступали, когда кто-либо, не имея мужества покончить с собой либо боясь тяжкого греха самоубийства, погибал на дуэли не от своей руки. Никто не проронил ни слова: возражать было неуместно. Вернер же наедине вновь потребовал объявить о заговоре. Герой сказал ему: "Ни за что на свете, доктор!.. вы всё испортите; вы мне дали слово не мешать...Какое вам дело? Может быть, я хочу быть убит..." Доктор поверил, ибо слова Печорина подтверждались его уступкой очереди.    
 
   Для чего же Печорин пошёл на такой странный, почти самоубийственный, шаг? Он дал своё пояснение:"Я решился предоставить все выгоды Грушницкому; я хотел испытать его; в душе его могла проснуться искра великодушия, и тогда всё устроилось бы к лучшему; но самолюбие и слабость характера должны были торжествовать...Я хотел дать себе полное право не щадить его, если бы судьба меня помиловала. Кто не заключал таких условий с своею совестью?" (с.114).

   Отсюда следует: "все выгоды", то есть, первая очередь, зависела не от жребия. Но получи её герой и заряди боевой патрон, другая сторона не допустила бы выстрела. Зато выстрели Грушницкий первым, он попал бы в ловушку своей обязанности продолжить дуэль со всеми последствиями. Для этого и потребовалась Печорину сделка с совестью. Он сказал доктору: "Я всё так устрою, то на их стороне не будет никакой выгоды" (с.112).

    Таким образом, задача была избежать чужой пули. Вернер накануне дуэли передал: "...стреляться будете на шести шагах  -  этого требовал сам Грушницкий". Герой не сразу понял последнего:"Зачем вы сами назначили эти роковые шесть шагов?" Но "на шести шагах промахнуться трудно" (с.108). Значит, тот хочет нанести неопасную рану, так как цели убийства у него нет  -  на поединок вызвал не он, а совершать его в интересах самозащиты совсем нет нужды, ибо об угрозе своей жизни он не знает.

    Печорин придумал стрельбу на краю пропасти, чтобы полностью обезопасить себя от выстрела. Расчёт строился на психологии Грушницкого. "Стреляясь при обыкновенных условиях, он мог целить мне в ногу, легко ранить меня и удовлетворить таким образом свою месть, не отягощая слишком своей совести " (с.113-114). Становясь над пропастью, Печорин сохранял и ногу: рана её была равносильна убийству от падения со скалы, что противнику не нужно. На всякий случай, герой так "стал на углу площадки, крепко упёршись левой ногою в камень и наклонясь немного наперёд, чтобы в случае лёгкой раны не опрокинуться назад".

 
   Стрелок поднял оружие. "Колена его дрожали. Он целил мне прямо в лоб...Вдруг он опустил дуло пистолета и, побледнев, как полотно, повернулся к своему секунданту:  -  Не могу,  -  сказал он глухим голосом". Всё шло, в основном, как рассчитал Печорин. Но дело едва не испортил капитан. "Трус",  -  сказал он. Тот спустил курок  -  пуля оцарапала колено Печорина. Грушницкий "удерживал улыбку", когда противник остался жив. Но Печорин, вместо радости, почувствовал обратное:"...то были и досада оскорблённого самолюбия, и презрение, и злоба..." (с.115). "Я был уверен, что он выстрелит на воздух! Одно могло этому помешать: мысль, что я потребую вторичного поединка".
 
   Настала его очередь стрелять. Печорин велел своему секунданту вложить в пистолет пулю. Вернер сделался "бледнее, чем Грушницкий десять минут тому назад" (с.114-115). Стало ясно: желание умереть было обманом. Хотя доктор считал: "В военное время, и особенно в азиатской войне, хитрости позволяются" (с.107), сейчас их жертвой предстояло пасть тому, кто пощадил подопечного, а это называлось уже иначе. Оставалось уповать на благородство Печорина, не зная, что последний признавал: "Я стал неспособен к благородным порывам" (с.102).

    ...Капитан, побывавший секундантом "на пяти дуэлях" (с. 107), воспротивился его требованию: "А вы не имеете права переряжать...никакого права... это совершенно против правил...", и потом ещё раз повторил:" А всё-таки это совершенно против правил" (с.116). Условия дуэли не поменялись, но нельзя было менять ничего, как оказалось. К подобному сопротивлению Печорин явно подготовился заранее: "Хорошо...если так, то мы будем стреляться с вами на тех же условиях". Секундант дрогнул.
 
    Грушницкому же терять было нечего, потому запугать его этим было нельзя. Но Печорин знал его особенность. Он из числа людей, для которых "производить эффект  -  их наслаждение". На фронте тот "слывёт отличным храбрецом, я его видел в деле: он махает шашкой, кричит и бросается вперёд, зажмуря глаза. Это что-то не русская храбрость!.." (с.59-60). Сейчас на дуэли эффектным было полностью согласиться с противником, невзирая на опасность, и он остановил  своего секунданта: "Оставь их ... ведь ты сам знаешь, что они правы". Тот ответил просто: "Дурак же ты, братец,... пошлый дурак!"(с.116).

   Герой пишет, что на другой день доктор, "против обыкновения, не протянул мне руки... Вот люди! все они таковы: знают заранее все дурные стороны поступка, помогают, советуют, даже одобряют его, видя невозможность другого средства, а потом умывают руки и отворачиваются с негодованием от того, кто имел смелость взять на себя всю тягость ответственности. Все они таковы, даже самые добрые, самые умные!.." (с.120). На деле он утаивал с самого начала "все дурные стороны поступка" и истинную причину дуэли.

   Печорин написал: "Я люблю врагов, хотя не по-христиански. Они меня забавляют, волнуют мне кровь. Быть всегда настороже, ловить каждый взгляд, значение каждого слова, угадывать намерения, разрушать заговоры, притворяться обманутым и вдруг одним толчком опрокинуть всё огромное и многотрудное здание их хитростей и замыслов  -  вот что я называю жизнью..." (с.94). Когда же он подслушал разговор офицеров о себе, им овладела смертельная, "ядовитая злость" по отношению к Грушницкому (с.101).

    Последний сказал там же: "Он любит отшучиваться. Я раз ему таких вещей наговорил, что другой бы меня изрубил на месте, а Печорин всё обратил в смешную сторону. Я, разумеется, его не вызвал, потому что это было его дело; да не хотел и связываться" (с. 100). "Его дело" было то, что ему сказал и затем перевёл в шутку герой, когда получил отповедь. В дневнике этот случай оставлен без пояснений, а причина злости закамуфлирована обидой, что из него делают игрушку.

   Печорин поведал о себе: "Я был сам некогда юнкером, и, право, это самое лучшее время моей жизни" (с.81). Он решил, что распознал Грушницкого: "Я его понял, и он за это меня не любит..." Для того юнкерство  было, судя по его сверх-резкому отпору, менее радужным. После происшедшего они остались "наружно в самых дружеских отношениях". Но "такие вещи" юнкер мог предать огласке. "Я его также не люблю: я чувствую, что мы когда-нибудь с ним столкнёмся на узкой дороге, и одному из нас не сдобровать...Впрочем, в те минуты, когда сбрасывает трагическую мантию, Грушницкий довольно мил и забавен... ". Печорин отмечал: "Он хорошо сложен, смугл и черноволос"(с.59-60).

   О княжне он раньше написал: "Зачем я так упорно добиваюсь любви молоденькой девочки, которую обольстить не хочу и на которой никогда не женюсь?.. Из зависти к Грушницкому? Бедняжка, он вовсе её не заслуживает" (с.85). Ответ на свой вопрос Печорин знал уже тогда, когда услышал от доктора про них обоих: "Завязка есть!  -  закричал я в восхищении,  -  о развязке этой комедии мы похлопочем. Явно судьба заботится, чтоб мне не было скучно". Слово "комедия" здесь имело обратный смысл: сразу после убийства он скажет: "Finita la komedia".

    Похлопотать требовалось с княжной. Когда Вернер сказал: "Предчувствую,...что бедный Грушницкий будет вашей жертвой" (с.67), герой не стал спорить. Но его догадку об интересе к Мэри отверг сразу: "...напротив, совсем напротив!..Доктор, наконец я торжествую: вы меня не понимаете!.." (с.67). Печорин продолжал хлопоты даже после осечки: "Торжествуйте, друзья мои, торопитесь...вам недолго торжествовать!... Все эти дни я ни разу не отступил от своей системы" (с.84). Но, узнав о заговоре, он прекратил интригу и объявил Мэри "всю истину...я вас не люблю" (с.102). План его переменился. Строить "узкую дорогу", где "одному из нас не сдобровать", уже не было нужды. Заговорщики с их мнимой дуэлью облегчили задачу. Оставалось воспользоваться шуткой над собой, наказав одного из них пулей за длинный язык.
   
  Печорин приехал на поединок в "довольно миролюбивом расположении духа" (с.112). "Я не помню утра более голубого и свежего", которое "наводило на все чувства какое-то сладкое томленье" (с.110). Разоблачать заговор, чтобы подвергнуть своего противника "одинаковой со мной опасности" (с.113), он не стал. Последнее обращение к нему прозвучало так: "Откажись от своей клеветы, и я тебе прощу всё. Тебе не удалось меня подурачить, и моё самолюбие удовлетворено; вспомни, мы были когда-то друзьями. Лицо у него вспыхнуло, глаза засверкали.  -  Стреляйте,  -  отвечал он.  -  Я себя презираю, а вас ненавижу. Если вы меня не убьёте, я вас зарежу ночью из-за угла. Нам на земле вдвоём нет места... Я выстрелил. Когда дым рассеялся, Грушницкого на площадке не было" (с.116).
 
    Упоминание о дружбе было на деле призывом к ней. Но вышло то, что Печорин и
ожидал. "Великодушие", как он это назвал, Грушницкий не проявил, хотя стоял в шаге от могилы. Отказ его прозвучал решительно, как тогда, когда он мог быть изрублен за него на месте. Печорин получил "полное право не щадить" и исполнил "смертный приговор" (с.115).    

     ... Многое здесь читается не так, "как должно бы быть прочитано", из-за написания романа эзоповым языком. Это относится и к последним словам Грушницкого. Они выразили яростную непримиримость к той дружбе, которая оставлялась ему как  единственный путь спасения. Но обречённый, негодуя, отверг её, и своё место на земле упрочил Герой нашего времени.