Тайны Печорина

                ТАЙНЫ ПЕЧОРИНА


                (Анатомия одного преступления)

                - Разве я похож на убийцу?
                - Вы хуже...
               
                М.Ю.Лермонтов, Герой нашего времени.    



     Знаменитый роман, известный всем со школьных времён, через полтора столетия после своего создания продолжал сохранять первозданную неразгаданность. По Б.Эйхенбауму, в лермонтовском наследии "многое не только не оценено, но даже и не прочитано так, как должно бы быть прочитано". В.Г.Белинский задавался  вопросом: "Какие поэтические тайны унёс он с собою в могилу? Кто разгадает их?" Помня его слова, что здесь "нет ни страницы, ни слова, ни черты, которые были бы наброшены случайно", рассмотрим заново сквозь "хрестоматийный глянец" повесть  "Княжна Мери" в той части, которая связана с дуэлью.

    ...Печорин подслушал разговор офицеров о желании "проучить...испытать его храбрость" на мнимой дуэли без пуль с участием Грушницкого, который "на него зол за то, что он отбил у него княжну". Хотя это было правдой, герой стал в позу невинно оскорблённого: "Обидел ли я кого-нибудь? Нет... Берегитесь, господин Грушницкий!..Со мной эдак не шутят. Вы дорого можете заплатить за одобрение ваших глупых товарищей. Я вам не игрушка!.." (здесь и далее цит. по изд. М.Ю.Лермонтов, Герой нашего времени, М., Айрис Пресс, 2006, с.100-101).

    Герой провёл бессонную ночь, о чём упомянул в дневнике дважды. Судя по этому, тогда же был составлен план дуэли, который не изменился и позже: "Грушницкий мне не кланяется уже несколько времени, а нынче раза два посмотрел на меня довольно дерзко. Всё это ему припомнится, когда нам придётся расплачиваться" (с.103). Однако время шло, а вызова не было. Пользуясь случаем, Печорин сам делает его, но так, чтобы Грушницкий не "разгорячился" (с.106). Княжна Мэри пригодилась здесь в качестве casus belli: тот был обвинён в клевете на неё. Сцену эту очевидец понял буквально: "Благородный молодой человек!". Он ошибался. К тому времени Печорин "утратил навеки пыл благородных стремлений" (с.108).

   Накануне дуэли Вернер сообщил, что другая сторона решила "...зарядить пулею один пистолет Грушницкого... Как вы думаете? должны ли мы показать им, что догадались?" Герой отвечал ему загадочно: "...будьте спокойны, я им не поддамся", а каким образом  -  "моя тайна" (с. 107-108). Заключалась она в том, чтобы стрелять по очереди. "...А! Господин Грушницкий! Ваша мистификация вам не удастся...мы поменяемся ролями: теперь мне придётся отыскивать на вашем бледном лице признаки тайного страха... Вы думаете, что я вам без спора подставлю свой лоб..."
 
   Но была проблема: "...мы бросим жребий!..и тогда...тогда...что, если его счастье перетянет? если моя звезда наконец мне изменит?.. И немудрено: она так долго служила верно моим прихотям; на небесах не более постоянства, чем на земле... Я помню, в продолжение ночи, предшествовавшей поединку, я не спал ни минуты. Писать я не мог долго: тайное беспокойство мною овладело. С час я ходил по комнате..." (с.108-109).
   
    Он приготовился к худшему: "Что ж? Умереть так умереть! потеря для мира небольшая; да и мне самому порядочно уж скучно. Я  -  как человек, зевающий на бале, который не едет спать только потому, что ещё нет его кареты. Но карета готова...прощайте!.." (с.108).
   
    Затем Печорин сел читать роман. "Увлечённый волшебным вымыслом" о герое, чья отвага граничила с безумием, он сам изменился: "...нервы мои успокоились...глаза, хотя окружённые коричневою тенью, блистали гордо и неумолимо. Я остался доволен собою"(с.109). Помог и "большой дар соображения", который разглядел в нём когда-то доктор Вернер (с.67). Накануне дуэли тот сказал: "...стреляться будете на шести шагах   -   этого требовал сам Грушницкий". В чём тут смысл, было неясно:"На шести шагах промахнуться трудно...Зачем вы сами назначили эти роковые шесть шагов?" (с.107-108). Потом понял: противник хочет быть уверен, что ранит, но не более того. Конфликт затеян не им, про опасность же для себя он совсем не знает.

    "Стреляясь при обыкновенных условиях, он мог целить мне в ногу, легко ранить меня и удовлетворить таким образом свою месть, не отягощая слишком своей совести " (с.113-114). Предстояло себя уберечь, а противника заставить "дорого заплатить". Но ничего не выйдет, если быть первым: другая сторона найдёт повод изменить регламент дуэли. Однако этого права она лишится после выстрела Грушницкого. По законам дуэлей и чести, он обязан стать мишенью для печоринского пистолета. Герой сказал: "Я всё так устрою, что на их стороне не будет никакой выгоды" (с.112). 
   
    Прибыв на дуэль, он предложил условия необычные: "...чтоб секунданты наши не были в ответственности" (с.112-113), стреляться, став на край скалы. Падение с неё при ранении приведёт к гибели, создав мнение о "неудачном прыжке". Хотя накануне предусмотрели: "Убитого - на счёт черкесов" (с. 107), от согласованных прежде условий Печорин твёрдо отказался. Капитан, затеявший мнимую дуэль, поддержал его и оборвал подопечного: "Ты дурак...ничего не понимаешь!" Этот конец его устраивал. Герой же себя сохранял: ранение равно убийству от падения со скалы, чего противник не допустит.
   
      
   ... Бросили жребий. Какой стороной легла монета, Печорин в дневнике не пишет, а сообщает другое: "Я решился предоставить все выгоды Грушницкому; я хотел испытать его; в душе его могла проснуться искра великодушия, и тогда всё устроилось бы к лучшему; но самолюбие и слабость характера должны были торжествовать...Я хотел дать себе полное право не щадить его, если бы судьба меня помиловала. Кто не заключал таких условий с своею совестью?" (с.114).

   "Вы счастливы, вам стрелять первому",  -  сказал он, обусловив это требованием: "Но помните, что если вы меня не убьёте, то я не промахнусь  -  даю вам честное слово" (с.114). Все поняли: Печорин желает умереть. Так бывало, когда человек, не хотевший жить, избирал дуэль как способ погибнуть не от своей руки, во избежание греха. Возразить было нечего. Только Вернер наедине вновь потребовал объявить о заговоре. Герой сказал ему: "Ни за что на свете, доктор!.. вы всё испортите; вы мне дали слово не мешать...Какое вам дело? Может быть, я хочу быть убит..." Доктор поверил, ибо эти слова не расходились с уступкой очереди.    
 
   На деле, герой "стал на углу площадки, крепко упёршись левой ногою в камень и наклонясь немного наперёд, чтобы в случае лёгкой раны не опрокинуться назад". Стрелок поднял оружие. "Колена его дрожали. Он целил мне прямо в лоб...Вдруг он опустил дуло пистолета и, побледнев, как полотно, повернулся к своему секунданту:  -  Не могу,  -  сказал он глухим голосом". Стать палачом мог не всякий. Как накануне говорил Вернер, "Грушницкий, кажется, поблагороднее своих товарищей" (с.107). "Трус", -  бросил его секундант. Тот спустил курок  -  пуля оцарапала колено Печорина. Противник его "удерживал улыбку", а герой почувствовал разное :"...то были и досада оскорблённого самолюбия, и презрение, и злоба..." (с.115), но не радость. "Я был уверен, что он выстрелит на воздух! Одно могло этому помешать: мысль, что я потребую вторичного поединка".
 
   Настала его очередь стрелять. Печорин велел своему секунданту вложить в пистолет пулю, и он сделался "бледнее, чем Грушницкий десять минут тому назад" (с.114-115). Стало ясно: участь того решена, и угроза смертью не была блефом. Печорин лгал о желании умереть, но "в военное время, и особенно в азиатской войне, хитрости позволяются" (с.107). Однако сейчас удар готовился пощадившему его. Оставалось уповать на благородство Печорина, написавшего: "Я стал неспособен к благородным порывам" (с.102).

    ...Капитан, побывавший секундантом "на пяти дуэлях" (с. 107), воспротивился его требованию: "А вы не имеете права переряжать...никакого права... это совершенно против правил...", и затем ещё раз:" А всё-таки это совершенно против правил" (с.116). Условия дуэли не менялись, но нельзя было менять ничего, как оказалось. К подобному сопротивлению Печорин явно подготовился заранее: "Хорошо...если так, то мы будем стреляться с вами на тех же условиях". Секундант дрогнул.
 
    Грушницкого же запугать было невозможно: терять ему стало нечего. Но Печорин знал его слабость. Он из числа тех людей, для кого "производить эффект  -  их наслаждение"; на фронте тот прослыл "отличным храбрецом, я его видел в деле: он махает шашкой, кричит и бросается вперёд, зажмуря глаза. Это что-то не русская храбрость!.." (с.59-60). Сейчас эффектным было согласиться с противником, и он остановил секунданта: "Оставь их ... ведь ты сам знаешь, что они правы". Тот ответил просто: "Дурак же ты, братец,... пошлый дурак!"(с.116).

   Герой пишет, что на другой день доктор, "против обыкновения, не протянул мне руки... Вот люди! все они таковы: знают заранее все дурные стороны поступка, помогают, советуют, даже одобряют его, видя невозможность другого средства, а потом умывают руки и отворачиваются с негодованием от того, кто имел смелость взять на себя всю тягость ответственности. Все они таковы, даже самые добрые, самые умные!.." (с.120). На деле он скрыл с самого начала "все дурные стороны поступка", касавшиеся не только способа, но и мотива убийства.
   
   В самом начале герой написал о юнкере: "Я его также не люблю: я чувствую, что мы когда-нибудь с ним столкнёмся на узкой дороге, и одному из нас не сдобровать..." Это не помешало другому чувству: "Впрочем, в те минуты, когда сбрасывает трагическую мантию, Грушницкий довольно мил и забавен" (с.60). Причина столь разных эмоций не объясняется. 

   Печорин сказал о себе: "Я был сам некогда юнкером, и, право, это самое лучшее время моей жизни" (с.81). Он распознал Грушницкого: "Я его понял, и он за это меня не любит..." Оценил и внешность: "Он хорошо сложен, смугл и черноволос" (с.59-60). Результатом стало нечто, о чём Печорин умолчал, но Грушницкий таить не стал: "Я раз ему таких вещей наговорил, что другой бы меня изрубил на месте, а Печорин всё обратил в смешную сторону. Я, разумеется, его не вызвал, потому что это было его дело; да не хотел и связываться" (с. 100).
 
   Они остались "наружно в самых дружеских отношениях" (с.60). Печорин говорил: "Я люблю врагов, хотя не по-христиански. Они меня забавляют, волнуют мне кровь. Быть всегда настороже, ловить каждый взгляд, значение каждого слова, угадывать намерения, разрушать заговоры, притворяться обманутым и вдруг одним толчком опрокинуть всё огромное и многотрудное здание их хитростей и замыслов  -  вот что я называю жизнью..." (с.94). Выслушав от юнкера тяжкие оскорбления, которые заслуживали смерти на месте, он остался верен так называемой жизни. 

   Дальнейшее подсказали обстоятельства. Приехав на курорт вслед за Грушницким и узнав детали их отношений с Мэри, герой пришёл в восторг. "Завязка есть!  -  закричал я в восхищении,  -  о развязке этой комедии мы похлопочем. Явно судьба заботится, чтоб мне не было скучно". Какую развязку имел он в виду, станет понятным после убийства и слов "Finita la komedia" (с.116).

    Княжне предстояло в ней сыграть роль тоже незавидную, зато бескровную: "Зачем я так упорно добиваюсь любви молоденькой девочки, которую обольстить не хочу и на которой никогда не женюсь?.. Из зависти к Грушницкому? Бедняжка, он вовсе её не заслуживает" (с.85). Может быть, из мести ему? Доктор Вернер предсказал: "Предчувствую,...что бедный Грушницкий будет вашей жертвой". Печорин ничего на это не ответил, но опроверг его предположение о своём чувстве к Мэри: "...напротив, совсем напротив!.. Доктор, наконец я торжествую: вы меня не понимаете!.." (с.67). Из чего следует, что догадка насчёт юнкера была верной. "Хлопоты" имели цель выстроить "узкую дорогу" между ними под видом любовного соперничества, понятого всеми одинаково: "Грушницкий на него зол за то, что он отбил у него княжну" (с.100).

   Печорин написал: "Все эти дни я ни разу не отступил от своей системы" (с.84). Услышав же, как Грушницкий почти разгласил "его дело", он почувствовал "ядовитую злость" (с.101). Утаив, как и прежде, тот случай, Печорин в дневнике пообещал дорогую плату не капитану, который придумал фиктивную дуэль, подбил офицеров на это и взялся её устроить. В записях исказив причину своей злости, герой использовал готовый заговор, составленный против него, с тем, чтобы обратить против Грушницкого. На другой же день он объявил княжне "всю истину...я вас не люблю" (с.102) и прервал ставшие уже ненужными отношения. Оставалось фиктивный поединок сделать реальной расправой и превратить шутку над собой в трагедию для шутника.
   
    Однако на поединок Печорин приехал в "довольно миролюбивом расположении духа" (с.112). "Я не помню утра более голубого и свежего", которое "наводило на все чувства какое-то сладкое томленье" (с.110). Он сказал слова о дружбе, после их конфликта ещё не звучавшие: "Откажись от своей клеветы, и я тебе прощу всё. Тебе не удалось меня подурачить, и моё самолюбие удовлетворено; вспомни, мы были когда-то друзьями. Лицо у него вспыхнуло, глаза засверкали.  -  Стреляйте,  -  отвечал он.  -  Я себя презираю, а вас ненавижу. Если вы меня не убьёте, я вас зарежу ночью из-за угла. Нам на земле вдвоём нет места... Я выстрелил. Когда дым рассеялся, Грушницкого на площадке не было" (с.116).
 
    Слова героя о дружбе были призывом к ней и поняты только тем, к кому обращены. Но Грушницкий не проявил "великодушие", как его понимал Печорин и чего заведомо не ждал. Презиравший себя предпочёл смерть, свою либо печоринскую, нежели возврат к прошлому. Повторилась ситуация, когда он мог быть изрублен за это на месте. И на сей раз "смертный приговор" за такие вещи Печорин привёл в исполнение (с.115).    

     ... Многое здесь читается не так, "как должно бы быть прочитано", из-за эзопова языка, посредством которого автор заклеймил Героя нашего времени.