На Восток

К 2030-му году на территории Евросоюза официально зарегистрировалось более десяти тысяч сатанинских обществ. Международная партия «Свободные люцифериане Европы» получила большинство в парламентах всех стран ЕС, кроме Греко-Болгарии, Румыно-Молдовы, Сербо-Македонии и Польшо-Литвы. «Свободные люцифериане» добились снижения «возраста согласия» для вступления в половые отношения до четырнадцати лет, а в школьные программы были введены уроки группового секса. Было разрешено употреблять любые виды наркотиков, поедать абортивный материал и выращенное из стволовых клеток человеческое мясо, заключать браки между близкими родственниками и совершать половые акты в общественных местах. Пары, чьи дети родились физически или умственно неполноценными получили право усыплять их инъекцией героина. 
Европа веселилась.
Студент парижской Школы искусств Жан-Жак, выпив пол-литра красного вина с растворенной в нем щепоткой кокаина, голышом отплясывал в бывшем католическом храме, чей настоятель и большая часть прихожан обратились в религию Сатаны. Его друг-музыкант, тряся головой, неистово жал на клавиши органа, извлекая сочиненную им увертюру, полную гордыни и ярости. Вокруг Жан-Жака танцевали юноши и девушки, они сбрасывали с себя одежды и тут же совокуплялись. У каменных статуй, изображавших святых, давно уже были отбиты носы и уши, их одежды были испещрены магическими символами, карикатурными рисунками половых органов и богохульными надписями.
Над алтарем возвышалась скульптура, которой ее автор, Жан-Жак, очень гордился. Он считал, что изображать дьявола в виде козла с женским бюстом, это банально, и дьявол должен быть у каждого свой. Жан-Жак, делая наброски будущего изваяния, проявил всю свою художественную фантазию: его дьявол получился многоглазым, многоклювым, с четырьмя клешнями и восемью щупальцами. И двуполым: раскрытая вагина располагалась на животе, а огромный пенис, расположенный ниже, загибался крюком, устремляясь к вагине.
Жан-Жак обратил внимание на студентку лет семнадцати, недавно вступившую в их общину. Она, похоже, первый раз участвовала в черной мессе, она танцевала неуклюже, и на ней еще оставалось нижнее белье. Жан-Жак подошел к новообращенной, грубо ухватил ее одной рукой за грудь, а второй рукой поднес к ее рту ополовиненную бутылку с вином. Студентка запрокинула голову, глотнула, красная жидкость потекла по ее телу, Жан-Жак стал слизывать струйки, а потом потащил студентку к алтарю. «Ты не девственница?» – спросил он, после того, как сорвал со студентки бюстгалтер и трусы, уложил ее на алтарь и раздвинул ей ноги. «Давно уж нет!» – ответила студентка обиженным тоном, приподняла таз и притянула Жан-Жака к себе. Жан-Жак расхохотался и крикнул: «А ведь алтарь необходимо окропить не только женским потом, но и кровью!..» И тут же прижал рот к уху партнерши, крепко вцепился в него зубами и резким движением головы оторвал ушную раковину под корень. Хлынула кровь, студентка заорала и попытался отпихнуть Жан-Жака, но он схватил ее за горло, а коленями сдавил ей ребра. Он стал с наслаждением жевать хрустящую ушную раковину, а затем проглотил солоноватое месиво. И поднял голову вверх, на лицо истукана. Жан-Жаку показалось, что истукан подмигнул ему одним из десятка своих глаз. Жан-Жак вытаращился на извивающуюся под ним, забрызганную собственной кровью студентку, чьих воплей никто из танцующих не расслышал, издал животный рев, его глаза закатились, и он впился в шею девушки, и стал грызть ее кожу и мышцы, пока не добрался до артерии. Девушка конвульсивно задергалась и вскоре обмякла. А Жан-Жак, напившись ее крови, совершил с безжизненным телом недолгий, но энергичный половой акт.
Через пару суток Жан-Жака арестовали. Это был далеко не первый случай, когда во время черной мессы совершалось уголовное преступление, камеры тюрем и полицейских участков были забиты убийцами-сатанистами, но так как большинство полицейских, прокуроров и судей также принадлежали к церкви Сатаны, то следствия и суды тянулись бесконечно.
Один из двух надзирателей, которые вели Жан-Жака по тюремному коридору, ткнул ему под ребра кончиком дубинки и злобно процедил сквозь зубы: «Посадить бы тебя, выродка, в камеру к христианам, иудеям или мусульманам, вот бы они тебе устроили веселую жизнь! Но, увы, это запрещено тюремными правилами…» Второй надзиратель похлопал Жан-Жака по плечу и весело подмигнул ему, сказав громко: «Не ссы, брат, скоро все будет нашим!..»
Жан-Жак отсидел пару месяцев. И однажды он и его сокамерники были разбужены надзирателями, у которых на синих рукавах чернели повязки с красной перевернутой пентаграммой. «Свобода вам, братья во Сатане! – гаркнул один из надзирателей. – Полнейшая свобода!..»
В тюремный двор согнали четыре десятка надзирателей и заключенных, которые отказались поклясться в верности Люциферу. Всех их жестоко избили ногами и дубинками. Вытянули из стонущей толпы пару человек, содрали с них кожу и опрыскали тела спреем из перцовых балончиков. Тогда половина из упорствующих присягнули Сатане.  Из числа оставшихся сатанисты вытянули еще пару человек, вырезали из их плеч и бедер несколько кусков мяса, развели костер, поджарили куски человечины на вертелах и жадно сожрали. После этого большинство из упорствующих присягнули Сатане. Остался пяток непреклонных, они стояли, опустив головы, сложив ладони, и шепотом молились. Сатанисты облили их бензином и подожгли.
Парижские улицы заполнились веселящимися народными массами. Горели синагоги, христианские и буддистские храмы. Священников и тех, кто отказывался кричать «Слава Сатане!», долго и изобретательно убивали.
Когда первый революционный угар прошел, были сформированы новые властные структуры, отличавшиеся от прежних предельной жесткостью. Вся верховная власть оказалась в руках у совета из восьми великих жрецов сатанинского культа, менее значительные посты заняли жрецы рангом пониже. Евросоюз нуждался в спецслужбах, которые выискивали бы затаившихся анти-сатанистов. А также готовились мощные объединенные вооруженные силы. Первая цель которых  – Восточная Европа, где позиции анти-сатанистов еще были достаточно сильны, партизанские отряды отчаянно и с переменным успехом сражались с армией дьяволопоклонников. Но главная цель – созданная несколько лет назад Великая Евразийская Империя со столицей в Новом Петрограде, расположенном на Алтае. Любые проявления сатанизма и его пропаганда в Евразийской Империи были запрещены, жалкие немногочисленные кучки сатанистов были загнаны в подполье, пойманным давали пожизненные сроки и отправляли в северные лагеря, где другие заключенные относились к ним, как к третьему сорту. Жителей Евросоюза объединила серьезная цель – разрушить Великую Евразийскую Империю и заставить ее народы жить по сатанинским законам.

Гражданин Шведо-Балтии, латыш по крови, житель города Вентспилса, лютеранский пастор Уго Карклыньш с подросткового возраста невзлюбил все русское. Нет, он терпимо относился к некоторым русским, особенно, к тем, кто ассимилировались, приняли латышскую культуру, перешли в домашнем общении на латышский язык и, значит, стали истинными европейцами. И даже те, кто культурно остались русскими, но так же, как и он, ненавидели Россию, называли ее Мордором или рашкой-говняшкой, вызывали у него некоторую симпатию. Они еще русские, но уже их дети или внуки вырастут латышами и европейцами, думал Уго Карклыньш.
В подростковом возрасте он впервые приехал в Ригу, вечером его остановили в переулке четверо хулиганов, они повалили его на асфальт, попинали ногами, забрали у него кошелек и часы, и по нескольку раз плюнули ему сверху на голову. Говорили хулиганы по-русски. И детскую эту обиду Уго Карклыньш с болью нес через всю свою жизнь.
Когда к Российской Федерации стали присоединяться некоторые соседние страны, и образовалась Великая Евразийская Империя, и потомок Рюриковичей и татарских ханов Святогор Тургенев-Трубецкой был провозглашен Императором, Уго Карклыньш порадовался, что страны Балтии вовремя вошли под протекторат Швеции. Уго Карклыньш ни капли не сомневался, что Евразийская Империя создавалась русскими насильно и что кавказские, славянские, среднеазиатские народы стонут под императорским игом и подвергаются тотальной русификации. Он смотрел вечерами Евразийское ТВ и возмущался: «Имперская пропаганда!!! Имперская пропаганда!.. Никакой свободы и демократии… Всегда этим русским своей огромной земли мало, всегда они чужие земли норовят захватить!»
Когда в Евросоюзе развили бурную деятельность сатанисты, Уго Карклыньш обеспокоился, но, вздохнув, сказал: «Что поделать, за свободу надо платить!» Когда партия «Свободные люцифериане Европы» захватила власть, Уго Карклыньш испугался, но не потерял надежды, что все придет в норму: «Здравый смысл возьмет вверх, Европа сильна культурой, уважением к правам личности и общечеловеческим ценностям!..»
Когда он увидел на экране, как в Париже, Берлине и Лондоне горят церкви, мечети и синагоги, как беснующиеся толпы сатанистов расправляются с несогласными, он пришел в ужас, но понадеялся, что до Шведо-Балтии этот бунт не докатится, захлебнется где-нибудь на границе Польшо-Литвы. Все чаще стены лютеранского храма, где он служил, пачкались черной краской, непристойными рисунками и богохульными лозунгами, но он не верил, что на его родине так уж сильны антихристианские настроения.
Правительства Канады, Австралии и Новой Зеландии предоставили убежище только гражданам Великобритании. А правительство США решило принимать только тех беженцев, кто сможет перевести на счет американских банков сумму эквивалентную 700-ам тысячам долларов. Работники аэропортов Риги, Вильнюса, Таллинна проводили грустными или злыми взглядами последние самолеты с политиками, чиновниками и коммерсантами, которые улетали прочь от смертельной опасности в благополучные Соединенные Штаты.
Вскоре в новостях показали, как вереницы автомобилей, грузовиков и автобусов с беженцами нескончаемым потоком едут по дорогам Европы. Бежали немцы, французы, скандинавы, голландцы, славяне, арабы, евреи, азиаты. Прошла группа изможденных, одетых в грязные, рваные одежды, израненных, изможденных кришнаитов, они распевали «Харе Кришна! Харе Рама…», но как-то вяло, грустно, обреченно, со слезами на глазах.

Император Великой Евразийской Империи Святогор Первый созвал министров и бояр на государственный совет. На голове у Императора сияла драгоценными каменьями корона в форме расколотого на две половины грецкого ореха. Окладистая императорская борода достигала ременной бляхи в форме лучистого солнца.
«Размолотить шайтанову орду упреждающими ударами, раньше, чем она подойдет к нашим границам! – прорычал министр обороны Расул Кадыров, так что на шитом золотом мундире затряслись бахромчатые эполеты. – Пройтись железном катком по всей Европе! Раздавить змея в его логове, в лепешку раздавить, пока змей не окреп…»
Министр иностранных дел Исаак Кукушкинд печально вздохнул: «Ну, да, спасем в который раз Европу, а потом нас опять будут упрекать, что мы ее оккупировали, попрали свободы и общечеловеческие ценности… Что наши солдаты насиловали европейских женщин… Что навязываем мы либеральной Европе свои тоталитарные понятия… – министр Кукушкинд пожал плечами. – А с другой стороны, не по-человечески это, бросить их… в такой беде… Ну, может, и стоит ввести войска на территорию ЕС… Но никак не далее границ бывшего СССР… а?..» 
Император Святогор Первый шевельнул кустистыми бровями, задумавшись, подкрутил длинный острый ус, пригладил бороду. Поднял скипетр и провозгласил: «Властью, данной мне Всевышним, повелеваю!.. Подтянуть войска, в количестве достаточном для долгой обороны, к границе между Евразийской Империей и Евросоюзом. Пропускать через границу всех беженцев, независимо от расы, национальности, вероисповедания, пола, возраста, социального положения. Транспортировать всех беженцев в необжитые районы Сибири и Дальнего Востока, обеспечив беженцев в долг всем необходимым для осваивания территорий, поднятия производства, развития сельского хозяйства, налаживания быта, формирования инфраструктуры. Запретить покидать выделенные территории беженцам и их потомкам в  течение  двухсот лет. Сформировать отдел спец-жандармерии, который занимался бы выявлением среди беженцев тайных дьяволопоклонников. После того, как последние беженцы пересекут границы Евросоюза и Евразийской империи, воздвигнуть на границе с помощью самых новейших нано-технологий стену, непреодолимую, непробиваемую, неразрушимую. Назначить на защиту стены круглосуточные дозоры… И да, вот что… – Император призадумался и изрек. – Земли Евросоюза, а точнее, земли балтийские, финские, польские, румынские и другие земли, непосредственно прилегающие к Евразийской империи, выжечь подчистую, дабы ровное безжизненное пространство там пролегло, просматриваемое с нашей стены минимум на пять сотен километров…»
«Мудро, ох, мудро!..» – зашелестели с почтением пузато-бородатые бояре, одетые в кафтаны с длинными рукавами и высокие кучерявые шапки.

И начала вырастать на границах стена длинно-высокая, непреодолимая, непробиваемая да с пятью широченными воротами. И встали на защиту ворот тех войска грозные, войска грозные евразийские: полки казаков русских да козаков украинских, белорусских гусар, джигитов кавказских, батыров туркестанских да киргиз-кайсацких, стрелков калмыцких, бурятских, алтайских да тувинских, да и чукотских да якутских следопытов-ниндзя.
Текли к тем воротам со стороны западной потоки несчастных измученных беженцев из ЕС, ища спасения под крылом Великой Евразийской Империи. А по пятам за ними шла орда сатанинская – развевались знамена из человечьей кожи, украшенные пентаграммами, качались шесты с насаженными на них головами раввинов, попов и мулл, чьи бороды, гривы и пейсы развевались на ветру как бунчуки.

Пастор Уго Карклыньш сидел на чемодане в прихожей. В автомобиле его ждала семья: супруга, две дочки и сын. Пастор сжал голову руками: «Просить защиты у этих… у этих… у русских!.. Какой позор!»
Четырнадцатилетний сын протянул руку к рулевой колонке и нажал на кнопку звукового сигнала. Уго Карклыньш схватил чемодан, доплелся до автомобиля, уложил чемодан в багажник, сел за руль. Супруга достала из сумочки платочек и протерла пастору вспотевший лоб. Пятилетняя дочка прижала к груди плюшевого зайца. Автомобиль выехал со двора и пристроился к хвосту колонны. Впереди была видна протянувшаяся вдоль всего горизонта стена, высотой метров двести. Позади вставала завеса из черного дыма, то полыхали здания соседнего города, уже занятого авангардом сатанистов.

Последние беженцы проехали под аркой ворот, и створки ворот сомкнулись, и даже щели затянуло, и сгладились швы, как будто-то никогда и не было никаких щелей. Стена высоко-длинная ярко засияла, чтобы слепить всякого, кто приближался к ней с западной стороны. Из толщи стены через каждые десять метров выросли дула нано-пулеметов, и когда войска сатанинские подступили поближе, ударили из тех пулеметов струи всепожирающего красно-желтого пламени, и испарилась вмиг пехота вражеская. Нано-катапульты метнули из-за стены снаряды мощные, разметало, разодрало бронетехнику, раскрошило ее в пыль взрывами грибовидными.

Беженцев погрузили в вагоны, и поезд, безколесный, на воздушных подушках, понесся, мелодично жужжа, на восток, нависая в полуметре над дорожным полотном. Уго Карклыньш целыми днями читал духовную литературу, а когда уставал, ложился на верхнюю полку и глядел в окно. Пассажиры удивлялись, когда посреди поля или над лесом вырастало вдруг гигантское голографическое изображение Императора Святогора Первого. Император провожал состав мудро-заботливым взглядом. Иногда появлялась иная голограмма – двуглавый орел. Птица описывала по небу круги, то снижалась к составу, летя вровень с окнами поезда, то взмывала вверх, улетая за облака. Однажды появилось голографическое изображение монаршего семейства: матушка-императрица в кокошнике, украшенном рубинами и смарагдами, помахала вслед поезду платочком; наследник престола в матросском костюмчике сделал сальто и сел на шпагат, четверо великих княжон, одетые в русские крестьянские одежды, выжитые жемчугом и золотой нитью, крутили хула-хупы, прыгали через скакалки, играли с белым пуделем; собачка прыгала через кольцо, а потом погналась за составом и бежала за ним, гавкая, с полчаса.
«Пускать пыль в глаза, – ворчливо комментировал голографические изображения Уго Карклыньш, – это вполне в духе русских!..»
«Но все-таки красиво…» – заметила его супруга, расчесывая волосы дочке.
Дочка, как и сын, завороженно смотрели в окно. За окном проносились поля, колосившиеся рожью. Поля сменялись непроходимыми чащобами. Леса пересекали голубые ленты рек, с белевшими на них парусами яхт.
Поезд домчался до крупного города. Вздымались вверх двухсотэтажные башни жилых зданий самых причудливых форм: спиралевидные, копьевидные, шарообразные, в форме раковин, листьев, фруктов и бутонов. Между зданиями, как стрекозы и шмели, кружили одноместные и многоместные летательные аппараты, мерцающие серебристо-фиолетово. Во дворах на катках с искусственным льдом носились пары фигуристов, кружились разноцветные карусели, по дорогам галопировали всадники на лошадях.
«А в школе, – подал голос сын Уго Карклыньша, – нам говорили, что в Евразийской Империи везде нищета и разруха…»
«Правильно говорили – буркнул Карклыньш-старший. – А то, что мы видим, это «потемкинские деревни»… я тебе как-нибудь объясню, что это значит. Строить «потемкинские деревни», на это русские всегда были большие мастера. Они только на это и способны…»
Он прервал свое бурчание, когда поезд стал притормаживать, ожил динамик, и мелодичный девичий пригласил пассажиров к выходу, обедать. Дикторша говорила по-русски, но немцы, французы, итальянцы и другие европейцы за время пути уже заучили простейшие русские фразы. Кормили в пути простыми и грубыми, но сытными блюдами. Кормили на улице, из полевых кухонь, синий дымок вился из тонких труб. «Щи да каша – пища наша!» – плакат с такой надписью растягивали возле каждой кухни. Все пассажиры имели жестяные котелки и кружки, алюминиевые ложки. Пищу раздавали румяные толстые тетки в белых фартуках и цветастых платках. Во время приемов пищи обычно включали бодрую музыку, в этот раз жизнерадостный баритон выводил: «А я Сибири, Сибири не боюся! Сибирь ведь тоже русская земля!..»
Через пару дней поезд уже ехал через тайгу. Остановились у скалистой возвышенности, которую огибала неширокая быстрая река. Женский голос из репродукторов сообщил, с ласковой интонацией, что беженцы достигли места назначения. Пассажиры выходили с вещами, с любопытством и некоторым испугом озирались по сторонам. На поляне был сооружен помост из деревянных досок. На помост взобрался начальниц охраны поезда, коренастый усатый мужчина в короткой кожаной куртке, кирзовых сапогах и фуражке с кокардой в форме лучистого солнца. На боках у мужчины висели казацкая шашка и кобура с маузером, а грудь перекрещивали пулеметные ленты. По обе стороны от мужчины встали две улыбчивые румяные девушки в красных косынках и черных кожанках. «Что еще за маскарад?..» – буркнул Уго Карклиньш недовольно.
Начальник охраны и девушки взяли в руки микрофоны. Мужчина говорил, а девушки переводили на несколько языков. Но Уго Карклиньшу перевод был не нужен.
– Милостью Его Императорского Величества Святогора Первого вам, беженцам из захваченного чертячьими прихвостнями Евросоюза дарована земля в тысячу квадратных километров. В долг вам предоставят все необходимые инструменты и материалы, продукты и лекарства на первое время. Рубите тайгу, осваиваетесь, стройте дома, школы, больницы, мосты, фабрики, заводы. Специалистов всевозможных профилей среди вас достаточно! Законы на выделенной вам территории будут действовать, конечно, наши, имперские.  А полицию сформируете сами. Языком межнационального общения станет для вас русский, учителей к вам пришлют. Территорию, выделенную вам из милости, вам и вашим потомкам покидать запрещается в течение двух веков. Живите и трудитесь! Плодитесь и размножайтесь! Слава Великой Евразийской Империи! Слава Императору Святогору! Слава матушке-императрице!
Последние фразы мужчина прокричал и сделал рукой дирижерский жест, как бы призывая беженцев повторить лозунги. Беженцы нестройно, с различными акцентами, начали скандировать: «Слава!.. Слава!..»
Уго Карклыньшь не стал кричать, но для вида открыл несколько раз рот. С неудовольствием заметил, что его сын и дочь горланили «Слава Империи!» с охотой и даже радостно. Проворчал:
– Покидать территорию, видите ли, нельзя!.. Еще и вышки с пулеметами, наверное, по периметру поставят… Как будто в Гулаге каком-то… Или в резервации… Как преступников каких-то загнали в сибирскую глушь…
– Радоваться бы надо, что мы живы остались… – сказала его супруга печально, – Радоваться, что выбрались из того кошмара! – и приобняла сына и дочь, притянула их с нежностью к себе и чмокнула поочередно в белесые макушки