За островом

Осенний вечер зиял провалами холодного чёрного неба, шелестел мёртвой листвой  на каменных дорожках, ведущих к набережной реки. Плеск волн вот уже много лет здесь оставался самым привычным звуковым фоном, что не исчезал во все времена года.
Река не замерзала зимой. И лишь плотность волны говорила искушённому слуху о том, горячо или холодно ей. Летом волна казалась более невесомой, зимой смачно и масляно отяжелевшей. Но, как известно, плотность воды – величина постоянная, так что все звуковые  эффекты можно было списать на фантазии ума.

Ганс подошёл к  самому краю  галечного берега, где в лодке  поджидал его отец. Он передал отцу школьный ранец, потом сам осторожно перебрался в лодку , стараясь не нарушить равновесие.  Когда правая нога коснулась деревянного дна, лодка  покачнулась, и Ганс ощутил короткий приступ страха. Хотя по большому счёту бояться было нечего - река не имела ни сильных течений, ни зияющих глубин. Но страх он и есть страх, может придти в любой момент.
Сделав пару неловких движений, Ганс, наконец, уселся на пассажирскую скамью. Отец размашисто взмахнул деревянными тяжёлыми вёслами. Город с его островерхими черепичными крышами медленно, но верно стал отдаляться.
Несколько минут плавного захода в пелену холодного  густого тумана, и вот уже отец причаливает к краю острова, на котором стоит их  дом, сложенный из серого камня.

Всё привычно и предсказуемо сегодня, как и много дней до и после. Отец вытаскивает лодку на берег рядом с небольшим дощатым причалом, обматывает швартовочный трос вокруг чугунного кнехта. Потом они идут в дом с тёплой печью, где их ждёт нехитрый ужин. Обычно отец готовит пшеничную кашу, реже отваривает картофель или янтарную мелкую чечевицу.
Вот и сегодня отец раскладывает по тарелкам кашу, попутно выставляя на стол  всякие другие вкусности. Сыр, молоко, свежий хлеб – еда дразнит запахами. 
Запивается еда горячим сладким чаем с мёдом или вареньем. Ужинают  молча и неторопливо, наслаждаясь каждым мгновением вкуса.
Деревянный стол со стульями стоит почти по центру большой комнаты. Ближе к окну кровать отца, застеленная тяжёлым шерстяным пледом в  сине-серую клетку. Гансу же спальное место отведено рядом с печной стенкой. Пуховое одеяло не помещается на Гансовой кровати, края его свисают чуть ли не до пола. Но тем приятней и уютней заворачиваться в него как в кокон и уплывать в сладкие сны.
Но спать Ганс ляжет позже, когда мрак непроницаемой ночи войдёт в свой апогей. Сейчас же за окном хоть и густые, но  всё же вечерние сумерки, замешанные на холодных фиолетовых и синих окрасах воздушных масс, неподвижно застывших за окном. Ветра нет. Нет и скрипа неплотно пригнанного дерева к камню, нет и завывания жалящих сквозняков, проникающих в  микроскопические щели между стеклом  и  деревянными рамами. Бывают на острове бури, но сегодня полный штиль. 

После ужина Ганс садится за уроки при неярком свете керосиновой лампы. Дом на острове не предполагает электрической роскоши. Отец далёк от мысли поставить дизель-генератор, хотя запас топлива в баке, стоящем во дворе достаточно большой. Вообще, с запасами у них полный порядок. У отца наполнение закромов - это важный пунктик. Уголь для печи, керосин для ламп – всё это не уменьшается в размерах, а методично пополняется каждый день.
К слову, отец и в других делах очень пунктуальный. В доме у него всегда полный  порядок, и от Ганса он, естественно, тоже требует соблюдения определённых правил. Вечером Ганс должен сделать письменные уроки, а утром устные. До обеда он ещё обязан помочь отцу по хозяйству.
Потом ему надо собираться в школу. Занятия начинаются в первой половине дня ближе к полудню. И отец следит за тем, чтобы Ганс не  испытывал голода. Школьным столовым он не доверяет и  заворачивает в пергаментную бумагу полдник - двухслойный бутерброд – хлеб, ветчина, сыр.

В такой простоте и размеренности жизни Ганс ощущает нечто чарующее. Словно путник, идущий по крепкой, добротной дороге размеренным шагом к тому особенному пункту назначения, о котором ещё ничего точно не известно. 

Нечто удивительное скрыто в тумане, укутывающем остров, некое предвосхищение особенной взрослой жизни, о которой Ганс толком ничего не знает. Неясные образы, навеянные чтением книг, всплывают в голове и тают…
Вечерняя трапеза давно закончена, и  Ганс доделывает вечерние уроки под  плеск волн. Ночь плотно задраивает окна тьмой. Не слышно крика чаек, шелеста деревьев, только шорох и перекаты  воды, набегающей на берег.

На острове не так много места. Но отец ухитрился вырастить два клёна. В жару они дают плотную тень. Но сейчас холодно и деревья облетели….

Примеры для решения  сегодня достаточно лёгкие, да и по языку надо всего лишь выписать столбики словосочетаний. Так бы всегда… Ганс торопливо складывает исписанные тетради в ранец и  ныряет под тёплое одеяло, прямиком в царство сна, глаза слипаются, сладкие нежные потоки умиротворения уносят его в водовороты безвременья.  Утром будет ранний подъём. Отец уходит на ловлю рыбы,  и Ганс будет сам разогревать обед. Потом отец повезёт его в школу. И так до конца недели.

В выходные дни он вместе с отцом ездит на ловлю рыбы. Рыбы больше на другом берегу реки. Ловить её легко. Отец  выставляет сети, потом складывает добычу в  чёрные пластмассовые ящики, предназначенные для отвоза в пункт приёма. Там отец и покупает продукты и всякие хозяйственные мелочи.  В общем, вполне обычная жизнь.
Фрагменты этой жизни как слайды сменяют друг друга, двигаясь неспешной чередой… 

Ганс засыпает, сознание гаснет и разгорается причудливыми картинами снов, выплывающими из кладовых памяти и снова уплывающими в неё.

Почему человек спит? Что происходит с ним во время сна? Сон, словно якорь или корень лишает человека возможности двигаться, превращая его в растение. Якорь или корень? Скорее, второе, потому что всё живое от неживого отличается тем, что начинает своё развитие от некоего ядра, которое активирует процесс деления, образуя цепочки смысла.  И эти цепочки произрастают из корня, не исчезая, а давая начало следующим цепочкам, соединённым в одну неразрывную цепь длиною много миллиардов лет…
И…разве бывают закрытые двери для жизни? Разве может она вдруг резко оборваться, как, например, сон?

Ганс очнулся словно бы от незримого толчка, сознание вспыхнуло зрением. Когда просыпаешься в ночи, то глаза работают как у совы, видя все оттенки чёрного. Вот и сейчас дом выставил свою ночную геометрию углов, словно бы играя бликами фонового света ночи.
Туман за окном рассеялся, обнажив густые пригоршни звёзд на небе – далёкие недоступные миры. Ганс лежал неподвижно на кровати, словно боясь вспугнуть  картину реальности, в которой человек просто точка, означающая глубинный бесконечный провал.

Ты замер в полной тишине ночного мира… И вся сияющая бесконечность снаружи  течёт в зияющий провал того, что внутри, и от раскрытия того громадного потенциала тебя охватывает незнакомое чувство, которое сильнее и масштабнее всего того, что есть в тебе. И это чувство, не имеющее названия, неминуемо переходит в животный бессознательный ужас. Глаза инстинктивно зажмуриваются, тело цепенеет… А когда ты снова тихонько приоткрываешь веки, мир возвращается в исходные установки. Ты словно бы проснулся во второй раз по- настоящему. Ты снова мальчик, лежащий в своей кровати и мечтающий о том, о чём обычно мечтают мальчики, скажем, о велосипеде.  Почему бы и нет? На острове, правда, особенно не разгонишься, а вот от пристани до школы и обратно – это было бы здорово.

Велосипед, представленный Гансом, мягко, но верно покатил его снова в царство сна. Колёса увеличились в размерах и растворились в дымке  сонных  бесформенных грёз, сплетающих причудливыми ускользающими сюжетами до самого утра.

Новый день почему-то не радовал Ганса. С утра ярко светило солнце. Синее холодное небо казалось  отчуждённым от мира, словно бутафорская плёнка, налепленная на черноту космоса. Но дома было по-прежнему  тепло и уютно. Лучи солнца проникали в окна, оставляя следы света на дощатом полу. Отец уже ушёл по делам, выставив на печку глиняный горшок с пшеничной кашей, обильно сдобренной сладким маслом.  За горшком виднелся чугунок с наваристым густым рыбным супом. Компот и бутерброды для школы отец хранил в холодном уличном погребе.
Ганс умылся под рукомойником, позавтракал, повторил устные уроки, сложил книги в ранец. Солнце ещё не поднялось к зениту, и времени до обеда было достаточно. Обязанности по уборке дома и двора никто ему не отменил, и Ганс взял в руки метлу. Он привык к своему одиночеству и не представлял себе другой жизни. Но почему-то сегодня в его голове возник вопрос о других детях. Одноклассники, окружающие Ганса, не трогали его, не задирали, не стремились к сближению. Почему? Может быть, потому что он сам не хотел этого?
Но ведь дети должны дружить?  У каждого из них свой дом и семья, но в школе они вместе.

Заметая пыль вокруг дома, Ганс наткнулся на  обструганные доски, сложенные в несколько стопок, здесь же рядом стоял и стальное ведро с застывшей смолой. Не надо было быть провидцем, чтобы понять, что отец задумал смастерить ещё одну лодку. Смола казалась твёрдой на ощупь, к краям ведра прилипли тонкие нити осенней паутины. Порыв ветра приподнял их, пытаясь оторвать. Частью это ему удалось. Обрывки нитей сверкнули на солнце, по реке прошла судорожная рябь. Гансу показалось, что остров покачнулся под ногами, видимо, у него закружилась голова.
Он вернулся в дом, прилёг на кровать и незаметно провалился в сонную дрёму.

Проснулся он от звука открываемой двери. Отец зашёл в дом шумно, гремя в коридоре рыбными вёдрами. Пора было обедать и отправляться в школу.

Обед прошёл в молчании.
Отец как всегда пребывал  в напряжёнии  дум, что чертили  глубокие морщины на его лбу.
- Ты будешь делать новую лодку? – спросил его Ганс.
- Да. Для тебя, сынок.
- Для меня?
- Конечно, ты должен научиться тому, что умею я.
Отец сказал это будничным тоном, словно бы и не замечая, какое счастье  он доставляет сыну.
Сердце Ганса вспыхнуло пламенем восторга. Радость словно бы обожгла грудь. Невероятно! У него будет собственная лодка! Он  теперь сам сможет переплывать реку и путешествовать по окрестностям. Лодка, лодка, лодка…Ганс  не мог уже думать ни о чём другом. Радость требовала выхода, ему хотелось с кем-то ею поделиться.
Отец же по обыкновению даже и не улыбался. Он поторопил Ганса со сборами в школу, и вскоре они вышли из дома. Ветер снова стих, и путешествие по свинцовой речной глади прошло достаточно быстро.

Ганс спрыгнул на причал и побежал по направлению к школе. Радость продолжала распирать его грудь, даже уже и не радость, а пьянящая эйфория. Тысячи внутренних пружинок словно бы подбрасывали тело вверх при каждом шаге.

Подходя к школе, он увидел ученика из своего класса – Кристофа. Кристоф был, пожалуй, единственным из одноклассников кто иногда удостаивал своим вниманием Ганса и   перебрасывался с ним парочкой другой слов.
- Привет! – сказал ему Ганс.
- Привет, - отозвался Кристоф.
- Ты хотел бы покататься на лодке?
- Конечно.
- Мой отец скоро сделает лодку для меня.
- Здорово.
- Будешь первым, кого я прокачу.
- И когда?
- Скоро!
- И где?
- На реке, конечно же.
- А река далеко?
- Рядом. Я на ней живу. Там есть остров и наш дом.
- Так ты живёшь на острове?
- Да.
- И там можно жить?
- Конечно.
- Трудно представить.
- Я могу пригласить тебя в гости, только спрошу у отца.
- Но и мне надо спросить разрешения у своих родителей.
Лицо Кристофа было усыпано мелкими веснушками, вихры рыжих волос на макушке должны были придавать ему задорный вид, но от Ганса не укрылась печаль в его глазах. Казалось, что Кристоф изображает радость и говорит дежурные слова, думая о чём-то другом.
Вообще, Ганс мало с кем из ребят мог общаться. На переменах его не замечали, а после занятий он спешил домой, и с одноклассниками ему было не по пути. Но сегодня Кристоф намекнул, что может составить ему компанию.

Все уроки прошли словно на одном дыхании. Ганс слушал учителей, записывал задания. Учителя опрашивали учеников, но Ганс обычно оставался недосягаем для вопросов. Он к этому привык и не тянул руку, чтобы его спросили. Достаточно было и того, что учителя иногда просматривали его тетради вместе с тетрадями других учеников, делали в них необходимые пометки и ставили оценки.
Когда закатное солнце прошило лучами классную комнату, закончился последний урок.
Дети радостно засобирались домой.  Ганс тоже поспешно закинул учебники в ранец, отец не любил опозданий и уже наверняка ждал его на берегу.
- А ты покажешь путь к реке? – спросил его Кристоф.
- Конечно! -  Ганс одобряюще улыбнулся. – Иди за мной.
Они вышли со школьного двора и направились в сторону парковой аллеи.  Там свет солнца угасал в плотном сумраке листвы. Древние мощные платаны вздымали свои кроны высоко в небо.
- Ого, - сказал Кристоф. – Сколько же лет этим деревьям?
- Столько же, сколько и людям. Они живут веками и тысячелетиями.
- Тебе не страшно здесь ходить?
- Нет. Аллея ведёт к берегу, а там меня ждёт отец.
- Хорошо. Как-нибудь я отпрошусь у родителей, но сейчас они тоже меня ждут.
- Да, конечно, - Ганс ободряюще улыбнулся.
Здесь, у входа в аллею, мир за спиной казался игрушечным. Черепичные крыши далёких городских домиков были поддёрнуты туманной дымкой, словно бы размывающей их остроугольную геометрию. На фоне здешних древесных исполинов и городские деревья казались кустарником. 

Кристоф торопливо попрощался и побежал по направлению к городу. 
Ганс тоже решил поспешить. 

Как всегда в такое время аллея была пуста. Вообще, здесь редко можно было увидеть кого-то из людей. Ганс как-то не придавал тому обстоятельству особого значения, но сейчас мысль о своей непохожести на других школьников вдруг словно бы проклюнулась в его голове. Действительно, ведь все дети живут в городе, а он на острове. Путь к острову лежит через безлюдную аллею. Почему здесь не гуляют люди? Последний раз пару дней назад он видел тут молодую женщину, которая шла от реки к городу довольно быстрым шагом, не бросив и мгновения взгляда на него. А до неё был старик, бредущий по направлению к реке. Он тоже не замечал Ганса. И раньше… Как-то он видел здесь целую семью – мать, отец и двое детей. И они тоже шли к реке. Маленькая девочка тогда улыбнулась Гансу, он помахал ей в ответ рукой.
Всё же, наверное, хорошо, когда семья полная. Почему-то отец никогда не рассказывал ему про мать. Ганс и не помнит её лица, только что-то тёплое, нежное, расплывчатое… Не видения, а ощущения.
Погружаясь в мысли о неизвестном прошлом Ганс не заметил, как дошёл до берега. Отец как и всегда дожидался его. С реки на берег полз туман, огонь неба тлел на западе, восток источал сумеречный свет нарождающейся ночи.
- Завтра твоя лодка будет готова, - сказал ему отец. – И ты  сам теперь будешь добираться до школы.
- А можно мне пригласить к нам в гости одноклассника? – спросил Ганс, усаживаясь в лодку.
- Можно, - буркнул отец и отвёл взгляд в сторону.
- Если ему разрешат на выходные, то можно? – попытался уточнить Ганс.
- Если разрешат, - эхом ответил отец.
Он уже загребал вёслами воду, и берег начал отдаляться.

На расстоянии аллея обозначилась изумрудным туннелем, идущим от города к реке. Разноцветные крыши казались отсюда мазками ярких красок. Потом как обычно туман скрыл панораму, и прямо по курсу возник остров.
Отец причалил к дощатому настилу, имитирующему пирс, поставил лодку на якорь. А Ганс не смог даже произнести слово восхищения. Дыхание словно остановилось при виде новенькой лодки, стоящей на приколе у пирса с другой стороны.
- Так быстро?
- Она должна ещё отмокнуть, древесина пропитаться водой, но в принципе, плавать на ней уже можно, - сказал отец.
Всё же Ганс не понял, как удалось отцу за столь короткий срок смастерить и просмолить это чудо. Более того, отец преуспел и в кулинарных изысках, судя по запахам, доносившимся из дома.
- Праздник сегодня. Я испёк пироги. Один с рыбой, другой с ягодами.
- Какой праздник?
- Начало твоей взрослой жизни, сынок.
- Но я не чувствую себя взрослым.
- Когда начнёшь сам добираться до школы и обратно, поймёшь, о чём я говорю. Завтра с утра обкатаем твой корабль. Так что сегодня сделай, пожалуйста, все уроки.
В голосе отца Ганс не слышал радости. Казалось, что отец исполняет некую  тягостную обязанность по отношению к сыну. 
В последнее время отец частенько о чём-то напряжённо думал, печать угрюмости редко сходила с его лица, и Гансу оставалось только догадываться о причинах отцовской печали.

Пироги удались на славу. К ним отец заварил густой травяной чай.
- Похолодает скоро, - сказал он, глядя в чёрное окно. – Тебе нужна тёплая одежда. В выходные придётся  заняться твоим обмундированием. 
Ганс рассеянно слушал отца. Внутри него бил крохотный родник завтрашнего счастья. Ему хотелось поскорее лечь, заснуть, чтобы быстрее наступило «завтра». Но пришлось, как и во все другие дни, после ужина засесть за уроки.

Ближе к ночи подул сильный ветер. Он скрипел оконными рамами, оседал холодной моросью на стёклах. Ганс читал учебник по географии, но смысл предложений ускользал от него. Пламя керосиновой лампы  освещало лишь небольшую часть пространства комнаты около стола. Всё остальное было захвачено мраком, казалось, он выползал из углов и жадными чёрными языками пытался слизать трепещущие лепестки света. Отец уже давно спал, когда Ганс закончил с уроками. Сил забросить учебники в сумку у Ганса уже не было, он доплёлся до кровати и, прикоснувшись к подушке,  провалился в сон.

Проснулся он с первыми лучами солнца. Отца уже уплыл по делам. Можно было бы ещё понежиться в постели, но ожидание чуда подобно внутренней пружине толкало Ганса к новым свершениям.
Ганс плеснул в лицо воды из умывальника, прошёлся щёткой по зубам, накинул на себя тёплую куртку, подумав немного, сунул в карман куртки кусок вчерашнего пирога, завёрнутый в пергамент,  и поспешил на улицу, прямо к крошечному причалу, сбитому из досок.
Отцовская лодка отсутствовала, у дощатого причала на мелководье покачивалась лишь новая лодка со свежими смоляными боками и девственно чистым пеньковым тросом, обмотанным вокруг чугунного кнехта.

На реке стоял полный штиль. Солнечное безмолвие создавало ощущение нереальности. Ганс сел в новую лодку, взялся за весла, закрыл глаза, попробовав представить своё первое плавание.  Солнце проникало красным жаром лучей сквозь закрытые веки, тишина давила фоновым шумом полного безмолвия. В этом слабом эфирном потрескивании Ганс явственно уловил далёкие тяжёлые стоны. 
Ему показалось, наверное, или… Тишина, а потом этот странный звук. На крик непохоже, нет высоких частот. Ганс попытался напрячься, но звук пропадал где-то там, впереди, внизу по течению реки. А если что-то случилось с отцом?
Ганс раздумывал недолго.  Сняв швартовочный трос, он немедля решил пуститься в первое в своей жизни самостоятельное плавание. Руки схватились за вёсла, напряглись мышцы, лодка отчалила от берега, медленно но верно разворачиваясь в сторону еле слышимых тяжёлых стонов.
Сжав ручки вёсел до побелевших костяшек пальцев, Ганс старался грести как можно размашистее и сильнее.
Впрочем, само течение реки помогало лодке двигаться достаточно быстро.

Отец никогда не возил Ганса в этом направлении, всегда только от острова до берега и обратно. Ганс привык к тому, что берега реки даже в солнечную погоду скрыты в тумане. И сейчас всё было точно так же. Туман заполнял собой пространство слева и справа. Впереди оставался лишь коридор для движения, в котором  единственным ориентиром  оставалось течение в русле и бледный размытый шар солнца наверху.
Казалось, что стоны и всхлипы впереди по течению становятся громче. Ганс грёб изо всех сил. Солнце исчезло в плотной облачности, туман наступал с боков. Появилось ощущение сужающегося туннеля.
Ганс мог бы вернуться, но стоны не оставили ему выбора. Голос отца Ганс бы узнал из тысячи похожих голосов.

Туманный туннель, между тем, продолжал сужаться, и серый воздух становился ощутимо плотным. К стонам прибавились звуки глухих ударов.  Кажется, Ганс  уже мог различить впереди фигуру отца. Туман размывал изображение, но в некоторые мгновения перемещающихся туманных потоков,  происходящее становилось отчётливо виденным. Ганс бросил вёсла, не веря своим глазам. Фигура отца была видна ему со спины. То, чем занимался отец, вызвало в Гансе волну животного ужаса. Абсурд… Полный абсурд… Но и он  бывает очень страшным, особенно, если ты к нему не готов.

Отец со стоном и хрипом рубил киркой плотную стену тумана впереди.  Серые глыбы  бесшумно откалывались, крошились, испускали газовый дым. Отец в остервенении бил по преграде, конца и края которой не было видно.
Ужас происходящего буквально парализовал сознание Ганса. Мозг отключился, включились инстинкты, руки схватились за вёсла, разворачивая лодку обратно и далее назад к спасительному острову.
Сердце стучало шумно, лицо покрылось испариной, но руки молотили вёслами изо всех сил.
Плыть вверх по течению было труднее, но всё же впереди уже начинали пробиваться лучи солнца, и Ганс налегал на вёсла из последних сил. Вот уже и показался остров прямо по курсу и дом…

Только привязав лодку к кнехту, Ганс смог хоть немного отдышаться. Сказать, что увиденное потрясло его, было мало. Шок, аффект, ужас – вот, что испытывал Ганс. А что ещё можно испытывать, осознавая жуткое несоответствие самой реальности и представлению о ней?
Забежав в дом, Ганс упал на кровать вниз лицом и разрыдался. Слёзы не выдавились, рыдания были сухими и напоминали крик раненого зверя.
Нет, нет, нет! Этого не может быть. Это морок… Ему всё приснилось, показалось. Это неправда! Неправда, неправда… Надо проснуться, проснуться… Лечь на кровать, завернуться в одеяло и проснуться по настоящему.
Ганс разделся, лёг, закрыл глаза пытаясь сымитировать сон. Главное не шевелиться, сделать вид, что спишь, заснуть по- настоящему и потом по-настоящему проснуться.
Ганс натянул пуховое одеяло до самых глаз  и незаметно провалился в сон.

Проснулся он от шума отцовских шагов. Отец зашёл в дом, загремел кастрюлями на печке.
- Вставай, сынок! Ты  сегодня будешь обкатывать свою лодку, надо поторопиться.
Ганс вылез из под одеяла. Голова казалась пустой или наоборот тяжёлой, он сразу и не понял.
Странный сон стал теперь чем-то далёким и ненастоящим. Как хорошо, что это сон. Вот и отец спокоен, накладывает ему в тарелку пшеничной каши, сдобренной маслом и посыпанной сахаром, наливает в чашку горячего шоколада.
Может быть, стоит рассказать отцу про  сон? Или лучше не надо? Вдруг он отменит поездку?
Надо же было такой дряни присниться!

Ганс  съел кашу, выпил сладкий горячий напиток, собрал портфель и приготовился к выходу.
Отец допивал чай, а Ганс уже накинул куртку и вышел во двор. Застёгивая куртку, он наткнулся на пергаментный свёрток, лежащий в кармане. Сердце обдало холодком страха. Кусок пирога, он же сам его завернул, когда выходил из дома!  Так он выходил наяву, а не во сне? Нет, нет, этого не может быть! Пирог, наверное, завернул ему отец. Конечно, это сделал он.
На солнце набежали тучи, порывами задул ветер, начала подниматься ощутимая волна.
- Ты сядешь в свою лодку сам, а я буду плыть рядом для подстраховки, - сказал отец.
- Хорошо, - кивнул головой Ганс.
Он забросил ранец в лодку, снял швартовочный трос и сел за вёсла. Прикосновение ладоней к ручкам вёсел вызвало у него боль. Причина боли крылась в свежих красных мозолях. Ганс смотрел на свои вспухшие пальцы, не веря своим глазам.
- Что ты там разглядываешь? – Крикнул отец, пытаясь перекричать ветер.
- Ничего, - ответил Ганс. – Всё нормально, поехали.
Он подтянул рукава куртки, чуть спустил её с плеч, чтобы тканью закрыть  волдыри, готовые лопнуть.
- Это сон, это сон, - твердил он сам себе, но боль говорила ему совсем другое.

- Давай, сынок, греби. Хорошо у тебя получается.
Голос отца, перебиваемый порывами ветра, долетал до Ганса то тихо, то громко. Ганс стиснул зубы от боли, по щекам его потекли слёзы, но он старался не сбиться с ритма.
Впереди сквозь туманную дымку стали проступать контуры города.
- Вот и доплыли, - сказал отец. – Я сегодня за тобой не приеду, обратно будешь добираться сам.
- А ты куда?
- Никуда. Хочу отдохнуть немного, устал я.
- Хорошо.
Ганс  соскочил на берег, поставил лодку на якорь, накинул трос на кнехт, помахал отцу рукой и пошёл по направлению аллеи с гигантскими платанами.
Слишком много всего успело случиться за тот недолгий день, и Ганс хотел немного успокоиться.

Времени до школьных уроков было достаточно, и Ганс замедлил шаг. Солнечные лучи проникали сквозь кроны платанов, создавая аквариумный эффект рассеянного света. Как обычно аллея была пуста. Только в самом конце её он заметил силуэт мальчика. Ганс ускорил шаг, не веря своим глазам. Ему навстречу шёл Кристоф.
- Привет! – крикнул ему радостно Ганс.
- Привет, - отозвался Кристоф. – Ты вчера обещал меня покатать на лодке.
- Да.
- Я готов.
- А школа?
- В школе сегодня нет уроков.
- Как нет? – Ганс только сейчас заметил, что Кристоф без ранца.- Праздник?
- Не знаю. Меня родители отпустили. 
- Ты не шутишь?
- Нет, - Кристоф сказал это тихо.- Пойдём.
- Ну, пойдем, - отозвался Ганс.
От него не укрылась печаль в глазах Кристофа, может быть, даже слёзы?
- У тебя что-то случилось?
- Всё нормально, - ответил Кристоф. – Лодка у тебя красивая и река тоже…
- Река самая обычная.  Садись.
- Мне нужно на другой берег.
- Зачем?
- Не знаю, но нужно…
- На том берегу всегда туман, там нет ничего интересного.
- Там ничего нет, - эхом повторил Кристоф.
Ганс снял лодку с якоря, приналёг на весла, стараясь держать курс перпендикулярно течению. Это у него получилось достаточно хорошо.
Как всегда в середине реки началась зона тумана. Кристоф сидел на пассажирском месте, не выражая никаких эмоций. Гансу тоже не совсем удобно было разговаривать. Всё же боль в натёртых ладонях мешала ему ощущать радость движения. Да и не было в самом движении особой радости. Кристоф сидел с неестественно бледным лицом, словно борясь с внутренним страхом.
Скоро лодка носом ткнулась носом в другой берег.
- Вот и всё, я приехал, - сказал Кристоф, вылезая на сушу.
Ганс не успел ничего ответить, потому как силуэт одноклассника внезапно исчез в тумане.
- Постой, ты куда? – крикнул Ганс.
Ответом ему была тишина полная и непроницаемая. Казалось, береговой туман обрёл стальную плотность. Ганс выскочил из лодки, не веря своим глазам. Туман и вправду превратился в непроницаемую стену.
- Эй! Ты где? Кристоф!
Ганс попробовал постучать по серой стене. Но никакого звука от стука не услышал.
- Кристоф! Кристоф!
Ответом ему была полная тишина. Ганс руками начал ощупывать стену, пытаясь найти вход. А что ещё ему оставалось делать? Надо было как-то выручать друга. Стена на ощупь не казалась ни тёплой, ни холодной. Осязание терялось в попытках определить и качество этой преграды. На камень непохоже...Что-то очень плотное, но явно не камень…

- Сынок, ты опаздываешь в школу, - услышал он голос отца за спиной.
Отец подплыл на своей лодке незаметно. Ганс даже не услышал плеска воды.
- Папа! Мой друг там! – закричал  Ганс.
- Я знаю.
- Но там стена.
- И это я знаю.
- Он за стеной! Его надо вытащить оттуда!
- Ганс, это невозможно.
- Как невозможно?
- Ганс, я отвечу на твои вопросы дома, хорошо?
- Но, Кристоф, что с ним будет?
 - Там нет слова «будет», -  отец махнул рукой в сторону берега.
- Нет! Ты врёшь, ты всё врёшь!  - Ганс закричал громко, чтобы не слышать  возражений отца.
А отец и не возражал.  Он терпеливо дожидался окончания истерики сына.


В эту ночь Ганс не смог сомкнуть глаз до самого утра. Он перебирал слова, сказанные отцом, пробовал переставлять мысли и смыслы. Все несостыковки, которые он раньше старался не замечать, теперь обрели совершенно иное видение.
Мир таков, каков он есть. Есть река, есть город, есть непроходимый туман. В городе живут люди. Но приходит час, когда этих людей надо перевозить на другой берег. И тогда они исчезают за туманом навсегда. Это называется смертью. Туман становится похожим на стену. Его невозможно пробить. Теперь Ганс наравне с отцом будет перевозить людей туда. Придет время и отец уйдёт за ту стену. И тогда Ганс будет сам перевозить людей… Потом Ганс встретит девушку, у них родится сын. И Ганс передаст своё дело сыну точно так же, как сейчас это делает отец.
Люди смертны. Это закон жизни. Они уходят за стену. Перевозчик должен сопровождать их в последнем для них путешествии.
Ганс слушал отца со смешанными чувствами принятия  и непринятия жуткой реальности. Как можно принимать то, в чём нет никакого смысла? А, может быть, смысл есть? И состоит он том, что что-то появляется и исчезает, появляется и исчезает…Зачем и для чего?
У каждого в этом мире своя задача. Ганс, к примеру, рождён быть перевозчиком.
 Значит ли это, что сам Ганс не совсем человек? Может быть в этом причина, что его не замечают в классе, и что поэтому у него нет друзей? Кристоф показался ему таким славным. Они с ним могли бы вместе исследовать реку или придумать ещё что-то интересное… А вместо этого он сам отвёз его за стену.
Ганс корил себя за поспешность и неосмотрительность. Он проигрывал разные варианты событий, в которых Кристоф мог избежать печальной участи.

За одни сутки Ганс повзрослел на целую жизнь. Ночь он провёл в относительном забытьи коротких отрезков сна. И утром, собираясь в школу, он не переставал думать о произошедшем.

Погода в новый день была ненастная, моросил мелкий острый холодный дождь. Аллея платанов казалась серой.
Крыши городских домов же по-прежнему сияли ярким разноцветьем. Ганс подумал о том, что никогда не был в городе. Уроки на сегодня он не сделал, и учиться  у него не было никакого настроения.
Да и в классе среди детей царило уныние. Все говорили о Кристофе, о том, что он внезапно умер, у него остановилось сердце, и это последствие болезни, о которой мало что кто знал.
Ганс подошёл к учителю, чтобы спросить адрес Кристофа. Учитель молча открыл классный журнал и ткнул пальцем в запись.
Решение, созревшее в голове Ганса, требовало исполнения.

Никто и не обратил внимания на то, что Ганс вышел из класса. Впрочем, такое отношение Ганса не удивляло. Он привык быть для одноклассников бесплотной тенью. Когда он что-то спрашивал у них, они ему отвечали, но тут же словно бы и забывали об этом. Как будто он  был лишь временно зафиксирован в их внимании.
Так что Ганс без проблем вышел из школы и впервые в своей жизни пошёл по направлению к городу.

Найти дом Кристофа не составило труда. Все улицы в городе были снабжены указателями, а дома названиями улиц  и номерами.

Изумрудная черепица, стены из жёлтого камня, аккуратный дворик, огороженный низким забором – Ганс впервые видел человеческое жилище так близко. Дом на острове выглядел совсем по-другому и больше напоминал маленькую крепость, а здесь, всё казалось нарочито ярким и открытым для проникновения. 

Ганс зашёл в дом, толкнул дверь в плотную темноту окон, закрытых шторами.
Родители Кристофа сидели неподвижно за обеденным столом, словно ждали его. Под глазами матери Кристофа пролегли тени от вытекших слёз, отец же выглядел более спокойным. Но в видимом его спокойствии отчаяния было гораздо больше, чем в слезах материнского горя. Оно словно бы плескалось в нём чёрными водами, не решаясь выйти наружу…Родители смотрели мимо Ганса, словно  не замечая его.

- Кристоф не умер,- сказал им Ганс. – Он просто перебрался на другой берег.
Мать  Кристофа перевела взгляд на Ганса.
- Передай ему вот это, - сказала она. – Это его любимая игрушка. Я должна была положить её в гроб.
-Не было никакого гроба. Он просто ушёл.
- Ушёл? – в глазах матери сверкнула искорка надежды, но тут же погасла.
- Он ушёл. И я постараюсь найти его.
Плюшевый потрёпанный медвежонок перекочевал из рук матери в руки Ганса словно пароль для вызова Кристофа. Ни мать, ни отец уже не видели Ганса. Они смотрели сквозь него.

Ноги сами понесли Ганса прочь из города. Сердце билось в груди тяжёлыми толчками. Только на  платановой алее он перевёл дух. Ощущение того, что он нарушил некую запретную границу не проходило.
В жёлтом лохматом медвежонке не было ничего необычного, но всё же Гансу казалось, что в его руках маленькое солнце. Пусть даже и не солнце, а фонарик.  И с помощью этого фонарика он постарается отыскать Кристофа.

Безлюдная аллея платанов закончилась. Ноги вывели Ганса на берег реки. Садясь в лодку, Ганс подумал о том, что он сейчас будет перевозить на другой берег не человека, а игрушку. А бывает ли у игрушки жизнь и смерть как у человека? У игрушки или даже у зверушки? Отец не говорил ему о том, что перевозит зверей. Значит ли это, что звери не умирают как люди?  И что такое смерть для людей? Неужели, полное уничтожение? И когда-нибудь такое же ждёт и Ганса? И какова цель  такой цепи смертных жизней? Неужели, цели нет? Мысли в голове у Ганса путались, а руки продолжали грести изо всех сил.

Другой берег реки был окутан всё таким же непроходимым туманом. Ганс выпрыгнул из лодки на узкую каменистую полоску. Сплошная серая стена тянулась в стороны и вверх  бесконечно. Может быть, можно попытаться сделать подкоп? Ганс попробовал вытащить несколько крупных  камней из глубины. За крупными камнями шли мелкие, дальше песок. Подкоп не принёс ничего нового, стена ощутимо продолжалась и вниз. Смириться с неизбежным? 
Перед глазами Ганса встало видение того, как отец рубил туманную стену. Значит, он не смирился? Он продолжал искать выход?

- Кристоф, - позвал Ганс.- Кристоф! Я здесь. Я принёс твою любимую игрушку!
Ответом Гансу было молчание. Он оглянулся назад. Лодка на якоре, вдруг показалась Гансу похожей на гроб. Гробы он видел на одной из картинок учебника истории. Люди ведь не просто умирают, а ещё могут и убивать друг друга. Но даже если не убивают…  Люди растут, учатся и потом умирают. И в этом пределе жизни разве есть хоть какой-то смысл? Зачем сам Ганс ходит в школу, учится, если единственное его занятие в будущем это перевозка трупов?
Впрочем, разве он перевозил труп?  Труп лежит на кладбище. Кого же тогда перевозил и должен перевозить Ганс?
Вопросов было много и все без ответа. Ганс решил вернуться домой. Оставить медвежонка на берегу он не решился. Могла подняться волна и утянуть игрушку в воду.

Отец не стал допытываться у Ганса о причинах раннего возвращения из школы. Ужин уже был готов - отваренный картофель с грибной поджаркой. Ганс без особого аппетита поковырялся вилкой в тарелке. Сладкий чай с имбирным печеньем тоже не спас положения. Отец понимал, что происходит с Гансом и попытался хоть как-то смягчить ситуацию, попробовав объяснить то, что он и сам себе объяснить не мог.

Можно долго кружить бесплодными мыслями внутри головы, но если их высказать наружу, то они обретают шанс родить нечто новое. Отец разговаривал как будто сам с собой, пытаясь самому себе объяснить нечто необъяснимое. Слова потекли из него тихими звуками то ли мантр, то ли молитв, нечто среднее похожее на  шелестящее течение реки без ускорений и порогов. Слов было много, но они, интерферируя как волны,  укладывались в единый успокоительный фон чередования размытого страха и призрачной надежды…
 Суть сказанного отцом сводилась к следующему:  мы живём в предельном мире, приходит момент и жизнь испытывает предел - необратимый разрыв.
Люди же могут полноценно  жить, если есть в жизни смысл, в котором нет разрыва. Разрыв смысла – это бессмыслица. Если впереди есть разрыв, то люди пытаются мысленно достроить его. Люди придумали разные продолжения смысла жизни – в виде рождения детей или в виде бесплотной души, которая не умирает, а просто уходит за грань бытия. 
- Так мы перевозим на другой берег не самих людей, а их придуманные души?  - прервал отца Ганс.
- Не знаю, сынок. На вид это люди. Но люди  лежат телами на кладбище. И одновременно мы с тобой их перевозим через реку. Я не могу найти объяснения этому.
- Так может, нам с тобой кажется, что мы кого-то перевозим? Может быть, мы с тобой просто придумали это?
- А зачем? Зачем бы мне это придумывать? Я не знаю тех, кого перевожу. Об их смерти я узнаю позже. Ты и сам всё поймёшь, когда вплотную займёшься работой. И кстати, настанет день, и ты перевезёшь меня туда. 
- А что там, за стеной?
- Не знаю. Люди придумывают рай или ад, или загробный мир. Не знаю. Оттуда ведь никто не возвращался.
-А я встречал людей, которые шли обратно от реки.
- Бывает и такое. Они просто не садились ко мне в лодку. Жизнь тянула их обратно. Хотя…Что в этой жизни такого особенного? 
- Я бы не хотел умирать.
- Сынок, ты ещё мал. Ты не ощутил пределов во всей полноте их власти. Жизнь – это всегда пределы, рамки, за которые ты не можешь выйти.  Только смерть даёт выход за навязанные пределы. Но там где смерть, там нет жизни.
- А у смерти нет пределов?
- У смерти ничего нет.
- Если у неё ничего нет,  то в неё никто и не должен уходить? А если она в себя вбирает людей, или их души, значит, в ней что-то есть?
- Наверное, есть.
- Тогда смерть это не ничто, а нечто, что находится за пределом?
- За этим пределом сплошной туман, твёрдый туман, сквозь который не пробраться. Я много лет потратил на безуспешные попытки прорубить окно в мир за пределом.
- Значит, ты тоже веришь, что там, за пределом что-то есть?
- Не знаю. Я устал. Люди живут в городе. А я… А мы с тобой словно и не люди. Зачем нам отведена роль перевозчиков я не знаю.
- А ты не пробовал поселиться в городе и стать обычным человеком?
- Сынок, жизнь в городе в некотором роде эфемерна для нас с тобой. Люди вроде бы и видят нас, но мы не остаёмся в их памяти. Наш с тобой дом тут, на острове. И наша задача с тобой провожать в последний путь людей. Мы с тобой перевозчики.

Разговоры с отцом ясности в голове у Ганса не прибавили.  Но всё же он смог уснуть в эту ночь, преисполнившись слабым светом надежды. Он не знал, что он попытается изменить в будущем. Но частенько решимость важнее знания. Решимость она же и скрывает в себе решаемость?

Утро пробуждения было мягким и тёплым. Розовые волны рассвета долго не сходили с неба. Удивительным казалось сочетание нежной небесной акварели с серыми острыми ветками облетевших клёнов, корнями погруженных в островную землю.  Но к обеду уже   небо затянуло тучами, порывы холодного ветра принесли сухую снежную крошку.

Ганс впервые собирался в школу с невыученными уроками. Кое-что он, правда, успел просмотреть в учебниках, но письменных заданий даже и не коснулся. Если он сам не фиксируется в памяти учителя, то и спросу с него не будет. Придёт, посидит, послушает , посмотрит и уйдёт… Хотя отец настаивает на том, что надо учиться. А для чего? Для перевозки трупов?
Но ведь не трупы он перевозит, трупы лежат в могилах. Тогда в чём состоит суть перевозки? Должен же быть в ней какой-то смысл?  Может быть, так осуществляется  полная утилизация личности?
И тогда Ганс способствует этому жуткому процессу? А если он откажется перевозить? Что-то не так во всём этом, что-то не то.
Перед уходом в школу Ганс, движимый своими предположениями и размышлениями, положил в ранец жёлтого медвежонка.

Аллея платанов, припорошенная снегом, создавала впечатление девственно чистого белого коридора. Цепочка Гансовых следов вилась змейкой от реки до выхода из аллеи. Нужно было продолжать жить, жить жить… Жить?

Сидя в классе, Ганс пытался рассматривать своих одноклассников с другого угла зрения. Словно бы это не он, а они бесплотны и нереальны. Учитель, между тем, рассказывал что-то интересное из темы математических пределов, что явно выходило за рамки школьной программы. На доске он чертил стрелки и схемы, говоря о том, что бесконечность вовсе не означает безграничность, что бесконечность может быть предельной и что существуют разные виды бесконечных рядов, которые стремятся к определённому числу как к пределу.
Ганс слушал его, пытаясь наложить информацию на свои чувства. Ведь можно  представить жизнь как пребывание в мире, подобным такому  ряду и думать о том, что он единственный.
Остальных школьников эта тема не очень-то и интересовала. Они жили в предельном мире, в котором их поджидала смерть, но предпочитали об этом не думать.

Когда прозвенел звонок с последнего урока, Ганс решил не спешить домой, а попробовать  снова прогуляться в сторону города. Но в этот раз у него не получилось осуществить задуманное.
Холодный зимний вечер не самое лучшее время для прогулки, и сделав несколько шагов по направлению к городу, Ганс ощутил непреодолимое влечение к своему дому. Ноги словно бы налились свинцовой тяжестью, а потом сами понесли его к платановой аллее.
Лунный свет, пробившийся из-за тучи, создал эффект сияния мелких снежных кристаллов, рассыпанных внизу и парящих в воздухе тонкой невесомой пыльцой.
На самом входе в аллею он увидел силуэт маленькой девочки. В платьице, ботинках и в накинутом на плечи большом шерстяном платке, она была похожа на сироту, которую выгнали в морозную ночь из дома недобрые люди.
Она не удивилась появлению Ганса, более того, она словно ждала его. На вид девочке было лет шесть, не больше. Её лицо вблизи казалось фарфорово-белым.  Сквозь тончайшую кожу просвечивали голубоватые капилляры сосудов.
- Веди меня туда, - сказала она Гансу, - одна я не дойду.
Она подняла руку, указывая направление в сторону реки.
- Ты замёрзла? Ищешь родителей? Как тебя зовут? – Ганс задавал эти простые вопросы, изо всех сил, пытаясь опереться на физику реального мира.
- Меня зовут Ханна, - ответила девочка без особого выражения. – Мне надо идти туда.
- Зачем? Ведь твой дом в городе?
- Мой дом теперь за рекой.
- Кто это тебе сказал?
- Никто. Я знаю, что там я должна быть. Здесь меня уже нет.
- Ты уверена? А если я тебя туда не поведу?
- Тогда я пойду сама.
Девочка  отвернула своё бледное лицо от Ганса и потихоньку пошла вперёд. Со стороны казалось, что она идёт под сильным сопротивлением ветра. Но никакого ветра не было и в помине. Всё также в воздухе кружился прозрачный сверкающий иней, и неподвижные верхушки платанов пронзали меркнущее небо. Между тем, каждый шаг давался девочке с большим трудом.
- Вот видишь, - сказал ей Ганс, - тебе не надо туда идти. Возвращайся обратно домой, твои родители будут рады.
- Мне обратно нельзя. Там меня нет, - повторила девочка. - Мне нужно идти вперёд.
Ганс ничего не смог ей возразить, более того, он и сам ощутил неодолимую тягу к причалу на реке.
И тогда Ганс протянул  девочке  руку. Её ладонь была невесомой и прохладной, как и воздух вокруг. Казалось, что сквозь неё вязью  проступают капилляры и вены.

Снежинки продолжали падать в воду, когда Ганс и Ханна уселись в лодку. Тёмная гладь воды вбирала в себя белые рыхлые снежные хлопья. 
- У меня туда ушёл мой друг, Кристоф. Его мать просила передать ему его любимую игрушку.  Она у меня в ранце. Достань её. Вдруг ты там его встретишь?
Ханна послушно выполнила указание Кристофа, достала медвежонка, прижала его к груди, укутав в платок.

Уже на берегу Ганс попытался поймать тот момент, когда туман раскроется перед девочкой. Но это ему не удалось. Ханна исчезла за стеной практически мгновенно. Не было никакого плавного вхождения, погружения. Просто один кадр сменился другим. Девочка только что была и в тот же миг пропала.

Между тем, снег продолжал своё падение на землю. Рыхлый и  вязкий одновременно, он словно бы немо призывал Ганса к действию. Ганс попробовал скатать снежный шар. Это не составило ему никакого труда.  Он слепил две снежных фигурки, одну побольше, другую поменьше - два снеговика. Глаза и улыбки  выложил из мелких камушков. Потом ещё попробовал пройти вдоль стены, прокричал имена Кристофа и Ханны. Ответом ему было полное молчание.  Небо затянулось непроницаемой облачной мглой. Пора было уже возвращаться домой.

Ганс  забрался в лодку и приналёг на вёсла. Скоро остров вырисовался в снежной мгле. Всё на нём, казалось, было как прежде. Снег облепил ветви клёнов клочками снежной ваты, укрыл крышу дома покрывалом, в окне тлел огонь керосиновой лампы.  Всё вроде бы оставалось на своих местах. Но привычный распорядок жизни был уже отчасти разрушен. Отец спал, не дождавшись прихода сына, и из приготовленного на ужин Ганс нашёл только отварной  картофель.
Что-то важное неисправимо сломалось в их жизни, Ганс это почувствовал очень остро. Тоска сжала его сердце. 

Аппетита не было, сухая картофелина застряла в горле. Ганс налил кружку густого чая, размешал в ней сахар. Пил чай потихоньку, цедил маленькие глотки  целебного настоя, пытаясь успокоиться.

Лампа погасла, дом погрузился в ночную тьму. За окном всё так же тихо и размеренно падал снег. Надо было постараться поскорее заснуть. И для чего? Чтобы завтра снова проснуться в предельном мире?  В мире, где он ничего не может изменить?

Ганс прилёг на кровать, накрылся пушистым пледом.  Печная стенка источала дремотное тепло.  Так заманчиво было бы сейчас погрузиться в сонное забвение. Ганс закрыл глаза, принял позу удобную для сна. Сон не пришёл, пришли звуки. Казалось, часы на стенке начали тикать громче, усилился и шорох снега, стекающего  с крыши под собственной тяжестью, как-то внезапно разошлись облака, обнажая столб серого лунного света. Тело выскакивало из тисков сна. Ганс извертелся в кровати, пытаясь  как-то утихомирить бунт тела. Не получалось.
Тело просило движения, изнывало от жажды и ещё  от чего-то неясного, пульсирующего живого, словно прорастающего изнутри. Определённо Ганс не смог бы заснуть до самого утра. Нервное возбуждение не отпускало его. Что ему оставалось делать? Он тихонько оделся и вышел из дома. Не раздумывая особо, взял в руки кирку, оставленную отцом под навесом.
Ночное небо совершенно очистилось от туч. Лунный свет  разлился по окрестностям, обнажая речную гладь во все стороны от острова.

Ганс уселся в лодку и взял курс к серой стене на берегу. Здесь ничего не изменилось за время его отсутствия. Два снеговика, вылепленные Гансом, неподвижно  взирали на мир камнями глаз.
Серая стена тоже не претерпела никаких изменений, оставаясь всюду твёрдой на ощупь. Ганс постучал по ней кулаками. Звуки ударов стена проглотила бесследно. Тогда Ганс взял в руки кирку. Сначала потихоньку, а потом всё сильнее и сильнее  ударяя по тому, что никак не реагировало на удары. Кирка не отскакивала и  не проваливалась. Она словно бы не дотягивалась до самой поверхности стены какую-то долю миллиметра. И невозможно было даже краешком острого лезвия зацепить проклятую поверхность. После десятка другого бесплодных попыток Ганс отбросил кирку в сторону и бессильно на землю.
С чёрного  неба лился рассеянным потоком  лунный свет.  Серая стена казалась существующей сама по себе, свет не образовывал на ней теней и полутеней. Руками всё же можно было прикоснуться к этой преграде. От её поверхности  не шло ни тепла, ни холода, она не создавала привычных осязательных ощущений гладкости или шероховатости.
Холод шёл с неба, забирался под куртку, проникал, казалось в самое сердце, вымораживая его. А что если отдаться холоду на растерзание и принять смерть?  Ведь только смерть открывает туда доступ. А  как иначе открыть эту проклятую границу? И, вообще, как она может существовать?
Учитель говорил, что Земля вращается вокруг солнца в космосе. Но разве могут быть на Земле такие непроходимые стены?  Что они значат? И что такое Земля? Она – придаток стены?   А за стеной тогда что?  Полное исчезновение? Зачем тогда рождаться, если потом исчезать бесследно? Какой в этом смысл? 
Вопросы роились в голове у Ганса, перебивая друг друга, теснясь как торговцы на базаре, в попытках единолично завладеть вниманием.
Интересно, что чувствуют люди, когда замерзают?  Вроде бы как они проваливаются в сладкий сон?
Сама река течёт с запада на восток, стена закрывает северную сторону мира.  Значит ли это, что за ней абсолютный холод?  Может быть, стена защищает людей на Земле? 

Ганс перебрался поближе к стене, сел, спиной облокотившись на неё. Хотя нет, сидеть было неудобно, ноги затекали. Тогда он просто лёг на спину, пытаясь разглядеть, насколько высоко стена простирается в небо и какие созвездия она перекрывает. 
Но на небесную глубину уже вновь наползали тучи, поглощая слабый лунный свет и вместе с ним точки звёзд.
В голове всплывали образы, вызванные недавними рассказами отца, как он встретил мать на аллее, как она передумала умирать, как они влюбились друг в друга, как встречались тайком на окраине города. И родила она Ганса уже в доме на острове, сразу после рождения уйдя за стену. Лица матери Ганс не мог помнить, но угасающее сознание показывало ему ласковые глаза близко-близко и внутри его словно бы звучал её нежный голос.
- Ганс… Ты спишь?
- Нет.
- Открой глаза. Солнце уже встало. Нельзя же так долго спать, мальчик мой.

- Ганс, привет!
Ганс очнулся, словно вынырнул из омута забытья. Вскочил на ноги, не веря своим глазам. Перед ним на серой стене явственно вырисовывался знакомый силуэт.  Словно размытый акварелью рисунок на тонкой мембране, колышимой ветром
- Кристоф?
- Да я. А что ты так удивлён?
- Ты? Откуда ты здесь?
- Как откуда? Я пришёл к тебе.
- Как  ты нашёл меня?
- Легко. Ты же мне дорогу показывал через аллею. Вот я и пришёл.
- Через аллею?
- Ну да. Просто туман сегодня сильный. Особенно тут, у реки.
- Туман сильный не пройти.
- Но я же прошёл!
- Правда? И точно.
Ганс протянул руку к туманной стене, не встречая сопротивления. Туман стал тем, чем и должен быть - газовой дымкой. Дымка рассеивалась, силуэт Кристофа приобретал объём, линии тела – чёткость.
- Ты не ходишь в школу, - продолжил Кристоф, -  я думал, с тобой что-то случилось.
- Со мной? Это, кажется, ты был болен?
- Был. Но выздоровел! Доктор сказал, что я прошёл через кризис, и теперь у меня будет всё хорошо. А ты? Почему ты не ходишь в школу?
- А ты ходишь?
- Конечно, - веснушчатое лицо Кристофа озарилось улыбкой.
И теперь он уже точно был самим собой, не рисунком, не бесплотным духом, а тем самым мальчиком, которого знал Ганс.
- Ты ходишь в школу… А школа где?
- На том же самом месте. Ты забыл дорогу?  Так она здесь одна через аллею.
- Я знаю. За аллеей школа… И  город тоже там?
- Конечно. Почему ты спрашиваешь?
- А твои родители? Они тоже там, в городе?
- И мои родители. Что-то не так?
- Да нет. Видимо, всё так.
- Знаешь, девочка тут одна пришла, передала мне от тебя медвежонка. И я подумал, что, может быть, с тобой что-то случилось?
Кристоф снял ранец со спины и достал оттуда знакомую Гансу игрушку.
- Но это же твой медвежонок!
- Мой у меня дома. А этот его точная копия. Такое вот совпадение, - Кристоф улыбнулся.

Луч восходящего солнца  пробил облака. Туман начал стремительно таять, обнажая мир за спиной Кристофа. Действительно, там  вставала  знакомая платановая аллея - точная копия той, что была на другом берегу реки.
- Ну что, пойдём в школу? – Кристоф протянул руку Гансу.
- Пойдём…Но мне надо предупредить отца и взять ранец. Ты иди, я догоню.
- Хорошо, Ганс.  Я пока пойду и буду тебя  ждать в школе. И после уроков у меня  теперь есть время погулять. Родители сказали, что мне нужно побольше дышать свежим воздухом. Хочу ещё с тобой покататься на лодке по реке, исследовать окрестности. В мире так много интересного, о чём мы даже не догадываемся.
- Не догадываемся, это точно.
- Ганс! Я побежал. До встречи!
- До встречи.

Туманная стена за Кристофом сомкнулась как гладь водной поверхности, затвердевая в знакомую стену.  У подножья стены остался маленький жёлтый медвежонок. Ганс взял его в руки. Плюшевая мордочка с чёрными бусинами глаз казалось, тоже улыбалась ему.

Обычная игрушка. Нет. Необычная. Она  как пароль доступа. Точно.  Пароль доступа в другой мир. Это надо, конечно проверить... Да и много чего ещё надо проверить и узнать.
- Ура! – закричал Ганс – Ура!
Ганс ощущал себя маленьким мальчиком. Таким маленьким счастливым мальчиком. Ведь
обретение смысла – это самое большое счастье в жизни.  Смысл – это всегда продолжение, движение к новому без необратимых разрывов. Новые горизонты – это и есть счастье. Пусть там за стеной – копия мира, но она уже не совсем и копия…Декорации и вещи те же, а люди не все. И Ханна там , и Кристоф… Значит Ганс перевозит за реку нечто живое, а не мёртвое. И можно не только перевозить, но и выходить с этими людьми на контакт.

Обратный путь до дома не занял много времени. Вёсла загребали воду с широким и мощным размахом. В руки Ганса словно бы влилась ликующая сила. Впереди остров. Вот уже проступают силуэты дома и двух облетевших клёнов. Отец говорил, что посадил их в память о своей любви к маме.

Река несёт свои свинцовые воды в неизвестность. Остров возвышается среди неё куском земной тверди, рациональным началом в неясных продолжениях. Паутина серых зимних облаков просвечивается  солнцем. Оно тянет свои низкие лучи с юго-востока, образуя коридор света. Счастье распирает грудь Ганса. Были бы крылья, взлетел и потом в пике, и потом снова бы взмыл в небо. Но вместо крыльев – вёсла, они методично рассекают глаь воды. Надо причалить, привязать лодку – все эти действия сейчас кажутся Гансу наполненными особого глубинного смысла. В каждом действии словно бы скрыта неосознаваемая глубина, каждое действие как начало некоей бесконечности, как рождение её…Учитель говорил, что есть разные виды бесконечностей  и что их можно связывать в формулы, соединять между собой.

Отец выходит из дома. И Гансу не терпится разгладить морщины скорби на его лице. Это возможно одним лишь словом, парой-другой тройкой слов. Слова подобно кодам ведь тоже могут открывать разные миры. Ведь можно было передать  Кристофу не игрушку, а, скажем, записку, какой-то знак, символ. Это надо, конечно, проверить. Не всё ещё понятно, но в лодке сидит жёлтый медвежонок как доказательство. Конечно, отец может не поверить, но проверить он обязан.

- Сынок, ты где был? – спрашивает его отец.
- Папа, мне кажется, что я нашёл выход!
- Выход? О чём ты говоришь?
- Я могу показать.
- Ты пробил туман? – Отец забирает из рук сына кирку.
- Не пробил. Он рассеялся сам. Вот у меня есть игрушка, она и вскрыла стену.
- Игрушка? – Отец недоверчиво смотрит на медвежонка.
- У тебя осталось что-то из любимых  маминых вещей? Я могу повторить, чтобы ты смог поговорить с мамой и даже  увидеть её.
В ответном взгляде отца смесь недоверия и ужаса.  В этой черноте вспыхивает молния надежды.
- Что ты можешь рассказать мне, сынок? Пошли в дом.

 В доме тепло, трещит огонь в печке, за окном поднимается ветер, с неба на мир наплывает серая мгла. Ганс взахлёб  рассказывает отцу произошедшее. Повторяясь, наполняя рассказ всякими деталями, Ганс пытается донести отцу суть своего нового знания. Отец слушает молча, перебивает лишь изредка, уточняя для себя важные моменты.
- Сынок, это надо проверить.
- Да! Надо попробовать, узнать, как устроен этот мир, вернее миры. Тем более, что мы с тобой не просто перевозчики, мы – связные, так я думаю и я тебе это докажу.
- Мы - связные? – Отец, наконец-то, широко улыбается.  И не просто улыбается, он смеётся.
Распахивая настежь дверь, он выходит во двор, что-то радостное кричит, подняв руки к небу. С поднятыми руками человек похож на дерево, на живое дерево – древо Жизни.
Ганс видит его на фоне клёнов. Может быть, и облетают клёны, но жизнь в них не кончается, она продолжается. Листья лишь внешнее проявление жизни могучего ствола –смысла, уходящего корнями глубоко в землю и поднимающегося вверх, к солнцу, непрерывно растущего  в своей мощи и красоте.

Поднимаясь воображением над островом, Ганс видит его точкой отсчёта, началом разветвления мира на много миров. Неизведанные, манящие, удивительные…

Ганс выбегает во двор за отцом и тоже кричит что-то радостное, первобытное. Тело само исторгает звуки. Они не пропадают в тумане, не заглатываются им, разносятся эхом по окрестностям, отражаются, интерферируют…

Впереди нет конца. Впереди новый смысл. Жизнь продолжается за островом.