Атака

Миниатюра эта одобрена фронтовым другом моего деда — Кутыгиным Тимофеем Яковлевичем, сказано было одно: «Очень похоже». Это самая важная оценка произведения для меня, важнее нету.

Атака захлебнулась, высыпался из траншеи первый батальон и с криком, слившимся в гулкое, протяжное «Уа, Уа!», побежал вперед, хлопали с визгом мины о мерзлую землю, неистово стрекотал пулемет, падал то один бегущий, то другой, на середине, не пройдя ее, всё кончилось, стало внезапно тихо.

На земле, покрытой пудрой тонкого снега, лежали похожие на холщевые мешки из первого батальона, застывшие, некоторые шевелились, по полю неслись истошные стоны и мат, звали: «Братцы, помогите, не бросайте, братцы». Поползли два санинструктора, немцы не стреляли.
По траншее пролетел к штабной землянке в расстегнутой шинели, с озабоченным лицом наш комбат, губы его плотно сжаты, играли желваки на скулах.
— Артиллерией по ним, что же они молчат, боги войны, минометики бы их накрыли, полегче было бы, а так и нас положат вместе с ними.
Рядом со мною стоял дядечка, старый уже солдат, с лицом дубленым, в глубоких морщинах, с бурыми, закопченными табаком усами, говорил он это не сокрушенно, а как-то спокойно и буднично, как будто всё это его не касалось и было все равно ему.
Он вытащил из шинели кисет и клочок газеты, насыпал махорку, аккуратно и смачно послюнявил, свернул самокрутку. «Парень, — обратился он ко мне, — смолить будешь?»
Нет, спасибо, не курю, ответил я.
Ну как знаешь, сказал усатый, достал трофейную зажигалку, чиркнул несколько раз, не сразу, та все же взвилась огоньком, прикурил, глубоко, основательно затянулся, выпустил пахучий, едкий дым и крякнул с удовольствием.
Над головою вдруг зашелестело, как осенью листва в ветер шепчется, потом ухнуло, в немецких траншеях, впереди и позади их выросли исполинские черные деревья взрывов, взлетала земля, вместе с нею еще что-то, какие-то щепки и ошметки, что-то корявое.
Дальнобойщики садят, сказал усатый, смотря вверх, словно пытаясь разглядеть летящие снаряды,
— значит, и мы скоро, — плюнул в ладонь, погасил о нее недокуренную самокрутку и аккуратно заложил в отворот ушанки.
Траншея начала заполняться стрелковыми ротами, стало тесно, ждали команды.
Понеслось: «Всем приготовиться».
Ну вот и нам теперь, сказал усатый, ощупал шинель, погладил ее и вздохнул.
— За Родину, за Сталина, в атаку, вперед! — хриплый голос комбата пролетел над головами, все, кто был в траншее, полезли вверх, переваливая через бруствер, чертыхаясь и матерясь.
Давай, чего встал, толкнул дядечка меня в бок и, сопя, полез наверх, я за ним.
По полю разлилось изрыгаемое сотнями глоток, громкое, затяжное «Уа!, Уа!».
Я бежал следом за мешковатой спиной какого-то солдата, который вдруг остановился, словно налетел на стену, пошатнулся пьяно, ноги его подломились, руки выпустили винтовку, он повалился боком на землю и замер. Справа от меня и рядом бежал в великой ему шинели парень, я приметил его еще перед атакой, совсем молодой, со школы, наверное, с детским лицом, только вот вылезшие редкие щетинки усов, он был бледен, щурился близоруко, одергивая и поправляя постоянно не по росту шинель, он бежал с открытым ртом, вдруг спотыкнулся и упал лицом вниз, рука его странно вывернулась, продолжая сжимать винтовку, на горбе шинели разлилось бурое пятно.

Мы бежали, перепрыгивая и обегая павших первого батальона, я на бегу перескочил через неестественно маленькое, игрушечное тело, поняв не сразу, что оно без ног.

Все это я успел разглядеть на бегу, до немецкой траншеи осталось совсем ничего, из нее начали вылезать и бежать в белых коротких ватниках и в зеленых шинелях фрицы, они бежали к себе в тыл, оборачиваясь и постреливая в нашу сторону, некоторые из них падали и уже не вставали.

И вот мы в их окопах, в голове гудит, задыхаюсь от долгого бега, лицо пылает, дышать тяжело, расстегнул ворот шинели, отдышаться.

Живой? — услышал рядом с собою знакомый голос, это был тот старый дядечка-солдат, раскрасневшийся и запыханный, по его лицу текли ручейки грязного пота, лицо было в копоти.

Живой, ответил я.

В захваченную немецкую траншею прыгали наши.

Усатый грузно сел на корточки, винтовку положил на колени поперек, повозился в кармане, ища зажигалку, нашел ее наконец, бережно вытащил из ушанки окурок самокрутки, устало выдохнул и закурил.

Повезло нам, через дым сказал он, расчет у них там пулеметный был, и кивнул в сторону, отчаянный какой-то гранатой их заглушил, добежал ведь, самого убили, но гранату бросил, успел, если б не он... Помолчал и добавил: нам теперь нового комбата дадут, нашего нету больше.

Говорил он это спокойно и даже рассудительно.