Поминальный набат

«Ленин явил миру нечто чудовищное, потрясающее,
он разорил величайшую в мире страну и убил миллионы
людей, а среди бела дня всё  спорят: благодетель он
человечества или нет».

Иван Бунин, писатель

«Строго секретно… Я прихожу к безусловному выводу,
чем большее число представителей духовенства
и реакционной буржуазии нам удастся расстрелять,
тем лучше».
Владимир Ленин
(Принято на Политбюро 6 -19) марта, 1922 г)


«У правды есть давно подмеченное свойство: оно
порождает цепную реакцию откровенности. И тогда
сметаются «закоулки» умолчаний, и народ, избывший
свою вину перед памятью о прошлом, может спокойно
и уверенно готовиться к встрече с будущим». 

Михаил Емцев, писатель,
 «Душа Мира», Москва 2004 г.


Владимир Шибнев

Поминальный набат

Роман
(Посвящается моим родителям и родине Юрьеву - Польскому )

1

Пассажирский поезд Москва-Кинешма, отстучав 202 километра, остановился.
- Юрьев! - не вдаваясь в подробности, сообщила проводница заспанным пассажирам, которые столпились в прокуренном тамбуре вагона в ожидания остановки, и, потеснив их, со скрежетом распахнула дверь, откинув ступеньку.
Поезд продолжал ещё стоять, когда немногие попутчики исчезли, растворившись в серых сумерках раннего утра. Арсений посмотрел на тёмное небо и увидел в блёклых лучах рассвета последнюю звезду. По тому, как тонкая кисея сырого тумана стала медленно опадать с вершин пристанционных тополей уже забывших свой возраст, он подумал, что предстоящий день ожидается солнечным и даже жарким. Но для него он будет другим не только потому, что он вернулся сюда почти сорок лет спустя. Предстояли похороны его дяди, Григория Ивановича Колокольцева…
Образ этого древнего города, который за последние семьдесят лет коммунистического владычества беззвучно врастал в землю, как шелом воина, забытый на поле брани, посещал его иногда и во сне. Тогда он ходил по его улицам, которые оканчивались гречишным или ржаным полем, поднимался на земляной вал, окружающий игрушечный городской Кремль. С высоты земного вала было интересно разглядывать людскую жизнь горожан. Она была такая же, как и везде, только здесь, копая грядки на приусадебных огородах монастыря, вдруг о лопату камушком мог звякнуть ржавый наконечник татарской стрелы или глаз успеет узреть в земле почерневшую монетку с неразборчивым профилем неведомого восточного владыки, занесённую из бескрайних степей и пустынь Азии. И чем дальше уплывало в Вечность то время, когда мальчик, высунувшись из окна вагона, в последний раз увидел проплывающие мимо него освещённые окна вокзала, тем жгуче оживало в нём стремление вновь ощутить твердь его перрона. И тем напористее и мощнее были какие-то силы, которые противились его желанию…
Это была родина не только его, но и отца, и деда, и прадеда, и всех его далёких пращуров, которые жили в соседних сёлах, пахали свои десятины, убирали по осени урожай, когда щедрый, а чаще не очень. Растили своих детей, приучая их к труду и бережливости. Одевались в посконные рубахи и ходили в лаптях. И когда на Русь приходила беда они поднимались с топорами на городской вал и, испросив у Господа не жизнь себе, а Победу над врагом, умирали под татарскими саблями и стрелами, веря, что она всё равно свершится.
 Оставшиеся в живых «темники», вернувшись в свои азиатские степи, будут до самой смерти помнить эти кровавые сечи с жителями русских городов, которые не ведали пощады ни к врагам, ни к себе.
Потом князья дружинники и смерды сообща в неимоверных трудах поднимали из пепла свои селения и города, не ища в этом ни своей выгоды, ни иных снисхождений.
Таковы основы понятия Родины, когда она есть, а не территория, на которой можно уютно и безопасно воровать или грабить свой народ. Это были гордые не спившиеся люди, знавшие от рожденья, что их Судьба только в их руках - хлебопашцев и мастеров.
Когда большевики решили силой отобрать у них это право, они, как и при нашествии монголов и прочей нечисти на Русскую землю, поднялись с топорами и вилами против их пулемётов...
Применяя невиданную доселе жестокость и ложь, превращали его в забитую ленивую побирушку, безответственного человека, которым так вольготно и безбоязненно управлять Советской власти…
Поёживаясь от недосыпа и ночной прохлады, Арсений размышлял над тем, что негоже заявляться в такую рань в юдоль скорби и нарушать тонкий сумеречный сон её обитателей. Лучше дождаться, когда взойдёт Солнце. Его тёплые лучи хотя бы немного примирят их с Вечностью и утратой.
Возникшие воспоминания тех далёких времён, которые хранила память мальчишки, были смутны и вовсе неинтересны, если не вставить в них шелест листвы берёзы перед окнами дома деда, по зиме на заиндевелой рябине залетевших из Палазинской рощи красногрудых снегирей или запах перегретой на Солнце полыни. Нужны были ещё и звуки - стрёкот за печкой сверчка, крик петухов, а по вечерам далёкий грустный голосок гармошки:- «...разлука ты разлука, чужая сторона...»
Арсений вдруг вспомнил, казалось бы, давно забытую картину, которая однажды, коснувшись его души, оставила в ней след не только радости, но и какой-то светлой печали...
Всё началось с неба огромного, как перевёрнутый над головою  океан с белоснежными облаками островов. Потом был ветер. Тёплый ветер начала июня с влажным почти невидимым глазу туманом от быстро прошедшего дождя над тёплой землёю. Затем стремительный полёт, когда он уловил своим существом упругость воздуха, как это чувствует своим телом птица. Но при этом под ним была не бездна, а тёплое тело коня. И ещё была странность: в этом стремительном беге, в шелесте ветра ему почудился далёкий певучий голос трубы. Её чистые рулады превращались в сладостную и вместе с тем грустную мелодию, сплетающуюся с ароматом цветущей гречихи, мимо которой его ленивым аллюром несла соловая лошадка.
Приникший к её тёплой шее, Арсений чувствовал, как в теле коня пульсирует кровь. Ему показалось, что он уже обвыкся с этой скачкой и теперь как бы плыл по воздуху, видя по правую руку бело-розовое пространство цветущей гречихи, а по левую осыпанную бриллиантами дождя, сочную поросль горохового поля.
Для рабочего коня мальчишка был не великой ношей. Конь чувствовал на своей шее его вспотевшие от волнения ладони и понимал, что на его спине восседал не обычный седок, а мальчишка не только не смелый, а испуганный его самовластным бегом. Может быть, поняв это, он замедлил свой бег. Теперь Арсений стал его придерживать, тихонько натягивая уздечку, как учил его дядя Гриша. От этой команды конь перешёл на шаг, а потом и вовсе остановился. Охватив его шею руками и чувствуя от испытанного волнения дрожь в коленках, он сполз на землю, возбуждённый и радостный от стремительного и смелого полёта, от чудесного единства с этим необыкновенным живым существом. Обретя под ногами твердь, ему захотелось ещё раз ощутить хотя бы на мгновение разгорячённое тело коня. Привстав на цыпочки и чуть притянув к себе уздечкой его голову, он коснулся своею щекой его нежных, как персик опушённых губ. Потом глядел в его огромные почему-то фиолетовые глаза, в которых, как в волшебных зеркалах, отразились и плывущие облака, и белая кипень гречихи, и он сам - маленький и смешной…
От переполнявшей его радости, что он удержался в седле, Арсений, вопреки страху наполнился какой-то незнакомой ему доселе силой, но не той случайной, быстро остывающей, а другой, которая оседала в нём надёжно и навсегда.
Ему захотелось отблагодарить коня. Он освободил его от удил и, сойдя с дороги, подвёл его к краю горохового поля. Но умный конь, воспитанный на тощих кормах и в строгости, не ринулся с его позволения в сочное раздолье, а, посмотрев на него своими умными и печальными глазами, начал скромно довольствоваться случайными кустиками, растущими на меже. Этого всадник не мог стерпеть. Воровато осмотревшись, он запустил руки во влажные волны зелёного руна и стал рвать его сочные стебли, а потом, набрав копёшку, положил её у ног коня. Сам сел рядом и смотрел, как он ел не жадно, аккуратно подбирая губами стебли, отмахиваясь хвостом и гривой от надоедливых мух. Уже позже возвращаясь к этой картине, Арсений удивлялся человеческой жестокости: как можно ради еды убивать таких умных животных, так много сделавших для человечества и смотреть, как из их умирающих глаз скапывают слёзы...
Теперь без посторонней помощи он не мог взобраться в седло, а потому ничего не оставалось другого, как двинуться к дому пешком, ведя за собою коня…
Вернувшись, он узнает, как переполошилась родня, когда он столь лихо выехал на коне из ворот и конь помчался по палазинской дороге, а потом свернул в гречишное раздолье.
Варвара Петровна, его бабушка, на чём свет стоит, честила своего сына, которого нечистая сила сподобила посадить племянника на коня, и причём, какого мальчика - городского!
Когда Арсений, ведя за уздечку коня, вошёл во двор, все сидели на открытой веранде. Отец и мать были, пожалуй, спокойнее всех или только делали вид. Особый тон волнению задавала бабушка.
- Ну, слава тебе, Господи! Явился!
- Да нормально всё, чего напрасно психовать, - отозвался дядя Гриша. - Я ведь следил за ним с огорода. Да и Орлик спокойная и умная лошадка!
- Спокойная! - передразнила она сына. - Когда заведёшь своих, вот тогда и говори так! Эва, как она его понесла! А если бы упал, не дай Бог!
Перекрестившись, она взволнованно ушла в дом.
По дороге Арсений уже поостыл от такого яркого утреннего приключения, которое прохватило его насквозь. Теперь, стоя рядом с притихшим Орликом, который тепло дышал ему в макушку, он понял, что это дивное существо одарило его странным и ещё непонятным чувством, которому он позже подберёт точное понятие - Воля.
Именно она стала для него невообразимо большим, чем Свобода. Ибо последняя имеет ещё множество дополнительных определений: какая свобода, много её или мало и прочее. А Воля одна, как на планете Земля вершина горы Эвереста.
Именно с того мгновения, которое он хранит всю жизнь, это слово обрело в нём красивую плоть, вобравшую в себя и небесный океан с облаками, обрамлёнными радугой, и землю с медвяным ароматом цветущих полей. Именно тогда Арсений и решил, что отныне он не променяет Волю ни на злато, ни на булат…
Конечно, эти мысли придут ему в голову позже. А тогда, стоя перед верандой, он пытался вспомнить услышанную им среди шума ветра странную и очень красивую мелодию, но так и не вспомнил. Уже потом, долгие годы он будет вслушиваться в звуки Земли, пытаясь уловить хотя бы намёк на это сладостно-горькое звучание, услышанное им в начале своей жизни. Он верил, что однажды она ему непременно явится, может быть, в шуме ветра, который колышет сосны на беломорских утёсах, или в звенящем журчании ручьев истаивающих ледников Памира, а может, в стуке вагонных колёс при пересечении бескрайних просторов своей страны.
Он был уверен, что каждого человека, рождённого на Земле, мать Природа непременно одаривает ощущением гармонии звуков, которые он обязан хранить в своей памяти, как подарок первой благодати Жизни, её Любви и Красоты.
Всё это сохранилось в его памяти по странной причине. Когда на следующее лето он приехал к бабушке и, стоя с дядей Гришей на краю огорода и глядя с пригорка, на котором был дом, в ту даль, куда его умчал Орлик, он уже не увидел ни цветущей гречихи, перемежаемой голубыми всполохами зацветающего льна, ни гороховых полей, столь любимых ребятнёй. Перед ним, до самого горизонта расстилалась бурая пустыня, с какими-то белёсыми проплешинами. Казалось, что на эти поля опустилась стая саранчи, которая все, сожрав, оставила после себя лишь ошмётки своего помёта…
- Что это? Гороховое поле? - спросил он с огорчительным удивлением дядю Гришу.
- Нет. Это посадка кок-сагыза. Такие одуванчики, из сока которых хотят получать каучук для производства резины. Только у нас он не может вырасти, ему нужна жара Азии.
- А где же теперь будет расти гречиха с горохом? - озаботился он.
- Нигде! - коротко ответил дядя Гриша…
 
Теперь, возвратившись в отправную точку своей жизни, ему предстояло отреставрировать когда-то прекрасный, как ему казалось, гобелен, в котором за минувшие лихолетья могли, исчезнуть не только какие-то детали, оставшиеся в его детской памяти , но и целые фрагменты этого полотна.
Не скажем, что это дело из приятных воспоминаний - память хранит много того, что кажется вечным, а когда узнаёшь, что это уже исчезло и никогда не будет ни при твоей жизни, ни потом, то делается очень грустно.
Именно с этими мыслями Арсений вошёл в зал ожидания вокзала и огляделся.
 Для недавней окраски его стен использовали несколько диковатый колер - комбинацию сиреневого с ядовито зелёным по принципу- что имелось, то и сгодилось. Поэтому в тусклом свете пыльных светильников, что висели в зале ожидания, лица немногих пассажиров казались чуть зеленоватыми. Кое-кто спал, лёжа на деревянных скамьях, подложив под голову вещи. Напротив двери дремал мужчина, по-детски склонив лохматую голову на плечо довольно упитанной женщины. Пахло не то плохим табаком, не то ядрёной махоркой. Арсению стало душно и его потянуло вернуться на платформу. Он уже было взялся за дверную ручку, чтобы выйти наружу, как слева на стене увидел стенд, на котором под надписью «Наши Герои» были помещены фотографические портреты. Арсений подошёл к нему, не столь из желания прочесть их фамилии или узнать, откуда они родом, а от удивления, что их так много - три ряда и по четыре фотографии в каждом.
- И того шестнадцать Героев? Не слабо!» - подумал он, уже пристальнее рассматривая портреты
Все они были из Юрьевского, а может и из соседних районов. Только сёла разные: Ненашево, Кузмадино, Палазино, Шипилово и Небылое - родина его бабушки Варвары Петровны Колокольцевой, а ещё Кумино - родина его отца и деда Ивана Ивановича и прадеда. Были и другие, но о них он не слышал. Разглядывая грубо отретушированные портреты, он подумал, что вряд ли хоть один из них ему был известен.
- Впрочем, нет! А как же юрьевский Лёха - Герой?
 Так по - панибратски, но с нотками уважительности величали его мальчишки с улицы Вокзальной, в конце которой он жил со своею матерью...
Лёшу призвали на флот в самый канун Войны, а когда она грянула, он, не успев привыкнуть к бушлату и бескозырке, вместе с остальною братвой Балтийского флота пополнил ряды морской пехоты. Воевал он недолго, но, видимо, делово, если вернувшись из госпиталя без обеих ног, на его груди блистала медаль за «Отвагу», а кто-то поначалу видел у него и золотую звёздочку Героя. Об этом Арсений слышал не раз, но сам у него её не видел.
Лёша ему запомнился разъезжающим на самодельной тележке, которую притягивал ремнями к тому, что осталось от его ног, ухитряясь с помощью рук довольно напористо двигаться по обочине булыжных мостовых города. Такое стремительное превращение недавнего школьника в живой обрубок, который легко, если чуть наклонить голову, мог въехать под стол, и то униженное состояние, которое должно было терпеть до самой смерти оставшееся тело, было за пределами его душевных сил. А потому Лёша решил для себя раз и навсегда, что это просто сон, а во сне чего только не бывает - и жуткое, и очень хорошее. Последнее достигалось, когда удавалось выпить малость водочки, а еще лучше спирта. Можно лишь удивляться тому, где её можно было найти голодной и холодной зимой 1942 года. Впрочем, струйку живительной водицы Лёха - Герой все же отыскал…
Получалось так. Если его мать работала в вечернюю или дневную смену на заводе «Шестой номер», он впрягался в свою колесницу и отправлялся на вокзал, где поджидал очередной поезд. Это были санитарные поезда. Пока на стации паровоз заправлялся водою, санитары выгружали из вагона умерших в пристанционный морг, а раненых в автобусы, на платформе появлялся Лёха - Герой. Он передвигался от вагона к вагону и терпеливо, как голодная собачонка, которая ждёт хоть какого-нибудь подаяния, ожидал подачки. На осеннем дожде или в морозной круговерти его жалкая фигурка, одетая в замызганный бушлат поверх залатанной фуфайки, на котором тускло, поблёскивала серебряная медаль, маячила перед окнами вагонов. Глазами преданно, по-щенячьи, встречал каждого, кто выходил из вагона, в надежде, что у кого-нибудь да дрогнет сердце и сжалится душа и убогому дадут испить сладостную влагу.
И кто-то непременно не выдерживал взгляда этих страдающих человеческих глаз и тайком выносил ему чуток спирта. Тогда Лёша истово невпопад крестился сам и крестил дарящего человека. Так он передвигался от вагона к вагону, как жуткое напоминание людям, что такое Война на деле, а не на словах, пока окончательно не пьянел. Тогда он сам, если ещё мог двигаться или с помощью сердобольных станционных железнодорожников, которые его знали, брали его за руку как ребёнка и отвозили на вокзал в зал ожидания, где он до утра засыпал у горячего титана. Его обветренное лицо, кудлатая голова с ранней сединою вызывали у людей, привыкших и к более чудовищным картинам жизни, не столько чувство скорби по человеческой беде, а скорее неизбывную печаль. В его согбенной фигурке с руками, ставшими длинными на его укороченном теле, им чудилась судьба их сыновей и мужей в окопах войны..
Лёха ; Герой, как теперь понимал Арсений, любил ребятишек. Может быть, они напоминали ему его недавнее детство и, глядя на них, ему было теплее в той, промозглой до мозга костей жизни. Хотя Лёша и владел в совершенстве матом, но при них никогда им не пользовался. Разве что слово могло соскочить с его языка, но это было не в счёт. Да и как ему не сорваться с уст при описании боевых эпизодов, в которых то ли он действительно участвовал, то ли это были пересказы услышанных военных историй.
 Если по дороге на станцию он встречал ребятню, сидящую у кого-нибудь перед домом, то непременно подкатывал к ним на своей самодельной таратайке и, как положено, пожимал своею мозолистой пятернею руку старшему из них, а также всякому желающему, говоря:
- Привет, братишки!
- Здрасте, Лёша! - отвечали они хором.
После некоторой паузы стандартно спрашивал:
 - Закурить найдётся?
 Кто-нибудь из них, порывшись в кармане, сообщал, что на пару закруток махорки имеется и протягивал ему щепотку ядрёного самосада.
Лёша лез в нагрудный карман бушлата и извлекал хитроумно сложенную страницу газеты, из которой было удобно отрывать для самокрутки листик бумаги нужных размеров. На него он высыпал табак и, послюнявив краешки листочка, склеивал цигарку. Оставалось только её прикурить, но по-военному времени у мальчишек спичек не было. Зато каждый из ребят считал своим долгом таскать в кармане некое первобытное приспособление для высекания огня. Оно включало маленький обломок напильника, играющего роль кресала, и кремень. Высекаемый сноп искр, попадая на обожжённый хлопчатобумажный фитиль, выдвигаемый из обрезанного винтовочного патрона, заставлял его тлеть.
Считалось делом личной чести первому подать Лёше такой огонёк. Ему нравилось, что мальчишки наперегонки старались ему угодить. Первые несколько затяжек он делал в полном молчании, которое они не нарушали, наблюдая, как он наслаждается самим процессом курения. Затем, сбив образовавшийся пепел с цигарки, спрашивал с улыбкой:
- У братишек есть вопросы?
 Вопросов к нему не было, кроме одного - рассказать про Войну. Тогда, докурив цигарку до конца и, ловким щелчком послав чинарик в свободный полёт, приступал к своим байкам. Позже Арсений понял, что врал Лёша безбожно и достаточно художественно, удачно вплетая в повествование понятные детям образы, которые по его замыслу должны были отбросить всякие сомнения в отношении его участия в рассказанных эпизодах.
Кем был на фронте Лёха - Герой они так толком и не поняли. Судя по нашивке на рукаве бушлата, он должен был громыхать коваными ботинками по палубе торпедного катера Балтийского флота, хотя на его бескозырке была надпись «Червона Украина», а это был черноморский линкор. В рассказах он выступал то в роли артиллериста, то минометчика.
- А летчиком ты не был?
И тут нужно отдать должное честности Лёши.
- Нет! - ответил он, но добавил, что ему предлагали быть стрелком на бомбардировщике в хвостовой турели, но моряку такая работа негожа.
Рассказанные им военные истории, у Арсения из головы начисто выветрились, а если что и запомнилось, то лишь за счёт присутствия в них деталей, поражающих детское воображение.
Как-то раз, докурив свою цигарку, Лёша попросил поднять его от сырой земли на брёвна, на которых они расположились как, куры на насесте, и приступил к повествованию своего очередного боевого эпизода.
- Помню, получаем приказ: нашему батальону моряков поддержать пехоту, которая под Новый год должна была отбить городок у немцев. Вот только забыл его название. Но это неважно. Главное, как мы поняли, без нас, морских пехотинцев, пехоте этого не сделать. Только до сих пор не пойму, почему его следовало освободить, хоть умри, в ночь под Новый Год, а, скажем, не к двум часам ночи? Хрен с ним, приказ есть приказ! Кто знает? Может в штабе бригады светлые головы придумали, как фрицам смертельную Новогоднюю  вздрючку устроить? Но позже это не подтвердилось. Тот, кто командовал нами, то ли был здорово пьян, когда задумывал эту операцию, то ли родился раздолбаем, хотя и числился в генералах!..
Жизненный опыт ребятни был ещё мал, а потому они полагали, что уж кто-кто, а генерал раздолбаем быть не мог. Удивлённые даже переспросили:
- Он что, этот генерал в натуре был, раздолбаем?
- Да ещё каким! - безапелляционно подтвердил Лёша. - Брать посёлок, а может и городок, который расположен на высоком холме, да лобовой атакой, нешто людей не жалко! Это могло прийти в башку, братцы, только раздолбаю. Вдобавок к этому, фрицы для лучшей обороны склон горы обледенили благо река рядом и мороз крепкий вдарил. Снега столько навалило, что не поймёшь толком, где река, а где её берега. Так, что пехота пехотой, а основной гвоздь в немецкую оборону должны были вбить мы - моряки. Ну, и пошли... Гладко было на бумаге у этого генерала.
Алексей задумался, потом попросил ещё табачку на самокрутку. Пока он торжественно мастерил своё курево, они с уважением взирали на него, представляя каждый по своему, как чёрные бушлаты по приказу генерала - раздолбая, оторвавшись от снега, пошли под пулемётным огнём в атаку. Потом начали карабкаться на обледенелый склон горы, скатываться и опять карабкаться тем, кто остался в живых, чтобы точно к двенадцати ноль-ноль немцев выбить из городка. Ведь приказ есть приказ?!
Тогда Арсению показалось, что торжественное изготовление самокрутки было необходимо Алексею для продумывания дальнейшего сюжета.
- И что дальше? - не выдержал его приятель Антошка Окаёмов.
 -А дальше... тащим мы по снегу нашу сорокопятку, противотанковую пушечку. К колёсам доски примотали, чтобы лёд не проломила, да как на грех, уже у самого берега он и треснул под нею, еле успели отскочить в сторону от полыньи. Берег рядом, а она, курва, пузыри со дна пускает. Немец, сука, с крутого берега из пулемётов по нам садит, от испуга не жалея патронов. А мы в толк не возьмём, зачем эту дуру прём, коли танков нет, а если где и есть, то они в посёлке! А при таком обстреле, если мы её и втащим на косогор, всё равно канониров в живых не останется.
- Так вы её и бросили в реке? - спросил кто-то из слушавших ребят.
Лёха задумчиво затянулся самосадом, потом стряхнул пепел с цигарки и уточнил:
- Шутишь?! За это трибунал, то есть расстрел!
Потом продолжил:
- А тут выяснилось, что пушкари, чёрт их дери, и плавать не умеют! Бегают вокруг полыньи и как куры кудахчут. Видят пушку в воде, а рукою не зацепишь.
- А как же её видно? ; спросил Лёху не без ехидства Антошка Окаёмов. - Ночь ведь?
- Какая там ночь! Немец своё дело хорошо знает, чай, на войну отправился, а не хворост собирать в Палазинской роще. Навесил на парашютах над нами осветительные ракеты - и ему и нам светло, как днём!
- Ух, ты! - только и сказал Антошка. - А что потом - то?
- А потом, - ответил Лёха, - суп с котом! - И не перебивай, а то детали не вспомню. Чувствую, что немец нас приметил и начал пристреливаться. Одна мысль была в голове, если промедлим, под его минами и погибнем. Ну, я и сиганул в полынью! Хотя и не глубоко было, но чтобы финкой верёвки порезать и колёса от досок освободить, пришлось окунаться с головою.
- Ух, ты! - теперь уже все восхитились Лёшиным подвигом. - Так это же январь?
- А что делать? - ответил Алексей с интонацией, будто это была его профессия - в одежде нырять в ледяную купель под Новый Год. - Перед смертью, братцы - ленинградцы, все времена года равны. Поняли? Одним словом, вылез я из проруби на лёд и вижу, что вода в ней течёт красная.
- Это  отсвет от осветительных ракет, что ли? - попросил  уточнить Антошка, поскольку уже присутствовал при бомбёжке Минска и Орше.
- Да нет! От крови!
Алексей докурил свою самокрутку и решил продолжить путь на вокзал. Но оставалось неизвестным: отбили этот посёлок и непременно к Новому Году, то есть к двенадцати ноль-ноль или нет? Что стало с пушкой? И тогда Арсений спросил его:
- Лёша, а дальше то что?
- А ну те, помогите мне спуститься с вашего насеста? - ответил он.
 Уже вечерело, становилось прохладно. Он вытащил из-за борта бушлата бескозырку с золотой надписью «Червона Украина», улыбнулся и сообщил:
- Вылез я, братцы, из воды, чувствую, что холод меня продрал до самых костей. Слова не могу сказать, только зубами клацаю, как припадочный, так продрог! Одежда на морозе железной становится, и пули от неё начинают рикошетить. Только в ушах звон стоит
- Ух, ты! Не может быть! - кто-то вслух выразил своё несогласие с изложенным фактом. - Неужто и бушлат не пробивали?
- Натурально! Не пробивают и всё тут! Потому, - произнёс он с назидательной интонацией в голосе, что лёд на одежде был толстый, а звук от рикошетной пули был вроде того, когда камушки в пустое ведро бросают!
Житейский опыт мальчишек из беженцев, видевших Войну вблизи, говорил, что это невозможно. Но Лёха, удивив их феноменом обледенелой одежды, смотрел на них без ухмылки и для большего естества этого эпизода добавил несущественную деталь:
- Пушку мы выволокли и городишко взяли, правда, с опозданием на два часа, а вот свою бескозырку в том купании я потерял - течением её под лёд затянуло.
- Так вы и ходили без неё? - спросил Антошка Окаёмов, который всех старших величал на «Вы».
- Да нет, - ответил он, уже отъезжая от них, - на берегу после боя много осталось свободных бескозырок. Одну из них я и взял себе на память о погибших моряках…
Однажды, когда на закате дня они расположились на взгорке около ворот дома Арсения, к ним подкатил Лёха. Понятно, первым делом попросил закурить. Но на этот момент среди них не было курильщиков и, чтобы не нарушать традицию, Арсений отправился домой попросить самосада у дяди Гриши. Но он ему не дал, а вышел сам. Увидев, кто проситель, достал свой кожаный кисет и к радости Алексея высыпал всю махорку в карман его бушлата.
Лёха полагал, что, одарив его табаком, Григорий Иванович вернётся домой. Тогда морской пехотинец беспрепятственно поделится батальными воспоминаниями, но дядя Гриша, присев рядом с ними, тоже пожелал послушать военные истории.
Григорий Иванович ещё до начала Войны отслужил в Красной армии. Потом на войне с Финляндией был танкистом, поэтому его присутствие для Алексея было некоторой помехой: нельзя было излагать батальные эпизоды в былинной трактовке. А тут ещё заскрипела калитка, и на вечерние посиделки вышел их сосед Абрам Иванович Бакеев и, увидев молодёжную компанию да ещё с Григорием Ивановичем, тоже к ней подсел…

На Вокзальной улице все знали, что Абрам, как его звали соседи, по молодости уже отвоевал положенное на Русско-Японской войне. Там под Мукденом за свою воинскую находчивость получил три Георгиевских креста и медали, а в придачу хромоту и контузию, от которой его лицо иногда смешно передёргивалось от нервного тика.
Как показали дальнейшие пролетарские преобразования в стране Советов, для безопасности своей жизни владельцам подобных наград следовало спускать их в сортирную яму. А если они были золотые или серебряные, то отвозить в Москву в ТОРГСИН, специальный магазин по торговле с иностранцами. Например, их можно было обменять на съестное, например, на крупу, масло, селёдку или на мануфактуру и тот же ситец. Это Абраму Ивановичу настойчиво рекомендовал оперсот, иначе оперативный сотрудник ГПУ, а позже НКВД, Зосима Пендырин, когда на один из Пролетарских праздников, а именно 7 ноября гражданин Бакеев по неразумности нацепил на пиджак боевые награды русского Воинства, включая и медали.
Активная позиция гражданина Бакеева в защите злодея Царя и его прогнившего Отечества была столь очевидна, что Пендырин внёс его в список сознательно-ненадёжных граждан своего околотка.
Последовал ли этому совету Абрам Иванович, неизвестно, но только при обыске, в котором бабушка Арсения Варвара Петровна участвовала в качестве понятой, сотрудники НКВД их не обнаружили, хотя шмон в доме устроили капитальный, а причина была в следующем.
В Органы от каких-то доброжелателя поступило сообщение, что некто гражданин Бакаев А.И, (а вовсе не Бакеев А.И), тайно хранит моток бикфордова шнура. Тут и дураку ясно чему такое изделие может служить, если идёт смертельная классовая борьба с мировым Империализмом с его шпионами и диверсантами. Коли есть бикфордов шнур, то до диверсии остаётся один только шаг: раздобыть взрывчатку и коробок спичек!
Но оперативники НКВД по ошибке нагрянули не к Бакаевым, а к Бакеевым , когда те по первой звезде распивали наваристый морковный чай, сдобренный пахучим донником. Перевернув в доме и сарае всё вверх дном и не найдя никакого шнура, они для очистки совести под всхлипывания и причитания жены Абрама тётки Аксиньи, увезли его к себе в Органы. Но уже через три дня Абрам Иванович вернулся домой, до невозможности счастливый и потом целый месяц, а то и два всем рассказывал, что же произошло…
А приключилось следующее. Городской прокурор Перебасин по кличке Клоп - Затискин подписал распоряжение на обыск гражданина Бакаева А.И, а вовсе не Бакеева А.И, но малограмотные оперативники то ли читать так и не научились, а может печатная машинка им подгадила, а только острые глаза чекистов спутали букву «е» с «а». Именно по этой причине Абрам Иванович, так и не напившись в тот вечер морковного чая, загремел на ночь глядя в камеру предварительного заключения, откуда советскому гражданину открывались бескрайние сибирские просторы вплоть до благодатных золотоносных россыпей Магадана. Понятно, что это лишь при самом благоприятном прогнозе.Читатель понимает, что от рук большевиков неблагоприятных прогнозов на долю граждан нашей страны выпадало и выпадает несравнимо больше.
К его неописуемому счастью, всё разрешилось на последнем утреннем допросе, когда начинающий следователь по фамилии Железняк, изрядно употев за ночь, к утру дошёл до того, что стал доказывать Бакееву, что он вовсе не Абрам Иванович Бакеев, а Афанасий Ильич Бакаев. А если он упорно не хочется признаться в этом капитану Железняку Марку Сисоевичу, то этим только отягощает свою судьбу. Но умудрённый боями под китайским Мукденом и советской жизнью Абрам Иванович понимал, чем для него может кончиться такое признание, а потому упорно не сдавался следователю, свято веря, что терпение и труд всё перетрут, даже при применении жёсткого рукоприкладства. И он добился своего, правда, заплатив за своё упорство двумя пломбированными зубами и синяком на своей тощей заднице. После длительной перепалки следователя с арестантом с намёком на тяжёлый мордобой (лёгкого, как видите, он не миновал!), стало ясно, что произошла нелепая ошибка, которая крайне обескуражила не столь старшего следователя Железняка, как руководство городского отдела НКВД. Оно уже подготовило для Центра положительный отчёт о борьбе с диверсионными происками в городе и районе. А потому бикфордов шнур в докладе мог быть заметной изюминкой. Теперь им следовало либо признать свою ошибку, и тогда посетить именно гражданина Бакаева А. И, либо не разводить канитель и ограничиться тем, кто уже есть - гражданином Бакеевым. Но тогда возникал вопрос: где вещественное доказательство - бикфордов шнур?..
Преодолевая скуку своей работы, оперативники на рассвете, наконец, заявились в гости уже к диверсанту Бакаеву А.И., в доме которого произвели разрушительный домашний шмон, включая вскрытие полов, обследование чердака, экскрементов курятника и сортирной ямы. Для её осмотра многократно опускали на шнуре горящие свечи. К концу дня, изрядно умотавшись, нашли на уличной двери, висящий у всех наведу, моток какого-то странного шнура в серой скользкой оплётке. Именно о нём и сообщил в Органы его бдительный сосед, с которым гражданин Бакаев любил на вечерней зорьке балясничать на житейские, политические и даже научные темы. Например, почему при горении резина воняет так, а гуттаперча эдак?
Как не доказывал гражданин Бакаев А.И. капитану Железняку, что это вовсе не бикфордов шнур, а лишь обрывки электропроводов, но только в хитроумной пластмассовой оплётке, тот не внял этому факту. Целую неделю гражданин Бакаев пытался внушить следователям, что эти обрывки проводов он нашёл на помойке в городе Кольчугине, куда поехал к родственникам за огурцами, что его жена Маланья использовала эти связанные обрывки в качестве удобной бельевой верёвки - ничего не помогло.
Когда оперативники доставили этот « бикфордов» шнур на экспертизу в городской Отдел и попробовали его зажечь спичкой, он хотя и с трудом, но загорелся.
Главный эксперт городского НКВД майор Клавдий Дрынов, бывший когда-то начальником районной конторы «Заготскот», потянув носом, сообщил обступившим его сотрудникам, что попахивает чем-то нехорошим, но очень знакомым. Точнее, палёной костью, а может и порохом. А что касается тонкого медного проводка, пропущенного через середину шнура, то это, на его взгляд, новейшая секретная разработка кольчугинского завода, которая делает провод пригодным как для доставки огня, так и для передачи электрического импульса детонатору.
Благодаря оперативнику Пендырину, который не только присутствовал при этой экспертизе в качестве сотрудник, но и «втыкивал» провода в розетку с напряжением в 127 вольт. Сохранился факт, что один из сотрудников НКВД, всё же высказал своё сомнение, что в их руках бикфордов шнур. Оно и понятно: когда эксперт Дрынов всунул воняющий горящей пластмассой конец шнура в ведро с водою, пламя с шипением тотчас угасло. На что майор со снисходительной улыбкой профессионала отреагировал так:
- Всё правильно! Пламя притухло, а значит теперь нужно давать электрический импульс! Но, увы! Как не подключали провод к розетке на 127 вольт импульс не получался. Эксперт задумался, потом хлопнул себя по лбу, после чего заливисто рассмеялся и заявил, что для импульса, как его учили на курсах НКВД обязательно нужно два провода, а не один. И когда Пендырин в розетку воткнул второй провод, а свободные концы майор, взяв в руку, опустил в ведро с водою, для создания импульса, то он и возник в обличье вольтовой дуги, которая так жиганула по его пальцам, что от неожиданности и вспыхнувшей резкой боли он вскрикнул с матерными выражениями. После этого ни у кого из комиссии не возникло иных мнений об эффективности новейшей секретной разработки номерного предприятия в городе Кольчугино. Тем более от такого наглядного эксперимента с вольтовой дугою к чертям собачьим выбило предохранительные пробки, и Управление в раз погрузилось во тьму…
Так, благодаря чрезмерному любопытству и хозяйственной жилке гражданин Бакаев А.И. отбыл к далёким берегам Охотского моря. Возможно, читатель поинтересуется, а на сколько лет? Этого никто не знает, да это и неважно. Оттуда он уже не вернулся, о чём при случае любил напоминать оперсот Пендырин…
 
Лёха было собрался отчалить от честной компании, как Григорий Иванович его уважительно спросил:
- Скажи, Алексей, вот ты как фронтовик может, знаешь или слышал, сколько рукопашных схваток на фронте выдерживает одна человеческая жизнь? Даже если они и не подряд?
Лёша помолчал, возможно, польщённый теоретической основой вопроса, обращённого к нему как к фронтовику специалисту, а может быть, и на самом деле прикидывал в своём уме виденные или услышанные последствия рукопашных схваток.
- Тут, Григорий Иванович, такой расклад может получиться: если повезёт, в одну сходить успеешь, а если уж очень подфартит, то и в две!
- А если в три? - кто-то из мальчишек спросил и весело засмеялся. 
- Тогда может только наполовину.
- Как это понять? ; спросил его Абрам Бакеев.
- Вот так и понять! После неё у бойца может остаться верхняя или нижняя половина тела. Вот у меня осталась верхняя часть, а у тех, у кого только нижняя - в могиле землю жуют.
Сказал и вроде рассмеялся. От услышанной Лёшиной забубённости мальчишки тоже заулыбались. Арсений смотрел на дядю Лёшу - Героя, который был не настолько уж старше некоторых из них, как от этого смеха по его лицу текли слёзы. И только тут до него допёрло, что Лёша плакал и, поняв это, ощутил такую щемящую жалость к нему, что, не зная как с нею управиться, отвёл свои глаза на своего приятеля Антошку Окаёмова. По тому, как побледнело и его лицо, Арсений понял, что он тоже сообразил, что к чему...
Он запомнил и тот осенний с угасающей алой зарёю вечер, непросохшие от дневного дождя лужи, отцветшие солнечные столбики льнянок, притулившихся у забора и шелест увядшей листвы ив над головою…
Та осень была последняя, когда он видел Лёшу - Героя. Она выдалась на редкость холодной и дождливой. Низкие серые тучи как мокрым одеялом накрыли город. И, от уходившей в зиму природы, на душе было тоскливо и зябко. Как-то под вечер, когда ливший весь день дождь затих, и даже просветлело холодное небо, Арсений вышел в палисадник и, стоя у штакетника под берёзой, смотрел, как на станции маневровый паровозик «Ов» по прозвищу «Овечка» растаскивал по путям вагоны, изредка нарушая тишину своим пыхтением и редкими жалостливыми свистками. Наконец, насмотревшись и озябнув, он уже собрался уходить, как в надвигающихся сумерках увидел идущую по безлюдной дороге от станции женщину, которая что-то за собою волокла. Присмотревшись, он понял, что это был Лёша, которого мать тянула за руку, как маленького ребёнка.
Когда они поравнялись с ним, он догадался, что Лёха успел напиться на вокзале, где она его и нашла. Теперь, причитая и всхлипывая, она монотонно твердила:
- Не могу больше так жить... Не могу! Сил больше моих нет. Господи! За что мне так?! За что?!
А Лёша на своей тележке другой рукой суетно помогал себе поспевать за нею и простуженным, осипшим голосом односложно с одышкой вторил ей:
- Прости меня… ма, больше... не буду!… Клянусь, это... последний раз! Прости, мама,..прости… - через прерывистое дыхание доносились до Арсения уплывающие во тьму слова неизбывных человеческих мук.
 Они давно, как говорится, прошли-проехали мимо него, а он всё ещё стоял поражённый этой непоправимой человеческой бедою, инстинктивно догадываясь об их обречённости…
Теперь, рассматривая эту возникшую в памяти Арсения картину, он понимал, как чудовищно было матери видеть своего мальчика в виде живого, никому ни нужного кроме неё самой, беспомощного человеческого обрубка.
Было выше человеческих сил изо дня в день чувствовать неотвратимость, надвигающуюся его гибель, видеть, как он уходит от неё навсегда в том памятном ей обличье мальчика, которого она, кажется, ещё недавно, нарядив во всё праздничное, провожала в школу в первый класс. Но настаёт час, и эти силы иссекают и человек умирает. И она умерла…
Лёша - Герой после смерти матери прожил совсем недолго. Как потом говорили, под Новый Год, когда особенно часто разгружались на станции санитарные поезда, Алексей изрядно накачался спиртным и замёрз на улице. Но обнаружили его не в каком-то привокзальном закоулке или около туалета. У него хватило сил и времени вскарабкаться по заснеженным ступенькам лестницы и навечно уснуть у двери дома, где, как он говорил, спали его братишки, которых сносили из санитарных поездов - на пороге станционного морга...
 
Арсений инстинктивно шарил глазами по стенду, на всякий случай, ища Лёшу - Героя и вдруг понял, что забыл его фамилию, а может, и вовсе её не знал. Да и зачем она им была нужна, если круче чем Лёха - Герой, не скажешь!
- Жаль, - подумал он, - очень жаль. - Конечно, можно обойтись именем, но, как всегда - не дорога золотая краска на купала да на фанерные партийные лозунги, а вот чтобы написать в знак уважения и благодарной памяти полностью имя и отчество своих Героев хотя бы по-чёрному на это у власти не хватает не средств, а Совести. Только Совесть, какая ни есть, это принадлежность Души человека. А если Души нет? Тогда вместо полных имен героев, которые своею жизнью защитили твою, появляются лишь инициалы.
Кто может быть на букву «А»? Алексей, Андрей, Анатолий, Александр, Авдей и даже Авенир…
Однажды в его руки попал старинный справочник за 1840 год с длинным и неторопливым заголовком, соответствующим своему веку, «Алфавитная роспись Собственных имён Святых, находящихся в полном месяцеслове, с толкованием оных и показанием, в которые числа воспоминание оных Святых бывает».
Его поразило, что на букву «Б» было лишь одно имя - Борис! Тогда он не поленился и пересчитал имена на «А» - их оказалось173!
Оставалось надеяться, что его память по фотографии, каким-то немыслимым способом, может восстановить давно забытые черты лика человека, если он здесь есть…
Женщина, на плече которой дремал мужчина, с подозрительным вниманием наблюдала за Арсением, удивлённая его интересом к стенду. Когда же он обернулся, она растолкала своего спутника и теперь они глядели на него в четыре глаза, полагая, что он что-то замыслил.
Мужчина, видимо, облечённый в своей жизни властными функциями, не выдержал и несколько грубовато его спросил:
- Что, папаня, никак фоткой заинтересовался? Знакомого что ли нашёл и отлепить его хочешь?
- Да нет, - миролюбиво ответил Арсений, - желаю лучше рассмотреть, а то здесь темновато.
- Ну, гляди, гляди, только лапать не надо, жирные пятна на фотке могут остаться. Это наши герои! Эва, их сколько!
Женщина не утерпела и тоже вклинилась в разговор, но уже в несколько назидательном аспекте.
- Я вот смотрю, как не старайся для хорошего дела, обязательно то зацапают, то порвут, а то ещё хуже - обоссут!
Она замолчала, как бы подчёркивая значимость сказанного, потом продолжила:
- Вот, к примеру, в прошлое лето на этой стене, - и она указала на простенок между двумя широкими вокзальными окнами, - вывесили, как его... стенд! Такой красивый! С рекомендациями о нашей жизни с картинками о культурном отдыхе! И на тебе - недели не провисел, как его обоссали!
- Это как же они ухитрились? - скрывая улыбку, искренне удивился Арсений, понимая, что физиологические возможности мужчины не могут создать такую мощную струю, хоть опейся пивом.
На это женщина грустно заметила:
- Для этого особого ума и не надо. Небось, пододвинули скамейку и с неё и обоссали… все рекомендации. Спрашивается, если это сделали недоросли, то где родители?! А если это была взрослая пьянь, то где была вокзальная милиция?! Где, спрашивается?! Вот и пришлось после этого красивые картины убрать с глаз долой!
- Ты, Фаина, если не знаешь, то и не говори попусту! - зевнув, обратился к ней мужчина.- Любите свои женские соображения без понятия высказывать. Стенд обдали вовсе не мочой, а бракованным пивом!
- Что значит бракованным пивом? ; поинтересовался Арсений.
- А то и значит! Завезли в буфет не ахти какое разливное пиво, а чтобы оно стало привлекательно своею пеною, какая-то светлая голова и надоумила буфетчицу добавить в бочку чуточку шампуни. Она и добавила. А угадай эту чуточку без предварительной пробы. Знать, чувиха переборщила. Может, всё и обошлось бы без скандала, как говорится, выпили и забыли, не окажись в тот день в буфете рабочей бригады прибывшей из Иванова. Поначалу они тоже польстились на него, уж больно было пенисто, а потом один из них, знать, специалист по этому напитку, и унюхал эту парфюмерию и говорит, что подобное пиво он уже где-то пивал. Тут и начался капитальный скандал. Они уже были выпимши, а тут и подвернулся им на глаза этот стенд. Конечно, он не причём, но и мужиков можно понять: государственная власть рекламирует нам красивую жизнь с черноморскими санаториями, а мы под её внимательным оком пьём, хрен знает что. Считай, мыльные помои. Вот они и плеснули в этот стенд пивом, как говорится, от души, не жалея денег! Правда, хотели их забрать в милицию, но побоялись выпившего рабочего класса.
- А может, не стоило убирать этот красивый стенд, - сказал для подначки Арсений, - глядишь, со временем запах пива выветрится.
- Вокзальная администрация, которая за свой счёт этот стенд сделала, тоже так думала, да не получилось, - ответила женщина. - Даже для прогрева его держали несколько дней на солнечном перроне. После этого неприятный запашок, пусть и не совсем мочи, но чувствовался. Потом, видать, от солнца желтые подтёки проявились. А тут от дождя его забыли прикрыть. Одним словом, как всегда, бардак случился. Красивый транспарант загубили.
- А причём тут бардак? - зевнув, отозвался мужчина, - повесили бы этот стенд выше, чтобы струя из пивной кружке его не достала.
- Согласна, - примирительно закончила женщина, и тоже зевнула.
Мужчина опять склонил лохматую голову ей на плечо и закрыл глаза.
Этот никчёмный разговор выбил Арсения из колеи воспоминаний, а тут мелькнула мысль, что Лёхи - Героя может, среди них и нет.
«А то, что он назывался Героем, - подумал он, - так тогда всякий инвалид им был. Правда, поговаривали, что когда он вернулся из госпиталя, на его форменке блистала звёздочка. Куда она потом делась, никто не знал. Если она и была, то, скорее всего, её у него украли или отняли».
Ещё раз, пробежав взглядом по портретам, Арсений обратил внимание на самую нижнюю фотографию, куда не падал свет от люстры.
Изображённый на ней молодой человек был не в гимнастёрке, перетянутой портупей, не при орденах и медалях. На снимке скорее был подросток, а вовсе не солдат. В белой рубашке, с воротничком застёгнутой на верхнюю пуговичку. Он стоял по стойке смирно, напряжённо глядя в объектив фотоаппарата, боясь испортить, возможно, первый и последний портрет своего детства, а может и жизни.
Арсений, пригнувшись к портрету, что бы лучше  его рассмотреть, скорее догадался, чем понял, что это был Алексей: то же круглое лицо, немного курносый нос и широко расставленные глаза. Последнюю точку в сомнении поставил короткий шрам на подбородке.
- Вот мы и встретились с тобою, Лёша! - прошептал он, нежно коснувшись пальцем его фотографии…
Арсений Колокольцев смотрел на него через мутную пелену минувших десятилетий, за которые тот отдал свою совсем короткую жизнь, и, не желая того мысли его прибились к последнему Лёшиному часу.
 «Что же тебе привиделось в те последние минуты уплывающего в небытие сознания? Какой луч Света был тебе ниспослан и стал твоей опорой? - с печалью подумал Арсений. - Может, полыхнул тебе на прощание тёплый июльский день, когда, сбегая с бережка вместе со своей молодою мамой, вы бултыхнулись в чистые, прохладные и солнечные струи Колокши и потом среди кувшинок и порхающих над водою зелёных стрекоз брызгались и смеялись, переполненные ощущением прелести своего бытия?
Ведь это была твоя и моя Родина, с которой и в смертный час теплее! Но не та, за которую государственная власть выдаёт себя, от которой всю твою жизнь тянуло равнодушием и холодом. Родина, Лёша, постоянна, как восход Солнца, а государства, как и власть - это времянка. Наша Родина выдержала много государств: крепостническую Империю Романовых, людоедский военный коммунизм Ленина, немыслимый по жестокости концлагеря душегуба Сталина, а сейчас у нас, Лёша, государство узаконенного беззакония, воровства и разбоя!
Власть, Лёша, до сих пор втюривает народу, что государство и страна это одно и то же. Это совсем не так. Если государство не способно соблюдать интересы своего народа, тогда пусть в стране будет оно другим. То, что хорошо государству, а это оберегаемая властью ошалевшая от вседозволенности коррупция, узаконенный государственный грабёж русской земли, бессмысленные военные заворушки, на которых ни в честь, ни в славу погибают его граждане - то плохо для страны и его народа. Для страны нужно совсем другое: хорошее образование, хорошее здравоохранение, свой дом и та власть, которая обязана защищать жизнь и достоинство своих граждан от разбоя и войн.
А потому, Алёша, ты и миллионы таких же, приняли смерть в боях не за государственную власть, которая  мучила и истязало наш народ, а за свою страну, за свою Родину!»
И вдруг с обжигающей ясностью в его памяти возник лик Лёхи – Героя. Настолько живо и ярко, что он мысленно спросил его:
 «Лёша! а может, и тогда тебе не было покоя? И сквозь туман угасающего сознания, тебе слышались раздирающие глотку крики морской пехоты, которая  бросилась в свою последнюю в жизни рукопашную схватку! И уже не щадя себя, оставляя позади кровь и мясо своих тел, сметая в поножовщине чёрную фашистскую сволочь, сотрясая Небеса Иерихонским гласом, спрессованным из матерщины и имён недостойных вашего подвига вождей?!»…
Прощай, Лёша, - сказал он почти вслух. - Теперь ты не безымянен и я знаю твою фамилию. Вот только отчество осталось мне неведомым, но это не беда. Пусть оно будет в честь твоей родины - Юрьевичем!
Больше мы с тобою уже не увидимся, времени на это не останется...»
Он ещё раз посмотрел на трогательно суровое лицо паренька в белой рубашке с застёгнутой пуговичкой у горла и ещё раз коснулся рукой фотографии, но так, чтобы это не заметила дремлющая пара и, распахнув шаркающую о пол дверь, вышел на вокзальный перрон…

2

Небо посветлело, верхушки тополей осветились нежно-розовым светом восходящего солнца, отчего усилился галдёж птиц, ночевавших в их ветвях.
Перрон был безлюден, если не считать упитанной женщины, которая степенно проплыла мимо него, неся в руке чайник. На её замысловатой причёске из пышных волос была лихо пристроена фуражка с малиновым верхом - символом железнодорожной власти.
Времени у него было много. Поэтому он решил прогуляться по перрону, уже не предаваясь воспоминаниям, которые теперь не лезли ему в голову. Зато от недосыпа появилось раздражение на самого себя - мол, почему не приехал в гости к дяде Грише хотя бы пару лет назад - ведь приглашали! Побыл бы недельку на родине своих предков. Как в детстве ночевал бы на сеновале в душистом свежее высушенном сене и трижды за ночь просыпался бы от криков петухов. Походил бы по городу, а потом отправился по дороге босиком среди хлебов  в село Кумино, где ещё живут дальние родственники, которые за столетие уже превратились в однофамильцев или к тете Наташе в деревеньку Ежово, которая в километре от железнодорожной станции ярославской железной дороги «Бавлены». В городе поискал бы друзей своего детства, если такие ещё остались. В общем, на ум лезла разного рода «маниловщина», которую так удачно подметил в русском человеке незабвенный Николай Васильевич Гоголь. Эти пустые мечты, которые по нынешним временам модно именовать как поток сознания, так бы и изливались в его душу, если бы он вдруг не увидел станционный колокол…
Явление этого предмета в конце ХХ века перед его глазами так поразило, что он от неожиданности остановился. Разумеется, вовсе не потому, что на стене вокзала под часами висела эта вокзальная рында, по удару которой в давние времена пассажиров оповещали об отправлении поезда, а потому, что его до сих пор ещё не украли любители воровской дармовщины, чтобы сдать за гроши в «Металлолом».
Он приблизился к нему. Колокол был тёмен от осевшей на его боках жирной копоти от проходивших мимо него когда-то паровозов, а теперь дышащих соляркой тепловозов. Не было и кожаного ремешка, привязанного к его языку. От видения уже никому не нужного и как бы уснувшего предмета, ему стало грустно и тепло. Это случается, когда во сне вдруг является образ молодой мамы или отца, и тогда проснувшись, ещё не открывая глаз, пытаешься удержать в себе эти грёзы, а потом веришь, что тебе выдан наивысший знак на твою удачу, которая должна непременно сегодня случиться…
Очень давно сюда приходил мальчик с мамой, чтобы встречать и провожать поезда, рассматривать горячо дышащий паровоз, людей приехавших и уезжающих. Для него это было театральным зрелищем, которое влекло его от тихих и сонных городскихулиц Юрьева - Польского, от кудахтанья кур и крика петухов, от той почти деревенской жизни этого маленького русского городка. И когда она ему наскучивала, он и просил свою маму отправиться с ним на вокзал.
По старой, ещё с царских времён, традиции, которые не успели полностью истребить большевики, железная дорога являлась для России не только способом передвижения по её бескрайним просторам или объединением её многочисленных народов, но и неким действом и даже театром, в котором пассажир хотел он того или нет, но становился его участником.
Тот мальчик по солнцу научился определять время прибытия московского скорого или кинешемский пассажирский поезда. Тогда мать, не отказывая ему в удовольствие в променажа на вокзал, отправлялась с ним на вокзал как на прогулку.
Приходили туда загодя и, остановившись недалеко от этого колокола, наблюдали, как встречающие и провожающие люди с волнением смотрели в сторону семафора, ожидая, когда его белая рука с красным кругом на конце вскинется кверху. И когда это происходило, мальчик видел, как начиналось лёгкое волнение, которое становилось заметным при появлении из-за поворота паровоза типа «Су», зелёного с огромными красными колёсами под его брюхом, из-под которых вырывались струи пара.
Мальчику казалось, что это даже и не паровоз, а какой-то огромный трудяга кузнечик - кобылка, а снующие шатуны колёс были его ногами. Паровоз, сбрасывая скорость, медленно приближался к перрону, и люди отходили от края платформы, как бы признавая его силу, а он, до пыхтев до перрона, останавливался и, выпустив напоследок облако пара, замирал, как уставшее живое существо.
Мальчик никогда не видел, чтобы люди, отягощённые чемоданами, корзинками, сумками и маленькими детьми, метались в поисках номера своего вагона, не слышал ругани проводников и нахрапом прущих на них пассажиров. Он не ошибался, когда считал, что здесь всё заранее размечено как в театре и по месту, и по времени. Даже паровоз, притомлённый дальней дорогой, притащив сюда зелёные вагоны, прибыл на станцию, как бы себя показать и на людей посмотреть.
Пока его горячее тело наполняли водою, из вагонов на перрон выходили пассажиры, чтобы размяться, дойти до пристанционного базарчика. Он был в тени высоких тополей, где в дорогу можно было прикупить исконные дары владимирской земли: творог, топлёное молоко, пропахшие укропом и чесноком малосольные огурцы, отварную картошку да в бумажных фунтиках ягоды, по большей части смородину или крыжовник, а по осени продавали яблочную падалицу.
Потом мальчик просил маму подойти ближе к паровозу, чтобы рассмотреть его огромные колёса, пытаясь разобраться в кинематике движения их шатунов, боязливо поглядывая на дышла, из которых, как из дремлющих гейзеров, временами вырывались струи пара.
С высоты паровозной будки выглядывал машинист. Он равнодушно, взирал на происходящее, в то время как его помощник, неторопливо обходя паровоз, подливал масло из длинноносой лейки в нужные места этого удивительного механизма, работающего только на воде и угле, и ветошью обтирал блестящие промасленные детали.
Мальчик знал, что в каждом поезде сразу за паровозом непременно был прицеплен один, а то и два таинственных вагона с решётками на окнах, а за ними уже следовал почтовый. И если около него всегда была суета от выгрузки посылок, каких-то пакетов и мешков, то у первого вагона по непонятной для мальчика причине было всегда безлюдно и тихо. Как-то он спросил свою маму:
- Мама, может, в нём возят гробы?
Она улыбнулась на мрачное предположение сына и, ласково проведя по его голове ладонью, ответила:
- В нём возят арестованных.
- Воров, что ли?
- И воров тоже!
Наглядевшись на паровоз, они возвращались к вокзалу и, остановившись недалеко от колокола, дожидались самого торжественного момента - отправления поезда.
В назначенное время из вокзала выходил дежурный в железнодорожной форме со знаками отличия в петлицах и с малиновой фуражкой на голове. По перрону он шёл медленной торжественной походкой, как бы, не обращая внимания на волнение отъезжающих, и кто попадался навстречу, вежливо уступали ему дорогу.
Он направлялся к начищенному мелом колоколу, который при любой погоде светился солнечным светом. Подойдя к нему, останавливался, извлекал из нагрудного кармана за цепочку большие карманные часы, откидывал крышку и смотрел на циферблат. Убедившись, что наступило время отправления поезда, звонко их защёлкивал и убирал в карман. После этого брался за ремешок языка и сильно ударял им по колоколу. И тогда над всем пространством вокзала разносился его чистый и долгий звук. Он проплывал над головами людей, которые теперь торопливо заканчивали посадку. После второго удара всё как бы успокаивалось. Перед окнами вагонов оставались только провожающие и любопытные. После третьего сигнала паровоз издавал свисток, после чего его могучие красные колёса с громким пыхом пробуксовывались и, окутавшись клубами пара, паровоз начинал медленно двигаться. Дежурный ещё какое-то время продолжал стоять, глядя на проплывающие мимо него вагоны, и лишь когда они исчезали, так же неспешно возвращался в здание вокзала. Представление окончено...
Теперь, глядя на застывшее и почерневшее тело колокола, он подумал, что это знак большой беды. И дело вовсе не в том, что под колокольный звон теперь по великой России не будут отправляться поезда, а в том, что это есть утрата традиции.
А между тем, чем больше традиций существует в народе, тем здоровее его Душа, потому что традиции - это своего рода его «свободная энергия», иначе Духовная сила. Но не та, которая побуждает его стоять с ночи в бесконечных очередях за хлебом, колбасою или теми же калошами или опиваться водкой как последней радостью жизни, а то, что влечёт его к мечте.
А какая она, эта мечта, у народа? Да простая - чтобы дети не болели и хорошо учились, чтобы был свой дом, чтобы не считались копейки от получки до получки и, живя в своей стране, всегда знать, что за твоею спиною есть защита тебя и твоей семьи - твоё государство. Это и есть та неизбывная национальная идея любой демократической власти - служащей своему народу, а не личной мошне. Все остальное - враньё и словоблудие. Так уж устроено человечество, и чем мало грамотнее власть в государстве, тем беззастенчивее и глупее она врёт народу.
Именно наличие в достатке этой «свободной энергии» и отличает Нацию от населения. В отличие от него - нация бессмертна или почти бессмертна. Всякая разумная государственная власть должна её беречь пуще глаз своих. Но новоявленные коммунистические Триумфаторы России за 100 лет своего владычества нещадно её растранжирили в Гражданских и прочих войнах. В учинённых ими военного коммунизма и страшных голодовках, унёсших миллионы жизней. В непотребных для ума гигантских концлагерях ГУЛАГа, в строительстве бессмысленных котлованов и плотин, от которых в России гибла земля, реки, высыхали моря, уничтожалась Природа русской земли! Исчерпывая её, они упорно превращали российскую Нацию в население, ибо только ему свойственна усталость, апатия и равнодушие не только к своей судьбе, но и к грядущему Времени. Таков результат «творчества на костях народа» большевистской диктатуры, существующей только для себя и своих заморочек, превращая Страх насилия в национальную российскую Религию рабов ХХ века.
Досужий читатель может нервно воскликнуть:
- Не уж-то всё так гибельно и непоправимо плохо?!
Именно гибельно. У Истории, господа - товарищи, увы, нет любимчиков. Нации, как не крути, истаивают не от недостатка колбасы, легковых автомобилей под жирными задницами «хозяев» страны или тех же калош, а от всепроникающей государственной Лжи. Именно государственное Зло питается Свободной энергией народа, превращая его в бесхребетное и ко всему равнодушное безликое население. Можно понятнее: власть дала свисток. «…Наш паровоз вперёд лети! В Коммуне остановка!..». Именно остановка! На 100 и более лет! За минувшие десятилетия гигантская биологическая и духовная энергия жизни народов России ушла в песок… или точнее в паровозный свисток! А нынешние космические и прочие успехи, как ни крути, ничтожны в сравнении с чудовищными человеческими потерями, которые не забыты и ещё будут представлены человечеству как преступление
Таков, господа коммунисты, конечный результат вашей «баранизации» народов России! Здесь нет секрета, всё просто. Коммунистическая синекура советского разлива хуже итальянского, французского, испанского, да и всякого другого потому, что захватив власть над Россией, она заставила силой и кровью её народы верить и подчиняться их бредовым мечтаниям продукту одной больной мозговой извилины вождя. При этом имеются в виду и те господа, которые, сегодня нажравшись ворованным до отрыжки и, пребывая в персональном Коммунизме, вновь хотят влезть на пьедестал Истории уже ХХI века в качестве его законных претендентов.
Время беспощадно показало всем, что Большевизм, возникший на переломе истории России, оказался той силой, которая за 100 лет своего владычества свела на нет в ХХ веке самое могучее государство Мира. Государство, которое было способно не только прокормить себя, но и многие других народы.
А иначе, как понять, если за минувшие семьдесят лет Россия из 180 миллионов при царе батюшке большевистская власть ухитрилась потерять более 50 миллионов граждан. Сегодня на глазах всего Мира она превращается в затрапезную страну не способную прокормить даже себя, но претендующую на какую-то особую роль и влияние в Мире.
Совсем недавно, такие страны как Китай, Индия, Бразилия, отстававшие в экономическом и социальном развитии от России, за четыре десятилетия превратились в ведущие страны Мира. Тут нет секрета, потому что они развивались не по придуманным законам утлыми мозгами советских вождей, а по законам эволюции экономики человеческого сообщества. Не с помощью революционного кровавого бардака устроенной политической чернью в 1917 году, который приводит к уничтожению сначала государства, а потом рушит и страну. Куда уж больше, если даже огромные средства, полученные народом Россией за продажу газа, нефти и других природных богатств лишь усугубили её экономическую и социальную эрозию жизни. Пригасили желание граждан к самовыражению своего творчества.
Вот такими разрушителем российского государства в ХХ веке и явилась власть коммунистов и их присных. Как нельзя построить «Вечный двигатель», потому что это противоречит Второму закону термодинамики, так невозможно построить методами Советской власти жизнеспособное современное государство.
А что касается колокольного звона, то знаменитый англичанин и жизнерадостный лирик Джон Донн, в минуты горестных размышлений, уже объяснил, по кому звонит кладбищенский колокол. Он звонит по вам и вашим потомкам. По вам, устроители светлого будущего, методами ГУЛАГа и государственного вранья!
«Это ли беда, старина Джон? - подумал Арсений. - Тебе и в голову не приходило, что на планете Земля могут появиться «хозяева» великой страны, которые будут сбрасывать колокола с храмов и превращать их в металлолом, А зачем они? Действительно, зачем? Хватит и одного на Спасской башне московского Кремля, который в нужный час и отсчитает Триумфаторам время их преступлений и бесславия!..
Но может, всё же есть выход? Есть. Он прост, но и опасен для такой Власти. Когда в душе каждого гражданина страны, а их миллионы, набатом будет звучать: если не Я, то Кто?! Именно это является стержнем всякой свободной Нации, а не Нации, позволившей власти превратить себя в стадо баранов, блеющих по команде»…

Он подошёл к весящему на стене вокзала колоколу и положил на его бок свою ладонь, ощутив прохладную росистость минувшей ночи. Мальчиком ему мечталось, что когда он вырастет, то будет так же встречать и провожать поезда.
- А разве тебе не хочется быть машинистом и вести поезд через поля и леса, мимо городов, сёл, деревень, через реки в непроглядную ночь и снежную пургу, побеждая пространство? - спрашивала его мама.
- Нет, - отвечал он, - я хочу, чтобы этот огромный зелёный кузнечик по моим карманным часам отправлялся в дальнюю дорогу, а я с радостью ждал его возвращения.
- Ну, что же, - отвечала она ему, - это тоже неплохо…
В ту пору в него и вселился весёлый бесёнок, который стал его подначивать, мол, не хочешь ли ты своими руками качнуть чугунный язык колокола, чтобы услышать, как над вокзалом проплывёт его звон по твоей прихоти?
- Это нельзя, - отвечал он ему, - так не положено!
- А ты всё же попробуй, не трусь! - соблазнял он его.
Вот тогда и поселилась в нём хулиганская мечта, которой, как это ни странно, суждено было исполниться, но позднее, когда уже шёл второй год Войны.
Однажды жарким летним днём, когда от полуденного зноя куры прятались в тени, раскрыв от жары свои клювы, и даже кошки, большие любители погреться на солнышке, теперь предпочитали прохладные заросли смородины, к нему домой заявился Антошка Окаёмов
Это был его новый приятель, который объявился в городе со своею матерью слякотной осенью 1941 года с первой волной беженцев из Белоруссии. Им тогда городская власть выделила комнатушку в старом деревянном двухэтажном доме рядом с заводом «Шестой номер». По тем временам эта благость была связана с тем, что его мать была врачом городского военного госпиталя.
Первое время Антон в классе чувствовал себя чужаком, хотя бы по причине, что он не «окал» по-владимирски, как все местные школьники и не «акал» по-московски.
Антошка Окаёмов редко принимал участие в потной беготне на переменах, предпочитая заниматься в тиши класса географическими мечтаниями о путешествиях, то есть рисованием географических карт, на которых он изображал таинственные острова с горами, вулканами, с маяками и причалами для парусных кораблей. Всё это извлекалось им из прочитанных книг или услышанных историй.
Учился он хорошо, особенно по немецкому языку и истории. В его больших серых глазах Арсению чудились зеленоватые кристаллики, на которые ещё обратила внимание его бабушка Варя, когда Антошка в первый раз пришёл к Колокольцевым в гости.
Надо заметить, что племя мальчишек живёт по тем же законам, что и птицы, а потому вы никогда не увидите в стае галок или ворон их белую соплеменницу. Поэтому наиболее задиристые одноклассники относились к Антошке, как к безобидному чужаку и при удобном случае его шпыняли. Это Арсению не нравилось по двум причинам. Первая - это было несправедливо, вторая - ему хотелось с ним и подружиться. Арсений Колокольцев тоже был эвакуированный. О чём учитель географии, он же директор школы Питирим Васильевич Массагетов, по кличке Геродот, сразу оповестил класс в котором он появился. При этом добавил, что в этой школе учились все Колокольцевы, которые были прилежными учениками, чего он ждёт и от Арсения…
Когда ему надоело наблюдать приставание к Антошке наиболее нагловатых мальчишек, Арсений и сообщил им неприятную новость: этого он больше не потерпит. Что имелось в виду, он и сам не знал, но после этого, если они и продолжали задираться, то уже не на глазах Арсения. Как отнёсся к этому демаршу Антошка, он не знал, но оберегающий свою независимость ученик Окаёмов мог расценить его заступничество не так, как хотелось бы Арсению. Позже произошло событие, после которого они стали к удовольствию Арсения друзьями…
Лето 1942 года было на редкость жарким и незаметно перешло в сухую солнечную осень с прохладными звёздными ночами, с рано созревшей рябиной и багряным кленовым листопадом. По причине Войны, учебный год в школе начался с 1 октября, а потому весь сентябрь школьники восприняли, как продление летних каникул, что было приятным добавлением к голоду, который начал чувствовать дети.
Теперь Война грохотала где-то далеко и даже как бы и не существовала, если бы не прибывающие в город санитарные поезда, похоронки, которые разносил почтальон, да унылые очереди за продуктами, отпускаемыми по карточкам.
На большой перемене уже не выдавали, как год назад, за пятачок по бублику. К их огорчению он теперь превратился в маленький кусочек ржаного хлеба, за которым от их пятого класса «Б» в учительскую откомандировывалась Аня Петрова, черноглазая смышлёная девочка, которая очень добросовестно следила за тем, чтобы никого хлебом не обделили. Этот ломтик лишь оживлял в них постоянно живущее ощущение голода, а потому на переменах если и велись между ними разговоры на какие-нибудь темы, то неизбежно сводились к воспоминаниям о еде. При этом в их воображении возникали фантастические сюжеты, которыми они с удовольствием делились друг с другом…
Теперь, возвращаясь к памяти этих дней, Арсений с грустной улыбкой мог заметить, что воображение ребятишек так и не поднялось выше кружки топлёного молока с пенкой! и ломтя мягкого ржаного хлеба. А если кто и говорил, что он ел мёд ложкой или, того более, прямо из пчелиных сот, то над ним смеялись, как над выдумщиком…
В тот день, отправляясь в школу, Арсений не предполагал, что его ожидало к вечеру. А произошло следующее.
Перед началом урока, когда они основательно употели, бегая друг за другом и даже по партам, Антошка Окаёмов вдруг сообщил, что его матери с фронта привезли орден отца, который он может показать. Поскольку никто из них ордена никогда не держал в руках, то они скопом ринулись к нему. Антошка, расстегнув самодельную полотняную сумку для учебников, достал завернутую в тряпицу коробочку, открыл её, и они увидели орден. На серебряных лучах лежала эмалевая красная звезда. Расталкивая друг друга, они тянулись к Антошке, чтобы успеть его подержать или хотя бы до него дотронуться. Естественно, что начался галдёж, на который заглянул в класс Щеников, парень властный и хамоватый, которого младшие побаивались. Был он старше их, поскольку уже дважды отсидел в пятом классе, и только по причине инвалидности его не исключали из школы.
Заработал он её опять же из-за своей бестолковости. Где-то отыскав блестящий латунный карандаш, он в компании своих дружков решил его развинтить. Чем эта затея окончилась для его приятелей, окруживших его в момент демонтажа запала от ручной гранаты, Арсений не знал, но к вечеру хирург военного госпиталя отмахнул Щеникову кисть левой руки и сохранил ему для будущей жизни глаза…
Теперь, расталкивая ребят своей ещё розовой культею, он нахально лез вперёд.
- А ну, дурашки, покажите, что там у вас! - требовательно заявил Щеников. - Чего прячешь-то?! Я не съем!
Антошка, не ожидая появления столь энергичной и несимпатичной для него личности, решил спрятать орден обратно в сумку, но не успел. Щеников как хозяин выхватил его у него.
- Хорошая вещица, - заявил он, прикидывая орден на ладони.
- Ещё бы! - с гордостью, за которой проскальзывал испуг, ответил Антошка. - Он же серебряный!
- Продашь? – вдруг спросил Щеников, нахально глядя на оробевшего Антошку.
- Ты что! Ордена не продаются! Это же орден не мой, а отца!
 - Ну, и что? Если отца, то, значит, и не продаётся что ли? - ответил он и засмеялся. - За деньги всё продаётся и покупается! Понял, паря?! Ну, так как? Я же не задаром у тебя беру, я денег тебе насыплю! Верно, Гаврюха?! - обратился он к своему дружку тоже второгоднику, который стоял за его спиною.
Тот засмеялся на шутку предводителя.
- Не надо мне ничего! Отдай орден! - волнуясь, потребовал Антошка.
- Погодь, погодь! Дай я его лучше рассмотрю!
По его лицу было видно, что он что-то замышляет.
Но тут в класс вошла учительница немецкого языка Мария Иосифовна и повелительным тоном спросила:
- В чём дело? Почему не за партами?! А ты, Щеников, что тут делаешь?! Марш, в свой класс!
Антошка, воспользовавшись моментом, выхватил орден из его рук. Тот зло ощерился и исчез за дверью.
Надо воздать должное учителям времён Войны, которые довольно бдительно следили за тем, какие штучки-дрючки школьники извлекали из своих портфелей и карманов. Бурное рассмотрение какого-то предмета, который быстро спрятал Антон Окаёмов, не прошло мимо её внимания. Она подошла к его парте и поинтересовалась, что он сейчас показывал ребятам.
- Орден! - ответил он.
- Орден?- удивилась она. - А ну, покажи!
Она взяла его и очень внимательно стала рассматривать, а потом как бы вдруг задумалась…
Арсений и спустя много лет хорошо помнит, - как она стоит и молчит, а они тоже все притихли и смотрят на неё. Потом она отдала орден Антону и ласково провела ладонью по его макушке, как погладила. И пока Антошка его деловито убирал сначала в коробочку, а потом в тряпицу, всё смотрела на него. Они, конечно, быстро сообразили, в чём дело. Она думала о том, что у Антошки от отца остался только этот орден - красная звезда на белых серебряных лучах…
Этот день кончился, и можно было топать домой, но по расписанию Арсению и его товарищу по парте Яшке Сурикову выпала очередь уборки класса. Производилась она с детским уразумением, а значит достаточно весело, поскольку дощатый пол представлялся палубой шхуны, которую следовало драить и драить шваброй, не жалея воды. Так они и делали. Арсений таскал со двора воду, которой усиленно поливал пол. Яшка энергично действовал шваброй. Потом следовало бы собрать излишки воды тряпкой, но эта работа была скучной, и они проводили её уже без энтузиазма, о чём можно было судить, явившись поутру в класс.
Закончив мытьё, пола и расставив по местам парты, они лихо съехали со второго этажа на первый по широким старинным дубовым перилам, отполированными ещё попами гимназистов царских времён. Попрощались со стариком истопником, который жил при школе, исполняя в ней ещё должность сторожа и дворника, и зашагали домой.
Его приятель Яшка Суриков приехал в город со своей матерью из Боголюбова, который был рядом с Суздалем, был почти круглым отличником и большим мастером счёта в уме, чем всех удивлял. Арсению он нравился какой-то ненавязчивой рассудительностью, которая полностью отсутствовала у него. Чувствуя в этом свою ущербность и стараясь чем-то выделиться Арсений не нашёл ничего лучшего, как использовать бахвальство. Почему оно его охватывало, когда они возвращались именно из школы, объяснить трудно. Может быть, это было следствием неисполнимых ребячьих мечтаний, которые жили и у Яшки, но тот о них помалкивал, а Арсений нет. А потому он не мог себе представить, чтобы у него не было командирской сумки, в которой за целлулоидной плёнкой заложена карта и ещё прицеплен компас. Вот только она осталась в Москве. При этом Арсений честно глядел Яшке в глаза и честный Яшка прозорливым оком своим просвечивал его насквозь и говорил:
- Да врёшь ты всё, Арсений!
- А вот и нет! Вот и нет! - заводился он, хотя знал, что тот прав.
И эта спокойная правда злила его. Когда Яшке надоедало слушать бахвальство и ему хотелось унизить Арсения в его же глазах, он мог с ухмылкой спросить:
- А у тебя Арсений, наверное, и велосипед есть?
Тогда он остывал и отвечал с театральным вздохом, в лучших традициях школы лицедея Станиславского:
- А вот его нет! Но зато у меня есть кусок немецкой зажигательной бомбы!
На что рассудительный Яшка спокойно отвечал:
- А зачем он?
- Как зачем? - удивлялся Арсений. - Вспышку можно сделать!
Яшка неопределённо пожимал плечами, как бы говоря, что она ему не интересна.
Впрочем, подобные фантазии его не всегда охватывали. Не было их и в тот вечер, когда они возвращались из школы домой.
Перейдя около школы по мосту Колокшу, Арсений распрощался с Яшкой, которому в этот вечер было с ним не по пути и, насвистывая мотивчик строевой солдатской песни:  «...Украина золотая, Белоруссия родная наша слава боевая, мы стальными штыками оградим...» и так далее, споро зашагал домой.
Свернув на боковую улицу, вначале которой стоял Храм Николая Угодника, а точнее, то, что от него оставалось, он остановился, чтобы удостовериться насколько глубоко за этот день произошло его дальнейшее крушение. Не скажу, что его уничтожение казалось ему злодейством, тем более что церквей в городе, на взгляд Арсения, было предостаточно, к тому же все они были закрыты, а потому не всё ли равно - одной больше или одной меньше.
Дети России периода социалистических Преобразований тайно крещёные и некрещёные уже воспринимали церковь не как место для просветления человеческой души, а как погребальную контору, которая занималась только желтолицыми покойниками, лежащими в тесовых гробах в обрамлении бумажных цветов. А слёзы близких и чёрные одеяния священников с дымящимися кадилами в руках, с непонятным для них бормотанием молитв вносили в их души только смуту.
Однако к судьбе этого храма у Арсения был свой таинственный  прагматичный интерес, связанный с ликом святого Николая Угодника, который был изображён над вратами храма в белоснежном хитоне и с золотым нимбом над головою на неистово бирюзовом фоне. Самое интересное, что Арсений воспринимал этого добродушного дедушку как язычник неведомую ему силу, которую, если её очень попросить, непременно исполнит твоё желание. Для него это было важно, особенно перед контрольной работой или надвигающимся диктантом за четверть. Поэтому, шествуя в школу мимо его внимательных и добрых глаз, он довольно часто испрашивал у него такую поддержку, которая, к его удивлению, довольно часто исполнялась. Правда, были и сбои, но Арсений их честно относил на свой счёт. Поэтому его и тревожило, что не ровен час и эта лучезарная картинка с его покровителем, так он считал её в глубине своей души, исчезнет в грудах битого кирпича и извёстки. Однако, пусть и слабо, но в нём всё жила уверенность, что этого не произойдёт и храм перестанут доламывать…
Эту колокольню, а потом и сам храм начали разбирать на кирпичи ещё накануне Войны, причём механика этого процесса была настолько проста, что можно было зримо оценить поговорку «ломать - не строить». Каждое утро, проходя мимо Храма, он видел стоящую чуть поодаль лошадку, запряжённую в телегу. Лошадка был каурая и очень худенькая и по военному времени голодная. Она стояла, понуро опустив к земле свою голову, ставшую для неё тяжелой, и о чём-то думала. Арсению казалось, что она вспоминает своё детство, когда была жеребёнком и бегала по сочным травам в пойме Колокши.
На верху Храма стоял рабочий и выкалывал острым молотком кирпичи, которые с шорохом спускал вниз по дощатому жёлобу, в конце которого хромой возница их подбирал и рядком укладывал на телегу и уезжал. Так под тихим натиском двух мужичков - старичков, видимо инвалидов, храм истаивал, как свечка на ветру. А потому Арсений с тревогой понимал, что пройдёт ещё немного времени и ему больше не видать лика Николая Угодника. Но потом работа неожиданно остановилась, то ли мужики куда-то делись, то ли лошадка погибла от тяжёлой и голодной жизни.
 Поэтому, придержав свой шаг, он остановился около врат останков храма и воззрился на доброго старичка, который по-прежнему и при любой погоде сиял своим золотым нимбом. Удовлетворённый тем, что всё на месте он вдруг услышал сзади себя, а точнее в проулке между двумя палисадниками, плотно засаженными от дорожной пыли акацией, какие-то всхлипы. Ему показалось, что кто-то уже от плакался и теперь никак не мог успокоиться. Арсений заглянул в проулок и увидел Антошку. Тот действительно уже не плакал а, держась за штакетник как за спасательный круг только всхлипывал.
- Ты что, с кем-то подрался?! - с тревогой спросил Арсений.
 Антошка молчал и только шмыгал носом, видимо, собираясь с силами, чтобы поведать ему свою беду. Потом рассказал, что когда возвращался домой Щеников с Гаврюхой и ещё двое его дружков напали на него и отняли орден. Как доказательство, он показал свою парусиновую сумку с оторванными пуговицами.
- Да они, гады, хоть учебники-то не забрали, а то на базаре они в цене? – озаботился Арсений.
- Хотели, да я не отдал, а вот орден утащили!
И он опять тяжело всхлипнул и тихо заплакал.
Арсений посмотрел на него. В его глазах застыла такая мука, и было в них столько безнадёжной тоски, что у него так дрогнуло сердце от чужой беды, что он почувствовал, как у него самого потеплели глаза.
- Вот что, Антошка, не расстраивайся - чего там? - сказал он, внося в голос твёрдые нотки взрослого человека. - Я знаю, где живёт Щеников. Сейчас пойдём к нему и отберём орден. Понял? Ишь ты, какой гад вонючий! Ворюга поскудная!
- Да, как ты у него отберёшь?! ; продолжая всхлипывать и шмыгать носом, ответил Антошка. - Он же здоровый хоть и без руки, а потом его дружки! Они же потом прохода не дадут, будут подкарауливать и бить. Они же партия!
И он опять заплакал.
- А чего их бояться! - хорохорился Арсений, раздуваясь от своей храбрости. - Его же на последнем педсовете предупредили: если что - исключат из школы!
- Так не исключили же! - всхлипывая, отвечал Антошка.- Нешто не помнишь, как он по злобе калошину завуча в коридоре прибил гвоздём к полу, а она надела их, шаг сделала и завалилась. А он, гад, ещё смеялся, когда рассказывал.
- Так-то калоши, Антошка, а это орден! Соображать надо!
И напористо добавил:
- Так что не горюй, пошли!
Но чем упорнее он убеждал Антошку в необходимости сейчас нагрянуть к Щеникову домой, тем сильнее входил в него прохладный сквознячок трусости. Он хорошо знал, кто такой Щеников и то, что говорил ему Антошка, было правдой. С ним и его партией лучше было не встречаться. И эта правда, среди его искреннего гнева против разбоя, где-то в глубине сознания подловато попискивала, мол, тебе то что? Иди своей дорогой и без тебя всё утрясётся. А коли решил вмешаться в эту историю, будь добр, решай всё сам.
«Ну и решу!» - злобно ответил он себе и почувствовал, как в нём разом вспыхнул энтузиазм защитника и правдолюбца. В его голове вдруг возникла такая тишина, что ему показалось, что он оглох...
Щениковы жили на его Вокзальной улице в бревенчатой сторожке на месте бывшего дровяного склада, заросшего полынью и пустырником, который окружал уже изрядно поредевший забор.
Откуда они появились в городе, Арсений не знал. Щеников жил со своей матерью и двумя братишками близнецами, которые были младше него. Жили очень бедно и при этом как-то безалаберно. То ли их мать была с ветром в голове, то ли, действительно, в эту пору было не под силу одинокой женщине тянуть трёх сыновей. Во всяком случае, её ребятня голодной стаей всё лето и осень рыскала по чужим огородам ради пропитания, попутно беря всё, что подвернётся под руку. При удобном случае они как хорьки наведывались в чужие курятники и освобождали несушек от яиц…
Итак, его язык продолжал убеждать Антошку немедленно отправиться к ним, хотя всё существо этому подловато сопротивлялось. Возможно, Антошка это заметил, а потому, достав платок, вытер с носа засохшую кровь и сказал как-то отчуждённо, словно рядом с ним Арсения уже и не было:
- Вот только как теперь идти домой и не знаю.
Сказал и тяжело вздохнул. И от его беззащитности от случившегося, Арсения вновь обожгла жалость к Антошке, может, ещё и потому, что он со своей мамой были не эвакуированными, а беженцами, а значит, им жилось хуже всех.
Теперь представился случай выручить его из беды. Но тут Арсений заметил, что его меркантильный интерес, как и его жалость к Антошке, начали истаивать, заменяясь на гнев против такого наглого разбоя, хотя в нём ещё жил холодок трусости. Он понял, что всё равно её осилит.
- Пошли! – сказал Арсений и, решительно подняв его сумку с земли, зашагал вперёд.
Антошка оторвался от забора и обречённо поплёлся за ним. Уверенный шаг Арсения, видимо, вселил в него какую-то надежду, потому что чуть погодя, слегка заикаясь, он спросил:
- А может, Арсений, мы орден отберём? Как думаешь?
- А как же иначе! - твёрдо ответил Арсений, и его существо опять ощутило мерзостный сквознячок трусости.
По тропинке, протоптанной через заросли пустырника, они подошли к сторожке.
- Подожди меня здесь, - сказал он ему и отдал свой портфель. - Только никуда не уходи, вдруг понадобишься.
С бьющимся сердцем Арсений вошёл в темные сени, по дороге с шумом зацепив ногами пустые вёдра. Нащупав дверную ручку, утонувшую в драной войлочной обивке, он рванул её, и та со вздохом распахнулась, впустив его в дом…
Как он понял, в нём была только одна комната, условно разделённая большой печью, как бы на две. За столом, застланным потёртой клеёнкой, лицом к нему и спиной к окну, сидел Щеников со своими братанами. Перед ними на столе стоял чугун с картошкой, от которого шёл лёгкий пар, в гранёном зацапанном стакане была насыпана крупная серая соль. Щеников, прижав своею культею картофелину к столу, другой рукою сдирал с неё шкурку. По тому, как он уставился на него, Арсений понял, что его визит был для него,  как снег на голову.
- Кто там?! - услышал он из-за печки голос его матери.
Арсений смолчал, не зная с чего начинать. Тогда она вышла сама, держа на плече верёвку с бельевыми прищепками, и уставилась на него хмурым взглядом, навсегда уставшего человека. Потом хрипловато спросила:
- Почто пришёл?
- Ваш сын, - волнуясь, начал Арсений с места в карьер и почему-то добавил, - ученик Щеников, - чувствуя, как от волнения у него пересыхает во рту, повторил:
- Ваш сын после школы отнял у Антошки Окаёмова орден, который тот принёс в класс, чтобы показать. Его даже учительница держала в руках, - добавил он для большей убедительности.
- А ты видел, что я отнял?! - рявкнул Щеников, и тут же хамовато засмеялся.
От волнения он яростно прижал культею картофелину и она, выскользнув, покатилась под стол.
- Видел! - соврал Арсений. - Да ещё как видел!
- Ну и врёшь, ничего ты не видел! - огрызнулся Щеников.
 И был прав, он действительно не видел его разбойного нападения на Антошку и тот это знал.
- А раз ты ничего не видел, паря, - продолжал он, пытаясь ногою из под стола подкатить к себе картофелину, - тогда на хрена сюда приперся? Вали отсюда! Чего стоишь на меня пялишься?!
Сказал и победоносно воззрился на свою мать, видимо, памятуя исконную народную мыслишку «не пойман - не вор».
- Щеников! - волнуясь, сказал Арсений, - ты, что не понимаешь, если антошкиной матери прислали с фронта орден отца, значит, он, наверное, погиб. Ты пойми, по-человечески, как он без ордена появится домой-то?! Это же не честно!
Его младшие лохматые братишки, как совята, уставились на него в ожидании чего-то интересного.
- Может, у нас тоже отца убили, - не к месту изрекла его мамаша, слушающая эту перебранку. - Ишь, какая невидаль! А у кого ноне не убили? А? Война! Вот у тебя, - обратилась она к Арсению, - отца убили?
- Нет, - ответил он смущённо и зачем-то добавил, - он даже не на фронте.
- Он что инвалид? - живо заинтересовалась она.
- Да… нет!
- А...! А…! значит тыловик? - заключила мамаша с интонацией, по которой Арсений уже им неровня.
Это его задело, и он ответил, что его отец не тыловик, а работает в Москве на метро.
- Понятно!
Что понятно? - не понял он.
- Да это всё один хрен, - уточнила она для него. - Знаю, я этих тыловиков!
Она ехидно засмеялась, и он увидел, какие у неё жёлтые зубы.
- Как 16 октября 1941 года, немцы допёрли до Москвы, так эти тыловики портки в руки и кинулись врассыпную, кто куда. Небось, и ты оттуда?
- Нет, - ответил он, понимая то презрение, которым она его облила. - Я живу здесь у своей бабушки и дяди, который работает на железной дороге!
Такой странный разговор, не относящийся к цели его появления в их доме, сбил Арсения с толку. Он вдруг почти физически стал ощущать, как перед ним начала воздвигаться невидимая глазу стена, которая стала отгораживать его не только от Щеникова, но и от самого Антошки, от его заплаканных глаз, в которых по его милости вдруг забрезжила надежда, что они непременно отберут уворованный орден. Скорее инстинктивно он понимал, что эту драму может разрешить только его мамаша. Сам же Щеников по своей воле, увещевай его не увещевай, орден не отдаст. А вот как заставить, чтобы она принудила его это сделать, Арсений не знал. Более того, вернувшись за печку, она стала греметь посудой, возможно, делая вид, что ей нет дела до них.
- Если ты сейчас не отдашь орден, мы заявим на тебя в милицию! - сказал он скорее по наитию, чем по здравому смыслу, поскольку не хуже его знал, что в городе милиционера днём с огнём не сыщешь. А если они и появляются, то лишь на вокзале, когда прибывает московский или кинешемский поезд, и тогда они вертятся у арестантских или почтовых вагонов.
- В милицию?! - нарочито громко захохотал Щеников и тем подтвердил правильность этого факта. - А ты где её видел, дурашка? На станции в том месяце магазин грабанули! Ну, и что? Поймали кого? В милицию он заявит! Ишь ты, какой заявила! Ты чего застыл на одном месте?! Или тебе не ясно сказано?! Проваливай, пока я тебе не врезал в ухо!
- А ты мне не тычь, - злобно ответил ему Арсений, - я тебе не Егор Кузьмич!
На что Щеников тотчас пропел к радости своих братанов фрагмент не очень пристойной блатной частушки с таким началом: - «Как Егору Кузьмичу в жопу вставили свечу, ты гори, гори свеча у Егора Кузьмича...» и далее в том же духе. 
Выслушав её до конца, он сказал:
- Пока ты не отдашь Орден, я отсюда не уйду! Понял?!
- Уйдёшь, падлюга! - сказал Щеников и грозно заёрзал на скамье, отложив картофелину в сторону, злобно вцепившись в него глазами.
Затея Арсения рушилась. Он не мог противиться отрицанию факта грабежа, при котором его не было. Не зная как быть. Он понимал одно, - просто так отсюда не уйдёт, а значит, будет крутой скандал. Возможно, на последнем, проигранном им этапе, даже с дракой.
Он чувствовал, как стремительно утекает время. И тогда, поняв, что терять ему уже больше нечего, и дипломатия исчерпана, он пошёл напропалую, как на абордаж.
- А ты и вправду Щеников вор и твои дружки… тоже ворюги! - громко крикнул Арсений и нагло засмеялся. - И правильно о вас так говорят все, что вы воры! Отдавай орден, а то тебе сейчас врежу! Не посмотрю, что ты инвалид!!!
От такого оскорбительного удара, что называется под дых, школьник Щеников даже поперхнулся картошкой и теперь не зная, как на это ответить, не нашёл ничего лучшего как обратиться за помощью к своей мамаше.
- Ма! Ма!!! - закричал он нарочито плаксиво, по праву законного инвалида, - ты слышишь, Ма! Мы воры! Воры мы!!!
Мать вышла из-за печки, и тогда он увидел, как Щеников похож на неё. Только глаза у него были большие, распахнутые, а у неё узкие, с прищуром, будто она к чему-то приглядывается. Она стояла перед ним, стараясь осознать сказанное сыном, а потом визгливо закричала:
- Значит, пришёл к ворам?! Срамить нас пришёл?! Вон отсюда, пащёнок!!! Вон!!!
И указала ему своим скрюченным перстом на дверь:
- Пошёл вон!!!
Такой поворот событий Арсением не был учтён, и в первый момент он даже испугался её ярости, но только в первый, потому что во второй ему привиделись страдающие лучистые глаза Антошки Окаёмова, который сейчас в тревоге маялся на крыльце. И от этого видения в нём опять вспыхнула, но уже не злоба, а ярость к этой женщине, которая не захотела разобраться в их беде.
Его мысли метались, ища хоть какой-то выход, но ничего путного в голову не приходило. И вдруг ему причудилось, что он увидел за своею спиною не то чтобы кого-то, а скорее зыбкую тень и в голове сразу возникли вроде и не его слова:
- Ты хочешь Победы? - спросил он, как бы сам себя.
- Нет, - ответил он, - хочу Справедливости!
- Ах, вот оно что? А ты уверен, что Справедливость достигается только Правдой?
- Да, - сообщил он сам себе. - Так говорила мне мама.
- Это хорошо, что ты так думаешь! - сказал ему уже чей-то голос.
- Тогда по твоей Правде произойдёт следующее, - ты всё равно не разжалобишь эту несчастную женщину, мать троих детей, которая живёт в этой хибарке из милости станционного начальства, и нет у неё другого дома, кроме этого. И она тебя выгонит отсюда, потому что ваш Орден для неё детская забава, из которой она так давно выросла, что уже и не помнит, а были ли они у неё. И даже если сейчас ты затеешь с ним драку, то победы не достигнешь и, утирая слёзы и разбитый нос, посрамлённым явишься перед Антошкой и скажешь, что ничего не получилось. И с этого момента вы разойдётесь навсегда. Но этот день ты будешь помнить всю свою жизнь, помнить глаза человека, которому ты щедро подарил Надежду, оказавшуюся ложной. И он тоже запомнит этот день и тебя, но в роли балаболки пусть и не виноватой перед ним.
- Ну, так как? - спросил его кто-то, а может и он сам себя, - хочешь по Правде победить Зло?
- Если так, то пусть не по Правде! - ответил Арсений.
Ему показалось, что тень за его спиною исчезла и тогда, глядя в злые глаза мамаши Щеникова, он вдруг стал обретать странное спокойствие, которое позволило ему после её истошного вопля выдержать некую паузу. Потом, совершенно не волнуясь, будто речь шла о том, в какой угол комнаты поставить веник, медленно сказал следующее:
- Если Щеников сейчас же не отдаст уворованный Орден, то завтра, - он сделал долгую паузу, улыбнулся и добавил, - вас отсюда выселят!
И ещё добавил:
- Навсегда!
- Выселят?! Почему?! - оторопело повторила она, и как бы впервые увидела перед собою мальчишку, не такого как её босоногие дети, а аккуратно одетого по московскому - в белых носках и в кожаных «скороходовских» почти новых сандалиях.
- Это почему же?! - с рыкающим присвистом и угрожающе переспросила она его.
- По кочану, - грубо ответил он ей. - Потому, что я сейчас приду домой и расскажу своему дяде Грише, как ваш сын обворовал Антошку и забрал военный Орден, а за это, между прочим, по законам военного времени, положен военный трибунал!
На счёт военного трибунала он придумал по ходу этой нервной дискуссии.
- Мой дядя, - продолжил он, сдерживая в себе невесть откуда появившуюся в нём удаль от предстоящей беспардонной лжи, - между прочим, начальник всей станции и вокзала! А это кое-что значит!
И опять он торжествующе улыбнулся, почувствовав, как сладко забилось его сердце и на физиономии, наверное, появилась довольно гаденькая ухмылка самозванца - победителя.
Он вдруг заметил, что её и без того маловыразительное лицо, как бы вдруг постарело изнутри, а когда забегали, засуетились её глаза, то понял, что угодил точно в цель. Тогда она, повернувшись к сыну, раздражённо спросила его:
- Ты взял, этот чёртов орден?!
- Ты что, Ма!!! - возопил Щеников, подальше отодвигаясь от её верёвки с прищепками, которую она продолжала, покачивая держать в руках. - Хочешь, побожусь?!
- Я тебе побожусь, пащёнок!!! А ну верни по-хорошему, коли взял!!!
- А у меня ничего нет! Ничего нет!!! - кривляясь, блажил он, потом вскочил на скамью и, вывернув дырявые карманы брюк, пританцовывая, показал ей фигу.
Но тут она не удержалась и хлестанула по нему верёвкой. Щеников отпрянул от неё, но всё же она успела его зацепить, и он визгливо завопил ещё громче:
- Ма!!! Ты что?! Бить по инвалидной руке?! Да?!
- Я тебе сейчас дам, дармоед! Я тебе все руки отшибу! - напирала на него мать, примериваясь удачнее его стегануть.
Он соскочил со скамейки и тотчас попал под её удар. Щеников, закрыв руками голову, заныл, а братья тотчас ринулись под стол, чтобы освободить пространство для поля боя.
Сейчас Арсений боялся только одного, как бы он не убежал на улицу, и тогда всё пропало.
«Нет! - подумал он, - пока твоя мамаша шурует над твоею головою верёвкой, через дверь ты не убежишь, разве что через окно, но я тебя и там настигну».
Он сурово встал у двери и Щеников это понял.
Мамаша истово на него наседала, гоняясь за ним вокруг стола. Наконец, он не выдержал и заорал:
- Да отстань от меня, бля...!!!
И он юркнул за печь.
Задохнувшись от суетливой беготни, мать остановилась, а Щеников, трусливо озираясь на неё, полез на печь, что-то там ёрзал, пока не достал из тёмного угла маленький бумажный свёрток и сунул Арсению в руку  со словами:
- На! Подавись, и вали отсюда, ярыга богомольная!
В злобе он даже замахнулся на него, но Арсений от радости на это не обратил внимания. Победное волнение охватило его, когда он сжимал в своей ладони, что-то металлическое.
Наверное, такое озарённое состояние в жизни человека бывает очень редко, когда чуть не захлёбываешься от нахлынувшей на тебя радости от одержанной тобой Победы в правом деле, которого могло и не быть, но она всё же состоялась. И это трепетное состояние души ему хотелось как можно скорее унести из этого дома.
Но что-то насторожило его, то ли ухмылка на лице Щеникова, то ли как он суетливо протянул ему этот свёрток. Арсений скорее инстинктивно, чем по разуму, развернул свёрток и увидел, что это был не орден, а всего лишь значок «Гвардия», правда, совсем новый, неношеный.
Он был настолько поражён таким беспардонным обманом, что заорал так, что тот час услышал в сенях грохот, потом распахнулась дверь, и на пороге появился Антошка, взъерошенный, как воробей, который чудом вырвался из когтей кошки.
- Это не орден, курва сраная!!! - кричал Арсений, стараясь вспомнить обидные блатные слова.
- Пиндос несчастный!!! Шлёпало косоротое!!! Забери свой значок, обмылок обосанный! Сексот вонючий!!! Верни Орден, бандюга сопатая!!!
- А у меня другого нет!!! Другого нет!!! Понял?! - нагло глядя на него, приплясывая и паясничая, отвечал он.
- Берите, что дают, и выкатывайтесь кандибобером!!! А тебе, Антошка, не всё равно, он тоже золотой!
- Нет, Щеников, забирай свой ворованный значок и возвращай Антошкин орден!!! ; орал Арсений. - А не то тебя исключат из школы, это факт! И выселят... отсюда! Понял... обмылок обосанный?! Выселят!!!
Ему показалось, что пришедшее на ум оскорбление в какой-то мере зацепило и его мамашу, потому что, отдышавшись от первого акта этой пьесы, она включилась во вторую. Для чего, схватив вновь верёвку с прищепками, снова, начала гоняться за сыном вокруг стола.
Наконец, Щеников понял, что его дело проиграно и, получив напоследок пару матерных оплеух, вновь полез на печку в свой тайник. Арсений слышал, как он рылся в проёме между печкой и потолком, потом, что-то найдя, стал с неё спускаться. Сначала перед его глазами показались его худые босые немытые ноги, потом сильно латаные штаны и, наконец, он предстал сам.
В этот день он видел второго человека, в глазах которого копились слёзы от безутешного оскорбления. Таким был школьник Щеников.
Да и понятно: на их глазах мамаша, обихаживая сына верёвкой, повергла его в немыслимое унижение, а он, как зверёныш, воспитанный на силе, признавал только её власть, над кем угодно, но только не над собою.
 - На, возьми его, вонючка сраная! - сказал он сквозь зубы, свирепо на него глядя и протягивая знакомую тряпицу. Арсений развернул её и увидел блеск серебряных лучей, на которых лежала звезда, бессмертный кусочек Славы, где-то навек сгинувшего антошкиного отца…
- Что сказать-то надо?! - услышали они за спиной возглас его мамаши.
- Да пошла ты?! - крикнул он ей в сердцах, и они, грохоча в тесных сенях попавшими под ноги пустыми вёдрами, выскочили во двор, и, не разбирая дороги, прямиком через заросли пустырника выбежали на огороды, а оттуда направились к антошкиному дому.
Арсению казалось, что они летели по прохладному вечернему воздуху как две счастливые птицы. Антошка был вне себя от радости, что всё кончилось благополучно. Бежали молча, переполненные своею отвагою. Лишь поравнявшись с длинным кирпичным корпусом «Шестого номера», около которого жил Антошка, они перешли на шаг.
- Вот здорово! - говорил он, иногда чуточку заикаясь. - Я, Арсений, и не верил, что мы его отберём у этого охламона! Думаю, ну, хана ордену! Ой, что бы я тогда маме сказал?! Это всё ты, Арсений! Я бы один с ним не совладал!
Он смотрел на него своими сияющими от счастья глазами и улыбался какой-то своею чуть грустной улыбкой. Арсению тоже было хорошо оттого, что он видел счастливые глаза Антошки, большие серые, в которых как бы застряли изумрудные кристаллики.
Проводив его до дома в качестве конвоя, он вернулся обратно домой…

Наверное, через неделю Щеников со своею партией, как именовала бабушка Варвара Петровна его шпанистых приспешников, выследили Арсения, когда тот возвращался из школы. Он даже не успел толком понять, как они его окружили у глухого забора Бакеевых. Двое слева, двое справа и прямо перед ним злой и беспощадный Щеников.
- Ну?! - сказал бывший школьник, - наконец, ты нам, курва конопатая, попался! Ты что же, подлюка, врал моей матери, что твой дядька начальник станции? А!?
Конечно, Арсений допускал возможную расплату за посрамление Щеникова, но только в отдалённом будущем. Но так не случилось. Он догадывался, что он не простит ему хлёсткие удары материнской верёвки, а потому он будет бит от всей души. В какое-то мгновение липкий страх заполз Арсению под рубашку. Но тут ему привиделись счастливые Антошкины глаза и его благодарная улыбка. Тогда он и подумал, уж коли и перепадёт в этой неравной схватке, то не велика ей будет цена. И от ощущения вспыхнувшей в нём какой-то радости, он рассмеялся, да так счастливо, что Щеников опешив, спросил:
- Ты над нами смеёшься, гад?! От страха, что ли?!
- Да, нет, - ответил Арсений. - Вспомнил, как мы отняли у тебя орден, а ещё как твоя мамаша тебя верёвкой лупцевала, потому что ты ворюга и бандит!
Они начали приближаться к Арсению и он понял, что сейчас начнётся драка. Его уже не беспокоил предстоящий разбитый нос и губы, а волновал портфель с учебниками и дневником.
Что касалось дневника, то отметки в нём были не ахти какие, и если бы он потерялся, убыток был бы не большой. Но в этот день в портфеле оказался совсем новый учебник «История древнего мира» да такой интересный, что он его любил почитывать и просто так, без задания.
Тогда он перекинул портфель через глухой забор в бакеевский огород и приступил к делу, которое очень не любил.
 Когда же его втягивали в драку, то дрался расчётливо и жестоко. Этого дружки Щеникова не знали. Он понимал, что когда противник превосходит тебя числом, то нет смысла закрывать лицо руками, а особенно ими махать, не понимая зачем, всё равно нос и губы расквасят. Но зато при открытом лице хороший обзор, и можно по-настоящему вмазать своему противнику туда, куда пожелаешь, что быстро и ощутили дружки Щеникова. Сам же он, командир стаи и инвалид, в драке не участвовал.
 Поскольку драка велась по-мальчишески шумно, то поинтересоваться, что за галдёж устроила ребятня около дома, вышла Аксинья Бакеева и, увидев яростную потасовку, закричала:
- Это что же вы, черти, на одного-то набросились! Абрам! А ну иди сюда с дрыном волчат разгонять!
Щеников по личному опыту знал достоинство дрына Бакеева, когда тот подстерёг его в своём курятнике, в самый неподходящий для него момент, когда он набивал карманы куриными яйцами.
- Полундра!!! Смываемся!!! - заорал Щеников и первый кинулся бежать, а за ним остальные.
Напоследок одному из них Арсений ловко подставил ножку, и тот кубарем скатился в кювет, заросший крапивой Очень неудачно, потому что побежал за своим командиром, сильно припадая на ногу, а потом и вовсе остановился и даже присел на землю.
Что было потом, он не очень хорошо помнил и от волнения, и оттого, что из носа текла кровь.
- За что на тебя  щениковская шалава накинулась? - спросила его тётя Аксинья.
Арсений стоял и молчал, облизывая свои распухающие губы. Что он мог ей объяснить, если эта история была не на два слова? И он промолчал.
- Я к вам в огород забросил свой портфель, - сказал, всхлипывая и прижимая к разбитому носу платок, - можно я его заберу?
- Конечно! Пойдём, поищем его. Не плачь, чего не бывает.
Бабушка Варя, увидев его, точно определила:
- Никак ты, Арсений, на партию Щеникова нарвался?
 Он стоял и шмыгал носом.
- Ну, всё ясно! А вот как ты в таком виде завтра в школу пойдёшь? Нешто можно?!
- Может не ходить? - с радостной надеждой спросил он её, чувствуя, каким он стал губастым.
Она ему ничего не ответила, а позвала своего сына:
- Григорий, подь сюда! Полюбуйся, как партия Щеникова отделала твоего племянника. Надо что-то делать! Они уже мальчишкам проходу не дают. Мало, что воруют, шпанят, а теперь рукоприкладством занялись.
Дядя Гриша молча рассматривал побитую физиономию Арсения, а на его лице блуждала странная улыбка, смысл которой он не понял. Он только спросил:
- Сколько их было?
- Четверо. Пятым был Щеников, который только командовал, подлюга!
- Надеюсь, ты им плюх тоже навешал?
- Старался.
-Тогда не горюй, так бывает. До свадьбы заживёт. Иди, умывайся и давайте ужинать, а то уже поздно.
Он запомнил этот вечер. Был он для него тихий и умиротворённый. Хорошо и уютно было лежать в постели, слышать, как тикают на стене деревенские ходики и то, что саднили пораненные губы и припух нос, вроде, тоже было к месту. Казалось, что пронёсся ураган, а теперь водрузилась тишина, и что у него есть мама, отец, бабушки и дядя Гриша, и ещё в запасе целая Вечность. Он улыбнулся и заснул…
Утром его разбудил стрёкот будильника. За перегородкой, которая отделяла кухню, было слышно, как бабушка Варя погромыхивала около печки ухватами и между делом переговаривалась о чём-то с сыном. Вылезать из тёплой постели в тусклые предрассветные сумерки комнаты ему не хотелось.
- Арсений! - услышал он её голос. - Вставай! Не залеживайся.
Он поднялся, быстро оделся, первым делом подошёл к зеркалу и с интересом увидел мальчишку с хорошим фиолетовым фингалом под левым глазом, остальные детали лица почти вошли в свою норму, хотя когда он дотронулся до носа, то понял, что пока лучше ему не сморкаться. Когда он вошёл на кухню, где дядя Гриша уже заканчивал своё чаепитие, и остановился, ожидая окончательного вердикта - идти ему сегодня в школу или повременить день-другой, пока подживут после драки боевые раны. Бабушка Варя, увидев его физиономию, сказала, обратившись к сыну:
- Григорий, нешто можно в таком виде идти в класс?
Дядя Гриша ухмыльнулся и спросил:
- Какой сегодня первый урок?
- География, - ответил Арсений.
- Тем лучше. Я напишу Питириму Васильевичу записку, чтобы он не испугался твоего вида. На будущее помни, что за одного битого семь небитых дают.
Он достал из кармана железнодорожную «Пикетную книжку», вырвал листок и чётким каллиграфическим почерком карандашом написал: «Уважаемый Питирим Васильевич! Примите в класс защитника справедливости». И подпись - Григорий Колокольцев».

3

Директором школы в 1941 году был Геродот, у которого в своё время учились его отец Александр Иванович Колокольцев и его братья.
Когда Арсений увидел его в первый раз с лицом, покрытым трёхнедельной щетиной, он показался ему пожилым. Был он строен и худощав, а постоянные огорчительные мысли, которые роились в его несколько лысоватой голове, отпечатались на его лице античными морщинами.
Его ученикам не нужно было долго размышлять о том, на кого похож  ликом Питирим Васильевич Массагетов. Достаточно было перелистать учебник «История древнего мира» для пятого класса, чтобы не усомниться в ответе: да это он - Геродот! Правда, книжный Геродот был в каком-то хитоне, а не в чёрном, слегка заношенном пиджаке и тёмно-синей косоворотке, подпоясанной узким кавказским ремешком, украшенным серебряными накладками. Ученики догадывались, что директор школы знал про свою кличку. Но как всякому нормальному человеку, она не претила ему, и по наследству устойчиво переходила от одного поколения школьников к другому, выражая не только восхищение странным подобием образа их учителя с гипсовым ваянием, которое с дореволюционного времени находилось в учительской, но и уважением его самого.
Позже вспоминая это время, Арсений решил, что он обладал некой таинственной силой внушения. Иначе нельзя понять почему, когда он, входя в класс, который, как говорится, «ходил на голове», сразу воцарялся относительный порядок, и разопревшая от беготни по партам ребятня безропотно усаживалась за них.
Если кто ещё продолжал в кураже шумную возню, то он глуховатым голосом подзывал его к себе. Когда в этой роли оказался Арсений, то ему показалось, что Геродот смотрит своими голубыми глазами вовсе не на него, а куда-то вдаль и видит нечто таинственное и очень интересное. Геродот это чувствовал и тогда по его лицу, как тёплый луч солнца, проскальзывала улыбка, и он говорил:
- Ну, садись что ли!
 И от этих слов сразу становилось удивительно хорошо. В этом странном безмолвном монологе, казалось, что он приобщает стоящего перед ним ученика к чему-то очень важному и нужному, о чём в своё время ему будет сообщено.
Боялись ли они его чар, которыми он, несомненно, обладал? Нет. Наверное, ещё и потому, что помимо его мужского обаяния в нём чувствовалась сила, которая при случае могла принять на себя, их печали и даже беду. Об этом они по детскому возрасту лишь догадывались, хотя в ту горестную пору Войны 1941 года, они мысленно согревались около этого человека, как около тёплой русской печи...
Впервые Арсений увидел Геродота года за четыре до Войны на городском базаре, где тот торговал своим мёдом. Много позже он узнает от своего отца, Александра Колокольцева, что в ту пору Геродоту особенно не везло: он был отлучён от «школьного процесса», то есть попросту уволен.
Возможно, имей он иной характер, его бы не так трясло на жизненных ухабах. Но он не собирался его менять. Если окинуть взглядом минувшее время, именуемое советскими историографами как строительство большевистского Социализма, от которого как от сумы и тюрьмы никогда русский человек не должен зарекаться, то в тех жизненных перипетиях учителю, окончившему с золотою медалью Московский университет, пришлось торговать на базаре. Впрочем, и многим певцам этой «славной» эпохи победы большевизма над русским народом тоже не повезло: одни, как известно, свели счёты со своею жизнью сами, других расстреляли, а многих это ещё ждало впереди...
Было известно, что на окраине города, к которому вплотную подплывала белоснежная пена цветущей гречихи, Геродот держал пасеку. Занимался он ею мало, но это не мешало пчёлам любить своего хозяина, а их медоносность даже возрастала в дни его жизненных передряг, и мёд становился единственным источником его существования.
На базаре он обычно сидел в молочном ряду среди крестьянок, которые, расставив под дощатым навесом кринки с топлёным молоком, сметану и ломти творога, переговаривались между собою на домашние темы. Геродот же, расположившись у самого края ряда, напротив был молчалив и отчуждён от всего, как бы стесняясь того, чем он занимается на виду у горожан.
- Видишь того дядю, что сидит с краю под навесом? - как-то спросила его бабушка Варя, с которой Арсений шествовал через базар.
- Вижу, - равнодушно ответил он.
Она склонилась над ним и тихо с уважительной интонацией сказала:
- Это учитель твоего отца и дядьёв. Питирим Васильевич.
Тогда его поразило не то, что тот ставил отметки его родным и даже отцу, а этакое несоответствие его представления об Учителе, как о некоем человеческом совершенстве вынужденным находился среди молочных торговок, против которых Арсений, понятно, ничего не имел. Подойдя ближе, он вперился в него глазами, да и момент был удобный - бабушка встретила свою знакомую и теперь они о чём-то говорили. Наверное, этот момент исчез бы навсегда из памяти Арсения, если бы к Геродоту не подошла покупательница и протянула ему стеклянную банку под мёд. Глаза Арсения вцепились в сладостную белёсую струю, которая тягуче в неё истекала. При виде её Арсению ужасно захотелось мёда. Вдруг Геродот поднял голову и взглянул на него. На мгновение под тёмными бровями он увидел ярко-голубые глаза на тёмном от загара лице и такой яркости, что не мог от них оторваться.
Бабушка ещё продолжала разговаривать со своей товаркой, когда Геродот, наполнив банку мёдом и рассчитавшись с покупательницей, опять уселся под тень навеса. Но теперь, как показалось Арсению, он уже поглядывал на них и даже слегка улыбался. Наконец, знакомая отошла, и им следовало идти дальше. И они уже тронулись, как Арсений услышал:
- Варвара Петровна! Здравствуйте!
Бабушка остановилась, а потом стеснительно подошла к нему.
- Доброго вам здоровья, Питирим Васильевич! Как поживаете-то?
- Пока живу, надеюсь.
Он улыбнулся, и Арсений обнаружил, что у него отменно белые и ровные зубы. Этот факт указывал, что Геродот вовсе не был стариком. Только несколько мрачноватая одежда да небритое лицо как бы старили его.
- Как дети-то? - спросил он бабушку, когда они к нему подошли.
- Ну что дети? Сегодня здесь, а завтра мы с Иваном одни останемся. Разве что Григорию удалось устроиться на железную дорогу мостовым мастером. А в городе, где работу найдёшь? Да и железная дорога не резиновая.
- А это кто? - спросил он Варвару Петровну.
- Да сын Александра. Вот на лето приехал из Москвы погостить.
Геродот внимательно рассматривал Арсения, как бы ища сходства с его бывшим учеником, Александром Колокольцевым. Потом наклонился под прилавок, зашуршал бумагой и достал обломок пчелиного сота, из которого тягуче свисали медовые капли, и, протягивая его, сказал:
- Вот возьми на дорожку!
И его хмурое лицо опять осветилось улыбкой.
Арсений удивился тому, как просто исполнилось его желание.
- Спасибо, ; сказал он, взяв в руку липкий, восковой обломок.
- Привет от меня Иван Ивановичу. Давно не видел его. Как он?
- Всё болеет.
Они попрощались и отправились домой. По дороге Арсений, прежде чем они вышли через базарные ворота, ещё раз обернулся, чтобы с благодарностью посмотреть на Учителя, которого заставили торговать на базаре. Он также понуро сидел и, как ему тогда показалось, и о чём-то думал…
Уже позже по рассказам своих дядьёв и отца, Арсений узнал, что Геродот преподавал в школе Историю древнего Мира, географию и зоологию с ботаникой. Плюс к тому хорошо знал латынь и, судя по многочисленным многоцветным пособиям, которыми пользовалась школа, неплохо рисовал. Во всяком случае, его художества были достаточно рельефны, чтобы в их ветреных головах на всю жизнь кое-что осталось, как-то: внутреннее устройство цветка, карася или голубя. Ещё было известно, что после окончания Московского университета он был рекомендован в какую-то экспедицию, отправляющуюся в Восточную Бухару. Возможно, на уроках географии он что-то им об этом рассказывал, но он всё перезабыл, как говорится, в одно ухо влетело, в другое вылетело, оставив в памяти лишь город Хиву. И то по причине, что в ту пору это слово, услышанное от взрослых, для Арсения обозначало лишь удручающий беспорядок. «Ну, и хиву ты развел, Арсений!» – говорила ему мама, увидев беспорядок в комнате! «Причём тут хива? - думал он.
Потом он узнает, что это был сказочный городок - оазис в центре Великих азиатских пустынь. Он даже пробовал найти древнюю Хиву на школьной географической карте, но так её и не обнаружил, решив, что пустыни огромны, а таинственная Хива очень маленькая.
Пройдут годы, и произойдёт нечто настолько удивительное, что с тех пор это слово будет ему светить всю жизнь своим таинственным и волшебным светом любви и очарованием юности…
 Так случилось, что путешествуя «дикими туристами» со своею молодою женой по Средней Азии они окажутся именно в Хиве. Жарким августовским утром они вошли в этот древний город через ворота Кош-Дарваза и, проведя в нём целый день, осматривая его недостроенные и порушенные древним временем редкости, к вечеру оказались в группе организованных туристов, с которыми на закате дня они оказались там, где это было назначено волей случая.
Сторожем очередного мусульманского памятника оказался благообразный старик не, который для колорита, в меру знания русского языка, рассказал туристам, что по молодости он был солдатом эмира Бухары. Теперь он пенсионер имеет дом в Хиве и с удовольствием рассказывает гостям древнюю историю этого медресе. В конце своей краткой лекции желающим за рубль написал написал на листке школьной тетрадки красивой арабской вязью добрые пожелания от имени Шейхов, ноги которых ступали по каменному полу этого мусульманского храма.
 Пока экскурсанты восхищались изяществом восточной резьбы по ганчу и дереву, красотою росписи и инкрустацией михраба они спрятались в полутьме колонн и дожидались, когда его покинет сторож с компанией туристов. Цель была простая: надвигалась ночь им пришла простая идея переночевать на каменной крыше медресе тёплой от дневного жаркого солнца.
Имеющаяся в городе маленькая гостиница типа «Дома колхозника» с холлом, украшенным пианино с запавшими клавишами была под завязку занята очередной партией любителей Востока и его древностей.
Спрятавшись в глубине зала, они слышали как сторож, выпроводив последних экскурсантов, навесил снаружи на кованые петли висячий замок и зашаркал по пыльному глиняному тротуару прочь. Когда шаги затихли, они поднялись по узкой тёмной каменной лестнице на крышу тёплую, как русская лежанка, и, разостлав одеяла, которые они извлекли из рюкзаков, стали дожидаться скорой ночи. Потом лёжа на них, любовались удивительным звёздным небом, какое только и можно увидеть, если ты зришь его посреди пустыни. А их нагие тела, просоленные дневным жаром, обвевал ласковый ветерок, наполненный запахом увядшей полыни, переспелых дынь и где-то тлеющего кизяка…
И вот тогда, глядя на разгорающийся Восток, на купола мечетей и силуэты минаретов, появляющиеся на фоне светлеющего неба, Арсений понял всю уютность этого глинобитного города - музея посреди Великих азиатских пустынь. А в обманчивом хаосе его строений законченное совершенство человеческого обитания в этом оазисе, так хорошо видимое, когда над мутным горизонтом всплывёт оранжевый шар Солнца. Вот тогда Арсений вновь вспомнил Геродота…
Они заснули лишь под утро и то ненадолго. Солнце разбудило их жаром своих лучей. Арсений, взяв котелок, спустился вниз, где был небольшой хауз, набрал из него солоноватой воды, а, услышав шуршание какого-то маленького существа, понял, что на водопое он не один.
Когда они умылись, он сказал, обратившись к жене:
- Мы, как мусульмане, совершаем омовение  на восходе Солнца.
- Но, наверное, этого недостаточно, – ответила она, смеясь, - необходима и молитва. Разве не так?
- Верно, - ответил Арсений. - Ту, которую я знаю, могу произнести по-арабски, а по-русски она произносится так: «Нет Бога кроме Аллаха и Магомет пророк его!».
- А как это звучит по-арабски?
 Арсений приложил ко рту ладони и негромко протяжно произнёс: «Ила илаха илля Мухаммад расуль Аллах!».
- Откуда это у тебя, - удивилась она, расчёсывая свои русые волосы, которые рассыпались по плечам от дуновения утреннего ветра пустыни.
 - Да всё из книг. Я ещё до нашей свадьбы проглядел четыре тома востоковеда академика Василия Владимировича Бартольда, а уж после этого и начинается увлечение Востоком на многие годы, если не навсегда, и не только русскими учёными, но учёными Запада. Не удивительно, что многих русских художников и писателей он пленил своею таинственной самобытностью. Но особенно русских. Ведь татаро - монгольская орда принесла на русскую землю свои законы, которые таинственным способом и поныне, существуют и реализуются в нашей жизни уже не одно столетие, чем и выделяется Советский Союз от цивилизованных стран Мира.
Не желая обсуждать влиянием Орды на русское государство, она перевела разговор на более интересную и понятную ей тему. Она рассмеялась и, положив руки ему на плечи, спросила:
- Скажи, а разве можно сразу любить двух богов? Или ты язычник?
- Во-первых, Бог один, - ответил Арсений с улыбкой. - Когда мы едим щи и кашу, когда едем в метро или в такси, даже когда мы летели в Ургенч на ИЛ-18, я не думаю об этом. Но когда я смотрю на звёздное Небо или вглядываюсь в непостижимое разумом совершенство окружающей нас Природы, её гармонию и красоту, то я признаю, что есть Нечто, создавшее всю земное совершенство и не подвластное человеку. Это Нечто продолжает её создавать и совершенствовать вопреки неразумным разрушительным потугам Человечества. И потом, милая, Создатель один, а Христос и Мухаммед, Будда лишь его Пророки, но каждый Народ несёт на себе Его отражение. Если Создателя представить в виде неистовой чистоты и крепости бриллианта, то в лучах Солнца каждая грань будет испускать свой цвет. Луч зелёный, примем за Ислам, жёлтый я бы отнёс к Христианству, оранжевый - к Буддизму, а синий - к Индуизму. Конечно, дело не в цвете. Важно одно: они не могут заменить друг друга. А ты знаешь, стоит из спектра изъять хоть один из них и белый Свет исчезает! А это значит, что стремление к одному цвету для человечества невозможно, если оно хочет существовать на планете Земля.
- Милый мой фантаст, - сказала она, - а для марксистской религии, какой бы ты посоветовал цвет?
- Тут всё ясно - цвет крови! Любимая краска основателя надуманных конструкций и кровавых раздраев для человечества - господина Маркса.
- А что ты мне скажешь о Рае?
Теперь она смотрела на него в упор с какой-то странной и ещё неизвестной ему выразительностью.
- Я думаю, - ответил Арсений, несколько смутившись от её упёртого взгляда, - Рай, о котором сказано в Писании, находится не где-нибудь Там, а здесь на Земле. Наша планета есть высший дар Вселенной человечеству. Этот замечательный космический корабль с морями и океанами, с цветущими полями, с лесами и горами, с хрустальными родниками, реками и озёрами, хранящим для человечества всю непостижимую красоту животного мира - всего того, чем можно совершенствовать и облагораживать Душу человека.
 И думается мне, милая, уж если существует истинное назначение человечества, так это только охранять, любить и украшать Землю, её Природу - свой человеческий райский Сад, а значит любить всё живое и неживое, что подарено людям Высшими силами Вселенной, и тем хранить Их Помыслы на Земле!
И когда говорят, что Земля это всего лишь колыбель человечества, точнее его отхожее место, то это ядовито опасная чушь! С этим никогда не согласится  человек, если он не урод. Получается, что люди, разорив и изгадив свою обитель, в титановых гондолах ракет могут перелетать к другим Мирам? Зачем? Чтобы там повторить то же самое? Я уверен, что эта преступная бредовая Идея «светлых голов» ниспослана на Землю как некая зараза из иных космических глубин, к которым даже сам господин Падший ангел, если таковой есть, не причастен.
- Но ведь люди стремятся найти Жизнь и на других планетах. Разве это не интересно?
Арсений рассмеялся.
- Согласен! Это очень занимательно. Но человек может мыслить только методом аналогий. Это не значит, что он глуп. Просто его мышление и его физическая биологическая сущность не приспособлена к восприятию бездонных пространства Вселенной, измеряемого расстояниями в миллионы световых лет, пропитанных непреодолимой чудовищной мощи космической радиацией. Хотя он может общаться с Вселенной для пользы своего обитания в своей Солнечной системе. Но для Землян общение с космосом небезопасно.
- Что ты имеешь в виду?
- Да очень просто. Мы же вчера читали в местной газете, как на этой неделе, один любопытный местный «бедуин», проезжая на верблюде мимо большого бака, решил с помощью спичек полюбопытствовать, что в его темноте имеется. В результате взрыва в живых остался, слава Богу, хотя бы корабль пустыни - верблюд. Не думаю, что этот человек был глупее нас, просто он никогда не нуждался ни в бензине, ни в нефти и не знал, что это такое.
Антуан Беккерель обнаружил радиоактивность радия, супруги Кюри ценою своей жизни его наработали. А что такое атомная энергия на сегодняшний день, если не принимать в расчёт атомных бомб? Всего лишь необратимое сжигание вместо дров, угля и газа радиоактивного урана. Не есть ли это первая схватка человеческого интеллекта с Вселенной? И как тебе сейчас не покажется странным, пока не в его пользу. Это ещё вопрос, не польстилось ли сгоряча человечество на такую халяву, за которую ему еще придётся расплачиваться, если не дай Бог, атомная энергия вдруг вырвется из его рук? Может, следует поберечь её для более осмысленного употребления, чем дрова, без которого уже не обойтись человеку?
- А тогда откуда Землянам брать энергию для своей жизни?
- Неисчерпаемый запас энергии на Землю посылает Солнце; именно в его магнитном поле вращается наша планета как гигантский ротор электродвигателя. Это мысли гениального человека Николы Тесла, его бескорыстный подарок, возможно, ребус, который человечество обязано разгадать, чтобы навсегда выскользнуть из объятий любителей атомной халявы. Воротилы атомной промышленности вбивают в сознание людей Мира, что она не более опасна, чем завод по производству взрывчатых веществ посреди города. Это ядовитая ложь. Потому что если по какой-то трагической причине однажды такой завод сметёт город с лица земли, то на его месте можно построить новый город, в котором будут жить люди и появятся здоровые дети. Иными словами восстановится обычная живая земля. Зато при атомной катастрофе происходит не только изъятие земли из обращения на сотни, а то и тысячи лет, а ведь она единственная кормилица человека, но и необратимое и неисправимое уродование генетической наследственности человечества. Смертельно опасная радиоактивная земля, украшенная радиоактивными саркофагами, есть неразумная плата Человечества за любовь к халяве!
А теперь представь, что космические аппараты, под аплодисменты учёных, забрасываемые с Земли во Вселенную, однажды принесут нам иную форму жизни. Не такую, как на Земле, а основанную на других формах того же углерода, или кремния и на иных металлах? Может это фантазия, но нельзя отменить Основной закон Вселенной: Жизнь есть борьба за энергию. А, что произойдёт, когда столкнутся две разных формы жизни? Никто не знает. Потому люди должны всегда помнить, что земная Жизнь очень хрупкая и от любопытства, озарённого невежеством и гордыней, может легко исчезнуть, как несчастный «бедуин» по дороге из пустыни в город Хиву…
Тогда он ещё что-то говорил ей о космической фантасмагории, а она по-прежнему внимательно смотрела на него, стоя между ним, и восходящим за её спиною Солнцем, а потом, вдруг улыбнувшись, сказала:
- Арсений, подойди ко мне поближе!
Он машинально сделал два шага, и она обняла его, прижавшись к нему нагим телом, и стала его целовать. Её руки скользили по его голой спине, и он чувствовал под её шелковистой кожей, окрашенной золотым светом утренней зари, упругую стать молодой женщины…
- Это всё звёзды, звёзды, – шептала она, когда на мгновение отрывалась от его губ, - и ты, мой милый звездочёт!
Он засмеялся и вскинул из-за спины шелковистую копну её волос, а солнечные лучи тотчас превратили их в россыпь золотых нитей, струящихся по её плечам.
Арсений помнит, что поражённый этим красивым эффектом он повторил его ещё раз. Оторвавшись от его губ, она сказала, часто дыша, как пловчиха, преодолевшая дистанцию:
 - Сегодня я поняла, что такое Рай. И ты прав: он здесь на Земле, и я хочу быть твоей Евой. Ты согласен?
- Ещё бы! ; ответил он, любуясь ею. - Но при условии, что я буду твоим Адамом.
- Значит, мы будем грешниками? - и она рассмеялась счастливо как ребёнок, которого ещё не беспокоили печали.
А когда она вновь тесно приникла к нему своею грудью, он почувствовал, как совсем близко с его сердцем бьётся и её...
Потом с крыши медресе они рассматривали просыпающийся город. Солнце уже высвечивало минареты, которые на фоне бесконечного горизонта казались маяками на просторах Великих пустынь Азии.
По узкой улочке, что пролегла между глиняными дувалами, часто семеня ножками, ослик нёс на своей спине хозяина, ноги которого почти касались земли. Через площадь мимо медресе, постукивая на выбоинах дороги, проехала арба с серыми, как чугунные ядра, дынями. Из бокового проулка в сторону ворот Кош - Дарваза, босоногий мальчишка в серой, до колен рубашке, из под которой выглядывали закатанные штаны, хворостинкой гнал стайку баранов. Не обращая внимания на его покрикивание, те важно шествовали, покачивая своими курдюками, а ягнята пытались по дороге добраться до материнского молока.
- Какие они смешные, - сказала она, повернувшись к нему лицом, и опять оказалась между ним и восходящим в пыльном мареве Солнцем, отчего её копна волос превратилась в светящийся нимб.
- Куда их погнали?
- Думаю, пастись. Куда же ещё?
Они ещё долго рассматривали Хиву с высоты, на которой летали ласточки, а потом она сказала:
- Думается мне, Арсений, что эту волшебную ночь мы ощутили как дети Рая. Ты согласен?
Она замолчала и, как показалась ему, даже смутилась.
- Тебя что-то беспокоит? - спросил он её, ещё храня в себе чувство радостной силы и бесконечности своей молодости.
- Если честно, то да. Я же суеверная. Как думаешь, Арсений, не было ли богохульством то, что мы здесь делали? Мы ведь вели себя действительно, как Адам с Евой, а они согласно Писанию, были из Рая изгнаны! Разве не так?
Чтобы её успокоить, он с улыбкой ответил:
- Во-первых, это уже не медресе, а памятник архитектуры, - точнее музей, и ты сама видела на фасаде охранную табличку. А во-вторых, мы можем сами проверить, прогневили мы тени шейхов, которые здесь обитают, или нет.
- Это как же?
- Да просто. Если мы не возмутили их покой не только нашими нагими телами, то всё обойдётся. И мы спокойно покинем наш райский уголок без всяких приключений и будем всю жизнь хранить, и эту удивительную ночь, и восход Солнца, и золотое жаркое утро, и это медресе, желая ему вечной жизни на Земле. А если своим поступком мы были неугодны теням мудрых Шейхов, то сегодня утром сторож сюда не придёт, например, уедет на целую неделю к внуку на свадьбу или неожиданно заболеет, а то, не дай Аллах, умрёт, тогда нам здесь придётся куковать ровно столько, сколько стоило для них наше богохульство.
Но я верю в то, что Аллах не только велик и справедлив, но и всемилостив. В конечном счёте, мы всего лишь его дети, хотя и не всегда разумные.
- Ой! – воскликнула она, заглянув за парапет крыши. - Никак сюда направляется экскурсия?
По улице, в окружении группы туристов прихрамывая, шёл сторож, неся в руках как маршальский жезл здоровенный ключ от замка.
- Давай скорее одеваться!
Они быстро натянули на себя одежду, запихнули одеяла и всё остальное в рюкзаки и, стараясь не шуметь, спустились вниз. Спрятавшись в полумраке помещения, они слышали, как сторож скрежетал несмазанным замком. Наконец, ворота распахнулись, и с вихрем света в полутьму медресе ввалилась компания шумных с утра уже поддавших туристов.
Пока те, задрав голову, рассматривали михраб и изящество исламской архитектуры шестнадцатого века, они незаметно присоединились к ним. Ещё раз, прослушав историю этого святого места, и вместе со всеми покинули этот музей, не забыв на память обменять два рубля на доброе пожелание от имени теней Шейхов этого медресе, заверенное сторожем как материальную память о том, что такого-то года хиджры, и числа они провели в Раю одну ночь.
Потом они отправились на единственный в этом маленьком городе базар, где под навесом торговали снедью завлекательной для глаз москвичей, среди которого поражало дынное разнообразие. Арсений помнит, что, подойдя к их россыпи на соломенной подстилке, он их долго рассматривал, прикидывал вес на руке, помня, что хорошая дыня должна быть тяжёлой, а спелый арбуз лёгким. Такое внимание чужестранцев к товару заинтересовало продавца, который сидя на кошме, попивал из пиалы утренний зелёный чай и с лукавой улыбкой поглядывал на них. Когда Арсений, наконец, выбрал, как ему казалось, самую красивую из всех и положил на старинные весы под стать древней Хиве, то от её веса оборвалась верёвка. Продавец, полный мужчина средних лет с лицом, тёмно-коричневым от загара, рассмеялся.
- Хозяин, - обратился к нему Арсений, - если бы я Вас пригласил на свой праздник, по вашему туй, то какую бы вы по этому случаю выбрали дыню?
Понятно, день был не базарный, покупателей по раннему часу почти не было, а потому сидение под полотняным навесом было делом скучным даже для восточного продавца, а возможность, скоротать одуряющее однообразие дня в беседе с приезжими как из другого мира, было занимательно.
А тут ещё Арсений решил воспользоваться его знаниями как профессионала на предмет оценки качества дынь. Продавец, отложив пиалу с чаем, поднялся с кошмы и, перемежая русскую речь с тюркскими словами, стал рассказывать о связи внешнего вида дыней разных сортов с их вкусовыми качествами. При этом, не забыв помянуть, что сам великий таджикский врач Абу Али ибн Сино завтрак начинал с винограда, а обед с дыни и горячей лепёшки. От той беседы в памяти Арсения сохранилось немногое, но и этого оказалось достаточным, чтобы впредь в любой их горе он мог выбрать лучший экземпляр.
Кончилась эта история тем, что продавец выбрал для них самую вкусную, а с виду и вовсе не очень красивую дыню. Но когда Арсений за неё расплатился и пригласил продавца тут же принять участие в дынной трапезе, хозяин, как человек гостеприимного Востока, не остался в долгу и тотчас раздул русский самовар, который был под рукою, а потом, подозвав паренька, что-то ему сказал. Оказалось, это был его сын, которого он послал за горячими лепёшками.
Этот завтрак после райской ночи им тоже запомнился на всю жизнь. Они по-восточному сидели на кошме, ели ни с чем несравнимую ароматную плоть фрукта, закусывая её лепёшкой, только что извлечённой из жаркого чрева тандыра, понимая, что только здесь, посреди Великих азиатских пустынь могло возникнуть такое чудо - хивинская дыня, смачно воспетая в древнем арабском фольклоре.
Арсений не помнил, о чём они тогда говорили, попивая горький зелёный чай. Наверное, о Москве, о краях, где кругом леса и много воды и не считано рек…
Уже после полудня они решили попрощаться с гостеприимным хозяином. Тот велел своему сыну проводить их на самый высокий минарет Хивы Ислама Ходжи, с которого так хорошо рассматривать город, а по дороге показать их дом, где они при желании могут всегда остановиться и будут дорогими гостями…
Из того дня Арсений ещё помнит, что когда с минарета, с высоты птичьего полёта они осматривали город, он, взглянув в глаза своей молодой жены, вдруг удивился и сказал:
- А ты знаешь, у тебя такие же синие глаза как у Геродота.
- Понятно, - ответила она. - Если полагать, что эллины были голубоглазы.
- Да нет. Я имею в виду моего школьного учителя Питирима Васильевича Массагетова по кличке Геродот…

История жизни Геродота, которая в последствие сложилась в памяти Арсения, была в некотором роде сборной солянкой из сведений, которые в разное время и с разным пониманием он с интересом воспринял от его бывших школьников - своего отца и дядьёв. И лишь спустя много лет всё это обрело логическую связь…
Мытарства Геродота начались с того момента, когда при Советской власти были ликвидированы гимназии и реальные училища, и созданы школы нового образца. Поначалу Геродот такую встряску встретил, скажем, так без особого энтузиазма, но достаточно согласительно: ни всё ли ровно, какая вывеска появилась на стене бывшего городского реального училища города Юрьева - Польского, ставшего школой №2. Но как оказалось позже, революционные пертурбации не миновали сути школьного образования.
С этого момента Геродот втянулся в мутный поток новых и нелепых форм освоения школьной программы, с которыми он никак не мог согласиться. Зато ученики были от них в восторге. Да и как не порадоваться, если теперь уроки готовились бригадно, так сказать, всем скопом - один за всех и никто за себя и главное не где-нибудь, а прямо в школе. Наркомпросовская чинобратия даже озаботилась внешним видом учащихся: было рекомендовано ходить в школу в рабочих блузах, что должно было обозначать не только их пролетарское происхождение, но и классовую солидарность детей победившего Пролетариата. По такому случаю бабушка младшему из сыновей, дяде Гене, в меру своего умения сшила, из какой-то ткани жёсткой, как пожарный рукав, подобную блузу, которая потом много лет была основным элементом огородного пугала.
Все нелепые нововведения, силой внедряемые малограмотными большевистскими вождями в качестве великого откровение, выводили Геродота из себя, а при прямолинейности его характера это рано или поздно должно было привести к драме.
Более того, гражданин Массагетов не только всегда имел свою точку зрения на развернувшийся в стране бардак, но мог чётко и логично обосновать его суть. К тому же имел неосторожность отпускать весьма недвусмысленные замечания по поводу различных изречений партийных вождей, зафиксированных в городе на кумачах, фанере и даже в алебастровой лепнине.
Только при общем национальном затемнении разума можно было узреть нечто особенное в таких опусах «Социализм без почты и телеграфа пустейшая фраза» или «Коммунизм есть советская Власть плюс электрификация всей страны». Оказывалось, что «Из всех видов искусств Кино, есть наиважнейшее». В первоисточнике далее было продолжение «в том числе и цирк!». Подобная словесная дребедень доморощенных хозяев России, лишённая всякого практического смысла, а то и вообще вредная человеческому пониманию, подсовывалась там, где по нужде толпился народ: в продуктовых лавках, где он с раннего утра уже занимал очередь за хлебом, крупою и подсолнечным маслом если оно было.
Арсений на всю жизнь запомнил многоцветный транспарант на площади, на котором на фоне дымных заводских труб и каких-то огромных баков изображался рабочий в чёрном переднике с огромным молотом в одной руке, а другой мёртвой хваткой обнимавший тонкую шею бородатого крестьянина с серпом, прижатым к сердцу. Из текста Арсений, понял, что речь шла о каких-то тракторах, на которые рабочие посадят крестьян, после чего они всем кагалом в обнимку въедут в Коммунизм. На это живописное изделие пялился, стоящий рядом мужик. Молча докурив самокрутку, он ловко впрыгнул на телегу и, прежде чем тронуться сообщил для всеобщего сведения:
- Фанера больно хороша! Зря материал испортили! Но, пошла, милая! - волною качнул вожжи, лошадь освободилась от дрёмы и телега затарахтела по булыжной мостовой.
Если уважаемый читатель полагает, что столь незначительный штришок просто не мог удержаться в голове шестилетнего мальчишки, то будет прав, но при одном условии. Действительно, истлей на дождях да ветрах эта фанерная агитка кто бы о ней и вспомнил? Да никто. Да вот только поздней осенью 1941 года, когда через эту городскую площадь протекала река беженцев, успевших выскользнуть из танковых клещей генерала Гудериана, Арсений и увидел, как на этот отодранный от столба транспарант смычки Рабочего и Крестьянина, лежавший на грязной мостовой, сносили умерших в этом скорбном исходе славян с запада.
Тогда мимо него ехали и ехали телеги с детьми и стариками. Женщины и мальчишки постарше тянули за уздечки насмерть уставших лошадей. Вот тогда, глядя на восковые лица покойников лежащих на фанере, Арсений сообразил, что до победы над врагом, о котором по радио забубенно распевалось: « И врагу никогда не гулять по республикам нашим…», непотребно далеко...
Уже много позже дядя Гриша рассказал Арсению, что произошло с его бывшем учителем. Для ознакомления с педагогическим коллективом школы из области заявился инспектор просвещения, чем-то напоминающий одновременно и товарища Дзержинского - (профиль!) и товарища Троцкого (анфас!). Его появление было вполне формальным, никого ни к чему не обязывающим. Что же касалось многочисленных циркуляров, исходящих от бурно плодящейся, как саранча, большевистской бюрократии, то их воспринимали как напасть. Всё бы шло размеренно и спокойно, не пустись инспектор в исторический экскурс, как бы говоря слушателям, что и он не лаптем щи хлебает. Особенно он изгалялся над изучением в царских гимназиях латинского языка, а его ликвидацию выдавал за выдающееся культурное достижение Советской власти и её первых декретов об образовании. Вот тут чёрт и дёрнул за язык Геродота изложить свою точку зрения на эти революционные опусы.
Как потом рассказывали, Геродот, обычно немногословный, вдруг так разошёлся, что даже произнёс великолепную и даже блистательную речь, что учительница словесности Митрофанова Анна Дмитриевна, сидящая напротив инспектора, даже истово зааплодировала, что отразилось болезненной гримасой на его лице.
Что говорил Геродот? Очень многое. Например, что новые экзерсисы в области образования вроде коллективного освоения школьной программы, непролазная глупость. Худо-бедно, но человечество уже выстрадало её основной элемент, а именно индивидуальный и усидчивый труд. Только он может сделать человека образованным. А что касается латинского языка, то он повсеместно отторгнут советским образованием лишь по глубокому невежеству самой власти. При необходимости его знание открывает человеку путь лёгкого освоения всех европейских языков.
В заключение он произнёс на латинском языке целый фрагмент из римской истории времён Нерона, а именно убийство Педания Секунда, смысл которого, впрочем, никто не понял.
Прибывший эмиссар, до революции служивший истопником в одной из гимназий Иваново - Вознесенска, а в свободное время боевиком - революционером, воспринял эту выходку Питирима Васильевича как плевок в своё испитое революционными передрягами лицо.
В момент произнесения речи, достойной ушей римского Сената, инспектор сидел за столом с каменным лицом и вряд ли оценил звонкость и красоту звуковых сочетаний в этом абзаце текста. После озвучивания канонического фрагмента Геродоту уже аплодировали все словесники, два учителя истории, математик и особенно учительница пения. То была последняя капля, которая переполнила чашу терпения бывшего большевистского террориста, потому что он, не дожидаясь, пока все отхлопаются, демонстративно и довольно резко встал, да так, что вода в графине колыхнулась. По-военному одёрнул свой френч из английского сукна болотного цвета, затем нацепил золотую дужку пенсне в переносицу своего троцкистского носа, и только после этого также резко сел, как бы давая знать, что бал окончен. Тут же без обиняков спросил Питирима Васильевича:
- А не является ли Ваше выступление, товарищ Массагетов, замаскированной контрреволюцией? Или я свидетель, сермяжного непонимания исторической и прогрессивной роли, которую на себя взяла Партия большевиков в деле нравственного и культурного воспитания молодёжи? А может и того проще? Вы выступили не от себя лично, а от имени всего учительского коллектива школы?!
Сказав это, он вновь поднялся из-за стола и, опершись на костяшки своих худых троцкистских пальцев, оглядел сумеречным взглядом сразу притихший персонал школы.
- Нет! Нет! Что вы! - закричали учителя. - Просто наш коллега хотел поделиться своими личными мыслями!
- Мне приятно слышать такое единодушие, - ответил партиец и московский бомбист с 1905 года, вновь садясь на стул. - Однако опыт моей работы в органах ЧК, уважаемые, подсказывает мне, что многие мысли бывают очень разрушительны, особенно те, которые вселяют сомнения в отношении рекомендаций Партии!
Он замолчал, а потом многозначительно добавил:
- Хочу вам напомнить мудрое замечание товарища Сталина, - мысли приходят с человеком, с ним и уходят! - Надеюсь, вы догадываетесь, что имеет в виду наш дорогой Вождь?
После этой могильной эпитафии собрание завершилось. Инспектор попросил директора школы уединиться с ним в кабинете. Остальные разошлись, стараясь не встречаться с глазами Геродота, и только учительница пения Эльвира Петровна  Диколенко подошла и громко, чтобы все слышали, сказала:
- Однако же, как всё печально, Питирим Васильевич! Но я с вами! - и она протянула ему руку.
Геродот улыбнулся, взял в свою шершавую трудовую пятерню её ладошку, привыкшую извлекать из фортепиано мелодии Бетховена и Шопена, и ответил с грустной улыбкой:
- Спасибо, Эльвира Петровна, за участие! Спасибо, милая!
Мимо них, уткнувшись глазами в дощатый пол, прошествовал профиль Дзержинского, который при повороте головы инспектора тотчас превратился в анфас Троцкого.
Геродот, ещё раз удивившись такой метаморфозе этой физиономии, возможно, подумал о том, что эти малограмотные люди, обуянные страстью к переустройству того, что им самим неведомо, будут способны на обломках старого строить для народа только коммунальные бараки с сортиром на морозе. Зато для себя заберут и построят Дворцы, в которых позже перережут или перестреляют друг друга, как это уже случалось в Истории и не раз, и не два. А раз так, то в чём был смысл Революции? Разрушить в России до основания всё, что было создано? И ради этого в Гражданской войне народу стоило обливаться кровью?! Да пошли они к такой-то матери!
Дней через десять директор школы, а им был Андрей Павлович Косоусов, вызвал к себе в кабинет Питирима Васильевича для приватной беседы. Усадил его в кресло напротив гипсового Геродота и, глядя в честные глаза любителя латыни, сказал, может быть несколько грубовато, но зато весьма образно:
- Дорогой Питирим Васильевич, не уж-то Вам ещё не ясно, что ссать против ветра нельзя? Или Вы, годясь мне в отцы, ещё в этом не убедились? Вы романтик и идеалист! В нашей с вами Совдепии, это всё равно, что быть самоубийцами. Вы хотели убедить власть, что ахинея есть ахинея, а дважды два всегда четыре, а не пять, как у неё! Убедить этого гражданина с физиономией не то Феликса Эдмундовича, не то Льва Давидовича? Да побойтесь Бога! Если они с дьявольским ожесточением взрывают Храмы, разворовывают и за бесценок распродают достояния нашей родины, в обмен на пшеницу, которая с 1917 года перестала почему-то расти в России, то о какой латыни может идти речь?! Вы хотите, чтобы русский народ знал европейские языки?! Язык Данте, Сервантеса, Франса, Вольтера, Гёте?! Да побойтесь Бога?! Какие языки?! Эти новоявленные триумфаторы, да и сам организатор и «светоч» революции Ленин убеждён, что для образования народа будет достаточно уметь читать большевистские распоряжения и знать арифметику, чтобы считать свои гроши.  Нацию формирует только культура, а повально малограмотным большевикам нужна не Нация, она для них опасна, как сжатая пружина. Им нужно запуганное население в виде блеющего стада, объединенное страхом насилия и их бредовыми не выполнимыми мечтаниями, а потому и легко управляемое!
А если ещё страх превратить в религию, то и совсем для власти будет малина! А они это сделают, поверьте мне. Считайте так: на Россию опустилась Красная саранча. Кажется, ещё в библейских Притчах сказано, что «у саранчи хоть и нет предводителя, но выступает она дружно»! А в нашем случае она вдвойне опасна - у неё есть предводители - большевики. Так что наблюдение Пророков вполне научно.
Мне, Питирим Васильевич, довелось однажды видеть полёт саранчи в заволжских степях. Такое зрелище запоминается на всю жизнь. Сначала неизвестно откуда слышится странный шорох, скорее шёпот, который стелется по земле в сторону Солнца. Это она выползает из норок и расправляет крылышки, готовясь к полёту. Потом, как по команде серыми всполохами устремляется ввысь, застилая собою голубое небо и Солнце. И когда после полёта она опадёт на землю, то пожрёт всё, что могут перемолоть её маленькие челюсти, крепкие как стальные кусачки. И тогда зелёные поля превращаются в пустыню. Нажравшись, в нужный день и час она сгинет с человеческих глаз, чтобы однажды вновь кинуть своё тысячи тонное тело на цветущую землю. Вот только Красная саранча он же Большевизм  ещё более злобен и беспощаден. Этот вид уничтожает не только тело Земли и Людей, но и их Души. Можно конечно вскинуться, махать руками, приводить в свидетели всё прекрасное и великое, что было создано человечеством, но бесполезно. Ибо эта саранча, Красная она или Коричневая, как немецкий фашизм, что одно и то же, не способен ничего понять. Такое у неё примитивное устройство мозга. Её можно лишь уничтожать, когда она ещё роится в Душах людей, как саранча в своих земляных норах, набирая силу для своего полёта. Но когда она созреет и вырвется на свободу, всё будет бесполезно. Тогда придётся долго ждать, пока она, пережрав всё, что вокруг себя, вновь уползёт в свои подземные норы до времени. Только на эти ожидания понадобятся годы, и может не хватить нашей с вами жизни, чтобы однажды увидеть её последний полёт.
Директор замолк и теперь огорчённо глядел на своего коллегу, а потом как бы очнувшись от своих размышлений, сказал:
- А теперь, Питирим Васильевич, о неприятном деле. Тут меня вызывали в областной Отдел народного образования. Там я узнал, что эта прибывшая к нам ивановская партийная самодеятельная ****ь нам основательно нагадила. Так вот...
Андрей Павлович замолчал, как бы подбирая по мягче формулировку, но так её и не найдя, сказал:
- По настоянию этого большевистской шолупони - «просветителя» я обязан вас уволить. Правда, по самой гуманной пролетарской статье - за систематическое пьянство при исполнении своих обязанностей в рабочее время.
Сообщил и грустно улыбнулся, потом добавил:
- Лето как-нибудь перекантуетесь, а к началу учебного года оформлю, если пожелаете, истопником и ещё на полставки дворником. А там, даст Бог, всё забудется и вернётся на круги своя.
Директор тяжело вздохнул, вроде с плеч сбросил ненужную тяжесть, которая его мучила до этих пор. Как бы извиняясь за своё бессилие защитить товарища и коллегу, добавил, переходя на «ты»:
- Был бы ты моложе, я бы райкомовской холуйской шолупоне сказал, что товарищ Массагетов хотел перед молодыми дамами покрасоваться оригинальностью своих суждений, да вот в запале немного перегнул, а вовсе не по политическому расчёту. Глядишь, эти мужики и приняли бы это за чистую монету. Да не тот у тебя возраст, к тому же ты и не член их Партии, чтобы такой спектакль учинять. Да и молодаек у нас, считай, учительница музыки да библиотекарша заочница Фрося. Так что уж прости меня, если что я не так сделал...
Директор опять замолчал. Чувствовалось, что ему худо и мерзопакостно перед внимательно смотрящими на него голубыми глазами Геродота. И чтобы как-то встряхнуться, с обидой в голосе произнёс:
- А тут ещё три честных дурёхи решили тебе учинить овацию, и другие тоже хороши! А это обозлило партийное фуфло, мол, в коллективе слаба политработа, а потому несознательный элемент не должен допускаться до учебного процесса. Сука он!
Сказал и с досадой сплюнул на пол.
Андрей Павлович поднялся с кресла и стал нервно прохаживаться по кабинету.
- Считай, я тебя потерял для этого учебного года! Ума не приложу, как тебя заменить!
Геродот сидел в кожаном кресле, устало, положив руки на львинообразные подлокотники кресла.
- Ну что вы молчите, Питирим Васильевич? - переходя опять на «вы» выдавил из себя директор.
- А что я могу сказать? Правда, может быть только одна. Пусть так и будет…
Однако дело этим не закончилось. Доподлинно известно, что его вызывали в Органы и некий политкомиссар, имя которого история не сохранила, провел с ним беседу на предмет его политической зрелости. Но поскольку комиссары всех мастей и должностей не любят смотреть в честные глаза своих сограждан - кормильцев, то можно предположить, с большой долей вероятности, что это его спасло. Геродот отделался лишь увольнением с работы «за неспособность и т.д.». А вот при формулировке «За нежелание трудиться на пользу революционного народа и т.д.» ему пришлось бы распроститься со своею семьёй и пчёлками и отправиться в самое ближайшее время в распоряжение городского ГПУ. Оно как раз готовило новую партию несознательных отщепенцев для арестантских вагонов, отъезжающие на Север в ГУЛАГ.

По сложившейся в городе традиции, арестованные граждане, отбывали сначала в город Иваново или Кинешму, а оттуда уже навсегда истаивали в морозных или болотных туманах на великих русских просторах между городом Юрьев - Польским и Тихим океаном. Это если смотреть на Восток, а если на запад то в на берега Ледовитого океа...
Потом Арсений узнает, что директор школы Косоусов Андрей Павлович поздней осенью 1941 года, перед тем как отправиться на фронт, пришёл в Горком партии. В ультимативной форме, поскольку дальше фронта его не могли послать, заявил, что если они хотят, чтобы школа № 2 на Школьной улице была бы школой, её директором должен быть не кто иной, как бывший учитель Питирим Васильевич Массагетов, которого по приказу Наркомпросовского мудака и троцкиста назначили в истопники.
В ту пору в Горкоме, видимо, ещё окопались кулацкие недобитки или их прихвостни, потому что в тот же день Геродот, бывший учитель гимназии, окончивший московский Университет с золотою медалью, был назначен директором школы №2, а теоретик Красной саранчи ушёл на фронт и позже с неё вернулся уже одноруким инвалидом.

 4

Арсений любил, когда Антошка приходил к нему домой. Тогда в зависимости от погоды они могли отправиться на реку ловить окуньков с плотвичками или в огород, чтобы елозить под давно одичавшими кустами смородины, выискивая крупные, как вишня, ягоды.
Было и другое занятие. Накупавшись до посинения в Колокше, они возвращались домой и, стащив с чердака годовую подшивку старинных журналов вроде «Нивы», «Вокруг света» от 1905 года или «Огонька» с «Красной панорамой» за 1926 и прочие года, располагались в тени серебристого тополя. Под уютный шелест его листьев рассматривали картинки, при этом, не понимая ни логики, ни смысла бурных исторических пертурбаций в Мире, мелькающих перед их взором в виде умопомрачительной мешанины иллюстраций и фактов. Особенно занимателен был журнал «Смехач», в котором из номера в номер в весёлых картинках рассказывалось о лихих похождениях длинноносого Евлампия Наткина, карикатурно смешного долговязого гражданина - грозы спекулянтов и ворья.
Он помнит, что однажды детальное обследование чердачного старья привело его к двум открытиям. Первым был сундучок, в котором и хранились подшивки журналов. Но, однажды, когда он добрался до его дна, то обнаружил икону. Уже было готов положить всё на место, как его внимание привлёк маленький вкладыш, похожий на струганный сучок в доске. Вкладыш легко вынулся. Только теперь он разглядел, что по всему периметру дна сундучка, начиная от отверстия, тянулась малозаметная щель. Всунув в дырку палец, он поднял дощатое дно и понял, что он открыл тайник. На дне лежала зелёная кожаная папка и завёрнутый в холстину плоский предмет. Арсений, подошёл к слуховому окну и развернул тряпицу. Это оказалась маленькая шахматная доска, красиво инкрустированная перламутром. Внутри неё лежали фигурки, судя по весу, выточенные из полупрозрачного белого и ярко-зелёного камня. Прохладная льдистость материала фигурок была приятна на ощупь, а внутреннее свечение, исходящее из них, было таинственным.
По обилию деталей, которые украшали фигурки, он понял, что это очень дорогие шахматы. Арсений не удержался и для интереса расставил их на доске. Полюбовавшись на боевые порядки пешек под командой офицеров с конями, он аккуратно уложил каждую фигурку на своё место, чтобы они не катались внутри доски, и убрал в сундук, после чего занялся обследованием зелёной папки. В ней были какие-то записи, которые он не стал читать и всё убрал обратно. Запомнилась только одна мысль: то, что если зелёная папка будет лежать ещё хоть сто лет, то это нормально, а что такие красивые шахматы будут храниться без дела, ему не понравилось.
О них Арсению следовало бы забыть, но он не удержался и как-то в подходящий момент спросил у бабушки:
- А что за сундук на чердаке?
- Нешто ещё не догадался? - ответила она. - Это твой дед там журналы хранил. Говорил, когда время придёт, внуки посмотрят, какая была наша жизнь.
– А икона?
– Эва, что нашёл! Это я спрятала до правильного времени. Ты её не тронь и помалкивай. Не ровен час, узнают и возьмут нас на заметку. Она хоть и маленькая да оклад серебряный. Спросят, почему серебро утаиваете, а не сдаёте государству? Нешто её можно уродовать? Её нам с дедом на свадьбу наши родители подарили. Арсения так и подмывало спросить бабушку про тайник, но он застеснялся своей беспардонной настырности. Подумал, мало ли у кого, что есть - пусть даже у бабушки, хоть из золота. И этим успокоившись, забыл о них…
Вторым открытием для него и Антошки оказалась Мексика, точнее, мексиканские революции, которая внесла заметное изменение не только в экипировку ребячьей игры известной как «Казаки-разбойники», но и в её идеологию. Теперь казаки превратились в мексиканцев и на манер всадников-пеонов скакали по пустынным холмам Плоского оврага, который начинался почти от их улицы. Почему их привлекла революция в Мексике? Объяснить трудно. Может необычность всадников, а из рупоров по радио они слышали весёлую мексиканскую «Кукарачу»? Всё же в его памяти от тех времён осталась некая отметина, когда он, перевернув пожелтевшую от времени страницу журнала, увидел, что она была заложена полевыми колокольчиками. От долгого хранения они обесцветились и в его пальцах рассыпались в прах, как крылышки пересушенной бабочки.
Они читали подписи под фотографиями: «Отряды Панчо Вильи и Эмилиано Сапаты после перехода через Сьерре Мадре». Ему хотелось рассмотреть лица бойцов, но от широкополых шляп на них лежали глубокие тени. Зато хорошо были видны их плотные тела, перетянутые патронташами, с прижатыми к ним винтовками со странным названием «мандрагоны», а за спинами была пустыня и кактусы, огромные как телеграфные столбы. Его поразили эти люди в патронташах, ладно сидящие на вздыбленных лошадях в широченных шляпах, снесённых встречным ветром за спину, и опять пустыня, и опять кактусы, и горы. Перелистав с Антошкой много журналов, они поняли, что это были бойцы мексиканской Революции 1917 года... 
Много с тех пор утекло воды, но и сейчас ему порою слышались звучные названия городов и селений, через которые проходили Крестьянские армии Вильи и Сапаты...
Уже позже, он задался целью узнать, чем же кончилась захватившая их в детстве история Мексиканской революции? Какова была судьба этих крепких и энергичных людей, неотделимых в его сознании от лошадей и широченных шляп - сомбреро? Этих крестьян с грудью, туго перетянутой патронташем, с винтовками со странным названием «мандрагоны», и тем закрыть страницы своего любопытства, тлевшего в нём многие годы.
К своему удивлению он узнал, что последующее сложилось до обидного банально, хотя и величественно. Так, некий господин со сравнительно звучным даже для мексиканца именем - дон Верхилио Пабло Гонсалес взял да подослал убийц к не подозревающему злодеяние пеону Эмилиано Сапато и те не промахнулись. И второму вождю Крестьянской революции Панчо Вилье тоже не повезло. Этот крестьянский генерал, веривший до последнего момента своей жизни в силу и натиск кавалерийских атак, был сначала разгромлен своим же сподвижником по революции Альваро Обрегоном, будущим президентом Мексики, который понимал, что Народ, в отличие от населения, управляется личностью, а ни кем угодно. А потому, по его же поручению, генерал Панчо Вилье был тоже подло убит.
Когда Арсений это выяснил, то пожалел крестьянского Вождя. Но, обнаружив, что и Обрегона судьба вскорости пустила в расход, когда некий учитель рисования всадил в него семь пуль, то испытал не чувство справедливого злорадства, а скорее какой-то светлой печали. Возможно, это произошло ещё и потому, что на этом кончилось его любопытство к мексиканской революции 1917 года, так романтично раскрашенной его детским воображением…
Уже потом, всматриваясь в облик далёкой и малоизвестной страны Мексики, он понял, что её народ возжелал Революцию не ради разбоя или дележа чужого добра. А права человека на свою землю и хлеб, который он желает зарабатывать в поте своего лица, как свободный человек.
Много прогромыхало революций над этой страною, а ещё больше было оплакано смертей. Но что удивительно, при всех её утратах эти революции не опустили мексиканскую нацию, а наоборот, вырвавшись из тенет феодального средневековья, подняли её на более высокую ступень нравственного и социального бытия. Значит, и не напрасны были эти жертвы и утраты, в отличие от революции 1917 года в России...

Однажды, налиставшись пожухлых от старости страниц, Арсений предложил Антошке прогуляться на вокзал. Побродив без цели по безлюдному перрону, они решили разойтись по домам, как в нём вспыхнуло желание позвонить в станционный колокол.
Он понимал, что этот поступок всё-таки хулиганский, но отказаться от своего, пусть и странного желания, но с оттенком мечты, было бы трусостью.
- Антон! - обратился он к нему, вцепившись глазами в колокол, как кошка в мышиную нору. - Что если я сейчас позвоню в колокол?
- Ты что, Арсений?! Это нельзя! - Вдруг подумают, что на вокзале пожар начался или ещё что! Ещё пожарную машину вызовут!
Но он уже вошёл в раж, и понимал, что нет довода, чтобы остановить его от этой выходки.
- А вдруг нас поймают? Тогда что?!
- Так мы убежим, - ответил ему Арсений, чувствуя, как в груди застучало сердце.
Антон смотрел на него как на дурачка.
- Всё равно так нельзя!
Но бесёнок уже оседлал его душу и подзуживал на эту выходку. Но где-то в глубине души она всё же была сродни не баловству, а скорее напоминала ощущение волка, который мечется перед преградой из красных флажков, развешанных охотниками, - продавить их своею грудью и уйти на свободу, оставив загонщиков в дураках, или повернуть назад от страха.
 Латунная плоть колокола манила к себе, говоря ему:
- Ну что, трусишь?
- А вот и нет! - отвечал он кому-то. - Сейчас соберусь с духом, быстро подбегу к нему и позвоню так, чтобы все услышали. Была - ни была!
Закончив про себя этот диалог, он посмотрел по сторонам. Платформа была безлюдна, лишь в другом её конце несколько рабочих что-то делали у станционного сарая, где были сгружены промасленные шпалы. Арсений сжался в комок, чувствуя, как стучит в груди его сердце, и направился к колоколу. Поравнявшись с ним, он ещё раз воровато оглянулся, потом дотянулся до кожаного ремешка и, и что было силы, качнул его чугунный язык - раз, потом ещё и ещё. Вокзальная тишина вдруг разукрасилась таким разухабистым малиновым звоном, что тут же на перрон выскочил из вокзала дежурный, который в спешке даже не надел свою казённую алую фуражку, и начал рыскать глазами по сторонам, полагая, что во вверенном ему хозяйстве что-то произошло. Не обнаружив ничего подозрительного, он обратил внимание на двух мальчишек около колокола, но поздно. Ещё не затихло его мелодичное звучание, а они уже рванули через пути в сторону реки, где их уже не могли бы догнать, если бы и захотели…
Потом, отдышавшись от бега, они ещё какое-то время сидели на обрывистом берегу реки, свесив ноги, и наблюдали, как на напротив них ласточки стремительно уносились в небо и так же стремительно возвращались обратно в свои земляные гнёздышки. Ему было радостно, что он заставил себя проскочить за красные флажки своего страха...
«Ах, Антошка, Антошка! Где же ты сейчас на Земле? И на ней ли?» - подумал Арсений с грустью о том худеньком мальчике с большими серыми глазами, каллиграфически рисующим старинные пиратские карты, по которым было так интересно в детском воображении разыскивать клады и плавать в морях и океанах на пиратских бригантинах и китобойных шхунах!»
Вот тогда, сидя на берегу реки, фантазёр Антошка и выдал ему:
- А ты знаешь, Арсений, если ты вдруг захочешь, что бы тебя кто-то вспомнил, тогда надо ударить в колокол, неважно какой, и пока он будет звучать три раза назвать имя этого человека и тогда, где бы тот ни был, он о тебе вспомнит.
То ли его дружок хотел этим, придать хоть какой-никакой смысл его выходке, то ли такое поверье и впрямь существовало.
- Так я тебе и поверил, - ответил ему Арсений. - Мало ли, где этот человек будет находиться, а вдруг он спит? И потом колокольный звон это же тебе не телефон или там, какое электричество.
- А вот и нет! - не сдавался Антошка. - Это мне мама рассказывала! Даже если человек и спит! Тогда он тебя увидит во сне, понимаешь! Так ведь и с Богом разговаривают! Разве нет?
Поскольку дело дошло до его мамы, которую Антошка очень любил, то Арсению не хотелось из-за непонятного физического феномена из области акустики и небесных сил понапрасну упорствовать, и он примирительно сказал:
- Может она и права, хорошо бы так!..
И вот теперь, стоя перед почерневшим от нехорошей жизни колоколом, господин Случай давал ему возможность осуществить Антошкину веру.
 «А почему бы и нет?» - подумал он, улыбнувшись этой детской наивности. - Кажется, в Библии сказано: «блажен, кто верует». Вот я и верую в то, что звон колокола вопреки известным законам физики поплывёт через горы и долины, пустыни и океаны. Неподвластный ни ураганам, ни смерчам или протуберанцам на Солнце. Достигнет товарища его детства. Возможно, господина Антона Артемьевича Окаёмова. Кто знает, может в данный момент он любуется вечерней зарёю на каком-нибудь «пиратском» острове своей мечты, который ласково облизывают тёплые океанские волны, а, спустя десятилетия, возьмёт да и вспомнит соплюшку - Арсения Колокольцева? А может его сейчас мчит украшенный золотыми вензелями «Восточный экспресс» через Россию по маршруту Лиссабон - Пекин?»
Он улыбнулся, представив господина Окаёмова, который, приняв душ, сидя в махровом халате и, попивая китайский чай, рассматривает из окна вагона безбрежные просторы монгольских пустынь или бирюзу озера Байкала.
Потом, ведь существует неисчислимое количество непознанных чудес на Земле? Летают же в небе НЛО? А Всемирное общество уфологов с умным видом делятся впечатлениями на эту тему. Уже не говоря о поджигание взглядом бумаги и сгибания чайных ложек, передачи мысли на расстояние или посещения своей эманацией других планет и галактик вроде госпожи Блаватской?
Так что Антошкина детская вера в то, что голос станционного колокола, не растворившись в мириадах других звуков, может оплыть планету Земля и коснуться души человека более возможна и добрее, чем отсебятина всяких шарлатанов - предсказателей с их идиотскими гороскопами. А раз так, то почему не провести этот эксперимент хотя бы в память об их детской дружбе?»
Он приблизился к колоколу и качнул его язык. Раздался знакомый звук, от которого сладко замерло сердце, а с карниза вокзала вспорхнула стайка голубей. Пока он вслушивался в него, забыл трижды произнести имя Антошки. Пришлось вторично качнуть язык колокола. На это раз он произнёс уже имя и фамилию, а в третий раз для надёжности успел сообщить от кого эта весть, после чего услышал за спиною глуховатый женский голос, который нервно изрёк:
- Смотрю, без хулиганства обойтись не можем?!
Он обернулся. За его спиною стояла дежурная по вокзалу, которая недавно прошла мимо него. На этот раз в её руках чайника не было.
Алый головной убор по-прежнему залихватски размещался на её высокой прическе. Она в упор, по совиному, не моргая, смотрела на него, грызла семечки и сплёвывала шелуху в кулак.
- Он что, вам помешал?! - продолжила она. - Вроде не мальчик! Ещё немного и песок начнёт сыпаться, а мы всё играем! Да?!
Сказала, покачала головою и вызывающе, со сдержанной озлобленностью засмеялась.
- Тут как-то одного звонаря я уже шуганула. Видите ли, он на экскурсию сюда прибыл! А я ему говорю, если протрезвел, тогда шуруй в музей, а не отирайся на вокзале!
Сказала, сунула в карман форменной куртки руку и, достав семечко, ловко его забросила в рот.
- Да нет, - ответил Арсений, примирительно понимая, что своею выходкой нарушил спокойное течение её жизни, и решил объяснить своё поведение.
- Знаете, много лет назад, когда вас ещё и не было, по этому колоколу отправлялись поезда и был он не такой чёрный и заброшенный, как сейчас, а всегда нарядный и начищенный мелом как самовар.
Она продолжала хмуро на него смотреть, как человек, который на дежурстве не спал ночь, и теперь его заставляют напрягать мозги.
- Ну и что? Мне это совсем не интересно!
- Почему же? - спросил он с улыбкой. - Разве плохо, когда только с помощью кирпичной кладки сделан красивый вокзал? А он, в самом деле, хорош и его украсит старинный колокол, в который звонили с тех пор, как мимо вашего города прошёл первый поезд? Кстати, вы не знаете, в каком году это случилось?
К её ярко красным накрашенным губам приклеилась от семечка шелуха. Она смотрела на него непонимающим взглядом, как будто он её спрашивал о диете динозавров.
- А при чём тут самовар? - произнесла она.
- А не причём! - ответил он. - Но если висит колокол, его можно иногда и почистить! Хотя бы ради красоты и порядка.
- А вы в его ухажёры, что ли набиваетесь?!  К вашему сведению, за это деньги не плотят! Понятно? И потом, вам какое дело до этого колокола? Висит себе и пусть висит! Нечего его трогать!
Сказала и ловко кинула в рот очередное калёное семечко.
- А разве за всё нужно платить? - спросил он её и улыбнулся. - Может, прикажете платить гражданам за то, чтобы они не гадили в своих же подъездах, не били лампочки, не вырывали телефонные трубки и не резали ножами сидения в поездах и автобусах, на которых сами же сидят своими задницами?!
- Да что вы мне какую-то ерунду несёте? При чём тут подъезды, какие-то трубки телефонов?! - нервозно ответила она, потеряв нить его рассуждений, и уже тоном милицейского сержанта добавила:
- Прошу вас, гражданин, отойти от колокола и более его не касаться, а то схлопочешь большие неприятности! Понял?! И потом, что вы делаете на перроне?! В ближайшие шесть часов ни туда, ни сюда поездов не будет! Ясно? Вы что, дом свой потеряли? Или твоя мадам тебя из квартиры турнула и ты теперь протрезвел на ночном прохладце? Молчишь?! Знаю я вашу натуру кобелей!
- Вы угадали, - ответил он, желая сохранить в ней веру в свою проницательность.
Она басовито засмеялась, от чего на её пружинистой причёске заколыхалась фуражка и, не оборачиваясь, пошла вдоль перрона, поплёвывая шелухой от семечек.

Начало заметно светать. Вокзал ещё пребывал в сумерках, а на другой стороне путей Солнце уже высветило верхушки пристанционных тополей и водокачку. Там на крутом берегу реки Колокши была железнодорожная кузница, в которой когда-то работал кузнецом его дед Иван Иванович Колокольцев.
Перед тем, как сойти с платформы и зашагать к ней через пути, он ещё раз посмотрел на колокол, который, как это ни странно, дождался его.
«Как же будет жаль, - подумал он с грустью, - когда эту благородную звонкую плоть, отлитую в Златоусте, доморощенное ворьё без чести и совести однажды, отодрав его от тела вокзала, продаст по дешёвке, чтобы какая-то крошечная Эстония заняла первое место в мире по продаже ворованного из России цветного металла? А может, всё же произойдёт чудо? И его такой чистый и звонкий голосок однажды сольётся с голосами своих собратьев, чтобы по весям страны возвестить, что есть ещё Вера в Справедливость и Доброта к живому, и даже... Надежда на лучшее Будущее! Если бы так! Только для этого, дружок, в России нужно Чудо и, к сожалению, уже не рукотворное!»...
Он пересёк железнодорожные пути и, пройдя по промятой в траве тропинке, вышел к приземистому зданию небольшой кузницы. Подойдя к ней, он увидел, что на перекошенной широкой двери замка нет и, взявшись за скобу, распахнул её...
Всякое воспоминание рождает массу порою забытых или уже позже додуманных образов не всегда ясных, но которые несут не только форму, но свой цвет, запахи и даже звуки. И теперь рассматривая через туманную кисею времени пристанционную кузницу, где когда-то кузнецом работал его дед Иван, он отчётливо видел, что была она сложена фигурно, из красного, хорошо прокалённого без трещин кирпича, с той мерой простоты и архитектурного изящества, которым всегда были отмечены все кирпичные железнодорожные постройки до большевистской России. И неважно, касалось ли это провинциального вокзала или водокачки для заправки паровозов водою. Этим же стилем были отмечены и пристанционные дома для железнодорожников от моря Белого до океана Тихого - с широкими окнами, почему-то именуемыми «итальянскими», в кружевном обрамлении наличников, с флюгерами над железными крышами, окрашенными ярь-медянкой и аккуратными палисадниками, густо засаженными рябинами, акациями да жасмином - чубушником.
Как ему помнилось, разросшиеся с трёх сторон кузницы кусты бузины, увешанные красными гроздями ягод, источали пряный запах позднего, прокалённого солнцем лета.
Но ему более запомнился волнующий запах близкой реки, который временами доносил ветер. Он включал множество оттенков. Арсений, как ищейка определял, то запах свежескошенной травы в пойме реки, то жёлтых кувшинок, над которыми сине-зелёными перышками порхали стрекозы. А если закрыть глаза и вслушаться в запах, то покажется, что ветер доносит аромат приболотного рогоза и затаившихся в сырой траве и вовсе не пахнущих незабудок. Если подойти к кузнице совсем близко, к её нагретой на солнце сургучного цвета кирпичной стене, тогда духовито напомнят о себе переспелые ягоды паслёна. Его заросли в купе с глухой крапивой скрывали всякую железную мелочёвку, выброшенную за временной ненадобностью...
Если встать против солнца и присмотреться к полумраку, то за настежь распахнутой дверью в глубине кузницы можно было увидеть среди всполохов огня и россыпи искр, движущиеся тени людей, которые создавали некое рукотворное таинство, по малости лет ему непонятное, а потому очень завлекательное. Когда Арсений однажды вошёл в эту дверь, то увидел, что дед его был занят работой у наковальни и потому сразу внука не заметил. Арсений примостился в сторонке на чурбаке, и с опаской поглядывал, как под чередующимися ударами двух молотов раскалённый добела металлический брусок, который держал длинными щипцами его дед, аппетитно, как глина, обминался, меняя после каждого удара свой цвет и обсыпая его передник раскалённой окалиной. У него были все основания полагать, что эта картина выветрилась бы из его головы, как и тысячи других, если бы не происшествие, совершенно незначительное для стороннего взгляда, но которое Провидение пометило особым тавром.
Итак, он сидел на чурбане тихой мышкой, когда в проёме двери появился высокий, бородатый человек в длинной почти до пят одежде с большим металлическим крестом на груди. Он видел его и раньше, но только издалека, когда тот проходил по Вокзальной улице мимо их дома, направляясь на станцию. Его одинокая фигура, траурно одетая в чёрную рясу, как бы отчуждённая от светлого и живого, так казалось детям, вызывала в душе какую-то глухую смуту. К тому же приятели Арсения полагали, что при встрече с ним, то есть с любым попом, следует незаметно скрестить два пальца и тогда у тебя не будет никаких неприятностей. Из этого он заключил, что сила чар священника, всё же была слабее перебежавшей дорогу чёрной кошки. Эта картина со временем не только не потеряла своей яркости, что было присуще детскому восприятию, но всё более приобретала новые детали. Было непонятно, то ли они действительно извлекались из тайников памяти, то ли он дополнял их самовольно…
- Бог в помощь! - сказал вошедший священник. - Иван Иванович здесь? А то со света плохо видно.
- Здесь я! - ответил его дедушка, не оборачиваясь, доканчивая свою работу. Священник прошёл внутрь кузницы и, освещённый вишнёвыми всполохами горна, остановился около Арсения. Это Арсению не очень понравилось.
Молотобойцы, которые шмякали по раскалённому железному бруску, закончив своё дело, отбросили молоты на щербатый кирпичный пол и пошли пить воду из подвешенного на верёвке самодельного жестяного чайника. Дедушка, повернувшись к гостю, достал носовой платок, вытер пот с лица и только после этого сказал:
- Здравствуйте, Глеб Максимилианович! По какому делу зашли?
Священник ничего не ответил, а указав на Арсения взглядом, улыбнувшись, спросил:
-А это что новый подмастерье, Иван Иванович?
Дедушка, удивившись присутствию внука, с укором посмотрел на Арсения, ответил:
- Внук.
- Не мой ли крестник, которого петух заклевал? - уточнил священник.
- Он самый! - с улыбкой ответил дедушка.
Глеб Максимилианович подошёл к Арсению, и, положил свою тёплую мягкую ладонь на его стриженую макушку и, как тогда ему показалось с испуга, долго глядел ему в глаза. Арсений тоже вперился в него немигающим взглядом совёнка, не решаясь отвести своего взора от его синих глаз…
Спустя много лет, он поймёт, что священник был не стар, как, в прочем и его дед, его возраст, скрывала небольшая красивая шелковистая борода.
Арсению не понравилось, что такой не доблестный факт в его биографии с участием петуха был обнародован во всеуслышание.
Оказывается, это было известно попу с того самого момента, когда трёхгодовалый малыш решился с прутиком попасти могучего красавца петуха. Гордая птица не стерпела такого унижения от мальца, который был лишь немногим выше её по росту, но не по разуму и возрасту. На глазах, сидящей на веранде его родни она только позволила себя загнать за кусты чёрной смородины и, сбив его с ног, с боевым криком взгромоздилась на его груди. Как потом ему рассказывали, он жутко заорал. Всполошённые родители быстро отняли его у разъярённой птицы и отнесли к станционному фельдшеру Павлу Ивановичу, который и залечил его первые не боевые раны, а петуху поутру отрубили голову. Говорили, что, придя в себя, внук потом долго искал во дворе эту красивую, как комок радуги, птицу, которая так ему нравилась, и его любовь стоила ей жизни. Когда он узнал, что её никогда больше не будет, то долго и горько плакал. Дедушка и сам расстроился, что погорячился и в утешение внуку купил на воскресном базаре большого ярко раскрашенного глиняного петуха, чем он, возможно, и успокоился.
Но, всё же, заглядывая за пелену прошедшего времени, он вновь видел это чудесное и неповторимое создание природы, в перьях которого отпечатались переливы всех цветов радуги, и тогда в его душе вновь разгорался так и не угасший до конца уголёк печали...
Пройдут годы и он, к сожалению, не многое узнает, что позволило бы дорисовать портрет Глеба Максимилиановича Преображенского, да и своего деда слишком рано умершего…
Глеб Максимилианович, он же отец Александр был последним священником города Юрьева - Польского, которого какое-то время ещё не касалась карающая десница Большевизма. По большим церковным праздникам он ходил по улицам города в подобающем его сану облачении и с крестом на груди. Бывшие его прихожане, которые ещё совсем недавно по будням и в праздничные дни домогались его благословения, теперь, если была возможность, обходили его стороной, а если и встречались, то старались не смотреть ему в глаза, а стало быть, и не всегда здороваться. Однако для ребятишек, не причастных к поруганию и уничтожению духовных святынь Отечества, в созерцании его спокойного шествия по городу мерещилась какая-то завораживающая почти мистическая сила. Она их захватывала, и помимо воли заставляла воробьями взлетать на штакетники палисадников и смотреть вслед его удаляющейся траурной фигуре. Это действо человека с отблеском доблести западало в их души также взволнованно и крепко, как, наверное, когда-то у верующих двуперстие протопопа Аввакума.
Когда результаты духовного растления большевиками российского народа стали очевидны, то невольно отец Александр стал вспоминаться живым пророком, идущим на свою Голгофу. Понимал ли это он сам? И нужна ли она ему была? Вот в чём извечный человеческий вопрос!..
Если сегодня спросить мнение граждан России о поступке отца Александра, который, направляясь к Храму Святого Георгия, маячившему перед конторой ГПУ, разумно ли это было? То расклад получится не в его пользу.
«К горькому сожалению, - думал Арсений, - что при самом залихватском оптимизме хорошо, если десять из ста православных, может быть, скажут, - «так должно быть и быть всегда! А как же иначе, если мы всё же народ, а не какое-то холуйское отребье! Тем более мы так охочи, рассусоливать о своей Духовности! Девяносто пожалеют его, - одни, как на Руси жалели убогих, а кое-кто скажет - дураку туда и дорога, коли сам лезет власти на рожон!»...

А всё началось, как бывает в жизни, с простых и обыденных явлений, а точнее с той глубины, на которую сам народ позволил себя опустить во Тьму, где он уже не чувствовал потребности ни в Свете Истины, ни в надобности Совести и Любви к человеку. И если перед уважаемым читателем сейчас явится гражданин Совдепии некто Зосима Исмагилович Пендырин, то не потому, что он от рождения был отпетый негодяй и тем интересен. Вовсе нет. Просто он один из очень многих, ум и душа которых никогда не нуждалась в подобных абстракциях, так же, как жрущую саранчу не интересует, почему растёт трава и отчего она зелёная …
Они будут тем эталоном, по которому большевики семьдесят лет из года в год станут пулей, голодом и концлагерями ГУЛАГа, тюрьмами, «психушками» выбраковывать остальных с тем, чтобы русский народ из энергичной подвижнической Нации превращался в население. В послушное перепуганное страхом насилия блеющее стадо, у которого Верой станет не величие заповедей Христа, как опоры человека в минуты его душевного смятения или подвига, а только Страх смерти.

5

Оперативный сотрудник городского ГПУ оперсот Зосима Пендырин, как понимал Арсений, обеспечивал мир и политическое спокойствие на улице Вокзальной, где жили Колокольцевы в доме 34. Не оставались без его внимания также улицы Школьная, Владимирская, 1 Мая и даже, Гражданская.
В своё время, некоторые улицы образовались самостийно на пространстве между железнодорожной дорогой и рекой в виде деревенских улиц, которые заселили безземельные крестьяне, сумевшие подзаработать деньжат на строительстве железной дороги или своим мастерством в помещичьих хозяйствах и обустроиться в городе.
Обосновавшись в городе, они не порвали своих связей с родными, оставшимися в сёлах и деревнях на своих десятинах, и в этом смысле представляли, как тогда считали коммунистические вожди, благодатную почву для контрреволюции. И она не заставила себя долго ждать. В ответ на большевистский грабёж вспыхнула Крестьянская война против Советской власти.
Когда Советская власть, которую по душевной простоте, а точнее по безграмотности и верой в доброго дядю, народ воспринял, как мать родную, она, отобрав у него землю, обложила крестьян немыслимыми продналогами. После них в стране разразился жуткий голод даже в хлеборобной Тамбовской, Воронежской губернии, в Поволжье и в Украине, не говоря о губерниях: Тульской, Калужской, Владимирской, Рязанской и других, то крестьяне объявили ей войну
Откровенное мародёрство и грабеж крестьян, проводимые продотрядами под руководством чекисткой шпаны, были тем динамитом, от которого в первый раз дрогнул фундамент власти большевиков. Тогда против трёх Крестьянских армий выступили регулярные войска под командованием командарма Михаила Тухачевского.
Продымленная порохом Гражданской войны тяжёлая длань Советской власти, с присущей ей беспощадной и трусливой жестокостью кроваво подавила народное волнение. Но и после этого чекисты Совдепии со страхом ещё гонялись за Александром Антоновым и его тенью, бывшим начальником милиции города Тамбова и бывшим царским политическим каторжанином. Это он возглавил Крестьянскую войну с требованием «признания политического равенства для всех граждан Страны, не разделяя их на классы, прекращения войны против собственного народа и установления мирной жизни и исполнения законов». Гонялись и за неуловимой бандой некоего таинственного Юшки, родом из владимирских крестьян.
Командующий двумя Крестьянскими армиями Александр Степанович Антонов  был посмертно удостоен «встречи» со вторым лицом государства после Ленина Львом Троцким.
 Большевики были так перепуганы, что второе лицо республики пожелало в шикарном царском поезде приехать в Воронеж, чтобы лично убедиться в полной победе большевиков над безоружным народом, сломленным голодомором и в смерти крестьянского Командарма, лежащего перед его глазами в тесовом гробу. Может быть, этот Командарм привидится второму лицу после Ленина в оставшиеся минуты его жизни, когда в Мексике, личный секретарь Меркадер проломит ледорубом ему голову, а через двадцать лет назначат Героем Советского Союза…
Только после этих трагических событий перепуганные партийные бонзы во главе с её вождями - Лениным, Троцким, Бухариным, Рыковым, Каменевым, Сталиным и их политическими сатрапами, впервые ощутили страх за свою власть над народом России. И политику диктатуры Военного коммунизма срочно сменили на новую экономическую политику - НЭП.
Это было первым поражением советской власти. Потом будут ещё, после чего Большевизм останется на скрижалях, как предупреждение человечеству, что не все фантазии безопасны не только для жизни человека, но и целого народа. Большевизм в Истории человечества есть пример жесточайшего угнетения и бессмысленного уничтожения великого и терпеливого народа. Разорения богатейшей страны Мира! Но это потом, то есть уже при твоей жизни увидишь уважаемый читатель.
Тогда же эта история всколыхнула город, но особенно его крестьянский район. Не удивительно, что неуловимый Юшка, превратившись из командира одного из Крестьянских полков в мстителя, вызывал в народе тайную симпатию, отчего даже после его очевидной смерти от рук чекистов, ещё долго ходили слухи, что он вовсе не погиб, а скрываясь от ГПУ, живёт в Москве под другим именем. Во всяком случае, дядя Арсения Григорий Иванович Колокольцев, очевидец тех кровавых событий, рассказывал ему, как пулемётчики маршала Тухачевского укладывали мятежных крестьян плотными косяками в спелую рожь. Кое-где, вопреки Всемирному запрещению использования боевых отравляющих веществ, командиры Красной армии трусливо поливали своих кормильцев ипритом, на практике знакомясь с этим изуверским методом убийства. А почему бы его не попробовать на взбунтовавшемся быдле, которое в создании Советской власти и был русский народ?..
Уже тогда ему казалось, что дядя Гриша относился к этим событиям как-то неопределённо. Отчего и Арсений симпатизировал не то народному мстителю, не то легендарному бандиту Юшке. Он ему казался чем-то похожим на мексиканского пеона, перепоясанного патронташем и в сомбреро на голове. Но, скорее всего, Григорий Иванович приукрашивал подвиги этого человека, который так и остался в памяти Арсения символом безрассудного, но как оказалось позже, вовсе небесполезного крестьянского гнева…
Когда Совдепия раздавила крестьянское «гнездо» контрреволюции, то немногие оставшиеся в живых мятежники попытались скрыться в городе, полагая, что пройдёт время и гнев Советской власти остынет, а там и вовсе всё забудется. Но это была ошибка, происходившая из представления о единоборстве Добра со Злом, которое народ инстинктивно сохранял в своём сознании - чего не бывает! Но большевики также инстинктивно полагали, что только жесточайший контроль над населением страны и использование государственного Террора, может обеспечить над ним Власть, а стало быть, и своё существование.

С тех злопамятных времён и появился в городе один из надёжнейших сотрудников ОГПУ губернии Зосима Пендырин. Столь лестная оценка его деловых качеств не была пустозвонством. Его решительность в исполнении партийных директив не знала предела, что могло засвидетельствовать Иваново - Вознесенское ГПУ, которое за находчивость в одном деле даже наградило его именным оружием - «наганом», что явилось золотою строкою в биографии чекиста Пендырина..
Как известно, в 1921 - 1922 годах для большевистского Правительства произошло нерядовое, хотя и ожидаемое событие. Методами Военного коммунизма оно для устрашения крестьян организовало в России трижды немыслимый по жестокости голод, который охватил множество губерний, включив в его смертельные объятия более двадцати трёх миллионов граждан Страны, из которых более пяти миллионов при этом погибнет только от голода.
Тогда Православная Церковь от имени Патриарха Тихона первой обратилась за помощью к Народам Мира и Православным «...К тебе, Человек, к вам, Народы Вселенной, простираю я голос свой: Помогите! Помогите Стране, кормившей многих и ныне умирающей с голоду. Не до слуха вашего только, но до глубины сердца вашего пусть донесёт Мой болезненный стон обречённых на голодную смерть миллионов людей и возложит его на вашу Совесть, на Совесть всего Человечества...»
Многие страны вняли скорбному призыву Патриарха. Был срочно создан Всероссийский Церковный Комитет помощи голодающим, который большевики быстренько запретили как дискредитирующую гуманистическую суть Большевизма.
15 февраля 1921 года было издано послание Патриарха Тихона о передаче в фонд помощи голодающим церковных ценностей, в котором Первоиерарх разрешил добровольные пожертвования церковных ценностей, за исключением освящённых предметов. Церковь добровольно отдала добро, накопленное веками, ибо не могла быть равнодушной, когда на огромных пространствах Родины гуляет Смерть, когда умирает её кормилец - российский Крестьянин. Но был один вопрос: а дошла ли эта помощь до голодающих?
Досужий читатель, особенно преданный член Коммунистической партии или сочувствующий ей, может возмутиться столь оскорбительным предположением, - конечно, дошла! Нешто большевики враги своему Народу!
Хочу разочаровать, моего мало осведомлённого современника, по молодости или по старости всё ещё стоящего под красными знамёнами коммунистов, и ответить - нет! Не дошли эти пожертвования до умирающих граждан! А если что и попало, то лишь крохи и только для вида. Ибо такова беспощадная диктаторская суть Советской власти.
«Ну, Вы и даёте, батенька! - в гневе возмутится иной записной коммунист. - И в каком таком подполье или в хламе минувших лет вы это всё откопали?! Чёрт вас возьми! Мало мы вас давили, диссидентов поганых, интеллигентную сволочь! И потом, зачем чернить Триумфаторов, которые вели народ от Победы к Победе? Да ещё, к каким победам!»
А вот с этим позвольте не согласиться. Даже тогда, когда гражданин, уткнувшись в миску с баландой на семи ветрах, ощущал себя, не додавленной букашкой, а народом, по своей неосмотрительности попавшим в большую беду.
Ценою невиданных Миру страданий он вёл, не ведая того сам, к Победам малограмотных, недостойных великого народа, недоучек - кремлёвских Вождей и преданную им синекуру.
Для подтверждения сказанного предпошлём историю создания одного известного документа (!) в обрамлении, скажем так, вольной зарисовки. Не исключаю, что подобное описание может покоробить читателя, малознакомого с трудами Вождя Всемирного Пролетариата, а кое-кому и вообще может показаться оскорбительной буффонадной. Но прежде смиренно выскажу одну, на мой взгляд, неглупую мысль.
Нужно помнить, что Время - это могучий ветер Истории, оно не подвластно ни человеку, ни человечеству. Оно сметает всё, что ложно, обнажая всевозможные исторические фальсификации, всю ту блистательную мишуру фанерных идеологических декораций и государственного вранья, за которыми прячется вера государственной власти в свою обожествлённую исключительность, которая сопровождается в России беспредельной и бессмысленной жестокостью. Но нет во Вселенной силы, способной устоять против ветра Времени, а потому каждый должен знать, что Суд Истории не только вечен, но и правдив. И каждый человек и его деяния обязательно предстанут перед Ним либо в своём прекрасном божественном «неглиже», либо в своей бесчеловечной мерзости и скверне, и не будет тому ни снисхождения, ни оправдания. Вот таковы законы Истории, господа - товарищи! Неважно, что ныне архивы НКВД опять закрыты на не определённый срок и понятно почему - детям, внукам и праправнукам палачей очень выгодно беспамятство народа, потому что многие из них слишком хорошо устроены благодаря кровавой карьере своей родни.

«…Из коридора через открытую дверь кабинета Вождя Всемирного Пролетариата сначала был слышан шум воды унитаз, потом возникла тишина, затем быстрые шаги и вот он уже весь здесь - улыбчив, сосредоточенно энергичен и болезненно напряжён.
- Здрасте, товарищи! - сказал Ильич, входя и протягивая руку сначала Лёве Троцкому, а потом сидящему под пальмой Мише Калинину.
- Я пригласил вас на эту чрезвычайную сходку, чтобы обсудить архи важную задачу, которую поставила История перед нами, большевиками! Пардон! А где товарищ Каменев? - обратился он к Троцкому.- Лев Борисович Каменев?
- Льва Борисовича свалила инфлюэнца.
- Скажите на милость! И серьёзно? - нервно озаботился Ильич.
- Да… не помрёт! Первый раз, что ли!
- А ведь ЦК трижды настоятельно ему рекомендовало в этом году поправить своё здоровье в санатории! Причём трижды! Вот, ты, Лев Давидович, сколько раз в этом году с ружьишком дышал свежим воздухом? Вспомни?…
- Да не больше пяти раз! И потом, Владимир Ильич, классная рыбалка бывает только во время нереста рыбы. Как тут усидишь!
- Вот видишь! А ЦК рекомендации, кажется, на это тебе не давал! Рыбу ловить! Кажется, не голодуешь?!
- Так Владимир Ильич! Не по месяцу же, а так по недельке две и не больше! Потом сейчас утки уже на крыле!
- Понятно. А вот Лев Борисович упорно не желает прислушаться к нашим рекомендациям, а жаль!.. Но обойдёмся без него...
-Да! А почему нет Зиновьева? -  вновь озаботился вождь.
На это ответил Михаил Иванович:
- Григорий Евсеевич, - тягуче начал он, - просил, передать вам привет, если, что не так, то он может…
– Что значит, не так? – с нервным удивлением прервал его вождь, и даже повёл плечами.
Но в этот момент распнулась дверь и со словами:
-Здравствуйте товарищи, совсем замотался!!! - энергичной походкой в кабинет вошёл очередной член Политбюро ВКП (б) и, не дожидаясь приглашения, завалился на свободное кресло за пальмой у окна, и, тяжело дыша, стал обмахивать вспотевшее лицо газетой как веером. 
- Если не считать отсутствие нашего секретаря Джугашвили, кворум уже есть. Обойдёмся в этот раз без мнения Бухарина, - сказал Владимир Ильич. - Итак, суть нашего заседания в том, что нам, товарищи, исторически повезло. Возникла ситуация, когда мы, наконец, можем под корень ликвидировать Православную Церковь! Именно ликвидировать и беспощадно!!!
Вождь на мгновение замедлил своё хождение по кабинету. По петушиному скособочил голову, желая услышать мнение своих соратников.
- Это архи правильно, - лениво поддакнул ему Троцкий. - Попы, наконец, дождались взмаха исторической метлы! На хрена нам поповское бормотание какой-то зауми? Лично моей ноги в церкви не было! Вот не знаю как Миша.
- Я, Владимир Ильич, ежели в ней и бывал, - промямлил Михаил Калинин, тряся козлиной бородкой, - то только по детству и глупости. Сами посудите, что можно взять с деревенской темноты, если она ещё не видела лампочки Эдисона!
В смущении ответил Миша и недобро посмотрел на Лёву Троцкого.
- Ну, и прекрасно! - сказал вождь, от внутреннего волнения грассируя несколько больше обычного. - Вы те, кто мне нужны! Как говорится, у кого в душе нет ни Христа, ни… Креста. 
Все рассмеялись на забойную шутку Ильича, особенно мелким бесом под пальмой залился в кулак Миша Калинин.
- А что касается лампочки и твоего кислого замечания, Миша, то, как тебе не знать, что большевики рождены, чтобы сказки делать былью. Близко то время, когда в каждой избёнке бедняка будет висеть лампочка Эдисона. Ты вчера не был на нашем заседании? А зря! На нём как раз рассматривалось архи интересное предложение, которое чуть-чуть не похерили в партийной склоке наши умники, так называемая профессура.
Вождь перестал прохаживаться по кабинету, плюхнулся в кожаное кресло и продолжил:
- Дело важнецкое и архи важное: группа товарищей предложила устроить на русской равнине, под Рыбинском, рукотворное море. То, что под воду уйдут сёла с пашнями и города с церквями да монастырями, вроде Мологи, это даже хорошо. А построенная на берегах рукотворного моря гидроэлектростанция будет маяком в наше коммунистическое будущее, которое не за горами!
Ленин замолчал, как бы оценивая результат сказанного.
- Итак, вернёмся к проблеме Православной Церкви. Суть моей идеи в следующем, - продолжил он, перевёл глаза на Михаила Ивановича Калинина.
Тот, сидя под развесистой финиковой пальмой, осоловело взирал на вождя.
«Чёрт знает что! - подумал Ильич про себя, - им архи важную задачу на блюдечке преподносишь, а они как во сне!»
- Миша! - резко обратился к нему Ильич. - Хватить кимарить с открытыми глазами! Мы все же для дела сходку устроили!
- Я не кимарю, Владимир Ильич, это я так думаю...
- Итак, когда страну охватил жесточайший голод, а он включил более 30 миллионов граждан наших губерний, из которых по нашим предварительным данным уже пять умерло, мы должны это представить Миру так: супостаты священники сидят на своих драгоценностях не хотят отдать даже малую часть на помощь голодающим!
- Мысль богатая, Владимир Ильич, просто замечательная. Считаю, её важнейшим вкладом в развитие Мировой революции, - уважительно поддержал Троцкий. - Как говорится, делаете ход конём, и мы в дамках?! Прямо по-военному. Нет вопросов! Реакционных священников следует ниспровергать и крушить. Пора вспомнить о чугунном катке революции, который прокатится по позвоночнику церкви и раздробит его! Не хватает нам тащить всю эту поповскую рать во главе с Патриархом Тихоном в наше светлое Будущее.
- Я тоже согласен с Лёвой, - сказал Миша, вежливо зевнул в кулак и продолжил, - вот только где нам взять нереакционных священников? А потом, как быть с католическими священниками? Или с тем же мусульманством, буддизмом? Я уже не говорю об иудеях, они же…
И он со значением посмотрел на Троцкого.
Ильич его прервал и раздражённо заявил:
- Для нас, большевиков, костью в горле является не иудаизм или тот же католицизм с мусульманством, а только Православная церковь. Только она остаётся последней объединяющей силой русского народа. Не свергнув её огнём и мечом, мы не осуществим Мировой революции во благо Всемирного Пролетариата!
- В этом вопросе я с вами тысячу раз согласен, - темпераментно встрял Лев Троцкий. - Это же замечательно - превратить Россию в хворост для пожара Мировой революции! Это будет исполнением моей мечты, ради которой живёт мой организм.
Ильич задумался, как бы подыскивая в своей голове ещё более доказательный тезис.
- Так что прошу на мелочёвку не отвлекаться. Пора понять, что на текущий момент для нас враг номер один - Православие. Церковные иерархи потеряли всякое чувство меры. Какая наглость, без нашего согласия обратились за помощью к капиталистам. Каково?! Поперёк батьки в печь лезут! Будто они хозяева в стране, а не мы. Надо поступать с ними так, как мы недавно обошлись с казачеством.
- А как мы с ним обошлись? Я что-то запамятовал? - сонно поинтересовался Миша Калинин из-под пальмы.
Ильич брезгливо посмотрел на своего сермяжного соратника в серой косоворотке под мятым пиджаком и, прищурив левый глаз, как будто в кого-то целился из ружья, назидательно сообщил:
- А это, батенька, следует помнить, что 19 декабря 1919 года, на вопрос в телеграмме от нашего уважаемого Феликса Эдмундовича Дзержинского, что ему делать с пленными казаками, а их набралось под миллион, я наложил резолюцию расстрелять всех до одного без суда и следствия, а за одно и заложников!
Возникла тишина. Было слышно, как о стекло окна билась муха. Зиновьев, взяв газету, свернул её в трубку, подошел к окну и хряснул по мухе, но, она оказалась ловчее и улетела.
- Самомнение у Церкви большое, - прервав молчание, сообщил Григорий Евсеевич Зиновьев, кладя газету на стол и, садясь на своё место, добавил, - самомнения её одолевают!
- Вот-вот! – поддакнул Миша. - А ещё Патриарх Тихон организовал Всероссийский Церковный Комитет помощи голодающим. Каково?!
- А на это пусть не надеется, - ответил Ильич. - Как его открыли, так мы его и прикроем! Херовы гуманисты! Хотят быть святее Папы римского? Так не получится!
- Как бы на это не обиделась заграница, – добавил Миша Калинин, вылезая из-под пальмы и пересаживаясь поближе к Ильичу. - Одна Америка за этот год по моим прикидочным исчислениям уже прислала тысячи вагонов провизии, а там и другие страны тоже шлют. Тот же норвежский полярник Нансен мир баламутит своими предложениями, чтобы нам слали помощь. Как будто без его советов и иностранной помощи мы не обойдёмся. Обойдёмся, Владимир Ильич!
- Вот с этим, батенька, позволь не согласиться, – энергично прервал его Ильич. – Пусть шлют и чем больше, тем лучше. - Это позволит нам сегодня не прекращать продажу своего зерна за границу.
- Во-во! Этого они и боятся. Требуют принять их соглядатаев, а то, говорят, вы нашу помощь голодающему народу России или разворуете, или нам же и продадите.
- Ишь, чего захотели! - ответил вождь победившего российского пролетариата, весело хохотнул и показал кукиш в сторону западной стены Кремля. - Как торговали, так и будем торговать! Зерно - единственная дармовая валюта, без которой нам не поднять разрушенного Гражданской войною хозяйства республики! Кстати, Лев Давидович, ты дал указание Центральному Комитету Помощи Голодающим, чтобы они активнее подключались к этому вопросу? Нам позарез нужна валюта?
И Владимир Ильич ребром ладони резко провёл по горлу.
- Или всё опять утонуло в бюрократической волоките и политических склоках?
- Совсем нет, - ответил Троцкий. - Мы твоё распоряжение приняли к исполнению. Всё под контролем нашего надёжного сотрудника Олечки Каменевой, помощницы Александра Винокурова.
- Это она бывшая Розенфельд? - поинтересовался Ильич.
- Она самая, - ответил Троцкий. - Но меня в ней смущает только одно - сверх меры налево и направо болтает о торговле зерном. Лишнее это. Может быть, поменяем её на Винокурова? Он по документам пролетарий, надёжен и не болтлив, как эта сорока.
Вождь задумался, переваривая в своей гениальной голове рекомендацию своего первого заместителя в государстве и друга по Партии, а потом сообщил:
- Нет. Пусть работают в одной связке. А что касается торговли, то заграничные господа должны знать - это наше личное дело! Что хотим, то и воротим! Хотим, торгуем - хотим, нет. Пусть буржуазия лучше печётся о миллионах своих безработных. Кстати, Лев Давидович, ты передал Максиму Валлаху моё указание, чтобы нынче же на Генуэзской конференции он объявил господам, что в 1922 году в России голодных уже нет? Все сыты!
- Но это же не совсем так, Владимир Ильич и потом, кто такой Валлах? - некстати заинтересовался Миша Калинин.
- Ну, батенька, ты уже совсем, что ли?! - ответил ему Владимир Ильич и даже развёл руки. - Это же Максим Литвинов. Твой старый партийный товарищ, боец - оратор.
- Да разве все подпольные клички голова удержит? - обиженно промямлил Миша.
- Так может, ты только Ленина помнишь, а Ульянова уже и забыл?- съязвил вождь?
Миша покорно склонил голову и ничего не ответил.
- Итак, вернёмся к архи важному делу - Церкви. - Хочу вам напомнить: то, что мы обсуждаем сейчас на этой сходке - архи секретно!
И Вождь в воздухе погрозил пальцем.
- Лёва, бери бумагу и садись на моё место. Будешь за секретаря. А то почерк у Михаила корявый и я плохо его разбираю, да и ошибок он делает, дай Боже. Пишет, как малограмотный!
Михаил Иванович обиженно скукожил свою физиономию и для большей выразительности шмыгнул носом, как бы говоря: «жрите, умники, честного человека и друга трудящихся!».
Проницательный Ильич это заметил и сказал:
- А ты, Миша, не обижайся на правду. Лучше слушай и думай, как наши мысли приспособить к практике.
Пока Лев Давидович шелестел бумагой и готовился писать, Вождь подошёл к окну и теперь смотрел во двор Кремля...
А далее, еле поспевая за чётко сформулированными мыслями вождя, побежали из под пера Троцкого строчки. - «...Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются тысячи трупов, мы, коммунисты, можем и должны провести изъятие церковных ценностей с самой бешенной, самой беспощадной энергией и скоростью! И не останавливаться перед подавлением любого сопротивления! Расстреливать заговорщиков и колеблющихся, никого не спрашивая и не допуская идиотской волокиты, и слюнтяйства!..»
Ильич замолк, как бы спуская пар своей ненависти к Церкви и ожидая, когда Троцкий допишет его мысли.
- Далее! «...именно теперь и только теперь громадное крестьянское большинство всей России либо обеспечит нам своё сочувствие, либо парализованное организованным голодом будет не в состоянии физически поддерживать реакционное черносотенное духовенство и реакционных городских граждан!». Лёва, ты успеваешь записывать? - поинтересовался Вождь
- Да, Владимир Ильич.
- Ну, и как на твой взгляд эта идея?
- Нормально. Лучше не скажешь. Главное чётко и беспощадно.
-А как тебе, Миша? Тот утвердительно затряс своею козлиной бородёнкой
- Тогда продолжим! «…этим мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей, а может и миллиард, если вспомнить те гигантские богатства некоторых церквей, лавр и монастырей. Без такого изъятия никакое хозяйственное строительство в стране невозможно!!!»
Вождь на мгновение задумался, потом сообщил очередную мысль:
- Лев Давидович, поставь восклицательный знак. Нет, лучше два и даже три!
Он опять остановил диктовку и спросил:
- Вопросы? Неясности? Хорошо, вопросов нет тогда продолжим: «...Я прихожу к безусловному выводу, что изъятие ценностей должно проводиться не только с беспощадной решительностью, но и в самый кратчайший срок…».
- Это ты уже где-то говорил, Владимир Ильич, - заметил грамотей Троцкий, прервав диктовку Вождя.
- Ничего - ничего, кашу маслом не испортишь, зато наши доморощенные Иудушки Головлёвы подожмут свои хвосты перед нашей грозной силой! Пиши, «...а это значит - чем большее число представителей реакционного духовенства и буржуазии удастся нам расстрелять, тем лучше!!! Надо так осуществить эту аннексию, чтобы и через многие десятилетия они не помышляли бы о малейшем сопротивлении!». Далее. Для наблюдения за быстрым и успешным проведением предложенных нами мер назначить на секретном совещании Съезда коммунистов специальную комиссию под руководством Льва Давидовича Троцкого и Михаила Ивановича Калинина. Написал?
- Да нет. Так запомню, - ответил Лёва.
- Ты пиши, не умничай, что у тебя память хорошая. Это она сегодня такая, а завтра, помяни моё слово, с головою будет дрянь. Ты лучше на основе этих тезисов составь проект директивы об изъятии церковных ценностей, чтобы Михаилу Ивановичу был понятен фронт работ. А ты, Миша, слушай и не зевай в кулак. Не выспался, что ли? Тебе решать все эти вопросы, а то без понятия ещё дров наломаешь!
Владимир Ильич поднялся с кресла и, запустив большие пальцы рук за жилетку, стал прохаживаться по кабинету. Потом опять подошёл к окну и смотрел, как вороны кружились над крышами домов.
- М…да! - произнёс он и, резко повернувшись к своим соратникам, продолжил:
- Архи важно, кто публично будет возглавлять эту кампанию. Уверен, она будет выглядеть приличнее, если ты, Миша, и будешь ею руководить не только по существу, но и в прессе!
- А почему я, а не Лев Давидович? В ЦК Партии нет ему равных по разъяснению текущих моментов.
- Потому что, во-первых, Лёва еврей, а ты знаешь, Миша, как это воспримет подыхающее на задворках Истории Православное реакционное поповство и его пособники. Во-вторых, у него нет той сермяжной обходительности с простым народом, которая есть у тебя. Ты Миша, как ни как, а из крестьян и у ремесленного люда свой человек. В поддёвке ходишь, с крестьянскими ходоками в обнимку фотографируешься. А наш народ уважает таких добрых мужичков, которые умеют и портянки накручивать, и чесноком попахивать.
Сказав это, Ильич подошёл к окну и приоткрыл его для чистого воздуха.
- А ты, Лев Давидович, носа не высовывай ни в печати, ни в выступлениях, - обратился Вождь к Троцкому. - Знаю тебя! Любишь перед малограмотным народом своим интеллектом витийствовать. Любишь!
- Но, …Владимир Ильич!
- Знаю, знаю. Красноречив, эрудит, перед публикой, хлебом не корми, дай только поразглагольствовать. Особенно любишь лепить парадоксы. Но сейчас лучше помалкивай. Что касается Патриарха Тихона - он уже не жилец, часто хворает, но пока его не трогать. С ним разберёмся особо. На то у нас имеется товарищ Дзержинский со своим аппаратом ВЧК. Поняли?
Вождь замолчал и стал прохаживаться по кабинету, затем резко остановился и сообщил своим соратникам:
- Может случиться так, что для создания общественного мнения нам придётся организовать манифестации! Да-да, именно манифестации! Но только непременно с участием военного гарнизона и с лозунгами типа «Даёшь церковные ценности для спасения голодающих!».
Вождь опять замолк, видимо, размышляя над сказанным, но тут ожил Миша Калинин, который с молодецким задором порекомендовал:
- А может лучше такие: «К ответу серую поповскую рать за сокрытие церковных драгоценностей от православного народа!». В плане текущего момента подойдёт и такой транспарант «Всё драгоценное Церквей - на паперть к ногам народа!». А можно круче и понятнее прихожанам: «Громи церковников с их Христом и его Матерью!»
- Ну, ты даёшь, Миша! - заметил Лев Давидович с ухмылкой превосходства над неотёсанным интеллектом деревенщины.
- Там видно будет, а пока всё, - ответил с располагающей улыбкой Вождь.
- Владимир Ильич! - обратился Троцкий к вождю. - у меня есть предложение всё же поручить плакатное оформление таких акций Минею Израилевичу, коли, он в ЦК ответственен за борьбу против религии. В этом вопросе он теоретик без компромисса и упрёка. Я уже не говорю, что ему нет равного по теории полового вопроса в России. На этот счёт у него просто волчья стать. Оцениваю его как профессиональный охотник. Ему бы и карты в руки! А то Миша или кто там ещё насочиняют всякой дребедени. Уши от неё будут вянуть.
Михаил Иванович понял, что Троцкий не только его унизил в глазах вождя, но как атеиста представил хуже некуда, а потому, сглотнув слюну обиды, не удержался и спросил:
- Позвольте, Лев Давидович, узнать, а кто это такой Миней Израилевич да ещё с волчьей хваткой? Я про такого что-то не слыхивал?
Троцкий улыбнулся, видимо, хотел сказать коллеге по Партии, что тот много чего не слыхивал, но воздержался и сообщил своему соратнику другое:
- Это товарищ Губельман. И потом, Миша, ты уж меня извини, но своих партийных коллег следует знать не только в лицо, но и по фамилии!
- В лицо и по фамилии у нас знает только товарищ Дзержинский, ; парировал Миша.
Назревала, как любил выражаться Ильич, склока, а потому, решив её прекратить, он и обратился к Троцкому со следующим комментарием:
- Вот видишь, Лев, ты, как всегда даже в малом ищешь повод, чтобы показать, что мы говно, а ты, батенька, интеллект. Так, что ли? Ты своё главное оружие - перо и слово, пока не выказывай! Понял?! От ума тоже бывает горе. Или ты не читал произведения Александра Сергеевича на эту тему? Так что побереги свою головушку.
Лёва, не понимая, куда клонит Вождь, на всякий случай промолчал. Ильич, почувствовав, что он на коне, улыбнулся и, протянув руку помощи своему младшему партийному товарищу, сказал:
- Ты, Михаил Иванович, понапрасну не кукожься. Чтобы выучить все партийные клички, нужна сноровка, у меня она есть - у других с этим слабо. Задаю тебе наводящий вопрос: кто в нашем ЦК является главным организатором беспощадной борьбы против Православной религии, разумеется, кроме нас с тобою?
- Так это всей стране известно - Емельян Михайлович Ярославский.
- Ну, вот видишь! - примирительно ответил Ильич и даже улыбнулся, - Значит, знаешь. Надеюсь, конфликт между вами исчерпан?
- А тогда причём тут Губельман да ещё Миней Израилевич? - настырно вопросил Михаил Иванович, и оторопело воззрился на вождя Всемирного Пролетариата, ожидая ответа.
Ильич прищурил свой глаз, будто целился в ворону, которая пролетала мимо окна, и сказал:
- Так это одно и то же!
- То есть как?! Это же полное несоответствие с его метриками?! Так что ли?!
- Именно так! Конспирация на всю глубину, батенька. ЦК Партии не возражало против этого и даже ему рекомендовало. Для лучшего.
Владимир Ильич весело рассмеялся, увидев, как Миша был ошарашен этим открытием.
Однако ленинский соратник, увидев на физиономии Троцкого гаденькую ухмылку, которая однозначно говорила «ну куда тебе до нас, паря?», почувствовал себя более чем оскорблённым и, повернувшись к нему лицом, злобно спросил и даже дыхнул луково-чесночным перегаром вслед своим словам:
- Как я понимаю, товарищ Ярославский, в девичестве Миней Израилевич Губельман стыдился не только своей фамилии, но и своего имени и отчества? Так что ли? Полагаю, что, став Емельяном Михайловичем Ярославским, для лучшего он поменял и свою еврейскую национальность на русскую? Или нет?
Вопроса в такой неприятной форме не ожидал ни Троцкий, ни Ильич. Вождь для ответа тотчас взял таймаут, для чего поднялся с кресла и опять прошёлся по кабинету, а потом, обратившись к нему по имени и отчеству и на «вы», что указывало на недовольство вождя своим соратником, сообщил:
- Дело в том, уважаемый Михаил Иванович, что национальность, к вашему сведению, несёт значимость только экономическую, а это значит, что каждая из них приспособлена для своего дела и не более того! И нам, большевикам, это всегда следует принимать в расчёт в партийной и хозяйственной работе.
- Это понятно, Владимир Ильич, - ответил Михаил Калинин, - когда одной национальности доверяют учить народ портянки наматывать, а другой с ружьишком на охоте тешится! Так, что ли?!
Выслушав неприятную реминисценцию, скорее похожую на оплеуху и не только для Лёвы Троцкого, вождь по-петушиному, склонил набок голову и, прищурив левый глаз, только и сказал:
- М...да!
И пока вождь размышлял над высказанной его соратником антитезой, Михаил Иванович решил внести своё понимание в национальный вопрос
- Значит, Владимир Ильич, антисемитизм следует считать движущей силой прогресса, так что ли?
Вождь, в задумчивости прошёл по кабинету и, резко, как и положено трибуну обратился к присутствующим:
- Хочу вам напомнить, что для нас, большевиков, антисемитизм является дармовой силой, которая многие годы будет нам подспорьем в борьбе с Церковью и не только с нею, но и прочими умниками, критиканами нашей политики.
- Владимир Ильич! А подспорьем ещё чего? - поинтересовался Михаил Иванович,- мы кажись, поповство так порушили, что его остатки нам не помеха. - Пусть они мирно доживают и сами хорчуются как хотят.
- Вот что значит, Михаил Иванович, пропускать важные заседания: - с укором в голосе сообщил ему вождь.
- Виноват, Владимир Ильич! В тот раз прихватила зубная боль! Стало невмоготу. Я, было, кинулся к очень хорошему врачу, которого мне Феликс Эдмундович посоветовал, но оказалось, что тот покинул Москву, а может по нынешним временам и Белый свет.
- Фамилию не помнишь? А то у меня коренной побаливает - неожиданно заинтересовался Троцкий и, раскрыв рот, постучал по больному зубу указательным пальцем
- Помню. Чтобы не забыть я написал её на бумажке.
Пока Михаил Иванович рылся в кармане пиджака, ища её, вождь нетерпеливо ждал, когда он может продолжить не досказанную мысль
- Нашел! Очень звучное. Записывай: - Киндей Иронимович Лапердон. Адрес и телефон на этом квитке. Можешь его взять себе. У меня в запасе есть.
Присутствующие, по выражению лица своего предводителя, поняли, что заседание скособочилось на уровень перекура на кухне, а потому и смолкли в ожидание дальнейших реминисценций от своего вождя.
- Так вот,- наконец продолжил Владимир Ильич, - нам, большевикам, архи важно тайно поддерживать антисемитизм, который позволит нам, большевикам, долгие годы, а может, и столетие не высовываясь, под сурдинку, направлять гнев необразованного крестьянского и городского населения, связанного с нашими хозяйственными и политическими промахами, на попов и гнилую интеллигенцию. Тем паче они так и не поняли и никогда не поймут исторического значения нашей революции для Всемирного пролетариата. Поэтому, Михаил Иванович, чтобы быть ближе к народу мы и рекомендовали нашим аппаратчикам поменять свои звучные имена и фамилии на русские. Вот ты, Миша, представь, с каким-то вопросом приходишь в Наркомзем или в Наркомпрос, а тебе протягивает руку некий Пенхаз Моисеевич Губерман, которого до 17 года не подпускали к Москве ближе Тулы. И какое будет твоё ощущение? Понимаю, почему молчишь! А если он протягивает тебе руку и сообщает, что он не Губерман, а Михаил Иванович Лаптев. Уловил разницу? То-то и оно! В первом случае ты уже ожидаешь, от ворот поворот, а во втором как получится.
Надеюсь, вам не надо напоминать, что есть архи важные задачи, о которых следует помалкивать! Вот среди них и есть антисемитизм, который не только нравится необразованному народу России, но ещё и сплачивает его против врагов, а кто они эти враги мы ему сами укажем. К примеру, сегодня Америка и поповство, а завтра, могут быть евреи - по обстоятельствам…
Ленин вернулся к своему письменному столу, пошуршал бумагами и, наморщив свой сократовский лоб, сказал:
- Лев Давидович, пиши дату распоряжения: 1 мая.
Потом метнул глазом по столу и добавил:
- Номер постановления 13666;2. Адресовать для выполнения Дзержинскому.
- А может, дату лучше поменять? - встрял со своим советом Михаил Иванович, который, наконец, окончательно стряхнул с себя сонную одурь. - Нам-то всё равно, зато политически нас не упрекнут - всё же 1 Мая пролетарский Праздник. Как ни как, а всё же единение трудящихся всего Мира. И потом, Владимир Ильич, номер постановления какой-то смурной! Сами посудите, за цифрой 13 сразу следует сатанинская троица – 666. Реакционное духовенство может это использовать против нас.
Ильич задумался, потом его лицо осветилось мыслью.
- Тёмные массы, и в правду, в этой случайной кабалистике могут усмотреть руку дьявола, чем тотчас воспользуются церковники. Но твои опасения, Михаил Иванович, излишни, документ не подлежит публикации в газетах. И потом, батенька, когда ты, наконец, научишься свои мысли формулировать грамотно. Что значит «политически не упрекнут»? И кого? Нас?! - урезонил его Владимир Ильич. - Потом на всякую шваль и говно, Миша, не наздравствуешься. А История должна быть точно документирована, и знать своих творцов! К тому же наша сходка архи секретна! Или ты еще этого не усёк?
Гости, уже было, поднялись, чтобы покинуть кабинет Вождя, но Ильич их придержал, сказав:
- Минуточку, товарищи! А как обстоят дела с приобретением в Лондоне помещения для нашего Представительства?
- Нормально. Купили за 260 тысяч фунтов стерлингов дом, - сообщил Калинин и хохотнул.
- А будет ли он удобен Леониду Борисовичу? - озаботился о своём партийном товарище Ильич.
- Так он сам его и выбирал. А потом, это же не дом, а по цене настоящий дворец! - добавил Калинин и, приблизив к козлиной бородёнке кулачок, стеснительно захихикал.
Вождь опять по-петушиному вскинул голову и наморщил лоб.
- Не понимаю, что тут смешного?!
-А чего тут понимать? Этот франт Лёня Красин, любимец баб, мог бы выбрать что-нибудь скромнее. А он: хочу этот. И никакой другой! А теперь во всех английских газетах Премьер Чемберлен нас за это говном поливает, прости меня, Господи! В общем, как вы любите говорить, с его подачи получилась политическая херня, хуже некуда!
- Как так?! - уже тревожно удивился Ленин.
; А вот так. Только послушайте, Владимир Ильич, что прописано сегодня в их «Гарольде трибуне» о нашем приобретении.
Михаил Иванович достал из кармана пиджака свёрнутый листок бумаги, напялил очки, пошамкал губами, ища наиболее выразительные строки перевода статьи, и начал читать перевод:
«..И при таком жутком голоде в России покупать дворцы и напихивать их армией смазливых секретарш и стенографисток(!)». В скобках стоит восклицательный знак - «не проще ли на эти деньги для несчастных в России закупить провиант, а мы бы сохранили эти средства для наших двух миллионов безработных...» Каково?! Хорошо ещё, что обошлось без грязных намёков в адрес наших тружениц Посольства.
- Что и говорить, - со вздохом огорчения добавил Троцкий, - Леонид дал повод англичанам инсинуировать в наш адрес!
- И как ты, Лев Давидович, только свой язык не сломаешь от таких слов. Проще что ли нельзя выразиться? Всё надо напоминать, - съязвил Калинин, изобразив на лице убийственный сарказм, усиленный издевательским смешком.
На это обратил внимание Вождь и теперь уже протянул руку помощи Троцкому.
Ленин обожал политические противовесы в среде своих соратников.
- Хочу вам напомнить, Михаил Иванович, что перед вами всё же не лабазный грузчик, а Председатель реввоенсовета Республики! И, пожалуйста, не забывайте о пиетете!
Ильич, приняв позу народного Трибуна времён расцвета Римской империи, выдержал её несколько мгновений, как бы дожидаясь угасания возникшей склоки, и сказал:
- Итак, вернёмся к оценке заявления господина Чемберлена! Ишь, чего захотели?! Как засуетились буржуазные писаки, апологеты капиталистических акул! Как засуетились! Наконец-то, через наши страдания вспомнили о своих безработных. На это лицемерие и ханжество, товарищи, не следует обращать внимание, - собака лает, а ветер носит. Так, кажется, любил говаривать наш великий сатирик Салтыков - Щедрин? Есть ещё новости?
- Есть ещё одна с Востока! - сообщил Троцкий
- Хорошая?
- Очень, Владимир Ильич! Там в приграничном районе голодающие, как испуганное волками стадо баранов, кинулось спасаться от голода на китайскую территорию, но командарм Вася Блюхер не растерялся и устроил им такую кровавую баню. Теперь в сторону Китая, они голову боятся поворачивать!
- Ну, что же, сами виноваты, - скорбно скукожился Ленин. - Порочить Советскую власть недопустимо, даже если тебе давно и очень хочется есть!
- Может, за эту военную операцию против голодающих командарму Васе выдадим очередной орден? Он тот человек, который не знает предела в своей преданности делу Партии и лично Вам, Владимир Ильич, - предложил командующий всей Красной армией Лев Давидович Троцкий.
- У него этих орденов и так много, - заметил Миша Калинин. - Обойдётся. Не из графьёв!..
Так завершилась сходка коммунистических Вождей по вопросу скоропалительной ликвидации Православной Церкви России, о которой она сегодня почему-то старается помалкивать. Впрочем, это понятно. Сегодняшней Церкви это не желательно, чтобы подобное было в памяти её паствы.

Досужий читатель, в который раз может вскинуться от таких сообщений. И будет абсолютно прав. Действительно, зачем бередить душу событиями, канувшими в Лету. Давайте лучше распахнём окно в Будущее, в великий и благоухающий Мир, в котором так всё великолепно устроено. Будем радоваться, и оглашать окрестности своим смехом от удовольствия!
Да и вообще, на хрен нужны слипшиеся от крови страницы Истории нашему народу? Нешто нам не хватает времён древнего Египта или той же Греции, на скульптурные обломки которой мы можем всласть любоваться в музеях?
Всё это так, уважаемый читатель. Но если однажды Вам Судьба предоставит случай заглянуть в заборную щель какого-нибудь мясокомбината, а вы нормальный человек и не способны слизывать кровь врага со своего ножа, то на новенького будете поражены увиденным…
Блеющее стадо баранов и овец, напирая друг на друга, шествует за назначенным ему предводителем козлом - Вождём. А кое-кто из них в любовном экстазе ещё ухитряется покрыть овцу, не подозревая, что через полчаса его освежеванная туша и уже без гениталий отправится в холодильник комбината, а кишки пойдут на дорогие сорта колбас и сосисок. Забойщики, надышавшись тёплым кровавым туманом, устроят перекур в ожидании очередного стада, во главе которого пойдёт тот же козёл - Вождь. И так каждый день! Из года в год!..
- Ах, зачем такие неприятные картины вы нам являете?! - скажут автору этого сочинения.
- А затем, - ответит он вам, - что пора понять: выбор своей судьбы лёгок только в этих двух ипостасях - овцы и мясника. Но есть ещё и третья самая трудная и самая прекрасная, и самая достойная: при всех перипетиях судьбы оставаться свободным Человеком!..

6

Как и предполагал вождь Всемирного Пролетариата, беспардонный грабёж Православных церквей не обошёлся без кровопролития, в котором и принял деятельное участие Зосима Пендырин, в ту пору рядовой сотрудник ВЧК в городе Шуе, который недалече от города Юрьева - Польского.
А там произошло следующее. В понедельник 28 февраля 1922 года в шуйский соборный Храм после окончания богослужения заявилась уездная Комиссия по изъятию церковных ценностей и потребовала немедленно сдать в фонд помощи голодающим все оставшиеся изделия из золота и серебра.
Поскольку подобное произошло на глазах верующих, понятно, те возмутились. Были даже злобные крики в адрес Комиссии, а мальчишки вовсе разошлись и стали в неё бросать снежками. Верующие кричали, что не отдадут ключи от храма, а Божья Матерь не допустит грабителей. Члены Комиссии злобно отвечали, что нет никакой такой Матери, да и Бога тоже нет, а Религия это опиум для малограмотных граждан. Такие заявления совсем распалили толпу прихожан. А один мужик поднялся на паперть и вовсе заявил, что эти драгоценности идут не голодающим, а на галифе комиссарам, а если точнее, то их просто разворовывают, потому что всё берётся скопом, без учёта и переписи взятого, и это он видел своими глазами.
После таких слов толпа вовсе разъярилась и с криками «дави нехристей» двинулась на комиссию. Хорошо, легковой автомобиль был уже заведён и она успела укатить прежде чем ей бы намяли бока. Все успокоились, но через день она вновь заявилась, но уже с милиционерами. С колоколен призывно ударил набат. И что тут началось! Рабочие и крестьяне окрестных деревень побросали свои дела и поспешили на Соборную площадь. Народ угрозами и поленьями отогнал конную милицию от Храма. Тогда городская Власть вызвала роту 146 полка. Красноармейцы с винтовками наизготовку двинулись на православный народ, а толпа, не дрогнув, с кольями и с чем попадя пошла на штыки. Что при этом кричали те и другие, то уже забыто. Рота дрогнула. Кое-кому из солдат досталось, и даже у некоторых отняли винтовки. Бунт разгорался всё злее и злее, но тут из Иванова спешно вызвали два автомобиля с вооружёнными чекистами. Те долго не чикались. Прибывший из Иваново - Вознесенска начальник посмотрел - посмотрел и говорит чекисту Пендырину:
- Что-то толпа меня настораживает? А ну, Зосима, стегани для острастки по ней из «максима» затяжной очередью. Посмотрим, что получится!
Зосима Исмагилович и стеганул, да так удачно, что согласно протоколу происшествия в городе Шуе, который потом с удовольствием лично держал в руках Вождь Всемирного Пролетариата товарищ Ленин, два десятка возмущённых сразу завалилось замертво, а ещё десятка три раненых чуть позже отдали Богу душу от смертельных ран. Толпа рассеялась. Комиссия спокойно приступила к изъятию из Храма оставшихся ценностей. В отместку за злостное сопротивление забрала уже подчистую все сосуды, ризы, паникадила и даже медные подсвечники. Ободрала с оставшихся икон даже латунные оклады с цветными стразами. Якобы они были из червонного золота с драгоценными камнями, а вовсе не из позолоченной латуни и стекляшек. И без всякой описи изъятого добра, которое навалом погрузили на телеги и отбыли восвояси.
К вечеру следующего дня наехавшие чекисты начали арестовывать прихожан. Понятно, что среди православного народа непременно находятся свидетели - доброхоты, острый глаз которых в толпе усмотрел активных защитников Храма. Скольких из них бдительное губернское ЧК потом расстреляло или отправило на Соловецкие острова строить новую жизнь, то автору не известно. Но со всей определённостью и без ошибки можно утверждать только одно - беспощадно и много!..
Надо отметить, что в России, считай, с 1917 года по нынешние времена, то есть к концу ХХ века, понятие много или мало давно вышло за пределы физического ощущения этого понятия.
Допустим, сегодня где-то на планете Земля гробанулся лайнер, а в нём была четверть или полтысячи пассажиров. О, ужас, как много погибших! Всё же душа человека может объять это скорбное событие и даже представить его в образе кладбища определённых размеров. А вот как охватить разумом 60 миллионов россиян, погибших за семьдесят лет руководства страною Партией коммунистов? Когда только с 1917 года по 22 июня 1941 года от большевистской диктатуры по скромным подсчётам погиб 21 миллион собственных граждан.
Потом, при преступном сталинском руководстве во время Великой Отечественной Войны, большевики с помощью фашизма ещё добавили 35 а может и все 40 миллионов погибших соотечественников. Иными словами, от 180 миллионов россиян в 1913 году эти 60 миллионов погибшего самого активного и талантливого населения составляют жуткую цифру - 33 %
Это величина уже планетарная и в человеческие мозги не вмещается с помощью житейских образов и должна измеряться её же элементами.
Предположим, уважаемый читатель, что на каждого умершего от голода, пули славного чекиста или принудительной болезни в ГУЛАГе, (цинга, необратимая дистрофия, тиф и пр.) будет отпущена могила только в метр длиною. Маловато? Но не будем жадными, тем более что среди уничтоженных граждан были и дети, которые в счёт не шли.
Теперь попросим пятиклассника Петю 60 миллионов метров, перевести в километры. Он, зачеркнув три нуля, скажет: это будет 60 тысяч километров. И будет прав.
А теперь, для наглядности, попросим уже десятиклассника Колю, которому повезло изучать в школе «Астрономию» (сегодня её настырно стараются заменить церковным просвещением и если, не дай Бог, в бывшем церковном помещение окажется Планетарий, детская музыкальная школа или медучреждение, то попы с большевистской беспощадностью всё это к чёртовой матери вытряхнут на улицу, как с 1918 году с ними поступили большевики!) соотнести эти километры с каким-нибудь планетарным фрагментом. И десятиклассник Коля, в память о своём сгинувшем дедушке или прадедушке где-нибудь в Печорлаге, а ещё надёжнее на Колыме, сообщит: если эти километры представить в виде могильной канавы, то она опояшет Земной шар полтора раза, потому что длина экватора планеты всего каких-то 40 тысяч километров. При этом заметит, что размеры экватора планеты в сравнении с таким рвом убитых так себе.
Вот таковы издержки Коммунистического эксперимента, проведённого в России кремлёвскими мечтателями и их подручными по плахе. И главное, ради чего? Оказывается во имя победы Всемирной революции, которую по своей разумности сумели избежать все европейские и американские изобретатели коммунистических мечтаний. А если бы эта Революция и осуществилась бы на планете Земля во всемирном масштабе, как это изображено на гербе СССР, то это было бы сродни космическому поражению Человечества.
Конечно, подобную арифметику читатель любого вероисповедания может выбросить из головы - на хрен ему такие мрачные картины, до которых так и не дотянулась самая расхристанная фантазия убийц. Может оно и так. Вот только однажды, проходя мимо мясокомбината имени одного из членов Политбюро КПСС, всё же загляните в заборную щель. На всякий случай! На будущее...

То, что большевик Зосима Пендырин, как преданный боец революции расчётливо палил из пулемёта по своим мятежным гражданам, не осталось незамеченным начальством Иваново - Вознесенского ЧК, которое отправило его с повышением в город Юрьев - Польский. Там на её взгляд, церквей было слишком много, и где при случае могла пригодиться его чекистская решительность и сноровка...
Даже в жаркий день он ходил в партийной фуражке и в гимнастёрке полувоенного покроя с накладными карманами, подпоясанной офицерским ремнём. Широченные тёмно синие галифе, снизу обжимали начищенные гуталином до блеска кожаные краги, которые диковато смотрелись на фоне его парусиновых полуботинок на резиновом ходу.
В его руках неизменно был небольшой изрядно потёртый кожаный портфельчик царских времён, который, как Арсений понял позже, для многих граждан города оказался первой ступенькой для отбытия в Печорские или Колымские лагеря приснопамятного ведомства - ГУЛАГа.
В особо ответственные дни - 7 ноября, 1 мая, а так же в день Парижской коммуны или Кровавого воскресенья, то есть 9 января 1905 года, он появлялся на народе с кобурою на боку в качестве некого жезла личной власти.
Опекаемые им жители относились к нему, как в Совдепии народ относится к домоуправу, от которого напрямую зависит количество выделенных дров на зиму, исправность водопровода, канализации, если она была, или ремонт жилья, то есть достаточно подобострастно. Без любви и даже человеческого расположения, надёжно полагая, что если он не вор или вымогатель, то, как правило, равнодушный лентяй.
В случае с Пендыриным было то же самое. Только мерой расплаты оказывались не всякого рода подношения или подобострастие, а уже человеческая жизнь. Это учитывалось жителями, когда они встречались с ним в Уличном комитете, с которым он, по роду службы, имел самые тесные связи.
Он знал подноготную всех жителей вверенного ему района, и появление нового человека никогда не проходило для него незамеченным. Тогда, как бы, между прочим, он захаживал в этот дом и ненавязчиво выяснял: кто такой, откуда и с каким интересом прибыл в город.
На памяти Арсения у них он не появлялся, возможно, полагая, что бабушкины сыновья, работающие на Ярославской железной дороге на ответственных должностях, не могли оказаться врагами народа, по крайней мере, до первого крушения поезда или провалившегося моста.
Внутренняя враждебность родных в отношении оперсота никогда не выражалась открыто. Когда бабушка, глядя на улицу, говорила: «Эва! Пендырин пошёл!». Арсений тотчас улавливал интонацию её голоса. Так не мог идти ни поезд, ни могучий бык или драчливый козёл Борька, так мог пройти только он - Пендырин.
По молодости он был приятен лицом. Одно неприятно бросалось в глаза всякому его взгляд, который, вперившись в своего собеседника вдруг застывал. Было непонятно, то ли он смотрит на него, то ли уже увидел, что ему нужно и теперь думает, как бы это приспособить с пользой для советского государства. Говорил он отрывисто, при этом некстати мог улыбаться, что всякого настораживало. Ребятишек с улицы Вокзальной интересовали в Пендырине лишь две детали: откуда у него эти смешные «краги» и заряжен ли его «наган»…

Утро того дня, которое он запомнил на всю жизнь, было умыто ночною грозою. Капли дождя, не успев испариться в лучах наступающего утра, ещё висели на листьях деревьев, а босые ноги Арсения уже почувствовали тепло прогретой Солнцем земли. Предстоящий день не обещал ему особых развлечений. Возможную рыбалку подпортила ночная гроза. Осталось купание в реке, собирание мелких ракушек на песчаном перекате для своей коллекции и ловля тожественно порхающих над речными лилиями сине-зелёных стрекоз, чтобы, полюбовавшись на их крылышки, их выпускать.
Для интереса можно было заглянуть на свалку металлического утиля, периодически свозимого к железной дороге с ткацкой фабрики и заводика «Шестой номер». В этой груде металла чего только не было. Перемазанные тавотом разной величины прямозубые и косозубые шестерни. Подшипники, какие-то отполированные до голубизны втулки и прочие непонятные для детей детали ткацких и других машин. Очевидная конструктивная несовместимость этого металлического добра, тем не менее, рождала в их головах причудливые, а порою и фантастические проекты их возможного применения для своих самоделок.
Облюбованные ими железяки потихоньку растаскивались по дворам в ожидании использования их в придуманных механизмах, а поскольку эти задумки в ребячьих головах быстро истаивали, то все эти колёса и шестерёнки становились дворовым хламом.
Именно в это утро, как ему тогда показалось, не хватало какой-то детали, а потому для начала он решил заглянуть на свалку, тем более, что его намётанный глаз уже издалека засёк новое поступление.
Когда он к ней подошёл, первое, что его поразило - она была завалена оковалками какого-то золотистого металла. Когда же он стал их рассматривать, стоя спиною к солнцу, то по его глазам хлестануло таким всполохом света, что он даже зажмурился. Ему показалось, что это вовсе и не металл, а солнечный луч, который ударился о Землю и раскололся на множество светящихся частей, которые теперь грудою лежали перед ним, не способные уйти обратно в поднебесье.
Яркость обнажённой золотистой кристаллической массы металла в местах излома была так притягательна, что он не удержался и, как бы боясь ожога, коснулся пальцами её шероховатой солнечно-тёплой поверхности, которая к его удивлению оказалась холодной. Только тут он понял, что перед ним обломки разбитых больших колоколов.
Поразившая его необычность требовала своего разрешения, а потому на реку он не пошёл, а шустро отправился обратно, чтобы рассказать о увиденным своим уличным приятелям.
Дорогой ему встретился Илюшка Ермолаев. По его хитроватой улыбке он понял: ему тоже что-то известно. И как в воду глядел. Тот взахлёб стал рассказывать потрясающую новость, которая тут же затмила его. Оказывается, сегодня в селе Кузмадино будут валить на землю колокольню.
- Чем? - спросил он его. - Взрывом?
- Вот и нет! - ответил Илья.- Инженеры из Москвы приехали. Будут её рушить подкопом!
- Как это? - не понял он.
- Да очень просто. Она же на холме. Сбоку сделают под фундамент подкоп, а чтобы она раньше времени не рухнола, сосновые столбы подставят, а потом внутри его разожгут кострище, столбы сгорят и колокольня завалиться. Говорят, там уже рабочие две недели его копают.
Он смотрел на Илюшку, переминаясь с ноги на ногу, такая была охота немедленно увидеть это представление.
- Да ерунда всё это! - твёрдо ответил Арсений. - Делать что ли нечего? Вон позавчера на реке у станции после дождя плотину прорвало, теперь водокачка без воды осталась, а тут колокольню рушить? Кому она мешает?
- Это надёжно! - ответил Илья, пропустив мимо ушей, замечание приятеля, и шмыгнул носом для большей доказательности.
- У Серёжки Ксенофонтова тётка в Кузмадине живёт, она и рассказала. Сбегаем, посмотрим? Может, Славку Ильичёва  и Володьку Тарасова позовём? А? Да и Лёшка Нефёдов не откажется!
- Боюсь, меня мама не отпустит, - со вздохом ответил Арсений.
- А что, разве тайком нельзя? - удивился Илья. - Мы же быстро туда слётаем и вернёмся! Вон она за рекою, отсюда видна. Километра два, не больше будет. А там как хочешь. Я за Славкой сгоняю. Его не будет, позову его братишк,у Володьку.
Арсению тоже хотелось посмотреть, как её будут валить подкопом, и он не выдержал соблазна.
- Ладно, - сказал он, - когда будете идти мимо дома, свистните.

Село Кузмадино, обычно чуть притуманенное дымкой расстояния, было хорошо видно из окон дома Колокольцевых, который стоял на взгорке улицы Вокзальной. Расположенное за Колокшей и отделённое от города широким полем, оно находилось на холме, за которым были зримы только небо да плывущие облака.
Белоснежная колокольня и приземистая в один купол церковь находились на левом краю села, хорошо виделись за зеленеющими или поспевающими хлебами на фоне голубых небес...
После обеда, услышав с улицы молодецкий свист, он понял, что его зовут.
- Ну, ты готов? - спросил его Илья. – Славка с нами!
- Да вроде. А Володька Тарасов где? - спросил он и вдруг почувствовал, как в этот прекрасный солнечный день ему вдруг стало как-то неуютно.
- Он  при деле! Мать послала травы для козы нарвать, - с озабоченностью взрослого человека ответил Илья.
Арсений не мог ещё понять, что это за ощущение вселилось в него, хотя нечто похожее он уже однажды испытал, застав парня, который добивал палкой за сараем собачонку. Ему потом долго помнился ужас в её человеческих глазах и слышался навзрыд крик о пощаде. Парень, видимо, испытывал садистское удовольствие охотника. Его глаза встретились с глазами этого человек - садиста, который вдруг застеснялся, отбросил палку, как нечто противное ему, дружески заулыбался и ушёл с места убийства беззащитного животного..
Вот тогда впервые в жизни ему и пришло горестное понимание, что у Зла нет конкретного облика, а потому его можно узнать лишь по ощущению своей души, если она на это способна…

Он перелез к ним через изгородь, и они втроём споро зашагали в село. Для этого им пришлось дойти почти до вокзала, потом перейти железнодорожные пути и около кузницы, в которой когда-то работал его дедушка, спуститься к реке. Лихо, подпрыгивая по гибким доскам лавы, они перебежали на другой берег реки, где обнаружили тропку, бегущую вдоль большого ржаного поля.
Село Кузмадино теперь было перед ними, как на ладони. Оставалось только выйти на дорогу. Их обогнала телега, на которой подпрыгивала перемазанная мазутом металлическая бочка, от которой несло керосином.
- Айда, быстрее, - заволновался Славка, - а то припозднимся! Смотри, сколько народу набежало!
И он указал рукою в сторону колокольни, где в отдалении, у подножия холма сидели и толпились люди.
- С керосином можно хорошо пожарить! - провожая взглядом проехавшую телегу, деловито заметил Илюшка., - От него любое дерево займётся!
Чтобы не особенно отставать от телеги, им пришлось прибавить шагу. Теперь он мог впервые рассмотреть колокольню вблизи. Она ему понравилась, но всё же, когда он на неё глядел из окна дома на рассвете или на закате Солнца, она казалась ему другой. Белоснежной свечкой поставленной кем-то посреди зелёных или золотых полей, а неразличимый издалека на её маковке крест в лучах Солнца превращался в узенький золотой язычок пламени…
Подойдя к толпе селян, они увидели среди них Пендырина при потёртой в Гражданской войне кобуре с наганом и опять же с портфельчиком. Он разговаривал с тремя товарищами в пиджаках и при галстуках. Арсений высказал предположение, что это инженеры из Москвы. Их одежда и то, что они стояли в стороне от толпы, указывало - они люди пришлые.
Арсений с приятелями начал рассматривать конструкцию, с помощью которой, согласно законам механики, колокольная махина должна быть опрокиута.
На всю жизнь он запомнил то вечернее Солнце, которое в июльской неторопливости начало скатываться к Полазинской горе и теперь хорошо освещало глубоко прокопанную под фундамент пещеру, а внутри неё ряд неотёсанных сосновых брёвен, которые подпирали её свод. В её сумраке сновали тени людей. Один из них, перепачканный глиной и с пропотевшей рубахой на спине, вылез наружу и, не отходя от зева подкопа, нервно закричал, чтобы подавали керосин и что ещё нужны дрова. Сам же подошёл к ведёрку с водою и, зачерпнув из него ковшиком воды, стал жадно пить. Напившись, утёрся рукавом рубахи и снова юркнул во мрак шахты. От его крика засуетились люди в пиджаках и Пендырин тоже.
Кто-то из толпы выкрикнул, что керосин уже привезли, но забыли ведро. Действительно, телега, которая их обогнала, стояла поодаль. Лошадёнка рассматривала суетящихся людей, иногда помахивая хвостом, отгоняя надоедливых мух. К ней и направился нервной походкой Пендырин. Не спрашивая разрешения возницы, отвязал от телеги ведёрко и приказал ему:
- А ну, наклони бочку!
Мужик начал медленно её заваливать, пока с фиолетовым свечением в ведро не потёк керосин.
- Другого ведра, что ли не нашёл, начальник? - угрюмо с раздражением спросил его возница. - Чай, не трактор из него поим, а живую душу! Всё кое-как делаем, всё на соплях. Главное - быстрее пятилетку выполнить что ли?! Едрит вашу мать!
- Но, но! Не говняйся! Лей живее, - только и сказал Пендырин. - Времени нет, до темноты надо управиться.
Наполнив ведро, он понёс его к зеву штольни, держа руку чуть на отлёте, чтобы керосин не плеснулся ему на краги и галифе.
В этот момент Арсений и увидел, как с другой стороны ржаного поля, обрамлённого по меже редкими васильками, к зрителям шёл отец Александр. Узрев его персону, Пендырин от неожиданности даже остановился и поставил ведро на землю. Арсений со своими приятелями оказался между ними.
- Всё же принесла тебя нечистая сила! - сказал Пендырин, но так чтобы его слышали кузмадинцы, которые кучками расселись на траве в ожидании предстоящего атеистического спектакля.
Отец Александр, приблизившись к ним, ничего не ответил, как будто его и не видел. Подняв голову, он спокойно смотрел не то на колокольню, как бы запоминая образ её, не то на синее небо за её спиною. Тёмные волосы с редкой проседью, спускающиеся почти до плеч из-под скуфьи, мягко колыхал лёгкий ветерок, а пальцы теребили чёрные чётки. Не нужно было обладать особой душевной чувствительностью, чтобы среди народа, ожидающего представления, ощутить его человеческую одинокость.
Здесь все были при деле, даже они, дети. Одни как зрители, другие как исполнители и только он, отец Александр, был ни тем, и ни другим. Получалось, что был он один против всех. Так понял тогда Арсений. Ещё обратил внимание совсем не к месту, что он был очень красивым человеком, даже красивее своего сына Симеона, то есть Симки, который по-приятельски захаживал к его младшему дяде Гене.
Оперсот Пендырин, передав ведро с керосином подошедшему рабочему, теперь искал повод использовать предстоящее антирелигиозное деяние на пользу будущего Коммунизма, в котором, как сыр в масле будут купаться не только колхозники села Кузмадино, но и всего СССР. Такой присказкой или очень похожей он оканчивал свои политбеседы, естественно, ожидая аплодисментов, которые хотя и жидко - испуганные, но бывали.
В своё время, для большего политического впечатления он потребовал, чтобы сельский клуб, в котором он по праздникам разъясняли гражданам политику Партии, украшался помимо портрета Вождя всех угнетённых на Земле ещё его главным тезисом. Он был представлен на фанере в несколько вольной форме и с грамматическим несовершенством «Жылезную рукою поведём народы к щастию» товарищи В. Ленин и Л.Троцкий. Правда, последняя персона потом была замазана, но со временем стала заметно просвечиваться…
С появлением отца Александра Пендырин начал нервничать. Это поняли и колхозники, когда, не скрывая своего раздражения, оперсот обратился к ним:
- Что так мало народу?!
Несколько голосов, из сидящих на траве людей, нестройно ответили, что, мол, ещё придут. Действительно, через некоторое время прибыли несколько мужиков с женщинами и стая ребятишек, которые, как воробьи, удобно расселись в стороне на брёвнах в ожидании представления.
Поначалу всё происходящее для Арсения было вполне нормальным. Ну, в самом деле. Если, как оказалось, Бога нет тогда зачем колокольня? Церковь ладно, куда не шло. Это всё же дом, где можно хранить, к примеру, зерно или картошку. Она лучше, чем деревянный амбар, потому что у неё двери без щелей, а значит туда не забегут мыши. Потом воровать из неё труднее - на окнах решётки из железа. Даже факт хранения бочек с керосином в древнем Георгиевском Соборе Юрьева не казался Арсению такой уж глупостью.
- Это хорошо осуждать! - размышлял он. - А если для бочек в городе нет другого помещения? Тогда что? То-то и оно!
В самом деле, где беречь колхозное добро от воров, как не за каменными стенами церквей и Храмов?
Но неожиданное появление отца Александра внесло в душу Арсения тень сомнения в необходимости уничтожения колокольни. Священник стоял у её подножия, как последний защитник, на которого смущённо пялили глаза жители села и очень недоброжелательно оперсот Пендырин. И спустя много лет Арсению думалось, что для отца Александра созерцание предстоящего «аутодафе» колокольни было мучительным.
В своём чёрном подряснике он напоминал ему пораненного грача, оставленного своею стаей на уже припорошенном снегом жнивье. Арсению стало жалко и его, и колокольню, которую вот-вот превратят в груду битого кирпича. И постигла его мысль, что и он с Илюшкой и Славкой тоже являются участниками какого-то очень постыдного дела, которое организовал житель Пендырин вместе с московскими инженерами.
Возможно, мысли могли быть другими, если бы отец Александр не был знаком с его дедушкой, а его сын Симеон не дружил с его дядей Геной. Арсений помнит, как внутри него возникла какая-то сила, которая тихонько начала его подталкивать к отцу Александру. Он ей не сопротивлялся и даже обрадовался, самонадеянно думая, что если он сейчас будет с ним рядом, то ему не будет так одиноко.
- Ты куда? - спросил его Илюшка.
- Чуток поближе хочу, - смутившись, соврал Арсений.
- Особенно близко нельзя, - заметил рассудительный Илюшка. - Когда колокольня рухнет, может по башке кирпичом ахнуть.
Приблизившись к отцу Александру, который в этот момент повернулся к нему спиной, он сказал довольно громко:
- Здрасьте!
Отец Александр обернулся, и Арсений опять поразился, его необыкновенно синим глазам и серебряному кресту, который светился на его чёрной одежде.
- Здравствуй, крестник, и ты здесь? - ответил он и добавил, строго глядя на него. - Иди, скажи кузмадинским ребятишкам, чтобы отошли подальше. Не ровен час, когда колокольня будет падать, может зацепить.
- Да, они меня не послушаются, - ответил Арсений отлынивая от этого, как ему казалось, безнадёжного дела.
Отец Александр оставил без внимания его замечание, а только добавил:
- Иди, иди, а то поздно будет! Скажешь им, что так поп велел, а то беда может случиться…
Кузмадинская ребятня, которая сбежалась со всего села, вела себя, как и все дети. Устроившись недалеко от подножья колокольни в ожидании события, они учинили на траве возню с беготнёю и галдежом. Арсению ему не хотелось, но указующий тон священника был сильнее его слабого сопротивления.
- Постойте здесь, - сказал Арсений своим приятелям. - Я сейчас.
- Понятно! – многозначительно заметил Славка. - Попу не откажешь. Это грех. Ты так им и скажи, понял?
Когда он подошёл, они перестали возиться. Скорее их удивило не появление незнакомого им мальчишки, а то, как он был на них не похож. Во-первых, он не был бос. Во-вторых, на его куртке заморским перламутром горели пуговицы и, что более всего их поразило. Был он хотя и в перепачканных, но всё же в белых носках и сандалиях. Он остановился перед ними, не решаясь приступить к своей миссии парламентёра. Наконец, старший из них, заводила, который только что в борьбе на траве с особым наслаждением подминал под себя малышню, вперился в Арсения взглядом. Тяжело дыша от победоносной схватки и видя, что ему хотят что-то сказать, коротко спросил:
- Что надо?
- Ничего. Поп просит отойти подальше от колокольни, а то может вас кирпичом огреть, - сделал паузу и добавил от себя, - насмерть!
 - Кто, кто сказал? - переспросил он и засмеялся, смешно наморщив свой курносый нос.
- Поп! - ответил Арсений, почему-то разозлившись. - А ему отказывать нельзя, понял!
- Ах, поп?!
Он опять рассмеялся и вдруг звонким голоском запел частушку:

«…Самолёт летит, мотор работает,
А сзади поп сидит, картошку лопает…».

- Во, парень даёт! - кто-то с восхищением выкрикнул из сидящих на бревне зрителей и многие весело засмеялись.
; А ну, оторва, вжарь ещё!
И он вжарил:
 
 «…Оторвали, оторвали, оторвали у попа,
Не подумайте худого - от жилетки рукава!…»

Люди опять засмеялись...
Когда Арсений вернулся к священнику, чувствуя свою вину за то, что ребята так и не сдвинулись со своего места, тот сказал ему:
- Не печалься. Господь не позволит наказать безвинные души!
К священнику приблизился Пендырин и хотел что-то ему сказать, но отец Александр его опередил.
- Я понимаю вас, - сказал он, обращаясь к нему, - без меня вам было бы спокойнее вершить свое непристойное дело, но ведь злодейство всё равно ляжет своею десницей и на вас, хотя вы и исполняете чужую волю. И потом, разве вам не ведомо, что изречено ещё в Библии: «Кто копает яму, тот упадёт в неё, кто разрушает ограду, того ужалит змей»! А Вы своим деянием рушите то, что есть в человеке доброго.
Говорил он спокойно, не повышая голоса, как будто разговаривал с больным.
- Мы ваши Библии не читали и не читаем, - нервно ответил ему Пендырин, - а то, что вы дурманите народ, так это факт. К тому же я на половину касимовский татарин. У моего покойного отца от тягости жизни руки до земли вытянулись, не как у тебя!
- А это к чему? - удивлённо спросил его отец Александр.
- Всё к тому же! - ответил оперсот.
- Тогда и я вам скажу: если Вы себя считаете мусульманином, то должны знать хотя бы кое-что из Корана. В одной из его сур есть одно хорошее наставление и не только для верующего мусульманина или христианина, но и для всякого порядочного человека: «Кто приобретает грех, тот приобретает его против самого себя: поистине Аллах - знающий и мудрый». Не так ли, гражданин Пендырин?
Как ему показалось, опер опешил от такого поворота разговора, к тому же зрители, почувствовав возможную перепалку между священником и сотрудником ГПУ, подтянулись к ним поближе.
- Эва, какой настырный поп! - весело заметил мужик с окладистой бородой, сидящий в первых рядах зрителей и дымящий толстенной «козьей ножкой». Как бы он не раздолбал гражданина начальника по политграмоте!
Пендырин пропустил замечание в свой адрес, решив не отвлекаться на колкости от колхозников, а сосредоточиться на священнике, потому громко, чтобы его все слышали, сказал:
- Я член Партии большевиков и атеист! Пора всем допереть, что Бога нет! И баста!
И он горделиво, по-индюшачьи повёл своим кадыком, как бы высвобождая шею из жёсткого воротничка своего его потёртого френча.
После такой реплики зрители и вовсе перестали переговариваться и теперь глядели на оперсота и священника, ожидая, что последует дальше. Действительно, несколько насмешливый тон отца Александра и то, что он завёл его, в хрен знает, какие дебри, для путешествия в которых у Пендырина не было ни знаний, ни интереса, вывели его из некоей благодати, которую ему давало чувство власти. А потому в его голове под партийной фуражкой ничего другого не нашлось, как ответить следующим образом:
- То, что ты явился сюда на глаза всему народу, да ещё в рясе и с крестом на груди, и речи ведёшь пропагандистские, я это понимаю, как наглую антисоветчину. Понял? Нам попы не нужны! Хватит, попили они нашей крови вперемешку с красным винцом! Думали, что своими кадилами народ одурманили? Хрена два! Укатилось ваше времечко и больше этому не бывать, - сказав это, Пендырин начал суетливо раскрывать свой портфельчик.
Арсений видел, как его пальцы нервно нажимали на скобку замка, но он не открывался. Наконец, он извлёк из него блокнот, потом опёрся ногою о лежащее бревно и, положив на колено портфель, начал что-то нервно записывать в блокнот.
- Чего это он там чиркает? - тихо спросил Арсения Илюшка.
- Не знаю.
- А я догадался, - сказал Славка. - Он ему приговор выписывает. Это факт.
Пока опер Пендырин что-то писал карандашом, под копирку отец Александр смотрел на этого тщедушного исполнителя чьей-то ядовитой воли, как смотрят умные родители на своё изгаляющееся в капризах дитятко, ожидая, когда оно поймёт, что криком и слезами ничего не добьёшься.
Кончив писать, Зосима Исмагилович картинно впихнул блокнот обратно в свой портфель, щёлкнул замком и пошёл к подкопу, более ни на кого не обращая внимания…

А между тем, у его входа началась непонятная суета. Оказалось, что вместо обещанной Председателем колхоза бочки керосина привезли только половину, а когда начали его мерить палкой, то оказалось и того меньше. К тому же обнаружилось, что какой-то паразит в неё налил ещё и воды. Рабочие, которые делали подкоп, вылезли наружу и, энергично жестикулируя руками и матерясь, требовали керосина и ещё поленьев для поджога.
Арсений подошёл поближе и прислушался к разговору, из которого следовало, что московские инженеры к вечеру должны уехать в Гаврилов - Посад, где по райкомовскому плану с утра предстоит такая же работа. Поэтому нужно торопиться, а для этого надо больше керосина, чтобы враз полыхнуло и занялось.
- Так что будем делать? - обратился Пендырин к приезжим, стоя к ним несколько боком, чтобы был виден уголок его кобуры. - Если не выполним решения Райкома, нас по голове не погладят! Материалом и рабочей силой я вас обеспечил? Обеспечил. Явку жителей вам организовал? Организовал. А как дальше, не знаю! На то вы и специалисты.
Говорил он отчуждённо, как бы заранее отгораживаясь от возможной неудачи и её последствий. Это уловили и инженеры.
- Явка колхозников не наше дело, - ответил один из них, - а вот пятком вёдер керосина не завалишь такую махину! Тут и бочки будет тик в тик. А вы решил его экономить, что ли? Мы так не договаривались! Вы же сам нас ставишь в дурацкое положение.
Пендырин ничего не ответил, а только крикнул, обращаясь к зрителям:
- Где бригадир, едрит вашу мать?!
Из задних рядов вышел высокий, припадающий на одну ногу человек в чёрной косоворотке, подпоясанной узким ремешком:
- Ну, я! А в чём дело?
Опер тотчас приступил к дознанию, глядя на него, как на предателя Родины.
- Почему мало керосина в бочке и поленьев для поджога?
На этот психологический трюк бригадир не обратил никакого внимания, а от обиды ответил так:
- А сколько было, дорогой товарищ, столько и привезли. Я даже чуток своего добавил.
- Мне твоего чутка не нужно, - нахраписто заявил Пендырин. - Почему за ним своевременно в МТС не обратились? Может, у них был керосин?!
- Может и был и есть, да только не про нашу честь: за него надо платить, а это считай двенадцать копеек за литр, - ответил он и злобно посмотрел на опера.
- Ну, и заплатили бы, сквалыги несчастные! Или не понимаете, что подрываете своей жадностью важнейшее мероприятие Партии? А она, между прочим, на вас денег и заботы не жалеет. В перспективе даже электричество проведёт в село!
Потом, повернувшись к сидящим на траве колхозникам, заявил, не скрывая своего раздражения:
- Ну, ничего, ничего нельзя доверить! Что за народ?! Правильно нас учит Вождь «Доверяй, но проверяй!». Мудрый был человек, хотя и теперь ещё вечно живой!
И перед тем, как смачно сплюнуть себе под ноги, добавил:
- Любое общественное дело непременно изговняют!!! Мать вашу так!!!…
Возникла неловкая тишина, в которой мальчишка, лихо отчубучивший частушки про попа, вдруг громко прокричал:
- А ещё!!! «Если враг не сдаётся, его уничтожают!»
Во…о! Агитатор, и в клуб ходить не надо, - сказала женщина с улыбкой, обращаясь к своим товаркам…

- Ну, так что будем делать?! – раздраженно спросил Пендырин, подойдя к московским специалистам. 
- А чего сделаешь, если народ глуп и своей выгоды не чует! - ответил один из инженеров.- Наверняка керосин припрятали. Или прикажешь его нам с собою возить? Так негоже! Значит, руководители плохо объяснили людям полезность нашего дела. Колокольню завалим, считай, кирпич народу бесплатно достанется.
- А на хрена нам битый кирпич? - выкрикнул кто-то из сидящей толпы.
- Во! Слышали?! - обратился Пендырин к колхозникам. - Оказывается им он и на хрен не нужен, а то, что из него вы коммунальную баню для колхоза можете построить, это уже не в счёт?! Вот и получается: пока мы свою кулацкую прижимистую дурь из своей башки не выбьем, нам не видать Социализма, как своих ушей! Вот и поп припёрся! А на чёрта он здесь людям мозолит глаза? Жалко ещё свою попадью не захватил!
В толпе кто-то засмеялся.
- А я так скажу, - обратился оперсот к инженерам, - народ хоть и глуп, да хитёр! – Вроде, вид подаёт, что он тише воды и ниже травы, а на попа поглядывает! Видать, греха боится? А мы вот грешные и страну обустраиваем и свет людям, считай, задарма будем давать и прочее. А им всё мало?!
Хотя Пендырин и говорил как бы инженерам, но достаточно громко, чтобы его слышали и те колхозники, кто сидел к нему поближе.
- Думаете, вам от них благодарность будет? - продолжил он. - Да не дождётесь. Вот спереть керосин и налить вместо него воды - это, пожалуйста! А то, что это можно расценить как злостное вредительство, на это ума уже не хватает.
Пендырин так увлёкся анализом народного нрава, что даже малость себя разжалобил. В подтверждение этого факта обиженно замолчал, потом полез в карман галифе и, достав носовой платок, вытер сначала вспотевшую под фуражкой залысину, затем затылок и, наконец, горестно и громко высморкался.
Вид у него был дюже обиженный и, глядя на молчаливо сидящий народ, он как бы искал у него снисхождения за то, что такое антирелигиозное действо, как ликвидация колокольни, пока не реализовывалось, хотя для этого он очень старался.
Кузмадинцы его не слушали, а если кто и внимал ему, так в пол уха. Одни равнодушно глазели на ворон да галок, которые по вечернему времени роились над крышей колокольни, другие наблюдали возню ребятишек. Взрослые определённо маялись, поскольку первое возбуждение из-за затянувшейся заминки уже прошло.
Арсений заметил, что кое-кто уже решил потихоньку расходиться по домам. Это почувствовал своим чутьём и опер Пендырин и, видимо, вспомнив популярную ленинскую фразу, что «иное промедление - смерти подобно», истово с каким-то надрывом неожиданно заорал, да так, что его услышали и те, кто ещё мог находиться в штольне.
- А ну, поджигай, едрит вашу мать!!!
Этот нервный хриплый крик, на пределе возможности голосовых связок, был столь неожиданным, что многие вздрогнули, а один из инженеров, высокий, с сутулой фигурой, всполошено кинулся к нему.
- Зосима Исмагилович! Засима Имагилович!!! Так мы ведь ещё не всё обсудили!!!
На что Пендырин жёстко ответил:
- Пока, Михей Менандрович, вы здесь будете телиться, Солнце зайдёт, и вы в просёре окажитесь. Или вам ещё не понятно?!
Инженер ничего не ответил, а только выразительно вздохнул и вернулся к своим спутникам.
- Ну, чего будем делать? - спросил он их.
- Да ничего. Хозяин - барин, а потом, даст Бог, и пронесёт.
- Как знать, как знать, считай, керосина не додали, - пробурчал Михей Менандрович.
У входа в штольню стоял рабочий и держал длинную жердь, на конце которой была намотана ветошь. Он явно ждал повторной команды, но не от Пендырина, который, как все поняли, был лишь контролёром, а от приезжих.
- Ну, так что? - обратился Михей Менандрович, как видно, к главному из них, – поджигать, что ли?
- Да чего с дурака возьмёшь? - ответил тот. - Иди, покажи, как правильно подпалить…
- Пойдём поближе, поглядим, как пожарить будут, - тихо предложил Илюшка приятелям.
Мужики, занимавшиеся строительством штольни, тоже были взволнованы предстоящим подземным пожаром.
- Подпорки хорошо о керосинили? - строго спросил Михей Менандрович. мужиков, стоящих у зева пещеры, - Или как всегда тяп-ляп, лишь бы не делать?
- Да нет, старались! - дружно ответили они, утирая рубахами распаренные в духоте подкопа лица. - Малость и на дровишки досталось.
- Если что, ваша будет вина, поняли? - добавил Михей Менандрович. - Здесь дело политическое. Чуете?
Мужики угрюмо на него уставились, а один всё же ответил:
- Ты, начальник, на нас свою вину не вали, мы в гимназиях и институтах не учились, а коли, за свои расчёты сомневаетесь, то это ваша забота. Вот так-то!
На справедливое замечание Михей Менандрович ничего не ответил, взяв у мужика в руки жердь с ветошью, внимательно её оглядел, потом достал из кармана пиджака обрывок шпагата и дополнительно её туго обмотал, затем строгим голосом сказал:
- Значит так! Окуни это тряпьё в ведро с керосином, чуток подержи, чтобы керосин впитался, потом подожжете, и один из вас шустро пролезет в шахту и подпалит сначала дрова в глубине, а потом те, которые у выхода. Только без спешки, поняли?
- А чего тут не понять. Небось, каждый день печку топим, - ответил тот, кто взял в свои руки будущий факел. - Только вот керосин весь вылился. Нет керосина.
- Как вылился, едрит - мадрит?! Я же для факела вас заранее просил запастись! - заволновался Михей Менадрович. - Чёрт знает, что за люди! Говоришь одно, делают другое!
- Так запаслись, да ведро худым оказалось. Пока мы с подкопом ендыкались, он потихоньку и утёк… в землю!
Инженер даже крякнул от такого облома, а потом уже в матерных выражениях сообщил, что он думает о русских распердяях. Излив на мужиков свой гнев, инженер посоветовал им из бочки отцедить остатки керосина, которых должно хватить для пропитки ветоши.
Мужик с жердью его внимательно выслушал, потом достал из штанов кумачовую тряпицу, высморкался в неё и с извинением в голосе ответил:
- Хрен его знает, был в бочке на дне керосин или нет, но керосиновая вода была. Это точно. Короче, мы её к чертям и вылили!
Михей Менадрович сражённый такой безответственностью, как китайский болванчик, только покачал головою.
- Ну, что тут у вас? - озабоченно спросил подошедший Пендырин, который хотя и не был главным, но определённо имел права дирижёра.
- Да вот, проблема на ровном месте, - раздражённо ответил инженер. - Нечем пропитать ветошь. Эти дурошлёпы уже весь керосин израсходовали, даже на факел не оставили.
- Сейчас это решим, - сказал Пендырин и поманил к себе бригадира.
- Вот что, кровь из носа, но чтобы без задержки принесли банку керосина! Пропитку факелу не можем сделать?
- Если время терпит, то принесу, - ответил бригадир, потом вздохнул и уточнил, - только своего керосина.
Было видно, как он подозвал к себе одного из мальчишек, может быть сына, что-то ему сказа. Тот припустился по тропинке в село. Ждать пришлось недолго. Парнишка расторопно доставил поржавевшую консервную банку с керосином, которым, не полагаясь на безалаберный народ, Михей Менандрович лично о керосинил ветошь.
- Вроде всё, ; сказал он, поднимаясь с колен, и, вручая заготовку землекопу. Запаливай!
Мужик достал коробок спичек, поджог ветошь и, схватив чадящий факел, побежал к рукотворной пещере. У входа в неё оглянулся, как бы ни надеясь на возвращение под голубые небеса, и исчез в её чреве пещеры.
Все вперились своими глазами в её глубину и видели, как там начали плясать огоньки пламени, а затем мужик споро выскочил обратно, боясь неожиданной вспышки паров керосина.
Сначала они ничего не видели по причине того, что Солнце склонилось к горизонту и его оранжевые лучи, проникающие в подкоп, были ярче коптящего пламени. Кто-то в толпе сказал:
- Вот если бензин ливануть, тогда хорошо бы занялось, а так одна копоть в небо пойдёт.
Пендырин злобно воззрился на советчика:
- Тебя забыли спросить! Балаболить по пустому делу все горазды! А помочь или сделать по разуму, так вас там нет…
 
Чуть погодя, из нутра подкопа потянуло дымком, потом выплеснулись языки жёлтого пламени, которые уже высвечивали бревенчатую крепь.
- Никак разгорается? - сказал кто-то с интересом. - Да как здорово!
Потом не удержался и, привлекая внимание всех, закричал:
- Эва! Как пламя-то рвануло, как из самоварной трубы!
Действительно, из штольни вдруг дыхнуло таким жаром, что зрители попятились от подкопа подальше.
- Ты скажи, как попёрло, как пошло? - уже удивился и сам опер Пендырин, обращаясь к инженерам, как бы амнистируя их за допущенную заминку.
- Так по расчёту и должно быть, - сказал один из них с явным удовольствием. - Не первую и не последнюю колокольню таким манером кладём, опыта уже набрались. Вот, к примеру, не сделаешь правильно отверстия для воздуха, и задохнётся пламя. Видите у стен колокольни свежие кучки земли? Там две больших продушины. По ним сейчас для горения воздух засасывается.
- Конечно, с взрывчаткой проще, она при любом профиле сподручна. Помню, как в 1929 году по указанию товарища Сталина в Кремле классно завалили Чудов монастырь. А здесь выдумка и инженерный подход нужен, - со значением сообщил Михей Менандрович, стоящим и сидящим на траве жителям села.
- Впрочем, - продолжен он, - когда в Москве в 1931 году взрывчаткой осаживали на землю Храм Христа Спасителя, и там, говорят, какие-то накладки случились. Вот только не знаю в чём, толи в расчётах промашка была, то ли профиль не учли или большой перерасход с взрывчаткой вышел…
- Разве он на горе стоял? - удивлённо спросил Пендырин инженера.
- Почему на горе? - ответил тот.
- А тогда при чём тут профиль?
-А дело в том,… - ответил инженер, назидательно подняв кверху палец и, сделав паузу, было приступил к объяснению деталей их профессии, как штольня превратилась в огромную пылающую жаром печь, в пламени которой оранжевыми сталактитами высвечивались загоревшиеся бревенчатые подпорки.
- Ну, слава Богу, занялось! Можно и перекурить, - сказал Михей Менандрович, обращаясь к Пендырину, с удовольствием потирая руки. - Только вот ещё что, дай команду, чтобы народ отошёл дальше от зоны падения кирпичной кладки. Если что, потом греха не оберёшься.
Пендырин, московские инженеры и бригадир начали поднимать людей с травы и оттеснять в сторону от штольни. Те нехотя стали отодвигаться, но так, чтобы был виден зев подкопа, где гудело пожарище. Но тут неожиданно с глухим звуком и жарким выдохом над входа обрушился большой пласт опалённой земли, вздыбив в небо фонтан искр, после чего зрители уже сами стали резво менять свою позицию.
Хотя отвалившийся край штольни и увеличил её входное отверстие, но внутри частично притушилось и пламя, а может, что-то произошло и с продушинами, через которые проникал воздух в подкоп
В волнительном ожидании грандиозного представления, на это никто не обратил внимания. Но время шло, а ничего существенного далее не происходило. А когда организаторы и зеваки, в том числе и Арсений с приятелями, приблизились поближе, то увидели, что в смрадной глубине пламени почти не было, и лишь краснели угли, по которым метались голубые огни, да как из печки тянуло жаром.
Эта вторая заминка на этот раз окончательно вывела из себя Зосиму Исмагиловича. Инженеры тоже растерялись от такого подарка судьбы, не зная, что теперь делать.
- Никак пламя задохнулось? Может подкинуть ведёрко керосинцу оно и оживит угли, - порекомендовал один из зевак.
- Ты дурак, что ли?! - спросил доброхота Михей Менандрович. - Там жар-то какой? Это тебе не в бане в печь плеснуть водицы для пара! Тут как с ведром керосина подойдёшь, так обгорелой головешкой обратно и вылетишь! Понял?
Пендырин, почувствовав, что дело дрянь, отошел от толпы и решительным шагом направился к штольне.
Инженеры полагали, что он сначала подойдёт к ним для обсуждения этой неприятной ситуации, но тот обиженно прошёл мимо них.
- Ты куда, Зосима Исмагилович?! Погоди! – вслед крикнул ему один из инженеров. - Смотри, а то колокольня ненароком завалится!
Обозлённый Пендырин ничего ему не ответил. Даже не оглянулся на его голос. Они видели, как он взобрался на холм, почти вплотную подошёл к зеву подкопа, заглянул внутрь и даже припал на колени, чтобы лучше рассмотреть, что там внутри произошло, обратив свой тёмно синий зад с кожаными накладками к толпе зрителей. Потом поднялся, отряхнул глину с колен, провёл ладонями по крагам, снимая с глянца прилипший мусор, и отправился обратно к инженерам. Подойдя к ним, он только и сказал в качестве представителя городской власти:
- Жопы вы, а не инженеры! Всё погасло! Что теперь делать-то?! Мозгуйте! Я вам не помощник, у меня другая специальность!
- Чего делать?! Чего делать?! - суетливо и раздражённо ответил один из них, наверное, главный. - Не надо было, Зосима Исмагилович, пороть горячку, если керосина недолили! А потом, разве нельзя было достать берёзовых дров?! Какую-то столетнюю рухлядь с гнилью припёрли! Нарочно такую не сыщешь! Завтра без спешки всё бы и закончили.
- Мне ваши мечтательные мнения о том, что надо было делать, а чего не надо и на хрен не нужны! То, что ты сказал теперь и дураку понятно! Ты лучше укажи, как сейчас поступать?! Сейчас, а не завтра!!! - громко и с раздраженно добавил Пендырин.
- Тут только одно решение, - сдерживая обиду от такой бесцеремонной оценки их труда, ответил инженер, - ждать утра, а за ночь штольня поостынет. Потом прочистим для воздуха ходы, через них подбросим дровишек, керосина подольём, тут по новой всё и заполыхает. Правда, опасное это дело. Мы же теперь не знаем, какое послабление получил фундамент, а вдруг крепи окончательно подгорели? Чуть тронешь их и тебе могила готова. Ты внизу, а поверх тебя колокольня уже с крестом! Только духового оркестра не будет хватать. Поэтому, Зосима Исмагилович, тут и надо было одним разом действовать. Попробуй теперь исправь твой нетерпёж. Не надо было тебе пороть горячку!
- Вашими прекрасными устами, ядрит вашу мать, только мёд хлебать!!! Что же сейчас ни хрена не получилось?! - вызывающе раздражённо продолжил Пендырин. - Вроде всё было: и дровишки, пусть и с гнильцою, и керосин, пусть и немного, но всё же. Или я чего-то не понимаю?! Тогда, едрёна вошь, объясните мне, вы специалисты! Вас этому учили в институтах и разных курсах как грамотно рушить постройки!
- Тут, Зосима Исмагилович, уж очень глубоко и грамотно заложен фундамент, и кладка крепко сложена. Сам господин Сатана просто так его не сдвинет, - примирительно сообщил инженер, стараясь ввести Пендырина в русло дружеского обсуждения возникшей помехи, а не в настырную склоку на виду у всех.
Именно в это момент, колхозник, который полулежал на траве в первых рядах зрителей, одетый в тёмно синюю рубашку и почему-то в лаптях, громко сказал:
- Сатана-то против большевиков слабоват, дюже слабоват! У него силы против вашей партийной, что плевок для лаптя. Тут вот, к слову сказать, нечистая на моих глазах этим июнем огненным мечом саданула по колокольне в селе Кумино! Ну и что вы думаете? Какое порушение получилось? Отвечу, её силушки хватило только Крест Святой погнуть, да с грозою и исчезнуть! Вот и всё! А ноне…
Не успел он закончить свою мысль, как кто-то из сидящих зрителей издал очень громкий, неприличный звук. Главное художественно исполненный оскорбительный звук. Скорее всего, и это поняли даже мальчишки, которые тотчас весело засмеялись, был направлен на приезжих инженеров и Пендырина.
Опер внимательно пробежал глазами по рядам зрителей, пытаясь узреть, кто бы мог совершить наглую непристойность, в простонародье именуемый как оскорбительный пердёж. Но все смотрели вызывающе спокойно, как будто ничего и не слышали, лишь сохраняя на лице отблеск улыбки. Но только он отвернулся, как вновь раздался сей упругий звук схожий с выходящих газов из кишечника животного, кем-то натурально исполненным. Вслед за ним опять последовал хохот ребятишек и ухмылки взрослых. Опер опять окинул взглядом сидевших.
- Всё балаганите?! - сказал он раздражённо, отходя от колхозников, и опять получил вдогонку звчание газовой прокачки могучего кишечника, возникающий иной раз, когда запрягая лошадь, перетягивают подпругу. Но на этот раз он не выдержал насмешки и, подойдя вплотную к сидящим на брёвнах колхозникам, спросил, злобно зыркая глазами:
- Это кто позорит Советскую власть бздением - пердением, едрит вашу мать!? Кто так смело пердит в лицо Советской власти? А ну, поднимись, если такой смелый!
Но никто не шелохнулся и все продолжали молча и невинно смотреть на Пендырина, только мужик в синей рубахе и в лаптях, как ни в чём, ни бывало, продолжил мысль, оборванную художественным исполнением спуска кишечных газов.
- Я как понимаю! Вы за свою жизнь, гражданин начальник, ничего путного не сделали, разве что на Гражданской войне из «нагана» постреляли по людям. И то неизвестно, как и в кого. Но, что делать? Таким вы уродились. Понятно, ломать не строить, это и дураку ведомо. Пришлый вы человек, и дело не в вашей вере, потому что православный не лучше и не хуже мусульманина. А вот появись перед вами минарет мечети, вы бы и его, не колыхнувшись, смахнули бы, как и эту православную колокольню. Да и ваши московские гости, которые на постое в нашем селе были, хлеб свой насущный порушением зарабатывают, того же поля ягоды. Понятно, какой с вас спрос, коли душа во тьме и ничего ни помнить, ни знать не желает!
Мужик поднялся с травы и встал во весь рост, чтобы его видели сидящие колхозники и доморощенные землекопы:
- Ну, а вы-то, мужики, которые подкоп рыли да керосином поливали, разве не приходили по светлым Праздникам в этот Храм, который подвергаете крушению? Что молчите? Неужели так ничего не запало в Душу? Не я ли вас малолеток по престольным праздникам на эту колокольню водил, оттуда мы рассматривали Юрьев град? Неужто не жаль, что больше вы никогда не услышите её колокольного звона? Что молчите? Тогда и крест с себя снимите! Нет более в нём для вас охранной силы. Серебряный или золотой теперь стал медной полушкой! Дай вам Бог понять в этой жизни свой грех и успеть покаяться…
Мужики и женщины, потупив глаза, скорбно молчали, как бы раскаиваясь в своём участие в непристойности. Но Арсению не верилось, что можно так быстро измениться.
- Это всё равно, - подумал он тогда, - что все четверти в школе получать по письму тройки с двойками, а в конце года взять да написать диктант на пятёрку! Так не бывает…
Потом он будет часто наблюдать в своём народе эту плутовскую манеру некоего раскаяния, которое может быть внешне и волнительным, но там, в глубине его натуры, будет царить либо его безразличие содеянному им делу, либо вера в свою правоту. А то и ещё хлещи - в свою особую Духовность и её историческое предназначение на Земном шаре, которой он оправдывает любую заморочку, а чаще всего глупость, а то и согласие на участие в преступление, не понимая, что именно это есть суть раба…
Хотя голова оперсота и была занята затухающим костром, но последние слова, сказанные мужиком, он хорошо расслышал. Пендырин подошёл к нему и, глядя в лицо и усмехаясь своею странною улыбкой, не повышая голоса, но так, чтобы рядом сидящие всё же слышали, сказал:
- Я тебя сейчас арестую и не за просто так, как любят говорить всякие скрытые элементы, а за натуральную антисоветскую пропаганду! Хватит баламутить народ! Ты кто такой?! Я чего-то тебя не видел ни здесь, ни в городе?
- Крестьянин я, мирянин - ответил мужик, - а по теперешнему времени, окрепощенный Советской властью, ибо, куда же нам колхозникам без паспорта податься, разве что на Соловецкие острова камень кайлом дробить за похлёбку…
- Да...а, - громко протянул Пендырин, - знать, рано мы аннулировали политический вопрос в деревне, коли такие обалдуи ещё не знают, куда надо ехать с таким отношением к заботам Партии о своём народе!
- А ты меня не пугай намёками, - ответил мужик, переходя на «ты» – я от нательного креста не отказываюсь, и того тебе не понять.- В Бога ты не веришь вольному воля. Не зову тебя в Рай! Знаю, Господним судом чекистов не испугаешь, но это пока! А то, что человек слаб, Богу ведомо и без меня, а потому и прощает он его в покаянии. Но то, что вершите вы - грех великий и как вы потом рассчитаетесь у Престола Всевышнего, уж и не знаю. Вы перешли ту черту, за которой и покаяния уже может и не быть! Тьма там. Уж коли хотите изничтожить колокольню, так зачем же вершить это на глазах народа? Ты что же хочешь, чтобы ребятишки, которые сейчас пялят глаза на ваше бесстыдное дело, запрятали в свои головёнки твою пендыринскую мыслишку, что человеку всё дозволено, если ему на это выдан государством мандат? Инструкция от большевиков и коммунистов у тебя есть, - не спорю, ты по ней и живёшь. Но помяни мои слова, Пендырин, вот по такой же Инструкции и ты пойдёшь на свой костёр! Сегодня ты Федьку заставил керосин подносить для пожарища, а тогда сам его будешь для себя таскать и доживёшь до того часа, когда смерть тебе радостью покажется! .Запомни мои слова…
Мужик говорил взволнованно. Казалось, он уже оторвался от земли и сейчас, как бы воспарил над всеми. Арсений видел его разом побледневшее лицо, его блестевшие в гневе глаза, дрожащие губы и вдруг понял, что перед ним столкнулись две силы: у одной в кобуре был револьвер, а другая стоит перед нею в рубахе и лаптях только с Верой в своей душе. Твёрдой Верой, что так поступать людям нельзя.
Вот тогда по малолетству ему подумалось, что если бы эти слова сумели хотя бы только поднять с земли этих сидящих мужчин и женщин, только бы поднять и тем утвердили бы мужика в его Вере, что нельзя рушить храмы, то и он бы обрёл Веру что, Правда, непобедима. И если какие-то события доходят до своей последней точки, то такая Вера, как волны, в ярости вздыбившись, сметает любое Зло…
Но этого не произошло. Люди молчали. Он видел, как тупело и бычилось лицо оперсота Пендырина. Он не перебивая, слушал мужика, не сознавая ещё всей доблести этого человека, который теперь говорил о том, что нет на земле страшнее зла, чем честный или безграмотный дурак. От них всё зло и беда. Честный дурак с государственной инструкцией в своей башке и Храм отправит в Небеса, в котором его крестили или венчали, и в ГПУ по мелочной обиде на соседа ложь донесёт. Только его, честного дурака, можно приспособить на подлость, если её отпечатать на газетной бумаге. Честный дурак отнимет кусок хлеба у одного голодного ребёнка, чтобы отдать его другому голодному ребёнку, и будет считать себя благодетелем…
- Ты, мужичок, что-то дюже разошёлся, - сказал один из московских инженеров, – дураки-то не мы, а ты! Чего взбеленился? Или газету «ПРАВДА» не читаешь, а только пользуешься ею для курева и подтирки? А в ней чётко прописано, что с религией надо кончать раз и навсегда! Ноне другая правильная религия и не христова, а коммунистический завет товарища Ленина. Я вот смотрю, ваше село большое, а с идеологической работой совсем хреново, если не больше того.
Он задумался, а потом добавил:
- Вам сюда агитаторов слать надо, а не керосин с сахаром, а то чёрт знает, куда вас занесёт! Тебе что, детей своих не жалко, если они у такого обалдуя есть? Или ты не понимаешь, что вещает твой язык народу, да ещё при товарище Пендырине? Мы что, приехали - уехали, а тебе придётся просить прощения! Ишь ты, какой ловкий, нашёл честить дураков. Ты и есть тот честный дурак, который полагает, что люди тебя в герои зачислят и на твою защиту встанут! Встанут?! Держи карман шире!
И уже обращаясь к оперсоту Пендырину, сказал:
- Давай распускай народ, чего балаболить понапрасну, видишь, что происходит? А мы завтра, даст Бог, всё закончим.
Потом он подозвал к себе бригадира и повелел на всякий случай место около штольни опоясать верёвками, чтобы людей или скотину не пришибло в случае, если колокольня ненароком рухнет.
- Да где же я такую махину верёвок-то наберу? - заныл бригадир.
- А это твоё дело, - ответил инженер. - За это ты будешь в ответе!
После этих слов народ начал было расходиться, подивившись странной метаморфозе. Оказывается, что главный затейник был вовсе не оперсот Пендырин, а один из инженеров с приятным улыбчивым лицом.
Крестьянин в лаптях тоже тронулся в сторону села, но Пендырин его остановил.
- А почто я тебе? - спросил он оперсота.
- Ты знаешь почто! - ответил тот.
- Понимаю, - ухмыльнулся мужик. - Хочешь за мои справедливые слова справочку для ГПУ справить! Угадал?
- А это как получится! - злобно ответил Пендырин. - Ты ведь честный? Верно? И я тоже честный и мне за мою работу государство деньги платит. А поскольку я честный дурак, то я обязан сообщить в Органы о том, что есть очень умный гражданин, у которого что на уме, то и на языке. Разве не ты при свидетелях своим разговором фактически подталкивал народ к смуте? А это уже не антисоветизм, а открытая контрреволюция! Моё дело дать материал, а твоё расхлёбывать. Я тебя за язык не тянул!

7

Не успел Пендырин излить на мужика своё видение его судьбы, как вдруг раздался басовитый голос колокола, который, казалось, сразу заполнил всё воздушное пространство над селом и полем и теперь тревожным сигналом уплывал к городу.
От неожиданности с колокольни сорвалась стая галок и с криком, теряя помёт, заметалась над крестом. Его подзабытый селянами голос был таким неожиданным, что все разом замерли, воззрившись на вершину колокольни.
И вновь кто-то накатисто ударил в него, добавив заливистый перезвон колоколов поменьше. Все, разинув рот, смотрели, как невидимый снизу человек раскачивал язык большого колокола, и как в чьих-то руках трепетали верёвки его малых собратьев. Первым пришёл в себя оперсот Пендырин.
- Кто там хулиганит,… вашу мать?!! - матерно и жутко заорал он во всю глотку и бросился к подножию холма, на котором стояла церковь.
- Куда вы, товарищ Пендырин! Вернитесь!!! - сипло закричал один из инженеров.
Тот даже не обернулся на этот нервный крик. Пендырин, добежав до холма, на котором стояла церковь, остановился. Теперь он соображал, как ему прекратить этот набат, который уж изливался по всей округе, достигая не только железнодорожного вокзала, но более того, уже и города. Не теряя времени, он стал торопливо взбираться на холм, скользя по травянистому склону
Наконец, Пендырин достиг вершины холма и, прижимая к боку кобуру револьвера, побежал к церкви и исчез за её углом. И тут за спиной Арсения кто-то сказал:
- А всё же смелый человек этот Пендырин. Ишь, ты! Попёрся на самую верхотуру. А что если она возьмёт да рухнет? Тогда пиши привет тёте Глаше от тёти Маши…
- Чего ему не быть храбрым, чай, не бесплатно работает. Ты вот на трудодень, сколько получил? - услышал Арсений.
- Да столько же, что и ты! По двадцать копеек за трудодень.
- А он, по-твоему, сколько?
- Да на хрен мне считать чужие барыши!
- Вот именно, барыши, а не гроши!
- И кто же на колокольню залез-то? - спросил тот же голос. - И не разглядишь!
- Чего глядеть-то, сейчас Пендырин его спустит.
- Жалко человека, - сказала стоящая рядом женщина, из-под руки всматриваясь в звонницу. - Кто бы ни был, а жаль! За это и судить могут.
- Уж больно ты жалостливая, - ответил стоящий с ней мужик, видимо, сосед, поскольку назвал её по имени. - А зачем баламутить понапрасну душу? Раз пришло распоряжение ломать храмы, валить колокольни, жечь иконы значит, того мы и заслужили. А тревожить душу лишний раз негоже, и так тошно...
Колокол по-прежнему продолжал набатно гудеть над округой, иногда смешиваясь с перезвонами малых колоколов. Казалось, что он, как живое существо, прощался со слушающими его людьми, с шелковистым колыханием поспевающих хлебов, которые подступали к самому подножию Храма, с этой древней и обжитой землёю, со всей Поднебесной красотою.
Наверное, что-то произошло в душах людей, потому что они вдруг затихли и теперь молча стояли уже не каждый сам по себе, а все вместе… как бы последний раз.
Арсений повернул голову и увидел, как стоящий рядом мужик ладонью провёл по щеке, а жалостливой женщина, глядя в небо, утирала концами платка свои глаза.
И опять Арсению показалось странным, почему столько народа оказалось слабее четырёх человек, которые, сделав своё подлое дело, как пришли безымянными, так безликими и сгинут, оставив на память о себе только груды битого кирпича и извёстки, как саранча свой помёт
Это был первый вопрос, на который Арсению в своей жизни ещё предстояло ответить…
Но если читатель полагает, что в этот момент столь революционная мысль запала в голову мальчишки, то он ошибается. Она осталась в его сознании в несколько иной редакции, но об этом чуть позже…
Прошло ещё некоторое время, а колокол по-прежнему звонил. Казалось, что Поднебесье тревожит не медь, а это бьётся сердце Храма. Он не желает отрекаться от людей, и даже в свой последний час старается им напомнить, что люди, живущие на Русской земле не какое-то быдло, и не Орда, пришедшая с востока. А народ, достойный иной, лучшей участи, чем неизбывное терпение очередных перелицованных угнетателей и собственной политической шпаны прошлой, настоящей и, если он не очнётся, то и будущей…

- Как бы пожарники из города сюда не припёрлись, подумают, что село горит, - в тревоге сказал Михей Менандрович, обращаясь к своему коллеге. - Вот будет шухер!
Сказал, тяжело вздохнул и сокрушённо покачал головою.
- Мы-то причём! - раздражённо ответил тот. - Они здесь свою жопу оторвать от завалинки не могут, а мы виноваты?! Кто мешал тому же Пендырину заранее договориться с трестом «Рудметалторгом»? Тогда и не было бы этого Пасхального звона. Этот трест с удовольствием занимается утилизацией колоколов и с этого имеет хорошие барыши. Ты же сам знаешь, что колокола и колокольный лом русских храмов советское Правительство за бросовые деньги продаёт буржуям за рубеж и в накладе не остаётся! А что касается скидывания колоколов, то нам показывали эту нехитрую технологию в1930 году в Сергиевом - Посаде, когда с колокольни сбрасывали его Царь-колокол. Был он дюже тяжелый, а потому его сначала, как могли, вывешивали со звонницы с помощью блоков да брёвен. Помню, когда его махину волокли по канатам, дремучий плач слышался. Потом, как его вывесили над землёю и отпустили верёвки, так он с ухом и рёвом в землю ушёл аж на целых три аршина! А это, кажись, более двух метров. Когда сбрасывали и то употели, а вот как такую махину поднимали с помощью рук - для меня и сейчас египетская тайна!
Он помолчал, как бы вслушиваясь в басовитый чистый голос колокола, а потом добавил:
- Фактура, Власий Гурьевич, налицо, а справедливости никакой, - продолжил Михей Менандрович. - Этот трест, с продажи имеет хороший навар, и чем больше сдаст в утиль колоколов, тем больше прибыли в свой карман. Мы же в «Взрывсельпроме» ни хрена не имеем, кроме общения с такими распердяями вроде чекиста Зосимы Пендырина. Вы же помните - за всё время, если мы и получили премиальные, то грошовые, а когда приняли участие в сносе Храма Христа Спасителя, то потом ещё упрекали, что не экономили взрывчатку. Экономисты херовы! А как её экономить, когда перед тобою такая громадина. А не дай Бог, что случись?! Сам знаешь, что положено за такой брак. Лазарь Каганович, который к этому делу руку приложил, чикаться с нами бы не стал, хоть землю ешь. А они об экономии талдычили. Засранцы!
Он намеревался ещё что-то рассказать о безрадостной жизни взрывников своего Треста, но в это время в звоннице резко стеганул выстрел, потом второй, после чего звук колокола стал истаивать в воздухе.
- Застрелили! Батюшки, застрелили! - завопил одинокий женский голос.
Толпа пришла в движение, заколыхалась.
- Не уж-то, за это можно расстреливать? - сказал оказавшийся рядом с Арсением бородатый старик. - Это не по-божески! Наказать может и надо, но не так же. Там же не антоновский боец с пулемётом, Царство ему Небесное!
Арсений, услышав эту реплику, так и не понял, кому даруется Царство ; возмутителю покоя или пулемётчику.
-Да нет! - решительно вмешался в разговор молодой парень, в мятой клетчатой кепке  на кудлатой голове. - Думаю, опер стрельнул для острастки.
- А почему так думаешь?
- Да очень просто. Ежели он звонаря шлёпнет, тогда, как с колокольни окровавленного покойника стаскивать по узкой лестнице? Я по ней лазил. Употеешь. Оно, конечно, убитого можно сбросить, это под силу и одному человеку. Кувырк, и он на земле, - продолжил развивать свои соображения парень. - Но, кажись, там всё спокойно?!
Парень начал пристально всматриваться в звонницу и, ничего не увидев, закончил свои рассуждения вполне в духе недавнего времени:
- Это может и так быть - сейчас опер спустит звонаря своим ходом вниз, и там, на паперти, без суда и следствия исполнит свой законный большевистский приговор нашей Советской власти.
Парень оказался прав только наполовину. Ни на звоннице, ни на церковной паперти никого не застрелили. Толпа односельчан видела, как из-за церкви вышли двое. Один шёл впереди, а сзади с вытянутой рукой, в которой был зажат револьвер, шагал опер Пендырин. Они шествовали от церкви по тропинке, которая серпантином пролегала по склону холма к дороге, и когда подошли к толпе, то все по лицу опера увидели, как опер был разволнован своими предупредительными выстрелами. Навстречу им зашагал переполошённый происшествием Председатель колхоза.
- Твой? ; тяжело дыша, спросил его Пендырин, дулом револьвера указывая на молодого парня, на лице которого блуждала странная улыбка.
- Нет! - ответил тот. - Лицо знакомо, но он не из нашего села. Это точно
- Значит агент! - констатировал опер, после чего опустил руку с «наганом».
Илюшка наклонился к Арсению и прошептал:
- Смотри, да это же Серёжка Буйлов? Нешто не узнаёшь?
- Вроде да! - согласился Арсений.
- Что будем делать? - спросил оперсот Председателя.
- Откуда мне знать, - отстранено ответил тот, - у меня своих дел по горло! Ты власть, тебе и решать. А я что? Моё дело продразвёрстку обеспечить, всех на очередной Государственный заём подписать, уборочные мероприятия в срок закончить да мало ли чего ещё? Опять же, вы колокольню порушите, а кирпичный бой, хотя он и бесплатный, разбирать надо. Тут каждый кирпичный обломок надо руками перетискать, а как мне это тисканье вписать за трудодни, хотя он пойдёт на общее дело?
Арсению показалось, что Председатель уже заранее оповещает селян, что от кирпичного дела им всё равно не отвертеться, а потому начал далее развивать эту тему:
- Он где битый, а где слипшейся так, что его и кувалдой не отшибёшь! Боя будет много. Как без его сортировки?
- Ну, хватит мне тут рассказывать, что ты с материалом будешь делать! Колокольню ещё нужно завалить, - сказал Пендырин и осуждающе посмотрел на московских инженеров, которые стояли, чуть поодаль от него.
- Ты лучше дай мне телегу до города, да пару надёжных мужиков для конвоя.
- А зачем тебе она? - удивился Председатель. - Тут до города рукою подать. Это только коня мучить, а ему поутру на тяжёлую работу отправляться. Жалеть его надо, хотя он и не человек. Нешто тебе не понятно? Не дам - обойдёшься. По прохладе пешком дойдёте.
; А как мне доставить в ГПУ этого охламона? - и он указал на парня, лицо которого по прежнему светилось детской бесхитростной улыбкой.
- Да он и так никуда от тебя не убежит. Нешто ты его ещё не признал, Пендырин? ; удивился Председатель. - Да это же сын Буйлова. Он же, если я не ослеп, в Архангельском Соборе был учеником у звонаря.
 Кто-то сказал:
- Знаю, я этого малого - добрый он, никому зла не делал, а то, что на звонницу залез, то по причине своей души. Чего с ним рядиться, он ведь не от Мира сего человек? Можно по первому разу и простить это баловство, а как колокольню уроните, то и второго уже не будет.
-Ну и что? Может, и узнал, - уже спокойно ответил Пендырин. - Только перед Советской властью все равны, что хорошие, что плохие. Сегодня он хороший, а завтра на железной дороге будет рельсы развинчивать или в буксы вагонов песок сыпать, чтобы крушение сделать, а значит он враг народа и его надо к ногтю, чтобы от него только щелчок остался!
С этими словами он манерно откинул барабан «нагана», зачем-то дунул в его ствол и натренированным движением руки убрал револьвер в кобуру, которую, впрочем, не застегнул.
- Вот в Органах пусть и разберутся, - подытожил опер. - Моё дело следить и докладывать начальству.
- Ты зря так круто, - ответил Председатель.
- А чего тут чикаться, - усмехнулся Пендырин. - Ты думаешь, если что случиться, они тебя пощадят? Жди! Сам видел, как в двадцать втором году эти добрые мужички с вилами да кольями попёрли на нас. Слава Богу, товарищ Тухачевский вовремя подоспел да пулемётами и покосил их, как бурьян, а не то валяться мне с вилами в животе. Жди от них пощады. Хрена два дождёшься!
Потом, сурово посмотрев на сияющий лик Буйлова, продолжил:
- Ишь ты! В набат ударил, народ стал созывать!
- Так ты же сам просил, чтобы народу было много, - ответил Председатель, пряча в усах лукавую улыбку, - вот он теперь, пожалуй, весь и пришёл
Действительно, небывалое событие - тревожный набат уже собрал у подножья колокольни, кажись, всех жителей села. Даже прикостыляли инвалиды русско-японской войны.
- А дураки никогда меры не знают, - парировал Пендырин. - Ты что, думаешь, в городском ГПУ сейчас не слышали, как ты здесь трезвоном куражился? Слышали! А потому никого покрывать не желаю!
Последний намёк относился как к Председателю, так и к московским инженерам. Поэтому главный из них Власий Гурьевич, не отказал себе в удовольствии, болезненно лягнул опера.
- Ты уж меня извини, Зосима Исмагилович, но я хочу внести ясность: парень, конечно, виноват, но и ты тоже хорош! Почему заранее не обратился в «РУДМЕТАЛТОРГ»? Они бы тебе сбросили колокола, и не случился бы этот балаган! Наше Управление ведь уполномочило Председателей колхозов организовать снятие колоколов? Или я ошибаюсь?!
 Все уставились на Председателя, ожидая, что тот скажет. Но тот ловко вывернулся.
- Так этому Тресту деньжищи надо платить, - ответил он, - а у меня в годовой смете на это их нет. Может, и напряглись бы, если скинуть только колокола, как в селе Кумино или Андреевском, а здесь ведь приказано и колокольню валить. Раз так, то зачем нам в лишних тратах изгаляться. Одним махом и крушите!..
Давно замечено, если дело не сложилось удачно вначале, то потом всё пойдёт на перекос. Так оно случилось и в этот раз.
Пока колхозники печалились и на прощание слушали малиновые перезвоны колоколов. Затем переживали результат револьверной стрельбы, с последующий анализом поступка Серёжи Буйлова, организаторы этого дела позабыли о подкопе. Отчасти это объяснялось и тем, что они уже мысленно перенесли эту боевую операцию на утро следующего дня. Но, оставив без присмотра зияющий зев подкопа, и всё, что было над ним, они не учли мальчишеской любви к поджиганию и вообще к любым кострам особенно, когда у взрослых оказалась кишка тонка. А далее случилось следующее...

Деревенская ребятня, потеряв интерес к мало понятной перебранке взрослых, отправилась восвояси. Да взрослые притомились от возникшей бестолковщины. Мальчишки, поднявшись на косогор и, проходя мимо вентиляционных продушин, обнаружили, что из них тянуло жаром, как из печки. Тут-то кому-то из них и пришла светлая мысль оживить потухший огонь в подкопе наваленным около церкви горючим хламом: обрывками прелой резины с колёсных ободов, рваными покрышками, обрывками кусков рубероида, кусками гудрона. Весь этот мусор не один год копился около складского помещения колхоза - церкви. Наиболее хулиганистые рекомендовали ещё добавить берёзовых полешек, которые были сложены у ближнего дома, а для интереса ещё напихать обломки битого шифера, который, как они знали по своему опыту, когда на костре пекли по осени картошку, лопается в огне костра с громким треском.
Мужественно пренебрегая жаром, пышущим из отверстий, они с юным энтузиазмом спустили эту горючку через отверстия в угасшую штольню с надеждой, что сейчас не только полыхнёт, но и начнётся весёлая шиферная трескотня.
Однако ничего не произошло, кроме дополнительного угасания подземного кострища. Ребятня помыкалась-помыкалась в ожидании возгорания и, окончательно потеряв интерес к этой затее, отправилась по своим делам…
Но перед заходом Солнца заметно усилился ветер, а поскольку он дул с запада, то воздух стал вдуваться прямо в штольню. Он-то и раскочегарил не только притухшие головешки, но и зажёг сброшенный хлам.
Вспомнили о подкопе тогда, когда в небо из продушин попёр черный и очень пахучий дым. Порывы ветра начали скручивать его в жгуты и даже пару раз накрыли ими людей. Возникший смрадный запах был так непривычен для дыхания, так вонюч, что селяне вторично начали отходить подальше от этой зловонной гари, не понимая, откуда что взялось.
По тому, как некоторые богомолки, чувствуя эту вонь, осеняли себя крестным знаменьем, всем стало понятно, что работнички штольню прокопали куда-то не туда…
Смрадная черная мгла начала окутывать колокольню. Тревожный чёрный дым достиг высоты креста и, наверняка, был уже виден из города. Понятно, что в купе с набатным колокольным звоном, это было знаком не то вспыхнувшего очередного крестьянского мятежа сравнительно недавних времён, не то пожара…
Надо сказать, что горожане за минувшие четыре года о мятежах призабыли, а если и случались какие переполохи в окрестных деревнях и сёлах, то лишь пожары. А потому, увидев из города клубы чёрного дыма в сопровождении колокольного звона, и выехала на помощь селу единственная машина с цистерной воды на прицепе. Короче, к случившейся бестолковщине не хватало только ещё городских пожарников.
Пока православный народ в удивлении и тревоге пялил глаза, как ему показалось на проявление духа нечистой силы, по просёлочной дороге меж хлебов со скоростью в пятьдесят километров в час мчалась пожарная команда, держа свой путь на пожар. Она ворвалась в село, как спасительница, удивлённая странным безлюдьем улицы, распугав своим крякающим клаксоном спокойно гуляющих по улице кур и гусей,
Ничего не понимая, пожарники остановились около окутанной чёрным сажевым дымом колокольни. Экипаж бодро соскочил с машины и, сверкая надраенными зубным порошком до солнечного блеска шлемами, выстроился по команде «смирно» в ожидании указаний своего командира товарища Мардария Забабахина, который впервые за свою жизнь наблюдал такое удивительное явление, как возгорание колокольни аж от самого её фундамента, откуда и пёр этот едкий смрад.
Так и не отдав никакой команды, со словами: «ну и чудеса, ёлки моталки!» он лично отправился на обследование чадящего дымом объекта. Обойдя колокольню, окутанную чёрным сажевым дымом, он обнаружил около её фундамента невесть для чего прокопанные дыры, из которых и пёрло в небеса этой вонючей копотью. Что же касалось безлюдья, то оно стало ему понятно.
 Сквозь чёрную едкую мглу он увидел с косогора, что все селяне были у подножия холма. Пожарная команда, посчитав для себя невозможным оставлять своего командира одного в этом чаде, устремилась вслед за ним. Когда очередной порыв ветра малость разрядил сажевую плотность дыма, то стоящие внизу холма люди неожиданно увидели в его клубах силуэты неизвестно откуда появившееся воинство в золотых шлемах. От неожиданности и мистического удивления, кто-то истово заголосил, а затем начался всеобщий ор. Наряду с несдержанным молодецким матом он включал какие-то нечленораздельные выкрики, обрывки причитаний, поминание Бога и забористого глумливого нервного смеха…
Теперь возвращаясь к этой картине, Арсений понял, что она была особенно эмоциональна, когда из сажевого облака неожиданно для селян появилась эта бравая когорта топорников в своих грубых парусиновых робах и боевых шлемах, как некая Сила не то Радости по происходящему, не то Возмездия за содеянное.
Командир пожарного расчёта товарищ Забабахин с высоты наблюдал толпу колхозников у подножья холма, которая определённо находилась в каком-то ненормальном возбуждении. Намётанный глаз пожарогасителя тотчас обнаружил, что основной источник огня и чёрного смрадного дыма расположен ниже, ибо оттуда ветер вырывал основные всполохи жара и клубы копоти, которые стелились по земле…
Первыми, кто понял, что прибыла пожарная команда, был руководитель инженеров Власий Гурьевич. И пока опер Пендырин в своей голове соотносил разгорающуюся топку подкопа с неожиданным появлением топорников, он ему и сказал с нескрываемым злорадством, как бы лягнул его в пах:
- Теперь, Зосима Исмагилович, у вас всё в полном ассортименте, как у настоящих засранцев. Не хватает только ещё раздавленных до состояния кишок пожарников! Поздравляю вас: вот и они уже прибыли! С минуты на минуту колокольня может рухнуть. Если это случится, то в этом винить следует только вас. И потом - вы уж меня извините за грубость, Зосима Исмагилович, но что за херню вы приказали напихать в подкоп вместо берёзовых дров, которые мы вам категорически рекомендовали!? А?!
Пендырин понял, что в словах Власия Гурьевича была страшная правда. Он  в этом деле был специалист, а раздутый ветром огонь теперь мог до конца выжечь бревенчатую крепь и колокольня, действительно, могла с минуты на минуту похерить под собою весь пожарный расчёт. Тут уже было не до берёзовых дров, а тем более до обид. Поняв это, он что силы, заорал на спускающихся к зеву подкопа пожарников:
- Назад!!! Дери вашу мать!!!…  Назад!!!… Берегись!!!… Стрелять буду!!!
Пожарники были при исполнении, потому им и в голову не могло прийти, что эти дикие крики гражданина в галифе и крагах, который по склону холма резво как краб карабкался им навстречу, относятся к ним.
Именно в этот момент все услышали звуки чем-то похожие на редкие выстрелы, от которых всем стало не по себе. Пендырину показалось, что так хрустит кирпичная кладка при падении колокольни, а пожарники и вовсе расценили эти глуховатые хлопки, как стрельбу из самопалов по ним из толпы.
Пендырин, помня любимое выражение классика Марксизма, что «иное промедление смерти подобно», выхватил из кобуры наган и с матерными криками кинулся им навстречу, не думая о том, что если колокольне суждено в эту минуту рухнуть, то и над его раздавленным телом будет возвышаться пирамида из битых кирпичей.
- Назад, засранцы!!! Дери…  вашу мать в клочья!!! Застрелю сукиных детей!!! Назад … вашу мать!!! - матерно взахлёб орал Пнгдырин.
Возможно, остро ощутив смертельную опасность, он решил больше не экономить патроны револьвера, так необходимые для построения Социализма в отдельно взятой стране с помощью ГПУ, и он открыл для острастки предупредительную стрельбу уже не в небо, а прямо над их головами.
Пожарная команда, глядя на какого-то безумца, который с диким ором, перемежая матерщину с пальбой из револьвера, бежал прямо на них, прекратила свой спуск с холма, замерла и, резко повернув назад, в полном составе дала обратно дёру.
Пока оперсот за этот день вторично в раскорячку, иногда падая, преодолевал скользкий травянистый склон холма, пожарная команда успела добежать до своей машины. Забабахин для её облегчения успел повернуть кран на цистерне с водою, а шофёр, крутанув ручкой, завёл мотор, и автомобиль, выстрелив из выхлопной трубы сноп искр, стремительно развернулся и рванул прочь из села, поливая за собою водою пыльную дорогу.
Когда Пендырин задыхаясь, наконец, поднялся на холм к подножию чадящей копотью церкви, то пожарная машина, хлеща водою из цистерны во все стороны, уже пылила в конце села.
Опер, глядя ей вослед, неизвестно зачем погрозил вдогонку кулаком. Не выдержав всей нелепости происходящего, разрядил последний патрон в их сторону, как он полагал, выше голов упрятанных в сверкающие благородной латунью шлемы с вензелями, доставшиеся им ещё от городских пожарников царских времён. Именно этот последний выстрел оперсота Пендырина, пуля которого просвистела над их головою, и будет позже объектом тщательного разбирательства в городском ГПУ…
Какое-то время Пендырин, тяжело дыша, ещё стоял парализованный событиями, спрессованными в один жирный оковалок, которые в этот день ему уготовила Судьба. То, что теперь начнётся по этому поводу немыслимый хай, Пендырину было очевидно. Всё получилось по-дурацки. Во-первых, пожарники приехали без приглашения, а потому явились перед народом, как черти из преисподней. Во-вторых, эта горящая, хрен знает, откуда взявшаяся вонючая резина с гудроном, которая оповестила всю округу о пожаре в Кузмадине. Если бы не она, то сейчас бы уже все разошлись по домам, а утром, попив чая, без привлечения внимания колокольню и уронили бы.
В расстроенных чувствах Пендырин спустился с холма и подошёл к инженерам. Власий Гурьевич, встретив его хмурым взглядом, настырно поинтересовался:
-Так какой же голове, Зосима Исмагилович, пришла в голову мысль набивать штольню гнилой резиной и гудроном?
- А что здесь такого? - обозлённо, ответил тот, хотя и сам этому был удивлён. - Она тоже хорошая горючка и дала много жара. Разве тебе не понятно, что без неё снова не разгорелось бы?
- Вот она тебе и дала жару! - со злобным хохотком парировал инженер. - Только когда будет разборка этого факта, пожалуйста, не ссылайся на нас. Такую глупость я вам не рекомендовал. Надо же было догадаться распустить ужасную копоть на всю округу!
Власий Гурьевич потянул своим крючковатым носом и среди множества неприятных запахов обнаружил ещё один знакомый ему, потому что задумался и добавил:
- И ещё рваного рубероида, едрит твою мать, напихали! Только этого говна там и не хватало…
С прекращением пальбы и стремительным отбытием пожарной команды острота событий начала ослабевать, да и подкоп стал заметно меньше чадить, по причине выгорания. Казалось, что пора расходиться по домам.
Как говорится, день прошёл, и слава Интернационалу! Однако для Пендырина он ещё не кончился: следовало решить судьбу звонаря Буйлова до того как разойдётся народ - основной свидетель совершенного им безобразия. Понимая, что его ясноликий арестант не совсем подходящий объект для демонстрации злостной антисоветской деятельности, он решил приобщить к нему и отца Александра, который по-прежнему стоял недалеко от Арсения.
- Так это ты, поп, тайно подбил сермягу на это дело? Решил, значит, возмущать народ против Советской власти его руками? Вот, мол, какие мы забубённые! Ну что молчишь? Или думаешь, коли ты архиерей, то до тебя руки Советской власти не дотянутся? Дотянутся! Она и не таких господ обламывала! За ней не задержится!
Лёгкая улыбка коснулась лица отца Александра, и он ответил:
- Что можно сообщить заблудшей душе? Сказать, что нельзя убивать и судить судом неправедным? Так для этого надобно иметь Совесть! А если её нет? Вот только непристойно так говорить мне, священнику, ибо долг мой замаливать человеческие грехи, просить за вас прощение у Всевышнего. Если вы не внемлете Божьему слову, тогда как вам объяснить? Всё у тебя, Пендырин, перемешалось в голове и Свет и Тьма! Оглянись! Посмотри, как прекрасен этот Мир! Так зачем тебе вносить от своего имени в него Зло?
Отец Александр говорил умиротворённо. Воцарилась тишина. Селяне подошли поближе и теперь слушали, что скажет оперсот. И они тоже узрели, что столкнулись две Силы: одна наглая, не допускающая сомнений, в галифе цвета ГПУ, в крагах и с наганом на боку. Другая сила - только с крестом на груди.
Оперсот, не совсем понимая, хода мыслей священника, молчал, ожидая того момента, когда он может с яростью тёртого в революционных боях и преданного Партии коммуниста вскрыть колхозникам контрреволюционную сущность попа.
- А ведь за грехи, гражданин Пендырин, всё равно платить придётся и не только там, у Престола Всевышнего, но и на этом Свете. И что печально, не только тебе, но и детям твоим и внукам твоим. Неужто их тебе не жаль? - продолжил отец Александр.
Зосима Исмагилович понял, что он дождался нужного момента, а потому и сказал с утомлённостью в голосе:
- Что ты мне грозишь, поп? Пургу на меня гонишь! Партия коммунистов - это сборище железных бойцов революции, и она учит, что человеческий мусор подлежит изничтожению, и чем скорее это произойдёт, тем лучше! Небось, читал лозунг нашей Партии «Кто не с Нами - тот против Нас»?
- С этим я никогда не соглашусь и вам не советую, - смиренно ответил отец Александр. - Человек не мусор, как это считают большевики, а коли, даже самый большой грешник покается перед Миром, то приблизится к Богу всемилостивому и справедливому! Вот поручили вам совершать это прискорбное для человеческой души дело - разрушить колокольню, которую вы и не строили. А зачем? Чтобы из её кирпичей хлев или баню построить? Но утверждаю: ничего путного из этой затеи не получится! Из тела Храма, можно возвести только Храм. Если кому неизвестно, напомню: не единожды за столетия вражья сила Орды разрушала в Юрьеве Храм Святого Георгия, что находится недалече от вашей Организации, а вот его стены вновь и вновь поднимались из его намоленных камней!
Отец Александр замолчал, потом, глядя на стоящих и сидящих на траве крестьян, улыбнулся, откинув ладонью назад волосы, сказал:
- Чем же мешает колоколенка коммунистическому оку, как заноза в глазу? Вот стоит она у всех на виду, пусть и беззвучно, а душу радует. Но есть Господь, а значит, будет время, когда вновь поднебесный Мир услышит звон колоколов России. Неужто мы самые несчастные люди на Земле?
Он посмотрел на присмиревших крестьян и улыбнулся, и они, как бы согретые его улыбкой и надеждой, тоже улыбнулись.
Пендырин этого не выдержал и, подойдя к священнику почти вплотную, по-петушиному изрёк:
- Ты, поп, не с того конца лучину жжёшь, не бывать этому никогда! Теперь наше времечко пришло! Умрём, но его более не отдадим. А тебе, тихоня, при сельских пролетариях скажу: хватит их своими сказками о загробном Рае тревожить! Этот Рай, за который мы каждый день свою кровь проливаем, не в Небесах, а в грядущем времени и здесь. И будет у нас в достатке... и хлеб, и сахар, и крупа, греча… с керосином!..
- А селёдка, селёдка с хорошим куревом и чаем будет?
- А ситец с мылом?! - выкрикнул женский голос.
Пендырин  поискал глазами тех, кто попробовал расширить в далёком будущем ассортименту яств и ширпотреба и, не найдя их, с достоинством ответил:
- Никаких сомнений. Задача нашей Партии, и её главных Органов обеспечить народ счастливым будущим без попов, кулаков и других мироедов! Будет вам, и селёдка с чаем, и ситец с сахаром! Понятно?!
- А чего тут не понять? - нестройно ответили селяне, стоящие под пристальным оком сотрудника городского ГПУ.
Пендырин, повернувшись к колхозникам, изрёк:
- Только вот таким, - он качнул головою в сторону отца Александра, - планы нашей Партии, что плевок себе под ноги! Вот почему там для них нет места.
 Потом вновь, вцепившись глазами в священника, сказал торжествующе:
- Небось, видел, какой дворец будет стоять на месте вашего Храма Христа Спасителя?
- Не видел, и видеть не хочу, - ответил отец Александр. - То, что по приказу Советского правительства и лично Сталина его уничтожили, знаю, а вот, что на его руинах можно возвести, вообразить не могу. Разве что построить вторую вавилонскую башню? Но, полагаю, что и вам известно, чем окончилось это строительство?
- Этого мне и знать не надо, - ответил с усмешкой Пендырин. - А вот полюбоваться на будущий дворец Советов, где будет заседать ум нашей Партии, ты сможешь, когда прибудешь к нам в ГПУ. Его изображение мы специально из Москвы привезли. Мы для непонятливых в комнате дознания на стене повесили. Понял? На мой характер, такую поднебесную красоту я бы приказал пришпандорить в каждую избёнку, чтобы у нашего народа мозги от такой агитации светлели.
- А что же будет венчать этот Дворец или проще Вавилонскую башню, гражданин Пендырин? - спросил его с усмешкой священник.
Гражданин оперсот, не уловил в его вопросе скрытого сарказма и с гордостью заслуженного большевика во всеуслышание выдал да очень громко, чтобы те, кто стоял дальше от него, тоже слышали:
- Вечно живой Вождь Всемирного Пролетариата - Ленин!..
Крестьяне с какой-то хмурой безразличностью взирали на него. А он начал входить в роль дежурного агитатора. Миряне это уловили, а потому хромоногий селянин с самодельным костылём, возможно, защитник Советской власти или участник обороны Порт-Артура в эпоху царизма, испросил у него право на вопрос, и Пендырин не отказал.
- Мил человек! - обратился к нему инвалид, - я вот одного не понял. На базаре говаривали, что вместо шпиля или, если считать по-прежнему креста, будет устроен на воздусях мавзолей с телом Ленина, что ли? Неужто для его лучшего просыхания и проветривания от древоточцев?
Стоящие неподалёку московские инженеры впервые за этот вечер рассмеялись. Пендырин тоже улыбнулся, услышав такую оригинальную трактовку неграмотным гражданином главной детали гигантского строительного замысла - Дворца Советов, но сдержанно, как это положено сотруднику из Органов.
- Нет. На высоте облаков будет не мавзолей, а статуя Вождя. Он будет стоять во весь рост, с призывно протянутой рукою в направлении пролетариата Запада. Чтобы и они боролись за такую же счастливую жизнь как у нас! Почему именно запада? Полагаю, всем понятно - за его спиною расположен московский Кремль с товарищем Сталиным!..
Солнце уже заметно склонилось к горизонту. Ветер разогнал копоть. Галки и вороны, чей покой под крышей колокольни был нарушен набатом, вонючей гарью и криками возбуждённой толпы утихомирились и теперь готовились к ночлегу.
- Вот и роса пала, - сказал Илюшка, - и потёр одну босую ногу о другую.
- Может, домой побежим, а завтра утром всё досмотрим? - предложил Славка. - Мне ещё надо травы для козы нарвать.
Наверное, они и ушли бы, так и не досмотрев подаренное Судьбой представление, если бы опер Пендырин не напомнил Председателю про бричку.
Поначалу народу показалось, что за переполохом, связанным с приездом пожарной команды, остальные происшествия как бы уже и не в счёт. Но то было наивное представление о конфликтах: ну, повздорили и разошлись по своим делам. Когда же опер приказал подвести к нему мужика в лаптях и Серёжку Буйлова, то всем показалось, что дело приобретает плохой оборот, и как бы и в самом деле их не забрали в ГПУ. Понял это и Председатель, которому не хотелось ввязываться в это смутное дело.
Тогда отец Александр, подошёл к Пендырину и сказал:
- Вы смелый человек, Зосима Исмагилович, это делает вам честь. Вот на колокольню полезли, которая, не ровен час, могла рухнуть, а про последнее, когда в ней стало что-то трескаться и говорить нечего. Что я вам хочу сказать? Темные силы порою пытаются убедить человека в том, что они всесильны, но это не так. Вот вы арестовали этих двух граждан, каждый из которых по-своему хотел донести до нас Правду, да оказались мы глухи к ней. Не приглянулась она и вашей душе, а через вас и Власти, может и ещё кому, а зря. Если нам вдуматься в содеянное ими, то не уж-то они заслуживают 58 статью Уголовного кодекса? Вы ведь и сами в это не верите. Верно? Так отпустите их с Богом, зачем вам на свою душу грех брать? Ведь как ни крути, ни верти, а дело, которое вы вершите, для нормальной души, в самом деле, возмутительно. Вот они и сорвались.
Пендырин взглянул на отца Александра и недовольно сморщился. Он не терпел, когда его просили, как он говорил, «менять революционный статус»…
Став взрослым Арсений узнает, что эти кремне каменные коммунисты-диктаторы, а по сути своей шпана с так называемыми горячими сердцами и чистой совестью, устроивших в России геноцид, будут дисциплинированно менять и «революционный статус», и многое достойное на непотребное, которое изобретут..
- Ясно, - ответил Пендырин. - Только вот поступить иначе не могу, потому я в личном ответе за эти безобразия перед Советской властью и тебе этого не понять!
- А напрасно. Зачем вам перед народом свой лик терять: чай, молва, как покатится, так до гробовой доски её и не остановишь. Народ он, что? Вроде молчит, а сам всё запоминает: и доброе, и злое. А Божья мудрость уже многими веками человеческим опытом проверена. Сказано: «Каким судом судите, таким будете судимы, и какой мерою мерите, такой и вам будут мерить!». Это он нам и напомнил, только своими словами, - сказал отец Александр, указывая на крестьянина в лаптях.- Какая же здесь контрреволюция, коли это из проповедей Господа нашего Иисуса Христа? Или вы считаете Вседержителя контрреволюционером?
Пендырин, не желал погружаться в малопонятные для него рассуждения о Добре и Зле и, не зная, чем он может возразить попу, вдруг вспомнив понравившееся выражение, сказанное московским инженером, хмуро ответил:
- Не с того конца лучину жжёшь, преподобный! У нас свои проповеди.
Серёжа Буйлов стоял чуть в стороне. На его лице по-прежнему мерцала рассеянная улыбка, и вся его отстранённость как бы говорила, что всё происходящие очень интересно, но это к нему не имеет никакого отношения. В руке он держал батистовый носовой платок, которым помахивал около лица, как бы вдыхая оставшийся в нём букет приятных ему запахов. Даже со стороны было видно, что он человек не от Мира сего.
- Так что не берите грех на душу! - продолжил отец Александр. - Тихий он, да и какое ему дело до вашей политики. Можно по-разному оценить его поступок. Но одно видно: его душа ближе к Богу. А то, что звонил в колокол, так это ему с малолетства было любо слушать. А как переболел воспалением, то один слух и остался. Так простите его.
И опять Арсений увидел, как в молчании встретились глаза оперсота и отца Александра. И опять он ощутил, как столкнулись две Силы, два русских человека, один из которых был облечён земною Властью, жестокой и беспощадной, а другой тоже Властью, но только невидимой со стороны и по возрасту Арсению ещё мало понятной.
Его память сохранила на все времена этих двух людей, стоящих один против другого в лучах уже нежаркого предзакатного Солнца, между которыми и находились две человеческих жизни. И одна Сила просила спасти и сохранить, а другая требовала наказания. И душа Арсения склонилась к этой ещё не совсем понятной, но светлой Силе, просящей и прощающей...

8

Когда Арсений впервые увидел Серёжу Буйлова, тому было лет тринадцать – четырнадцать. Был он стройный с приятным лицом, на котором после болезни так и осталось выражение какой-то детской улыбчивости. К убогим на Руси всегда был интерес часто небескорыстный. Сия чаша не обошла и его. Взрослые на закате дня, отдыхая на лавочках перед своими палисадниками, видели его одинокую фигурку, идущую по своим делам на станцию. При этом его непременно жалели. В который раз начинали обсуждать его горемычную судьбу и вообще печали семьи бывшего делового человека Константина Петровича Буйлова, отца Серёжи.
Тот был не из местных жителей, а приезжий из Олонецкой губернии. По какой причине он там оставил довольно прибыльное лесное дело, никто толком не знал. Кто-то говорил, что причина тому была трагедия, когда на лесосплаве утонул его старший сын, после чего он с семьёй и подался в Юрьев - Польский.
Была и другая версия: желание перебраться поближе к Москве ради того, чтобы отправить способного к наукам сына учиться в Московский университет, но которое после его болезни потеряло смысл.
Прибыв в город ещё до революционных преобразований в стране, он первым делом построил дом, добротный пятистенок с широкой верандой, открытый ветру и солнцу, до невозможности декорированный деревянным узорочьем. Конёк дома украшал флюгер в виде горланящего петуха, который когда-то отковал в станционной кузнице лично Иван Иванович Колокольцев, дед Арсения. Старший Буйлов был достаточно богат, чтобы построить себе и каменный дом в центре города. Но он ограничился сосновым пятистенком, поставив его в конце улицы, которая упиралась в уходящее к горизонту живописное поле, иногда засеянное овсом, но чаще гречихой или горохом. Думается, что он, надышавшись по молодости хвойными лесами тайги, пожелал, чтобы и здесь в доме пахло живицей. Почему для своей жизни он выбрал Юрьев, а скажем, не Сергиев - Посад или Александровскую слободу, которые на сотню километров были ближе к столице? В этом была загадка его характера, хотя кое-что позже и разъяснилось.
Возможно, что после таёжной глухомани его поразил этот почти игрушечный древний городок, посреди вольной степи - владимирского Ополья. Со своим Кремлём, земляным валом и даже сохранившимся от времён татарских набегов рвом, в котором по весне в любовном экстазе заливисто стонали лягушки. Да и возраст его был равен Первопрестольной - считай, те же без малого восемьсот лет. К тому же город, украшенный белоснежными Храмами Михайло - Архангельского монастыря и вкупе со столетними деревьями был очень наряден. А если ещё добавить, что через город с элегантным извивом протекала светло струйная Колокша с ракушками на песчаных перекатах, с жёлтыми кубышками и белыми речными лилиями в маленьких затонах, с порхающими над ними сине-зелёными стрекозами, то большего он себе не желал. Да ещё в пору хоть с крыльца лови плотву и щук, то лучшего места его душе и не требовалось.
До революционных преобразований торговые ряды городского базара были наполнены бесхитростной, но аппетитной снедью и прочим товаром, что могло не только пригодиться в хозяйстве, но и приглянуться когда красотою хохломских изделий, когда стекольным товаром из Гусь -Хрустального. Что же касается его трудовой деятельности в городе, то со слов его родни Арсению запомнилось, что помимо прибыли от лесной биржи он вошел в долю на ткацкой фабрике, где занялся развитием красильного дела.
Подобная влюблённость в города более свойственна людям не местным, а пришлым, ибо только перед ними может открываться их поэтическое очарование, которое для обывателя затянуто пеленою повседневного труда и обыденности.
Когда к нему по делам приезжали гости из Москвы, он всякий раз им напоминал, что «хотя Юрьев и мал город, да как золотник дорог». А что касается реки, сообщал он гостю, то по чистоте своей она не ровня Москве-реке, по которой у Кремля, сам видел, говно плавает. В подтверждение своих слов, если гость был охоч до рыбалки, они брали бамбуковые удочки и отправлялись на берег реки под крону какой-нибудь древней ветлы, толстой, как африканский баобаб, чтобы среди кувшинок наловить плотвы или окуней.
Возможно, это утвердилось в памяти Арсения по случаю присказки, которую любила говаривать его бабушка Варвара Петровна. Звучала она так: «народ в лаптях ходил, да чисту воду пил!»
Её значение он понял потом, когда ещё оставалось в памяти горожан строительство обширного пруда около текстильной фабрики, сооруженного на средства Буйлова. То была в глиняных берегах большая квадратная чаша, вырытая ручным способом, которая надёжно защищала от ядовитых сливов красильни Колокшу, а заодно и протекающую невдалеке маленькую речушку с древним именем Гза, впадающую в Колокшу.
Но что было интересно. Ширина и глубина пруда была таковой, что уровень сливаемой в него грязной воды из красильни никогда не поднимался выше предельной отметки, даже от затяжных осенних дождей или от таявших снегов по весне. Этот феномен объяснялся очень просто. Конструкцию пруда и его объём рассчитал его московский приятель, специалист по обводнению заволжских пустынных земель, который положил в основу проектируемого пруда принцип существования миллионы лет в азиатских пустынях Аральского моря, - сколько воды убыло, столько и должно прибыть. И не меньше и не больше! Регулятором была сама Природа!
Стремление его компаньонов расширить красильное дело, при сохранении объёма этого рукотворного пруда он аргументировал грубо, но доходчиво: «Уважаемые господа, не следует прибыль хватать и ртом и жопой!»… 
Потом в городе появится Советская власть, отягощённая заботой о Всемирной революции, на фоне которой периодическая очистка пруда станет хлопотным и затратным делом, а потому, в соответствии с моралью большевизма, необязательным. К тому же острая потребность славной Диктатуры пролетариата, особенно в кумачовой краске приведёт к тому, что Советская власть не успеет отметить и десятилетия Октябрьского переворота в стране, как пруд однажды переполнится ядовитыми продуктами любимого цвета Карла Маркса, и тогда первой умрёт Гза, а второй будет Колокша. И когда в отравленной реке сгинет рыба вместе с лягушатами и водомерками, а бельё можно будет не стирать, а красить, вот тогда народ и вспомнит доброй памятью эксплуататора и мироеда Константина Петровича Буйлова…
Каждое половодье в охотничьих сапогах, перемазанный по уши глиной, с лопатой в руках и бригадой рабочих он обихаживал этот отстойник, чтобы из него ни одна пригоршня ядовитых отходов не попала в Гзу. И неважно был ли в это время в городе Престольный праздник, а то и вовсе Пасха, он этим занимался, не обращая внимания на созерцающий и посмеивающийся над ним народ, праздный и весёлый от хмеля, от ощущения собственного превосходства над такими не от мира сего чудаками, богатеями как Буйлов…
Какое-то время ему удалось походить в пиджаке и даже при галстуке в качестве мелкого служащего советского учреждения. Вот только чем он занимался, Арсений не помнил, но со слов своего дяди Гриши знал, что для руководства даже такими районными конторами, как «Загот яйцо», «Загот шкура», «Загот утильсырьё» и прочие «Заготы» обязательно требовалось наличия членского билета коммуниста, которого у этого гражданина по понятной причине не было.
Однажды он спросил дядю Гришу:
- А если это будет « Загот навоз», и тогда начальник должен быть партийным?
- Непременно! - ответил он и рассмеялся…
Так что вскорости ему зачли его бывший социальный статус мироеда, и он был изгнан из всех заведений, где могла пригодиться деловая смекалка, энергия и гражданская порядочность, нетерпимая большевиками всех мастей от дня их появления на земле, до сегодняшнего дня и, надеюсь, их будущего исчезновения…
 Потом настало время, когда ему, а также отцу Александру настоятельно посоветовали заняться в качестве чернорабочих на железнодорожной станции разгрузкой из вагонов каменного угля, поступающего на текстильную фабрику…
Теперь рассматривая эти события прошедшего времени, он видит, как они с широкими совковыми лопатами на плече, чёрные от угольной пыли бредут по Вокзальной улице. Арсений знал, что прежде чем они разойдутся по своим домам, непременно по дороге зайдут к ним домой, чтобы во дворе сохранить лопаты до завтрашнего утра. Затем они умоют свои лица, чтобы походить хотя бы на мулатов, а не на негров.
Сейчас он пытался  выжать из детской памяти ещё одну важную для себя деталь - отношение жителей города к судьбам этих двух граждан, по большевистской мерке эксплуататорам. Кое-кто при встрече с ними мог молча поклониться или даже приподнять картуз или кепку. И всё же в памяти осталось странное ощущение. Казалось, что эти двое граждан города как две птицы только ждут даты своего отлёта в неведомые края.
Приведя себя в порядок, они перед дорогой домой садились на скамейку у ворот, чтобы немного передохнуть. Арсений помнил их бдение: Буйлов закуривал папиросу, а отец Александр молча жуёт травинку и смотрит куда-то вдаль, то ли на перелопаченную ими за день кучу угля около железнодорожных путей, за которой поутру с фабрики приедет полуторка. А может на кузмадинскую церковь, на её колоколенку, на которой последние лучи Солнца обязательно зажгут золотой фитилёк креста.
О чём он думал в эти минуты отдохновения? Тогда Арсению было неведомо, а теперь знал: то были невесёлые мысли.
Потом к ним подсаживался дедушка, но чаще появлялся дядя Гриша, который любил принимать участие в их разговоре, но больше их послушать. О чем они между собою толковали, Арсением давно забылось, но осталось ощущение, что дом его деда был для них доброй пристанью, от которой этим двум капитанам предстояло отплыть к другим Берегам, откуда не будет возвращения, как и миллионам подобных им. Где та «пристань», где покоятся их души?
Потом окажется, что количество таких «пристаней», известных и тайных окажется столь огромно, что это будет равно геноциду российского народа. Он старательно реализовался Коммунистической партией Советского Союза в течение его существования!
 Вот совсем недавно, спустя 80 лет, энтузиасты справедливости обнаружили одну из таких секретных от народа «пристаней», на землях Карелии, сооруженную славными чекистами для 10 тысяч, а может и более граждан России – в местечке Сандермах…

Первым, летом 1936 года, отбыл на вечное поселение в болота строящихся Печорских концлагерей ГУЛАГа бывший деловой человек Буйлов - старший. Верующие и неверующие граждане с психологией крепостных отнеслись к этому факту, как к явлению вполне нормальному, точнее естественному для него, а потому стали привыкать, к тому, что Советская власть срыгивала в бездну всё, что претит её аппетиту, что было ей непонятно или просто мозолило глаза своей правдой. При таком раскладе семья Буйлова с государственным клеймом «лишенцев» и оказалась вне закона. Это значит, что первым делом её «уплотнили», то есть отобрали дом и превратили его в общежитие для пришлого пролетариата завода «Шестой номер». Затем провели революционно-справедливую национализацию оставшегося имущества ссыльного. После чего жена бывшего мироеда Константина Петровича Буйлова и его сын Сергей стали жить-поживать и добра наживать в бывшей кладовке, в которой сердобольный пролетариат пропилил им в бревенчатой стене маленькое оконце.
Зосима Пендырин был нежаден и при приватизации чужого имущества польстился лишь на картину с пасущимися на лугу лошадями художника Поленова, да на лакированные кожаные щитки - «краги», именуемые в честь французского генерала Краги, которые при наличии брюк «галифе» обжимали икры ног. При этом непременно полагалась кожаная обувь, а не парусиновая «на резиновом ходу». Судачили, что Буйлов старший как человек с юмором, будучи по своим делам во Франции, привёз их для потехи, так же как иностранцы удивляют свой христианский народ пахнущими липовым лубом русскими лаптями или балалайками.
Кто знает. Может, в нём жило предчувствие того, что один из устроителей новой России, приведших страну к разорению, однажды вырядится на потеху горожан в эти скоморошьи причиндалы? Так оно и получилось. Но в их употреблении  была одна смешная странность. Дело в том, что у оперсота Пендырина по бедности было только две пары ботинок на резиновом ходу и к тому же обе парусиновые. Одну из них он начищал чёрным гуталином - обувь для повседневной оперативной работы. Другую пару густо белил разведённым в воде зубным порошком - то была обувь для революционных Праздничных дней. В такой комбинации лакированные кожаные чёрные как смоль краги при парусиновых ботинках особенно трогательно подчёркивали разницу экономических достижений двух Великих революций - французской и русской…
Когда на следующее лето Арсений приехал в Юрьев, то Сергей уже жил один. Зимой его мать простудилась и от каких-то осложнений умерла. Серёжа, по своему детскому разумению, долго не мог понять, что произошло с ней, а только плакал. Потом смеялся и не хотел поверить, что её нет уже в живых...
Бабушка Варя рассказала, что соседи по улице помогли справить по христианскому обычаю похороны. Отец Александр на кладбище отслужил панихиду, а могилу в промороженной земле по душевной доброте, вырыли жильцы - рабочие заводика «Шестой номер». Они же посчитали необходимым сделать поминки по усопшей хорошей тетке Семёновне за свой счёт и «по полной программе».
Потом бабушка рассказывала, что эта программа закончилась, не очень хорошо, потому что работяги перепились брагой и даже от сердобольности пытались спьяну подпоить и Серёжку, чтобы он напрасно не убивался по матери.
- Нешто такое можно делать?! – гневалась  она. -  Напоить убогого! Да на них креста нет!
Потом, как и положено среди пролетариата, была драка. Она переполошила всю Школьную улицу, когда один из слесарей с Владимирской улицы, допившись до белой горячки, выхватил из печи пылающее полено и, отбиваясь им от наседающих на него собутыльников, начал метаться по дому, грозя его сжечь, а заодно и всё вокруг. В ту лунную ночь этого бугая еле обротали, но ему всё же удалось припечатать подвернувшегося на улице под его руку случайного прохожего и двоих из своих собутыльников.
 Когда был наведён порядок, а перепившаяся бригада лежала пластом, для разбирательства молодецкого мордобоя прибыл оперсот Пендырин.
Понятно, что факт поминок, перешедших в попойку, отягощённую драками, был им воспринят, как результат воздействия на души трудящихся неких антисоветских сил. Поскольку с перебравшихся зельем пролетариев взятки были гладки, то корень зла он видел в отце Александре. Для Пендырина было ясно, что принародной панихидой да ещё в церковном облачении он не только плюнул, но буквально харкнул с высокой колокольни на установки и рекомендации Советской власти. Так выразился оперсот и внёс это факт на счёт священника в «дебет-кредит», который носил в потёртом портфельчике.
С того времени в поведении Серёжи появилось нечто новое и поначалу непонятное - его ежедневное хождение на станцию к приходу почтового поезда Москва-Кинешма, который прибывал к вечеру. Жители улицы Вокзальной на вечерних посиделках, провожая взглядом идущего на станцию Буйлова - младшего, поначалу ломали голову над этой загадкой. Но потом случайно узнали, что Пендырин сам, не ведая того, внёс в его незрелый разум надежду на скорое возвращение его отца.
Узнав, что заключённых возят в особом вагоне с решётками на окнах, он и приходил к поезду каждый день и, стоя у вагона, напряженно всматривался в окна, как собачонка, потерявшая своего доброго хозяина, ожидая, что сейчас откроется дверь и выйдет его отец. Детская его душа, видимо, истосковалась от одиночества, а память об отце, единственно родном для него на земле человеке, материализовалась в некий постоянно преследующий его образ, а потому для встречи поезда у него не было помех ни при какой погоде.
Пока паровоз на станции заправлялся водою, он молча стоял у арестантского вагона, порою, не обращая внимания на потоки дождя и глядя на зарешеченную дверь, улыбался каким-то своим мыслям. Он безмолвно вглядывался в мутное зарешёченное стекло двери, пока поезд не отходил от перрона. Только после того, как вдали исчезал рубиновый огонёк последнего вагона, он отправлялся домой, чтобы завтра вновь вернуться на то же место.
Поездные бригады соседнего почтового вагона уже приметили этого паренька не от Мира сего, молчаливо стоящего у безлюдного арестантского вагона, догадываясь о случившейся беде и его одинокости, пытались расшевелить его стоическое молчание участливыми словами, а он, слушая их, только улыбался.
Поезда приходили и уходили, а отца всё не было. И всё равно он возвращался домой с лицом, просветлённым от неумирающей в нём надежды, что вот завтра...
Можно предположить, что как инвалид детства он мог получать лишь нищенскую пенсию, которая без подсобного хозяйства, которого у него не было, не имела никакого жизненного значения, а потому ему приходилось рассчитывать лишь на подаяние.
Однако это унизительное действо затушёвывалось человеческой сердобольностью, хранимой в душе старожилов, которые ещё продолжали помнить божеские заповеди, невзирая на собственную непролазную бедность. Так, не имея денег, он не особенно голодал, был одет и обут. Более того, оставшись один на один с Судьбой, сохранил свою остойчивость. На удивление всем он ходил в опрятной одежде, в чистых рубашках и начищенных ботинках, на которые в дождливую погоду всегда надевал калоши. Говорили, что перед смертью его мать - Семёновна оставила ему список того, что он должен был непременно делать, когда останется один. И судя по всему, он исправно исполнял её указания с той мерой ответственности, которая присуща только очень послушным детям. О том, что его мать умерла, он как бы догадывался, и если какой-нибудь шутник ради смеха расспрашивал его, что он об этом думает, то Сергей с радостной улыбкой сообщал этому прохвосту, что мама ушла на Небо и оттуда на него строго смотрит. Видимо, у него было необычайно обострено обоняние и по этой причине он по-детски бесхитростно, захаживал в парикмахерскую и просил, чтобы ему немного побрызгали одеколоном на его чистый батистовый платок. Парикмахеры улыбались его просьбе и никогда в ней не отказывали. Из парикмахерской он выходил радостно просветлённым, от ощущения приятного для него аромата, помахивая платком около лица. И мальчишки эти «безобидные змеёныши», как  называла их бабушка Варя, увидев его идущим по улице Вокзальной или ещё где, кричали ему вослед:
- Серёжа модный!!! Серёжа модный!!! - стараясь привлечь этой дразнилкой к себе его внимание. Он оборачивался, и они видели его смущённую улыбку, при этом им всегда почему-то делалось немного стыдно.
Так уж случилось, что в последний раз Арсений его видел лютой зимою 1942 года. Он спал в бане на скамейке около парной. Возможно, в ту пору это было для него единственное тёплое и спокойное место на всей Земле.
За прошедшие четыре года он повзрослел, его голое тело было худым, но не болезненным. Юношеский пушок, который ранее покрывал его лицо теперь превратился в редкую светлую бородку. Арсений стоял рядом и глядел на его красивое и удивительно спокойное лицо, на котором как бы отпечатались и мудрость, и доброта, и печаль и что-то ещё, чему нет слов, но что никогда уже не забывается…
Теперь Буйлов младший стоял перед Пендыриным и по-прежнему улыбался.
- Ну, что ты всё хихикаешь? - спросил оперсот с раздражением. - А впрочем, что с тебя взять, ничего ты не понимаешь! В чём, в чём дурак, а нагадить в карман Советской власти ума хватило, ядрёна вошь! Что ты уставил на меня свои буркалы? Ты пяль их на того, кто подрядил тебя на это паскудное дело! Сам бы ты не допер до него, если бы не этот чёрный ворон.
И он пальцем указал на отца Александра.
- Что молчишь? Значит никто? Сам ангелочком залетел на колокольню, чтобы Советская власть видела и слышала, как вы самовольничаете? - громко продолжал Пендырин и победоносно окинул взглядом притихшую толпу селян, которая заметно уплотнилась и теперь в надвигающихся сумерках представляла собою как бы одно трудно различимое лицо.
- Так что с ним делать? - спросил мужик, бывший по царскому времени десятским, а ныне колхозный активист, который как бы теперь добровольно согласился охранять Серёжу и мужика в лаптях.
- Оставь его, пусть идёт домой, - ответил Пендырин, - он не разумен, а вот с попом следует разобраться!
- Не сотрясай понапрасну воздух, попечитель порядка, - ответил ему отец Александр. - Завершайте свои гнусные дела, раз вы при власти. Но только запомните, - всё дурное вам зачтёт Вседержитель, хоть вы и не верите в мощь его десницы !
- А ты мне Богом не грози, защитник хренов! Нешто он сильнее этого? - сказал опер и похлопал рукою по кобуре и добавил, - и…  нашего ГПУ!
Отец Александр, пожалуй, впервые рассмеялся и сказал:
- Да о чём речь, Зосима Исмагилович! Конечно, сильнее и вашего ЧК, и ГПУ, и НКВД того, что будет потом похожее на эти организации. Вам не устоять против Него. Вопрос лишь во времени. Хоть пулемёт на свою шею повесьте. Неужто это ещё не ведомо вам, поводырям народным?
В толпе громко рассмеялись взрослые и особенно дети, видимо, представив на шее оперсота пулемёт. Пендырин пропустил мимо ушей этот оскорбительный смешок и злобно ответил:
- Зато я знаю, как Советская власть умеет просветлять людские души!
- Нет, Пендырин! - ответил священник, перейдя на «ты», полагая, что не стоит ему метать бисер перед свиньёй. - Ложью да злодействами её не просветишь!
И тут отец Александр обратился к одному из московских инженеров, который всё время старался быть несколько в стороне от священника, но теперь оказался рядом:
- Фрол Карпович! Нешто ты меня не узнал? В Семинарии вместе учились, в одной трапезной кашу со щами ели! И на тебе? Как чужие! Или полагал, что на Земле и следа моего уже не осталось? Так давай поздороваемся. Или мы уже и не православные? Я смотрю, ты здесь вроде консультанта по уничтожению Храмов, что ли? Может, сняв свое облачение, уже и в распорядителях ходишь? Или ошибаюсь?
Фрол Карпович злобно посмотрел на отца Александра и, двигая желваками, произнёс сквозь зубы:
- А тебе-то, какое дело до меня, Глеб Максимилианович? Я тебя не поучаю и в душу твою не лезу!
- Да неужто? - с усмешкой ответил отец Александр. - А чего это ты с меня вдруг снял сан священника? Хочешь меня с собою уровнять? Я понимаю, у тебя для служения Богу не плечи оказались слабоваты для рясы и креста, а Душа не потянула.
- А ты думаешь, что есть только одна Правда на Земле? - вновь процедил сквозь зубы Фрол Карпович. - Или только одна Христова Вера может служить трудовому народу? Вот он стоит перед тобою и знает, что есть указания Партии и её Правительства по приведению религиозных основ в соответствие с Программой строительства Социализма в стране. Мне ли тебе объяснять, Глеб Максимилианович, что обилие культовых сооружений в государстве не есть лучший ответ этому?
- Ты с испугу впитал эту ахинею? - с усмешкой спросил его отец Александр.  Это надо же? Подобное даже с перепоя не может втемяшиться в голову. Взрывать Храмы, рушить колокольни и полагать при этом, что народ, подтянув портки, побежит без оглядки в Социализм? С испуга что ли? Разве можно создать человеческий Мир, назови его хоть Социализмом, или Коммунизмом или ещё чем без Христовой любви к человеку, без Доброты к любой живой твари, ниспосланной нам для украшения Земли Господом нашим? Разве тебе не ведомо, что всякая Душа, рождённая на Земле, имеет равные права на жизнь, будь то муравьишка или человек? Вот ты получил циркуляр уничтожить кузмадинскую колокольню. Неужели, глядя на неё, у тебя ничего не колыхнулось в душе, когда по твоей воле её окутала смрадная копоть? Что на это скажешь, Фрол?
Арсений видел, как к бывшему священнику отцу Фролу подошли его московские спутники, как бы для поддержки его трудового духа, и теперь безмолвно и недружелюбно уставились на отца Александра. Народ тоже с интересом наблюдал эту перепалку Юрьевского архиерея с каким-то приезжим расстригой.
Отец Александр отбросил сползшую на лоб прядь волос и прежде чем уйти отсюда сказал, скорбно глядя на эту компанию:
- А ты знаешь, Фрол, сейчас мои мысли даже уже и не о колокольне, которую вы всё равно порушите, а о тебе. Когда ты учился в Семинарии, не было у меня смуты - умён, прилежен, в молитвах закаливал свою Душу, чтобы стать пастырем, а вот видишь, как всё получилось?
Отец Александр замолчал и по его лицу Арсений понял, что ему было по-настоящему жалко бывшего священника.
- Одному Господу ведомо, что предстоит нам принять за нашу Веру, - продолжил он, - но не мы первые, не мы и последние на русской земле. И всё же я знаю, - всё равно мы устоим, не все, конечно! И настанет Время, когда над нашей Русью снова поплывёт звон колоколов, и в них вольются голоса и наших Душ, и верующих, и всех принявших во спасение Покаяние! Только твоего покаяния, Фрол, там уже не будет и об этом сейчас моя печаль! Я ведь прощаюсь с тобою как с моим братом, которого Господь всем наградил. А ты струсил и отказался от Господа. Всё сменил - не только лик свой, но и душу свою!
До этого Арсений смотрел только на отца Александра, на его очень печальное лицо, а когда взглянул на Фрола, то увидел, что его глаза закрыты, а чисто выбритое лицо было спокойно, будто он стоя задремал.
 «Чего это с ним?» - подумал Арсений.
И тот вдруг открыл глаза и сказал:
; Зачем ты так, Глеб? Добровольно подняться на Голгофу у меня не хватит сил, а быть задавленным в безвестности не позволяет моё тщеславие! Знаю я, это мой грех и для него у меня нет права на его искупление. Прости хоть ты меня, ... если можешь. Но и тебе скажу на прощание: может, ты объяснишь, хотя бы своей Душе, как такое могло случиться, что тысячелетия существовавший Православный мир и пропитывающий народ России каждодневно от дня его рождения до дня его смерти, большевики сумели обрушить за один год? За просто так осуществить такое безбожие было невозможно даже Князю тьмы, как бы он не старался. Может быть, это произошло потому, что, Церковь служила не просветлению души человека на основе любви к нему, а в основном, по неписаным законам её византийского происхождения, умению прислуживать Власти и её бредовым желаниям, а вовсе не народу? За это Церковь и её Клир получали от неё жирную мзду. А если это так, то под его гнев пошла не только царская власть, но и все её приспешники.
А мог ли народ отделить тех, кто был для него духовной опорой в его страданиях и защитой от зла, от тех, кто воспринимал свой сан в жизни среди православного народа, как своё доходное существование? Теперь я знаю, что в хаосе разрушения российского государства не мог. И, думается мне, что Православная церковь, пожелав забыть главную идею Христа «что Богу богово, а Кесарю кесарево» не получила защиты от своего народа, которому она была обязана служить, а что потом произошло тебе ведомо. Такие как ты, Глеб, - верующие в Свет ни Власти светской, ни Власти церковной не нужны. Да и той, что от неё останется на потом, не понадобитесь.
Он повернулся и пошёл к подкопу, из которого по земле стлался чёрный едкий дым.
Фрол Карпович так и не оглянулся, и Арсению показалось, что ему хочется навсегда уйти в его жаркую пасть…
- Пойдёмте отсюда, - сказал отец Александр, обращаясь к Арсению и его приятелям. - Отрокам негоже это видеть.
И они тронулись в обратный путь по той же дороге, по какой и пришли  краем хлебного поля.
Солнце, коснувшись фиолетовых туч у горизонта, прожгло их и теперь напоследок неярко освещало своими оранжевыми лучами окраину города и край Вокзальной улицы, вначале которой на взгорке под кроной тополя бордовым цветом проглядывался  его дом. Арсений знал, что его долгое отсутствие уже замечено, а потому следует ожидать хорошей нотации от домашних. Да у Славки с Илюшкой было ещё дело по хозяйству - до темноты успеть нарвать травы для коз. Потому они и старались поспевать за размашистыми шагами отца Александра. Но тот вдруг остановился, да так неожиданно, что они на него даже наткнулись, как слепцы на поводыря. Он стоял и смотрел на ржаное поле, по которому от ветра мягко колыхались его шелковистые зелёные волны, а потом спросил:
- Вы видели море?
- Нет! - уверенно и сразу за всех ответил Арсений.
Отец Александр ничего не сказал, а только простёр свою руку, как бы принимая эту нежную шелковистую благодать себе на ладонь, а потом сообщил:
- Вот и на море, когда оно бывает спокойным, к берегу плывут такие же плавные волны, только море огромное до самого горизонта и ещё дальше.
- И тоже, зелёное? - полюбопытствовал Славка.
- Нет! - ответил он, - бывает голубым, как бирюза, или как наше небо - синим!
- А бывает чёрным или белым? - спросил Илья, чтобы исчерпать до конца цветовую палитру морей и океанов.
- Чёрным разве ночью, а белым бывает, если смотреть издалека. Да таким, будто, небо на горизонте переходит в море или море в небо, как кому покажется.
Он ещё постоял, любуясь колышущимися волнами поспевающих хлебов и, уже более не останавливаясь, они продолжили свой путь.
 Когда они по лаве перешли реку, то до Вокзальной улицы было уже рукою подать.
- До завтра, Арсений, - сказал ему Илюшка, - мы побежим, торопиться надо!
Он помнит, что ему тоже хотелось отправиться в их компании, но рядом шёл отец Александр, не только знакомый его деда, но ещё и отец Симки, приятеля дяди Гены. Так что покинуть отца Александра было с его стороны невежливо.
Дорога начала подниматься в гору, и только поравнявшись с домом Арсения, отец Александр остановился и сказал:
- Передай, крестник, дедушке и Варваре Петровне от меня поклон.
И тут Арсений вдруг вспомнил, что у них дома Сима давно оставил книгу, а её положено вернуть. В этот момент он вдруг растерялся, поскольку не знал, как ему обратиться к священнику. Назвать его: «отец Александр?» Это ему показалось странным: какой он ему отец? Коли он в рясе и с крестом на груди! Получилось бы нескладно! Правда, бабушка порою его называла почему-то Глебом Максимилиановичем.
Отец Александр уходил, тяжело поднимаясь в гору, и больше нельзя было ждать. Не найдя ничего более подходящего, он крикнул:
- А Сима у нас книгу забыл!!!
От этого несуразного выкрика тот остановился на гребне дороги, на фоне чернеющих на востоке облаков и с удивлением посмотрел на него, не понимая смысла этого выкрика. Тогда Арсений ещё раз повторил его, но только уже тише:
- Книгу забыл.
Отец Александр повернулся и пошел ему навстречу.
- Какую книгу? - спросил он, подходя к нему, и Арсений заметил, как его губ коснулась усмешка.
- Оранжевую! - смутившись, ответил он.
- Какую, какую? - с улыбкой переспросил отец Александр.
- Оранжевую, - краснея, выдавил из себя Арсений.
Священник рассмеялся, потом потрепал его волосы ладонью, загрубевшей от лопаты и угольной пыли, и сказал:
- А ты, крестник, шутник! Разве в книге важен цвет переплёта?
- Нет.
- Тогда кто же автор?
- Бред Гар..т, - ответил Арсений чётко и раздельно, как по слогам.
- И что же ты там прочёл?
- «Счастье ревущего стана».
Ну что же, читай дальше, и пусть эта книга останется у тебя навсегда.
- Да нет. Я как прочту обязательно верну Симе.
Он как-то странно посмотрел на Арсения и, сняв с его головы свою тёплую ладонь, сказал:
- Не надо. Возьми её себе на память о Симе. Только обязательно прочти. Френсис Бред Гарт хороший американский писатель. Кто знает, может быть и ты, когда вырастешь, тоже напишешь книгу. Как думаешь? - спросил он с улыбкой.
- Не знаю, - честно ответил Арсений и пожал плечами.
Отец Александр пошёл по дроге дальше, а он продолжал смотреть ему вослед, пока тот не оказался на горбе дороги, на фоне облаков. Священник неожиданно остановился, обернулся и, видя, что Арсений провожает его своим взглядом, взял да перекрестил его, вроде, как выдал ему на всю жизнь охранную грамоту…
Явиться домой тайком он уже не мог, а потому нарочито громко распахнул калитку и вошёл во двор, где на крыльце его дожидалась мама.
- Ты где шатался? - недовольно спросила она его. - Давно пора ужинать, мы тебя обыскались.
Наверное, следовало сказать, что он со Славкой Ильичёвым и Илюшкой Ермолаевым бегали в Кузмадино смотреть, как будут рушить колокольню. Но именно в этот момент в его душе опять возникло непонятное чувство участия в каком-то гадком и непристойном для человека деле. Тогда ему показалось, что, сообщив это своей маме, он что-то навсегда утратит в её глазах. И тогда он... соврал:
- Да в Плоском овраге играли в мексиканских пеонов.
- Ну ладно, пеон, - примирительно сказала она, - быстро умывайся, и идём ужинать.
Из крайнего окна, около которого располагался обеденный стол, в последних лучах уходящего за горизонт Солнца через ветки берёзы, была по-прежнему видна кузмадинская колокольня. В эту пору вечера она особенно походила на белоснежную свечу, поставленную посреди зелёных полей, а неразличимый за дальностью расстояния крест опять превратился в тонкую струйку золотого света, устремлённого в поднебесье. И от её созерцания Арсению вдруг стало удивительно хорошо и настолько, что это ощущение запало в него на всю жизнь. Тогда по наивной детской вере ему показалось, что колоколенка не упала, а значит, он будет каждое лето приезжать в Юрьев - Польский и, просыпаясь в первое утро своих каникул, видеть, как она проглядывается из окна через гроздья цветущих рябин палисадника и плакучие ветки берёзы…
Так, помимо своей воли он и запомнил на всю жизни этот первый художественный образ Русской земли. В нём не было никакого религиозного чувства, скорее он был его талисманом, который хранил его от бед и дарил радость на будущее…
С этими или очень похожими мыслями он и заснул в тот вечер, полагая, что в Мире, где суждено ему жить есть некие Вечные и нерушимые понятия, как-то: кузмадинская колокольня, серебристый тополь в три обхвата, который своею кроной покрывал полдома семьи Колокольцевых, город Юрьев - Польский с его Кремлём и храмами. И многое другое, что ему будет ещё суждено обрести.
 Тогда явилось какое-то смутное, не до конца понятное его разуму ощущение, из которого он извлёк только одно: чтобы это существовало на Земле, люди должны быть такими же смелым и добрыми, как Глеб Максимилианович, он же отец Александр, которого бабушка Варя иногда именовала Преподобным...

Колокольня рухнула на восходе Солнца следующего дня. Когда её золочёный крест вспыхнул в его лучах в последней раз. Об этом, заикаясь от нервного потрясения, известил своих селян пастух Софронов Кряквин, который в то утро припозднился с выгоном скотины по случаю своего похмелья после проводов своего сына в мореходное училище.
Когда поутру мимо неё, мыча и блея, мирно шествовало колхозное стадо на выпас, пастух услышал доселе неведомый ему звук и в следующее мгновение на его глазах колокольня, вдруг надломившись в поясе, рухнула не под гору, как планировали московские инженеры, а большая часть её обрушилась у её же основания.
Своим грохотом среди утренней тишины и всполохом известковой пыли, в клубах чёрного пепла, поднявшихся столбом, она так напугала своей неожиданностью стадо, что оно, в ужасе рванула во все стороны, круша прясла, ломая изгороди палисадников и топча огороды, лишь бы подальше убежать от этого ужаса.
Софрон, как единственный очевидец, потом с удовольствием рассказывал об увиденном прошествии, каждый раз добавляя всё новые и новые детали, с помощью которых, приближая свою персону всё ближе и ближе к стенам падающей колокольни.
Однажды кто-то не выдержал этого и спросил:
- А не малую ли ты нужду, Софрон, справлял у её стен, когда колокольня рухнула? И как это тебя не придавила нечистая сила?
С этого момента дальнейшее раскрашивание этого события было им прекращено. Однако при подходящем разговоре он мог, как бы намекнув, сказать, что Господь хороших людей хранит.
Роль пастуха по указанию товарища Пендырина была отмечена Председателем колхоза. Софрону Кряквину записали дополнительно четыре трудовых дня из расчёта среднего заработка колхозника по максимально допустимым расценкам 1936 года по 20 копеек за трудодень. Итого, стало быть, 80 копеек.
В бухгалтерской учётной ведомости под графою: «За какую работу засчитываются трудодни», Председатель долго размышлял, посапывал и покашливал, прежде чем собственноручно написал «Мог быть раздавлен колокольней».
Колхозный счетовод Пелагея  Козодоева, которая держала пресс-папье, чтобы промокнуть чернила написанной строки в «Амбарной книге», не удержалась и съязвила не то в адрес Софрона, не то Председателя, заметив, что колокольня падала только один день, а вовсе не четыре.

9

Молва о том, что в селе Кузмадино инженеры из Москвы рушили колокольню, к вечеру того же дня достигла города, а столб чёрного дыма, поднявшийся над селом, будто там избирали римского Папу, встревожил горожан. А когда до их ушей донёсся ещё и отдалённый гул набата, то стало понятно: горит село.
Первое и очень бестолковое сообщение поступило от вернувшихся городских пожарников. Они взахлёб живописали, как из толпы жителей села, столпившихся у подножия горящей церкви, выбежал какой-то безумец, который срывая голос матерно ругаясь, начал по ним нещадно стрелять из револьвера, а потом им даже послышалась из толпы какая-то ответная трескотня, похожая на выстрелы из самопалов. Всё это, сложенное вместе: набат, толпа, чёрный дым пожара и, наконец, пальба указывало на большую неприятность - на крестьянский мятеж.
Именно на это, вернувшись с боевой операции, упирал сам руководитель топорников Мардарий Нестерович Забабахин, когда докладывал о происшествии зам начальника городского Отдела ГПУ товарищу Живоплясову Сильвану Лукичу.
По уставному положению, получив такой сигнал, тем более от официального лица, кем и был Забабахин, требовалось тотчас прибыть на место беспорядков, но для этого был необходим транспорт, которого как всегда не хватало. Тот, который хранился под навесом во дворе Отдела ГПУ в виде надёжно изношенного «Форда» с мягкими кожаными сидениями, заводился не всегда и только при бешеном вращении ручкой, что требовало не только силы, но той ещё выносливости. Именно в этот тревожный час сотрудники, как не потели, сменяя друг друга, так и не завели мотор. Двигатель «Форда» только периодически дымно чихал и не более того.
Кто-то, вытирая со лба жаркую испарину, заливающую глаза, выдвинул гипотезу, что вместо бензина по ошибке в бак ливанули керосин, а потому «свеча не может схватить топливо».
Попробовали менять керосин на бензин, но возникла другая проблема: как это сделать без резинового шланга, который то ли сперли, то ли потеряли. Пока его искали, наступили сумерки. Ещё немного помыкавшись, начальник решил операцию перенести на раннее утро, правильно полагая, что оно всегда мудренее вечера.
К тому же его настораживало, что перепуганные стрельбою пожарники настырно объединяли факт крестьянского мятежа с совершенно противоестественным явлением - возгоранием кирпичной колокольни. А между тем известно, что если даже молния в ярости саданёт по ней, как это недавно случилось в селе Кумино, то никакого пожара не случится, только крест и погнётся. И чему там гореть, чтобы так коптить небеса? Это и было странно. Может быть, и стрельба была из этой же «оперы»? Или это им померещилось с испуга, а то и хуже - спьяну? И потом, чёрт их понёс в Кузмадино?! Мало ли где за городом полыхнёт - не их печаль. Погорит-погорит да и погаснет.
Однако Забабахин божился в том, что пожар был и сам его видел, как из-под фундамента Колокольни пёр удушающий смрадный дым и были видны языки пламени. А придумать, что велась яростная стрельба? Сомнительно. Значит, была, но какая и по кому?
В общем, получалось так: хочешь, не хочешь, а ехать в село для выяснения этого безобразия сейчас или завтра утром надо.
«С другой стороны, - тревожно рассуждал Сильван Живоплясов, - недозволенная стрельба, пожар на объекте и созыв селян с помощью набата это событие, имеющее политический характер».
Но именно с реляцией, об окончательной нейтрализации врагов народа в Юрьев - Польском районе и отбыл вчера в Иваново его начальник и гроза контрреволюции со смачной фамилией Кухарский - Швардак - для чужих персон или Моисей Соломонович - для своих.
Этот чекист не любил, когда к нему обращались по телефонной связи так: «мол, могу ли я попросить Моисея Соломоновича к аппарату?». В ответ, просящий получал, как невидимый удар в ухо, хриплый с лёгким тирольским срывом голоса ответ:
- Кухарский - Швардак у аппарата!
После чего в зависимости от собеседника, он мог сделать для него длинную мучительную паузу, наслаждаясь через провода своей властью, в течение которой проситель будет суетливо бросать в пустоту:
- Алё! Алё! Вы меня слушаете?! Алё!!!
И вновь услышать властный звуковой шлепок в ухо:
- Кухарский - Швардак у аппарата! У вас ко мне вопрос или дело?!
Поэтому лишний раз с ним общаться желания не было...

Перед тем, как тот вернётся из командировки, Сильван Лукич и хотел получить более ясную картину событий в селе Кузмадино. Более всего его настораживало сообщение о стрельбе по пожарному экипажу.
- И потом, кто был этот стрелок? Ты хоть его лицо запомнил? - допытывался зам начальника ГПУ у Мардария Нестеровича Забабахина.
- Хрена два запомнишь, когда по тебе из шпалера шмаляют прицельно, - суетливо нервно отвечал пожарник. - Чай, не холостыми патронами палили по нам.
- Ну, хорошо, рожу не рассмотрели, но облик-то его, одежду приметили или и здесь ни хрена в голове не застряло? - грубовато продолжал допрос Живоплясов. - Как он был одет-то?!
- Да обычно! Как одеваются бандиты, - утирая с лица пот волнения, отвечал Мардарий Нестерович. - В гимнастёрке, а может во френче, галифе точно синее, планшетка через плечо болталась, а может, это был «маузер», или вовсе его не было. - Ещё заметил, когда он крабом в раскорячку поднимался на косогор, вроде, на его ногах были сапоги, а может, это тоже показалось. Разве в этом смраде, что толком разглядишь, Сильван Лукич?! Потом, этот тип был так свирепо зол! Как выстрел - тут же отборная матерщина. Как выстрел... опять по матушке. Поэтому мы и подались - от греха подальше. С этого психа потом взятки гладки. А нам раненого, а то и убитого сотрудника, пришлось бы везти. А как его разместишь на нашей таратайке, когда сидим впритирку, как яйца в птичьем гнезде.
- Чёрт знает что! Ничего не помните! За что только деньги получаете! - вконец, возмутился Сильван Лукич. - По вам палят, матом от души поливают, а вы, как во сне! Пьяные что ли были?! Ёлки-моталки!
- Почему пьяные?! - теперь разозлился уже и сам Мардарий Несторович. - Хотел бы я знать, Сильван Лукич, что бы в вашей голове застряло, окажись вы перед вооружённым придурком или хуже того - бандитом!
- Но хоть Зосиму Пендырина с тремя московскими инженерами удалось рассмотреть в копоти или тоже не видели?!
- Может, это он и стрелял по пожарникам? - высказал нелепую догадку Забабахин. - Только с какой стати нас обстреливать?
-А тебе не пришло в голову мысль, что это могли палить уже из пендыринского «нагана?! - намекнул Живоплясов
- И то, правда, ; согласился Мардарий Несторович. - Так что подождём возвращения Пендырина.
- Какого возвращения, товарищ Забабахин? Он что подарил бандитам свой «наган»? Если так, то он уже со вчерашнего дня считай покойник!
Они замолкли, и только было слышно, как муха настойчиво билась о стекло, не понимая, почему она не может улететь.   
- Если это мятеж, - поделился своими соображением Забабахин, - считай, инженеров и Зосимы Исмагиловича тоже нет в живых. Может, и правда, что из его «нагана» по нам и шмаляли!
- Типун тебе на язык! Будем надеяться на лучшее!..

Отпустив в тревоге Забабахина, Сильван Лукич отобрал пятерых милиционеров и сообщил им следующее:
- Завтра спозаранок отправимся в село Кузмадино. Отъедем затемно, потому что бандитов надо брать пока они не протрезвели или спят.
- Для шестерых в автомобиле дюже тесновато будет, - напомнил начальнику старший милиционер Антюфеев.
- А задний бампер для чего? Для красоты что ли? Небось, не на свадьбу едем, а на операцию! Потерпеть придётся, дорога не дальняя.
- А если там целая банда засела, так нас перестреляют. Как пить дать! - уже в волнении замети Антюфеев.
- Такая уж у нас работа, для другой ты не приспособлен, коли её сам выбрал.
- Если я её выбрал, мне и голову за неё класть что ли?
- В жизни всякое может случиться. Помни, товарищ, если тебя сразит бандитская пуля, значит ты не зря жил на свете. Разве тебя не радует, что по Пролетарским праздникам или там дням Парижской Коммуны пионеры под грохот барабана будут тебе приносить цветы и честь отдавать?
- Куда приносить? - живо заинтересовался Антюфеев.
- На Кудыкину гору - вот куда! На твою доблестную могилу, борца с бандитизмом! На твой прах. Так что не робей, Антюфеев!
- Не хрена себе цветочки! – выдавил он из себя в и отвернулся от начальника, сглатывая густую волнительную слюну…

Едва забрезжил рассвет, а Сильван Живоплясов уже собрал свою команду. Пока шофер пытался около часа завести двигатель «Форда», начальник в общих чертах обрисовал план операции. Поскольку от Забабахина так и не удалось узнать, кто в кого стрелял и зачем, то въезжать в село на милицейской машине, которую в районе не видел разве что слепой, было равносильно самоубийству.
- Как подъедем к окраине села, то спрячем автомобиль в рожь, в этом году она хорошо в рост пошла, - начал объяснять детали операции Живоплясов. - Наша задача проникнуть на колокольню и с неё проводить наблюдение. Если в село пожаловала банда, то послать гонца в город за подмогой. А может, просто по селу мечется с оружием псих, тогда его обезвредим. Разделимся на две группы. Одна под командой Антюфеева незаметно подберётся к колокольне со стороны косогора и будет там нас ждать. Другая - под моей командой станет заходить к церкви от домов, используя для маскировки палисадники. Фактически мы будем хорошей мишенью для стрелка, если тот будет на колокольне. Вся надежда на то, что вчера, если это бандиты, которые, судя по тишине, на радостях перепились и теперь дрыхнут без задних ног. Но не дай Бог, если они проснутся! Тогда твоей группе, Антюфеев, колокольню придётся самому брать с боем. Считай, врукопашную! Здесь уже как в Гражданской войне - кто кого!
- А может не стоит так рисковать? Давайте лучше всем кагалом подберёмся к колокольне со стороны косогора и вдарим одним коллективом, - предложил несколько растерявшийся милиционер Антюфеев.
На эту никчёмную рекомендацию Живоплясов назидательно ответил так:
; Дело в том, Антюфеев, что мы нарочно идём в открытую... для проявления ситуации, а потом еще неясно по кому они вдарят первым залпом. По вам, когда вы полезете на колокольню или по нам, когда мы побежим к ней по открытому пространству.
Разговор о предстоящем бое, который мог включать не только победную реляцию для ивановского Управления ГПУ, но и смерть его участников, заметно всех взволновал. Живоплясов называл это полезной вздрючкой нервов перед боем…

Они подъехали к селу, загнали автомобиль глубже в рожь, чтобы его с дороги не было видно, проверили оружие. Сильван Лукич раздал дополнительный комплект патронов.
- А что так помалу? - тревожно поинтересовался Антюфеев, когда начальник в его ладонь высыпал пяток штук.
Живоплясов понимающе улыбнулся.
; А их много и не надо. Практика показывает, что всё равно не успеешь их все расстрелять - либо ты по быстрому грохнешь кого надо, либо тебя сковырнут. Это только в кино показывают напористую перестрелку, а в обычной оперативке пух - пух и тебя уже нет! Готовь революционный саван под красным флагом, как поётся в песне. Всё просто и без канители.
Антюфеев одеревенело посмотрел на своего бравого начальника и опять сглотнул волнительную слюну и уже больше не задавал вопросов.
Сильван Лукич помолчал, как бы ещё раз проверяя, всё ли учтено.
- Вроде всё как надо, - подытожил он. - Может, есть вопросы по операции?
- Есть, - ответил шофёр. - Вот вы разойдётесь, а мне-то, что делать, если что?
- Спасибо, Грошев, что напомнил! - поблагодарил его Сильван Лукич и даже пожал ему руку. - Молодец! Мы ведь ещё не учли способа нашего отхода. Кто знает, как обернётся дело? Если, к примеру, нас не сразу положат (вздрючка нервов!), то может, придётся держать по последнего патрона круговую оборону. Поэтому, как только услышишь неумеренную пальбу, тотчас кати в город за подмогой, но только не тяни, Грошев. Мы можем долго не продержаться (вздрючка нервов!). Если всё поняли, тогда потопали…
Хоронясь, насколько это позволяла местность, они уже подходили к дороге, когда по ней из села в сторону города, вразвалочку проехала телега. Возница, чтобы лошадка бежала рысцой, изредка лениво помахивал вожжами, не касаясь её спины. Если бы милиционеры были не столь взволнованы предстоящей боевой операцией с возможным трагическим исходом, то непременно бы увидели, что рядом с возницей, свесив ноги с телеги, обутые в краги, которых уже касался румянец утренней зари, восседал Зосима Пендырин с тремя московскими инженерами. Если бы милиционеры были ещё ближе, то по его лицу поняли бы, что он хоть и устал, но доволен: всё благополучно закончилось.
Потом с дороги в сторону реки свернула говорливая гурьба женщин с граблями, которые шли спозаранок ворошить колхозное сено, отпотевшее от ночной росы. Одним словом, обычное утро, как будто вчера на всю округу не гудел набат, а колокольню не окутывали клубы смрадного дыма, не говоря уже о пальбе по пожарникам и душераздирающих воплях женщин и мата мужиков.
Чекисты огляделись. Было безлюдно, стояла утренняя тишина, которую изредка нарушали перекликающиеся петухи, да ещё как бы от одиночества временами мощным кулдыканьем вмешивалась перекличка двух индюков.
Один из милиционеров вслух сообщил, как бы, между прочим:
- Вот так кулдыкал индюк, когда от Антонова огня отец умирал. К покойнику горланит птица! К беде!
- Чтоб тебя чёрт передёрнул, охламон несчастный! - за всех ответил Антюфеев. ; Тоже мне, прорицатель херов! Нешто можно было твоему бате порезанную косою руку заматывать изоляционной лентой? Ведь учит народный опыт. Учит - поссал на своею рану мочою, проветрил её на ветерке, оно и затянет без последствий! Все брезгливыми стали, ёдрит вашу мать! Вот и получили результат. Да и к фельдшеру можно было зайти. Не в деревне живём - в городе. А то, видишь ли, индюка вспомнил!!! Ты ещё вспомни нашего приятеля Федьку Чукавина,, который чуть насмерть не задохнулся сливовой косточкой, когда по нам пацанам сторож солью жахнул из своего бердана.. А ведь говорили ему, когда воруешь с дерева сливы, не жри их, запрокинув голову… не жри, клади в карман!
- Как перед боем тишина, - прервал перебранку своих сотрудников Сильван Лукич, сдерживая в голосе волнение (вздрючка нервов!), так что давай, Антюфеев, отправляйтесь, не тяни время. Прощаться не будем. Надеюсь, ещё встретимся на этом свете (вздрючка нервов!)…
Когда группа Антюфеева ушла, они ещё немного выждали, после чего Живоплясов сказал:
- Теперь и нам пора. С Богом!
Они пошли в ещё спящее  село по дороге, которая плавно поднималась в гору и, как только впереди появилась околица, сошли на обочину и, воровато оглядываясь, начали пробираться к палисаднику крайнего дома, откуда уже была видна церковь.
- А где же колокольня-то, ёлки - моталки?! - удивлённо вопросил Сильван Лукич, рассматривая в бинокль незнакомую картину. - Вчера была, дымила, а сегодня её чёрт смахнул?! Ну и чудеса, ёлки-моталки! И впрямь сгорела, что ли?!
- Так весь город видел, как она полыхала, - умиротворённо ответил один из милиционеров.
 - Так она же кирпичная. Иконостас давно сожгли, чему там гореть ?! Странно! Вот если её бандиты долбанули взрывчаткой, тогда другое дело.
- А как же теперь быть с Антюфеевым? - озаботились о своём товарище милиционеры.
- А чего с Антюфеевым? Он два месяца на милицейских курсах тактику бандитизма осваивал, сам разберётся!
Живоплясов ещё раз осмотрелся по сторонам, потом достал из кобуры наган, ловким движением откинул барабан, проверил в нём патроны и запихнул наган за ремень голифе, как бы этим указав - к бою готов.
- Сейчас доберёмся до проулка, что напротив церкви. Будет тихо, тогда в два броска - и мы окажемся у её стен. Если откроют по нам прицельную стрельбу, то бросайся на землю. Будем отстреливаться. Наши, услышав пальбу, прикроют. Остальное… - по ходу дела!
Миновав ещё несколько домов, в которых уже спозаранок просыпались хозяева, они увидели, как на голубом атласе неба чётко обозначилась купол церкви, а рядом в виде холма руины порушенной колокольни.
- Крепко дербалызнули, - заметил Сильван Лукич и даже присвистнул, - крепко!
- А зачем теперь нам церковь-то? - поинтересовался один из милиционеров, - мы ведь на колокольню собрались, а она порушена. В селе тихо. Может, и таиться не надо. А потом, тот, кто вчера куражился, может уже и убёг. Теперь его ищи - свищи!
«Действительно, - подумал Сильван Лукич, - зачем?»
Однако он знал: военная операция и называется таковой, что в ней случиться может всё, что угодно. А потому ответил милиционерам так:
- Пока будем беречься. Я в ответе за ваши жизни, а там видно будет. Сначала подойдём к проулку и по команде «три» одним броском сиганём к стенам церкви. Надеюсь, что Антюфеев там нас уже дожидается…
Так и сделали. Но не пробежали они и двадцати шагов, как из бокового проулка, заросшего пустырником, стеганул резкий хлопок выстрела, а через мгновение другой, потом и третий. Троица рухнула на землю, тесно прижавшись к ней.
- Вот и началось, едрит вашу мать! - взволнованно произнёс Живоплясов, чувствуя, что при падении был неловок и ушиб коленку.
Но и дураку было понятно, чем может кончиться такое лежание.
- Может, для острастки ураганно пальнём в проулок? Чего беречь патроны? - почему-то шёпотом посоветовал Живоплясову лежащий рядом милиционер. - Пока они будут находиться в неожиданности, и хранить свои жизни, мы и дернём к церкви. Решай начальник! Мы готовы!
Сильван Лукич сместил чуток своё тело так, чтобы лучше разглядеть проулок. Но этого не получилось, зато опять и совсем близко резанул уши громкий и в чём-то ему знакомый хлёсткий звук.
- Вот шмаляют, паразиты, прицельно не в разброс, патроны берегут, - нагнетая тело мужеством, сказал Живоплясов. - Сейчас мы вам врежем!
 Он приподнялся с земли и, для устрашения срывая свой голос, завопил:
- Вперёд!!! За мной, орлы!!! ….  вашу мать!!!
И, не целясь, трижды выстрелил в проулок. Милиционеры тоже не жалели патроны. Возникший в тишине раннего утра грохот выстрелов был столь непонятен селянам, что они разбуженные ими, высунувшиеся было из калиток соседних домов, при виде странных бегающих милиционеров около руин колокольни быстро, исходя из своего жизненного опыта, угасили своё любопытство и на всякий случай вновь укрылись в домах.
Хлёсткая пальба из трёх наганов окончательно похерила предутреннюю тишину села. Зато этот манёвр позволил им без потерь добежать до руин колокольни, и это было спасением.
Милиционеры, спрятавшись за кирпичные глыбы, сразу заняли круговую оборону, и теперь нервно заряжали свои «наганы» готовясь к отпору. И опять услышали четыре хлёстких выстрела в их сторону, с каким-то злобным присвистом.
- Из маузеров шмаляют - прицельно! - определил начальник, растирая ушибленное колено. - Только вот звук почему-то мягче, знать патроны лежалые, небось, ещё с Русско - Японской войны хранились в бандитском схроне!
- А может из самопалов? - высказал предположение один из милиционеров. - Нам на курсах по борьбе с бандитизмом показывали их устройство, и как они шмаляют свинцовыми пломбами. А когда для яркости боя этого оружия чуток перебрали с порохом, то самопал так бабахнул, что его ствол раскорячило. Хорошо, что у стрелявшего глаза не пострадали, а только лицо порошинками обсерело…
- Хорошо, что у них нет пулемёта, а иначе нас бы покосили как траву, - сказал один из милиционеров, утирая с лица пот волнения. - Это факт!
- А где же Антюфеев, что-то от них слуха, ни духа?! - с тревогой заметил Сильван Лукич, но, услышав шорох, знакомые голоса и сопение милиционеров, взбирающихся по склону холма усыпанного кирпичным боем, успокоился.
Опять раздались хлёсткие с каким-то присвистом выстрелы.
- Посмотреть бы, кто стреляет и сколько их? - предложил Антюфеев. - Может пора послать за подмогой, пока нас не перебили?
- Главное не высовываться, - приказал Живоплясов, сам поднялся и, оберегая ушибленную ногу, пополз по кирпичным глыбам исполнять дельный совет.
- Ну, что там, в проулке? - просипел Антюфеев. - Может, подкрепление вызовем пока не поздно, так я шустро до машины и обратно?!
- Не паникуй, - не поворачивая головы, ответил Сильван Лукич, - не первый раз в такой передряге. - Потом до подмоги, Антюфеев, ещё надо дожить (вздрючка нервов!).
Стрельба прекратилась. Это могло указывать, на то, что невидимый глазу противник перегруппировывается или того хуже - уже приготовился к атаке. Вновь хлопки выстрелов возобновились, но уже заметно правее проулка.
- Никак, гады к нам во фланг заходят! - с волнением уточнил Живоплясов, сползая с кирпичной груды. - Антюфеев! Занимай круговую оборону…
Но что было странным, а оттого и волнительным: выстрелы существовали, как бы сами по себе, потому что ни свиста пуль, ни их рикошета от груды кирпичей не слышались. Получалось наподобие грозовой тучи, которая, погромыхивая, уплывает стороною.
Живоплясов вновь полез на кирпичные руины, чтобы понять причину такой необычной ситуации.
Милиционеры взволнованно смотрели, как их начальник взобрался на большой обломок стены и теперь, уже не хоронясь, вдруг распрямился во весь рост. Потом он повернул голову налево - направо и нецензурно громко выразился.
Отдалённо это можно было перевести так:
; Ну, и распердяи же мы с вами, товарищи милиционеры! Особенно я! Вот что значит, когда для регулярного посещения тира патрон не хватает! Ёлки - моталки, дери вашу мать за ноги!!!
Живоплясова команда с удивлением выслушивала мнение своего начальника о себе и своих профессиональных навыках. Но он, прежде чем спуститься с кирпичной груды, кому-то погрозил кулаком и злобно заорал:
; Я вам задницу надеру, баламуты хреновы!
И в подтверждение своей решительности дважды выстрелил в воздух. И потом ещё раз.
Двое мальчишек, лет по четырнадцати, быстрёхонько смотав длиннющие пастушьи кнуты, дали дёру, который после третьего выстрела заметно ускорился.
Милиционеры с удивлением смотрели на начальника, который, храня ушибленную ногу, спускался к ним.
- Вот так-то, - хмуро заметил он, - пацаны ради удовольствия хлестали кнутами!
И чтобы хоть как-то оправдаться в глазах своих подчинённых, добавил:
- Знать, на конец кнута для хлёсткости звука что-то паршивцы пришпандорили и нас в ошибку ввели, говнюшки! Знаю я, эти штучки - дрючки!..
Понятно, что револьверная стрельба, без видимых причин, переполошила селян, и уже кое-где на улице появились первые любопытные…
- Нам со своим просёром не стоит выпендриваться перед народом, - сказал Живоплясов! - Пусть жители думают, что мы бандита ловили. Сейчас спустимся с косогора, заодно осмотрим, чем долбанули колокольню. Потом войдём в село с другого конца, кстати, там и Правление колхоза. Расспросим Председателя о вчерашнем безобразии и к обеду вернёмся домой.
- Как же мы вернёмся, если после наших выстрелов автомобиль уже умчался за подмогой? - спросил Антюфеев.
Сильван Лукич почесал в задумчивости затылок, размышляя, как теперь выпутаться из нелепого каламбура событий.
- Вот что, Антюфеев, дуй до машины, авось, она не уехала. Если её уже там нет, тогда отправляйся пешком в город. Когда по дороге наших встретишь, скажешь, что сами справились. Пусть возвращаются обратно. Бензин надо беречь. Понял? А теперь бегом!..
Очистившись от извёстки и кирпичной пыли, они спустились с холма и отправились в Правление…
У его крыльца колготилось несколько мужиков, которые, на чём свет стоит, костерили Председателя колхоза, сдабривая свои суждения грубостью слов. Может, по этой причине, когда они вошли в комнату, где находился Председатель, тот был хмур и немногословен.
Лишь вкратце и без подробностей он рассказал, как вчера дурачок недозволенно залез на колокольню и устроил вселенский тарарам. Что касается дыма, то такова была технология её разрушения: после выгорания крепи в подкопе она чуть свет сама рухнула и так распугала проходившее мимо сельское стадо, что в помощь пастуху направили пацанов, которые разыскивают разбежавшуюся по округе скотину.
 «Спасибо «Форду», что припозднились, - подумал про себя Живоплясов. - А то колокольня раздавила бы она нас как клопов. Хорошо, что нас Господь хранил!»
- А я теперь заполучил головную боль: не хочет колхозник разбирать эту срамоту без оплаты трудодня, отчего и хай у крыльца! - завершил беседу Председатель.
Может быть, следовало рассказать начальнику милиции о примчавшихся из города пожарных, но не стал. Но когда Сильван Лукич поинтересовался о стрельбе, то Председатель сообщил, что оперсот городского НКВД Пендырин выстрелами отгонял от опасного объекта любопытных, чтобы никого не покалечило. Вот и всё.
Председатель тяжело вздохнул, а потом спросил, тоскливо глядя, в глаза Сильвана Лукича:
- Есть ещё вопросы?
И зам начальника городского ГПУ товарищ Живоплясов посмотрел на уставшее лицо с двухнедельной щетиной, на чугунно лежащие на столе руки, на согбенную, когда-то статную фигуру Председателя, пусть и отстранённо пожалел крестьянина. Может, поэтому на лице Сильвана Лукича высветилась тёплая улыбка, когда он спросил его:
- Интересно, а кто у вас так художественно хлопает кнутом?
Председатель грустно улыбнулся:
- Да это сыновья Ивана Горюнова Володька да Сашка! Хорошие ребята, к любому делу сподручные. Особенно Сашка. У нас как - одни пацаны воздушные змеи мастерят, а эти к кнутам хлёсткие звуки приспосабливают.
Сильван Лукич не был лишён чувства юмора, а всё же признаться в том, что он перепутал, пусть и художественно исполненный хлопок кнута с выстрелом из «маузера», ему показалось стыдным.
Уже прощаясь с Председателем и упреждая возможные события, резюмировал:
- Короче. Тарарам вчера в вашем колхозе приключился тот ещё. Если что, между нами, мой вам совет: меньше расскажете, лучше будет для здоровья!
И Сильван Лукич на прощание пожал тёплую ладонь Председателя
- Спасибо за совет! - ответил крестьянин...
Чтобы не наводить тень на плетень, милиционеры пошли не по главной улице села, а обратно цепочкой спустились по косогору к ржаному полю и по его краю отправились искать свой «Форд». Нашли его довольно быстро. Водитель сладко похрапывал, уютно развалясь на кожаных сидениях, подложив под щёку мятую форменную фуражку.
 «Нет, худа без добра», ; подумал Сильван Лукич.
- Разбудите сукинова сына! - приказал он милиционерам.
- Будет сделано, товарищ начальник! - весело ответил один из них и, сняв один клаксон с автомобиля, он дважды, крякнул в ухо спящего.
Выражение лица пробудившегося от сна шофёра было так непотребно растерянно, что все рассмеялись, даже его начальник Сильван Лукич, человек не смешливый хохотал от души, не стесняясь своей команды.
- Хорошего мы гуся оставили на посту! - сказал, отсмеявшись, Живоплясов - Нас хоть всех перестреляй, а он будет дрыхнуть. Хомяк несчастный! А ну, заводи автомобиль, пока я гневом не изошёл!
Виновник быстро закрутил заводной ручкой. Мотор, разогретый на солнцепёке, дважды чихнул сажей и неожиданно завёлся.
- А где Антюфеев, дери его мать?! Он был здесь? - строго спросил Сельван Лукич у провинившегося подчинённого.
- Да нет, как вы ушли я всё время один.
- Чёрт знает что! Живём, как в колхозе: чего не хочу, того не ворочу! Никакой дисциплины! Хоть метлой гони из Органов таких засранцев!
-Да здесь я, здесь! - отозвался Антюфеев, выходя изо ржи и разминая в ладони колоски для определения на вкус её спелости.
- Ты что же, едрёна вошь, стрельбу не слышал?! - нарочито мрачно спросил его Живоплясов.
- Слышал! Кажись, десяток раз пальнули, только и всего. Я подумал, что коли пальба затихла, значит всё нормально. Сами обошлись.
- Обошлись! А может, нас уже бандиты перестреляли! - с видимым злобным недовольством ответил начальник, а сам порадовался, что Антюфеев, услышав пальбу, слава Богу, не махнул в город за подмогой, а иначе сраму было бы по самые уши.
- Тогда загружайтесь и поехали. А ты, Антюфеев, в наказание поедешь на бампере! Да держись крепче, не хватает тебе сорваться и по дешёвке уродство получить!
- А вы не гоните быстро!
- А ты плотнее цепляйся за плечи товарищей, тогда тебя на поворотах не сорвёт с бампера!

10
 
На следующее утро из Иванова возвратился бескомпромиссный боец за светлое Будущее народа чекист Кухарский - Швардак.
Все знали, что он был беспощаден к врагам этого Будущего и, недавно заступив на должность начальника городского Отдела ГПУ, резко превысил норму по изыску в городе и районе диверсантов, шпионов и прочей антисоветской нечисти, поэтому был отмечен областной прессой, как достойный подражания Чекист
Щуплый с испитым лицом аскета, заметно прихрамывающий, глуховатый, а потому и громкоголосый, с козлиной бородкой на манер железного Феликса Эдмундовича, постоянно живущий в ощущении хронического недосыпа, он обладал тем волнующим магнетизмом Смерти, который, как он полагал, был у якобинцев. К ним он причислял и себя, поэтому на стене его кабинета под портретом Ф.Э. Дзержинского, человека с удивительно горячим сердцем, холодной головою и, главное, с чистой совестью рядом в самодельных рамках располагались графические профили Марата и Робеспьера, вождей Великой французской революции.
Если портрет железного Феликса был собственностью учреждения, на что указывал прибитый к раме инвентарный номер 126, то Жан Поль и его друг Максимилиан были его личным приобретением. Эти профили он когда-то тайком бритвой ловко вырезал из солидной дореволюционной монографии на французском языке в одной из библиотек города Киева. Эти любимцы следовали за ним по служебной лестнице, переселяясь вместе со своим владельцем из кабинета в кабинет.
Впрочем, и современные депутаты различного достоинства также украшают свои кабинеты и письменные столы улыбчивыми фотографиями Президентов. Но между этими персонами есть и различие: якобинцы уже отыграли на трубе своё историческое соло и уже не могли никому гадить в отличие от нынешних Президентов. Поэтому после ухода последних в отставку многие депутаты и сенаторы с лёгким сердцем или с затаенной обидой отправляют их солнцеликие физиономии в корзину. А кто и в пламя мраморного камина, инкрустированного уральским малахитом или орской яшмой, если за время пребывания у кормила власти удавалось прилично наворовать, понятно, что по Закону, одобренному очередным Президентом.
 
Читатель догадывается, что гражданин с такой звучной фамилией мог быть родом только из Бердичева или из той же Жмеринки. И будет прав. Именно в ней и родился Моисей Соломонович, а вот пригодился в Иваново - Вознесенской губернии.
 Следует отдать ему должное. Не имея никаких полезных способностей, хотя его отец слыл в городе отличным сапожником, он довольно быстро проделал путь от младшего следователя ГПУ в задрипаной Жмеринке, а потом и в затрапезном Фастове, до ответственной должности в Центральном аппарате ГПУ в Москве. Чуть позже с дрожью в коленках и с превеликой радостью он покинул это хлебное заведение, оказавшись в городе российского захолустья.
Произошло это не от плохого исполнения им служебных обязанностей или по причине его магического взгляда, а из-за плодотворной идеи, которая овладевает многими провинциалами, - иметь при Власти какого, ни какого родственника. На худой конец, если не имеется, то можно его и выдумать. Подобное однажды и пришло ему в голову.
Правда, исходную мысль подала ему мамаша, которая как-то на исходе жаркого и душного дня, чем так богата Жмеринка, готовя для семьи ужин из фаршированного морковью и рисом сазана, с тяжёлым вздохом посетовала:
- Несчастные мы люди, Моня! Несчастные! Ты посмотри, как родня Блюмкиных и Лазаревичей устроились при власти. Их родичи уже и в прокурорах ходят, в Органах работают. А дети Наума Бурштейна? Нечета тебе, а уже в Москву съехали и успели фамилии поменять они теперь Зайцевы. Их мамаша на каждом углу хвастает, что они теперь не где-нибудь, а в Наркоматах работают, а кто и в Кремле по снабжению! А мы?!..
Как-то играя в карты, в которых был мастером подтасовок, он и подумал: а что если обзавестись каким-нибудь фиктивным родственником из числа Членов ЦК ВКП (б) и потом в разговорах упоминать этот факт как бы, между прочим? Тогда можно будет достичь и большего положения в ГПУ, чем младший следователь на побегушках.
Для этого полистав несколько общественно - политических журналов, таких как «Огонёк» и «Красная панорама», в которых были фотографии и краткие биографии некоторых членов ЦК, ему и приглянулась некто Розалия Самойловна Залкинд она же член ЦК Землячка. Почему она? Трудно сказать. Может быть, он учёл, что фраеров губит жадность? А потому и ограничился скромным, почти неизвестным членом ЦК да к тому же ещё и женщиной, а, судя по блёклой журнальной фотографии на газетной бумаге, к тому же и малопривлекательной.
Первоначально, когда при разговоре как бы, между прочим, он сообщал этот факт, то его собеседник обычно мог заметить, что эта личность ему неизвестна. Зато вот у него мать или там отец, к примеру, состоят, правда, в дальнем родстве с Львом Розенфельдом (он же член ЦК Каменев) или Радомысльским, (он же член ЦК Зиновьев), или тем же каменным чекистом и полит комиссаром высокого ранга Львом Мехлисом.
Позже выяснилось, что у некоторых коллег имелись родственные связи, хотя и очень далёкие, даже с Львом Бронштейном (Троцким!), Лазарем Кагановичем и даже с Климом Ворошиловым, Бухариным, Васей Рыковым или с Народным комиссаром НКВД Ваней Ежовым. Понятно, что на фоне таких государственных монолитов первой величины скромница Розалия Залкинд, казалась просто политической замухрышкой, от которой толку как от козла молока. Но как говорил его приятель и бывший кантор Семён Сирокко мастер художественного исполнения степа на революционных праздниках - человек только предлагает, а утверждает Бог!
Одним словом, выбирали, кто во что горазд, полагая, что тот будет его тайным ангелом хранителем, а оказалось, что вынутая наугад соломинка командировала им, увы, ангела Смерти, а ещё точнее гроб без музыки и без всхлипывания родни к тому же в неизвестном ей месте на земле.
Дело в том, что бдительные чекисты в период Великих политических чисток своего ведомства и вообще народа оказавшимся под подозрением ЧК, ГПУ, НКВД МВД, на всякий случай, убирали не только ближнюю родню некогда чтимых вождей Партии, но и тех, кто вякал о своём даже самом отдалённом родстве с заклятыми врагами Народа, к примеру, троюродный племянник сводной сестры.
После такой селекции на свободе остались только мнимые родственники или однофамильцы Кагановичей, Мехлисов и других борцов за светлое Будущее народа вроде Михаила Калинина, Клима Ворошилова с Семёном Будённым и кое-кто ещё. Но с каждым разом их становилось всё меньше и меньше.
Когда враги народа первой волны были изничтожены, политическая цена скромного члена ЦК Партии Розалии Самойловны резко возросла настолько, что в связи с образовавшимися брешами в кадрах НКВД города Житомира, из Жмеринки и был переведён с повышением её дальний «родственник» - младший следователь Кухарский - Швардак.
В развернувшейся по всей стране кровавой Вандеи Моисей Соломонович сгоряча не обратил внимания на этот факт в его биографии, пока начальник Управления НКВД города не поинтересовался, а не родня ли ему Розалия Соломоновна Розенфельд, она же Землячка? Тогда он дипломатично ответил, что не без этого. Услышав подобное, тот побледнел и смекнул, что такое знакомство может и хорошо, но только до поры до времени, и как бы этот настырный еврей своим родством с этой тётей-Мотей при очередной чистке в Органах ему не нагадил. А потому решил при первой возможности же освободиться от такого сотрудника. Чем и обеспечил Моисею Соломоновичу дальнейшее продвижение его карьеры.
Когда репрессии в рядах чекистов достигли уровня самопожирательтва, то уже большая кадровая брешь образовалась в киевском ГПУ, которое настоятельно обратилось за кадровой подпиткой к периферии. Начальник Моисея Соломоновича, для приличия изобразив на лице горькое сожаление, рекомендовал им прекрасного сотрудника капитана Кухарского - Швардака, обеспечив его отличной характеристикой.
У читателя не должно сложиться впечатления, что своей карьере он был обязан только выдуманной связи с Розалией Залкинд, которую он и в глаза не видел, а плохо разборчивые газетные и журнальные фотографии не в счёт. Или в руководстве Управления были дурошлёпы, которые все разговоры о сановитой тётке принимали за чистую монету. Конечно, определённое значение имело его обезоруживающее нахальство плюс магический взгляд. Но всё строилось на простом психологическом принципе: хочешь, верь, хочешь, нет! И они, из чувства самосохранения, верили, тем более он уже поднаторел на её скудных биографических данных настолько, что привык к роли двоюродного племянника её сестры и даже ухитрялся передавать прямую речь своей «тёти-Моти», что особенно подчёркивало его близость к ней. Но главное, он обладал тремя качествами, которые относили Кухарского - Швардака к золотому фонду чекистов страны: нечеловеческую работоспособность с утра до поздней ночи, как правило, на половину бессмысленную. Затем абсолютное отсутствие своего мнения по любому вопросу и, главное, безропотное исполнение всего, чего ни попросит вышестоящее руководство.
Такие сотрудники, как Моисей Соломонович, никогда не задают своему начальству глупых вопросов, вроде, «за что его?!». Они знают наперёд - за дело!
Казалось бы, очутившись в Киеве, теперь живи и радуйся. Даже в дождливую погоду на работу можно ходить без калош. Это не то, что в Жмеринке или в том же Житомире, обходя огромные лужи центрального проспекта. И он радовался, что выбрался из провинциального захолустья пусть и в захолустье, но уже республиканского масштаба.
Однажды к нему доставили служащего, который при допросе «раскололся» и рассказал, что он бывший офицер деникинской армии, которая защищала Крым - последний оплот белогвардейщины. Моисей Соломонович у него поинтересовался, почему гражданин с таким подозрительным жизнеописанием поныне ещё не арестован? Тот чистосердечно ответил, что был отдан письменный приказ командарма Михаила Фрунзе, что в случае сложения оружия Белой гвардией они амнистируются и могут отправляться по домам, строить новую счастливую жизнь. Ему тогда чудом повезло, он приболел и остался в лазарете и вот он здесь, а не закопан в траншеях под Симферополем или утоплен в Чёрном море. И тогда Кухарский - Швардак его спросил:
- И много было там таких будущих строителей?
- Где? - не понял бывший защитник Крыма.
- В траншеях под Симферополем?
- Много, - ответил арестованный, может тысяч тридцать пять, а то и все сто, это не считая расстрелянной армии батьки Махно, которая худо бедно помогала Красной армии!
- И что дальше?
А дальше этот бывший офицер рассказал такое, что Моисею Соломоновичу лучше бы посапывать в две дырочки, а не делиться прилюдно впечатлениями на эту тему, которая позже его лягнёт тяжёлым лошадиным копытом аж под самый дых!..

Надеюсь, что читатель согласится с автором, что государства порою совершают потрясающие исторические кульбиты. Астрологи и отдельные астрономы упорно уверяют нас, что это воздействие Космических сил, которые способны проникать через озоновые дыры и встряхивать народы, да так, что гражданин, проснувшись поутру, может узнать: то, что было вчера неправильным, стало правильным. К примеру, вчера считалось, что Земля вращается вокруг Солнца, а сегодня власть утверждает, что все наоборот.
Зато другие учёные, считающие себя Всемирно известными, продолжали, например, настырно доказывать, что Жизнь способна возродиться из куриного яйца, перетёртого с речным песком, а что касается бинома Ньютона, то это вообще непонятная химера, выдуманная каким-то психом математиком. Про какие-то резонансы в химических реакциях, гены, кибернетику и всякие заумные математические исчисления, особенно в экономике, мы и вообще не говорим, - понятно, что это всё чушь собачья.
Тогда гражданин, нахлебавшись этим «правдивым» варевом с помощью газеты «ПРАВДА» органа КПСС, скромно украшенной пятью высшими орденами государства большевиков, возопит соседям по барачной коммуналке следующее:
- Ура! Наконец, большевиками  создана Машина Времени величиною с государство! Поздравляю вас господа - товарищи, с возвращением в раннее Средневековье! Так сказать, на круги своя. Если так пойдёт и далее, то до египетских пирамид и мумий Советскому Союзу уже и рукою подать! Тем более одна у нас уже есть! Вот уж вдоволь насмотримся на строительство дворцов, поместий, пирамид, на фараонов, их жрецов, весталок, политических проституток, ну и, конечно, на рабов, то есть на самих себя. Про чудовищное воровство охранителей такой Власти мы уже и не говорим, и так всем давно известно!
Досужий читатель может обеспокоиться, что автор умалил его нравственные и умственные способности. Но это уж напрасно! Он только малость выделил основную идею Средневекового времени, которая допускала проживание в организме человека князя Тьмы, как будто этот Ангел, хотя и падший, не мог найти для себя более приятного места, чем пукающий газами кишечник человека!
Раз так, то для извлечения из него Истины были похвальны все методы святой Инквизиции, которые через века с помощью той же машины Времени пластично и с некоторым техническим усовершенствованием переместились и в двадцатый век, в частности, на Лубянку во дворец Правосудия, который располагался рядом с Лубянской площадью Москвы - на улице Никольская, дом 23...

Итак, не прошло и полгода, как кадровая брешь образовалась уже в самом Центральном аппарате Народного Комиссариата Внутренних Дел. О! ужас, - в самой Москве обнаружен целый сонм врагов трудового народа: шпионы, диверсанты, предатели учёные и инженеры, бывшие белые и красные офицеры, недобитые священники, антисоветчики, писатели пасквилянты, врачи отравители и так далее, и так далее. Иными словами, им не было числа. Органам НКВД предстояла чудовищная по объёму работа по ликвидации политической заразы..
И опять начали искать на периферии преданных борцов за народное Счастье. И нашли. Среди них был уже майор НКВД Моисей Соломонович Кухарский - Швардак…
Так он оказался в столице пяти морей, в кабинете с видом на Военную Коллегию Верховного Суда СССР, в которой Председателем был прекрасный коммунист и милейший интеллигент Василий Васильевич Ульрих, сотрудники которого между собою ласково именовали его не в службу, а в дружбу «наш Вася».
А всё случилось, будь он не ладен, с семинара в киевском Управлении НКВД, посвящённого директиве Генерального Прокурора Советского Союза Андрея Вышинского - «Признание вины самим обвиняемым - основа доказательств»…
Во время одного из перерывов для перекура участники Семинара вышли в коридор, и завели разговор об имеющей место беспринципности в отношении скрытых врагов Советской власти. Кто-то из собеседников, рядом с которыми очутился и Моисей Соломонович, высказал мысль, что народ за непослушание пороть следует, но сносить голову это не педагогично. Мало ли чего в жизни человека бывает? По пьянке подобрал не те слова или, к примеру, у него спёрли в очереди хлебные карточки, или ещё какая-нибудь печальная ерунда, например, прорвало канализационную трубу, и потолок фильтрует вам на голову мочу с говном? Как тут не понять возмущение гражданина, который поносит работу домоуправления, а вовсе не родную ему коммунистическую Партию с её родным Правительством? Хотя мы и меч Революции, но и быт людей тоже следует принимать во внимание.
Так резюмировал свою мысль этот товарищ. Подобные мыслишки, лишённые пролетарской твёрдости, вызвали у Моисея Соломоновича лишь кислую усмешку, с которой он и втиснулся в эту доверительную беседу.
- Позволю с вами не согласиться, - сказал он, - революционные завоевания нашей Партии требуют повседневной защиты. А такие слабохарактерные рассуждения могут размагничивать стальной дух нашей Организации. Сегодня этот гражданин не может терпеть протекания в комнату мочи или фекалия, а завтра от него можно ждать чего угодно. К примеру, моя тётка никогда не ведала сомнений при защите Советской власти и мне не советовала.
Понятно, что собеседники тотчас пожелали узнать, кто это твердокаменная защитница любимого Отечества.
- Это не так важно, - ответил Моисей Соломонович. - Главное, её якобинский характер, когда во имя диктатуры Пролетариата она не остановится даже перед Вандеей.
При упоминании имени какой-то Вандеи, коллег и вовсе разобрало любопытство. Кто-то стал спрашивать, кто такая мадам Вандея. Моисей Соломонович для малограмотных юристов был вынужден дать краткое пояснение событий во Франции, в которых участвовали его любимцы Марат с Робеспьером.
- А всё же, кто она? - не унимались слушатели, покуривая папиросы.
Тогда он, усилив магизм своего взгляда, и для большей убедительности сделав паузу, сказал:
- Да вы её знаете, это Розалия Самойловна Залкинд, она ещё член ЦК ВКП (б).
Собеседники удивлённо заволновались и заявили, что ни о какой такой Розалии они слыхом не слыхивали. Правда в ЦК есть одна Розалия только её фамилия, увы, Землячка.
- Так это её партийная кликуха, а в девичестве она была Залкинд, - ответил Моисей Соломонович с доверительной улыбкой.
- Ну, тогда другое дело!- ответили ему.
Все сразу притихли, а один очень осторожный коллега заметил:
- Вам, товарищ майор, просто повезло, что её случаем, не пустили в расход!
Такое замечание с очень ясным намёком, заставило Моисея Соломоновича освежить присутствующим некоторые страницы её героической биографии, чтобы принудить коридорных собеседников понять, что подобных тётей - Мотей Советская власть в расход не пускает. Даже если этого кому-то и очень хочется. Потому что это и есть та самая настоящая Власть, которую им по долгу службы и надо оберегать пуще своих глаз. А такие вожди, как Жан Поль Марат, Максимилиан Робеспьер и та же Розалия Залкинд, то есть Землячка, представляют золотой фонд любой Революции и её Диктатуры, дробящей врагов в порошок во славу Светлого будущего, но таких, к сожалению, в наших рядах ещё маловато.
-Взять, к примеру, ту же Французскую революцию, - продолжил он, - почему её результаты профуканы? Это и школьнику понятно: мало было борцов с железной пролетарской хваткой. А хлюпики с Монмартра только баррикады умели строить из своих мольбертов, да флагами на них махать! Да и Карл Маркс тоже оказался не Владимиром Ильичом Лениным. Всю жизнь талдычил о диктатуре Пролетариата, а потом сдрейфил встать на баррикады Парижа, где кровью и смертью утверждались его мечтания. А вот моя тётушка Розалия никогда не терялась в исторические моменты и проявляла недюжинную большевистскую твёрдость характера и беспощадность к врагам Народа, что к Красным, что к Белым. И неважно, кто они - бывшие ли командармы Красной армии или выжившие из ума болтуны.
И пока шёл коридорный перекур, он и рассказал им для убедительности одну из ярких страниц жизни члена ЦК Партии большевички Залкинд - Землячки.
- Когда Красная армия навалилась на Крым, где окопались остатки армии генерала Деникина, - начал он своё повествование, - то те поняли, им хана. Важные персоны да ещё с богатой мошною, понятно, отбыли к турецким берегам. Кое-кто на корабле «Император», другие, на чём придется. Остальная солдатская братия осталась биться до конца. Но пролетарский командарм Михаил Фрунзе, отправил к деникинцам своих парламентёров с предложением, мол, чего нам, братцы, обливаться кровью в последнем бою! Давайте пожалеем ваши и наши жизни, тем более народ мы один, и в мирной жизни как-нибудь разберёмся. Так что складывайте своё оружие и по домам, - отстраивать новую светлую жизнь без буржуев и помещиков! Так и порешили. А было этих солдат и офицеров в Крыму тысяч пятьдесят, а может и больше. Разошлись бы с миром и в радости: войне конец. Одним словом, бери плуг, серп или молот, или циркуль и строй прекрасное Будущее в одной взятой стране Мира.
Об этом Будущем очень хорошо прописано в нашей Истории для школьников. Только вот большевистский характер и большевистская зоркость Розалии Землячки в ней опущена. А зря. В ту пору Ленин её направил для политического пригляда за командармом Фрунзе. Узнала она о его самодеятельности, приходит к нему и говорит:
- Миша! То, что белая сволочь без боя сложила оружие это, считай, наша с тобою победа. А ты подумал, батенька, что будет со страною, когда этот огромный солдатский гадюшник расползётся по матушке России? Разве тебе не понятно, что тотчас начнут взрывать железнодорожные мосты, развинчивать рельсы, поджигать хлеба, сыпать яд в колодцы, а там шпионаж и белый террор? Хотя мы и подписали с деникинцами эту «Филькину грамоту» о разоружении и мире, мой тебе рекомендательный совет пустить их всех в расход. Так нам потом будет спокойнее жить, руководить страною и народом.
- Как так?! - взволнованно отвечает Миша Фрунзе. - Мы же с тобою от имени Партии дали слово, что сложившим оружие гарантируется жизнь?! Да и подписи наши под этим стоят! К тому же, Розалия, я тоже офицер, хотя и красный. А тогда, где моё слово офицера?!
- Да брось ты, Миша, пороть ерунду, тоже мне офицер, - отвечает ему Розалия - Это я дала слово, это раз, а во-вторых, ты своё слово можешь отправить в клозет, потому что в сравнении с незыблемостью диктатуры Пролетариата оно не стоит и плевка. Даже Владимир Ильич настойчиво учит нас, коммунистов, личными примерами, что ради сохранения нашей Власти над Россией и её народом, можно хоть пол страны отдать врагам. Вспомни хотя бы условия «Брестского мира», и согласиться, как он говорит, с любой хернею, а уж отказаться от своих обещаний, тут и вопроса нет! А для ликвидации этой человеческой заразы в помощь тебе направляю горячего бескомпромиссного интернационалиста, который с удовольствием будет уничтожать всю эту бывшую белогвардейскую шваль, венгра Бела Куна.
Миша помаялся-помаялся и отменил своё слово офицера. Когда начали расстреливать этих бедолаг, то выяснилось, что крымский грунт для копки могил твердоват и на ладонях красноармейцев появляются кровавые мозоли, а траншеи для упокоения расстрелянных ещё копать да копать. А время идёт и надо ещё кормить приговорённых, а это уже и вовсе неразумно, с точки зрения невозвратимых затрат Советской власти. Миша, было, задумался над этой проблемой, а Розалия Землячка со своим дельным советом тут как тут.
- Миша, - говорит она командарму Фрунзе, - я понимаю твои трудности и моральные угрызения совести, но они преодолимы, если немного мозгами пошурупить. Я на эту тему посоветовалась с нашим другом и бескомпромиссным коммунистом, которого я помянула, - Бело Куном. Я с ним согласна. В порту находится уйма барж. Кому они нужны без моторов? Загружай на них белогвардейскую сволочь, завози их катерами подальше в море, да и топи её как котят вмести с баржами. А кто захочет плыть к берегу, расстреливай из винтовок. Так поступали во Франции в Вандее, правда, там порох не тратили, его берегли, а пользовались только вилами. Это я на картине видела, как ими кололи тех, кто выныривал. Наш друг Бела тебе в этом поможет, к тому же он меткий стрелок, и не переживай. Это тебе только поначалу непривычно, а пройдёт лет пять - десять, и население страны и не вспомнит о твоём обещании. Ты, Миша, плохой психолог, а я убеждена, что у нашего народа, слава Богу, нет исторической памяти и ещё кое- чего! К примеру, о татаро-монгольском нашествие на Русь помнит кое что, а что после этого с народом стала ему не в тему. Да и жизнь его до убогости коротка. Ему, Миша, что малому, что старому всё по фигу! Оно, это население, как дитя: поплакало, утёрлось, высморкалось, покакало и опять тебе же и улыбается. А потому в его памяти останется одно: как ты, Миша, на белом коне на Красной площади красиво принимаешь военный парад! А если что и запоминает народ, то лишь хорошее или то, что мы ему втемяшим в его глупую репу. Мы же с тобою не раз слышали, как сам Владимир Ильич требовал от нас, что будущую Историю нашей страны следует сочинять под большевизм, а значит, всё будет шито-крыто! И потом кто они, эти солдаты? Да крестьяне, а это, как учит Владимир Ильич, те же мелкие буржуи и пусть они исчезают с лика Земли, как рудимент Советской власти. Да и грамотность ему, как говорит сам Ленин, нужна лишь для того, чтобы мог самостоятельно читать наши декреты и воззвания и не более того! Так что иди с Богом, командуй, лечи свой кишечник и не отвлекай меня от важной работы, - и она рассмеялась.
Миша Фрунзе только тяжело вздохнул и ответил:
- Ох, и выдумщица же ты, Розалия, на тебе просто негде революционную печать ставить! Ну, просто негде… - и тоже рассмеялся.
Так эмоционально закончил повествование Кухарский - Швардак и в заключение то же рассмеялся, представив, как командующий Красной армии Михаил Васильевич Фрунзе в смятении покидает её кабинет…

О рассказанной драме чекистам было известно, но за прошедшие годы её людоедский аспект в их сознании изрядно поистёрся, а после услышанного убийства пленных это событие приобрело уже совсем другой окрас. Возможно, одни, из стоявших в коридоре слушателей, представили, себя плывущими по черноморским волнам, а по ним ведут стрельбу из винтовок будущие Триумфаторы социалистического государства. Другие, быть может, размышляли и примеряли на себя надёжность слова красного офицера. Так или иначе, но возникла непонятная и отчасти тягостная тишина.
А тут всех пригласили в зал для продолжения научно - практического семинара, на котором выступающие в своих речах единогласно и горячо поддержали рекомендацию Генерального прокурора СССР Вышинского, который окончательно упростили проведение следствия. Да и чего тут сложного! Главное добиться, чтобы обвиняемый признал себя виновным, а для чекистов это сделать было проще пареной репы. К примеру, зажимаешь в дверном притворе пальцы обвиняемого так, чтобы кости захрустели и вежливо спрашиваешь:
- Ну, так как? Признаёте себя виновным в том, что, проплывая на дирижабле над московским Кремлём, где прогуливался товарищ Сталин с товарищем Ворошиловым, вы намеривались на них сбросить гранату лимонку?
- А разве есть такой дирижабль? - спрашивает арестованный.
- Ах, нет?! Тогда сейчас вместо пальцев в дверном проёме мы используем ваши гениталии! Капитан Кобылянкин? Помогите обвиняемому снять портки!…
- Ах, вспомнили?! Ну, тогда подпишите протокол допроса и марш в камеру, а там решим, что с вами делать…
 
Очень возможно, не заикнись Моисей Соломонович о своей твердокаменной родственнице, он так и работал бы в городе Киеве вплоть до Наркома внутренних дел Украины, а то и Советского Союза. Но, когда его начальник услышал, что майор Кухарский - Швардак, видимо, в близких родственных отношениях с этой «тётей-Мотей», то понял, что если, не дай Бог, при очередной чистке Центрального Комитета Партии её заметут, то это плохо кончится и для него. Могут обвинить, в лучшем случае, в халатности при подборе кадров, а то и совсем плохо - припишут участие в заговорах против Партии или шпионаж в пользу Польши, или той же Японии плюс Германии. В общем, следовало при первой же возможности от него освобождаться. И она не заставила себя долго ждать…
Ещё раз напомним, что проведённая очередная чистка в Центральном аппарате НКВД создала достаточно много свободных вакансий, которые решили заполнить преданными сотрудниками и опять же с периферии. Этим и воспользовался начальник, который опять же с нескрываемой болью на лице и с печалью в голосе отдал в Москву прекрасного сотрудника для укрепления Центрального аппарата и с аттестацией лучше некуда…
 
Так на Лубянке появился Кухарский - Швардак. Теперь в его петлицах было уже три шпалы, отдельный кабинет с видом на площадь, украшенную фонтаном, смахивающим на лобное место. Отодвинув штору окна, он смотрел на Москву, о которой в своей родной Жмеринке и мечтать не мог.
- Вот надо же, - думал он, - еврей с неоконченным начальным образованием теперь любуется из персонального кабинета Лубянки утренней столицей. Вот тебе и антисемитизм! Да где он, этот антисемитизм?!
Скоро он узнает, что отсюда хорошо видна крыша дома, где заседает Военная Коллегия Верховного Суда СССР. Председателем которой, как сказано выше, был Василий Ульрих, «наш Вася», милейший человек средней комплекции и с усами под Чарли Чаплина, у которого, к его счастью, отец был немцем, а мамаша, к слову сказать, русской дворянкой.
Василий Васильевич был любителем фильмов Чарли Чаплина, энтомологии наподобие всемирно известного писателя и профессора этой науке Владимира Набокова, то есть бабочек, которые днём порхают над цветами в лугах. Однако «наш Вася» предпочтение отдавал ночным бабочкам, то есть проституткам, которых водил к себе в «Метрополь», где в ту пору проживал…
Потом этот большевик, посасывая за чаем, кусочки голубоватого рафинада, доверительно расскажет ему, как за какие-то два года, начиная с 1936 года, только эта судебная контора под его руководством провернула поистине лошадиную работу, утвердив и приведя в исполнение более 30 тысяч смертных приговоров врагам российского народа. Они, как на конвейере были расстреляны здесь же, как он уточнит - «не отходя от кассы», то есть в подвале этого же дома. Напомним - за номером 23 по Никольской улице.
 И вот что интересно: вместо того чтобы этому дому стать музеем большевистского террора и злодейства над народами России, современная власть будет настырно стараться его сломать, исходя из принципа: «нет плахи, значит, и палачей не было!». Вот так просто и доходчиво!
Услышав подобное, Моисей Соломонович восхитится трудолюбием своего коллеги по борьбе с врагами народа и только многозначительно произнесёт греющее сердце Ульриха фразу:
- У вас, Василий Васильевич, воистину якобинская натура! А организованная при вашем участии «Вандея» однозначно войдёт золотым вкладом в историю Мировых революций!
Такая влюблённость в якобизм его молодого приятеля придётся по вкусу Василию Ульриху, который тут же из вспыхнувшей к нему симпатии пригласит его на закрытый просмотр американского фильма «Огни большого города» с участием любимого им Чарли Чаплина.
Так началась приятная полоса жизни у Кухарского - Швардака.
Лучше и не бывает: при входе в здание охранник берёт под козырёк, кое-какое послабление сделано в отношении приобретения дефицитных продуктов питания и ширпотреба, не говоря уже об отпусках в черноморских здравницах и многом другом. Пусть даже кое-где и по мелочёвке. Да и работа после того, когда сам Вождь всех Народов настоятельно рекомендовал не ограничивать себя в способах дознания, стала проще некуда. Во всяком случае, у начальства к следователю Кухарскому - Швардаку претензий не было, - работоспособен, исполнителен и безотказен в просьбах.
Время шло, и Моисей Соломонович так сросся с ощущением своего родства с Розалией Самойловной, имя которой так нещадно доил, что отчасти потерял чувство меры, а это уже было лишнее, ибо он забыл золотое правило, что фраера губит не только жадность, но и болтливость…
И вот однажды в субботний день под вечер он сидел в своём кабинете при хорошем настроении, (поскольку уже закончилась структурная перестройка в комиссариате внутренних дел с повышением зарплаты) и позёвывал. Вдруг без стука распахнулась дверь. На пороге обозначилась фигура ни много, ни мало, одного из заместителей Наркома НКВД с помощниками и его непосредственного начальника. Моисей Соломонович, как человек военный, шустро вышел из-за стола и представился.
- Вот племянник вашей двоюродной сестры, - сказал скрипучим голосом его начальник, пропуская вперёд невысокую женщину в чёрной шляпке украшенной переливчатой перламутровой бляхой с лицом, над чертами которого Природа не очень старалась.
Она с интересом посмотрела на оцепеневшего от страха Моисея Соломоновича и, улыбнувшись, сказала:
- Здравствуй, племянничек! А ведь мы давно не виделись, не так ли?
- Да, - ответил он, чувствуя мучительную дрожь в коленках, как будто он на последнем допросе. - Я тогда, тётя, ещё пребывал в детстве.
Сказал и вдруг почти физически почувствовал, как под холодным взглядом её чуть косоватых глаз он и в самом деле превратился в маленького Моню Кухарчика.
- А я, видишь, всё в делах! На родичей и времени не хватает. Вот тут оказалась по случаю, а мне и напомнили, что мой родственник здесь работает, я и заглянула. Слышала, что ты с Василием Ульрихом в дружбе?
- Да, - ответил Кухарский - Швардак, чувствуя, как у него пересохло в горле и начала стремительно потеть спина, а язык прилип к нёбу.
- Это хорошо! Он надёжный товарищ... Можешь поверить своей… «тёте-Моте». Ты так, кажется, меня именуешь среди своих коллег?
Он хотел сглотнуть слюну, но не мог по причине почти полной парализации своих ощущений.
И опять по её губам скользнула усмешка. Он стоял перед ними окоченевшим по стойке смирно с побледневшим лицом, и всякий человек, взглянув на эту картину со стороны, понял бы, что Моисей Соломонович испуган до последнего предела, точнее смертельно.
- Надеюсь, факт нашего родства в своей анкете ты отметил? - заискивающе поинтересовалась она и пристально посмотрела ему в глаза.
Он протолкнул вязкий комок слюны в горле, прежде чем ответил:
- Нет, тётя Роза…
-Это почему же,… Моисей?
- Тётя Роза, вы большой человек, а моя мама всегда мне говорила, что я таким неровня, а потому должен жить своим умом и со своим добром!
- Молодец!.. Узнаю свою кузину,… узнаю.
Он начал понимать, что Розалия Самойловна ведёт какую-то игру и надеется, что у него хватит ума её поддержать. В противном случае его ждут такие неприятности, о которых лучше и не думать.
- Она просила при случае передать привет, - выдавил он из себя и добавил, - она очень гордится тобою, тётя Роза, очень!
- Ну, трудись,… трудись, - сказала Розалия Самойловна и на прощание всунула ему свою пятерню и ещё раз заглянула ему в лицо со странной ухмылкой.
И он в первый и последний раз в жизни ощутил пожатие руки бескомпромиссной «якобинки», после которого он так пропотел и ослаб, что, зачем-то взяв карандаш, увидел, как в его пальцах он вибрирует словно у паралитика. После этого он бессильно рухнул на своё кресло и в бесчувствие, закрыв глаза.
 
Когда эта милая компания вышла в коридор, она сказала своим спутникам:
- Какой милый и находчивый самозванец! Вы не находите?
- Мы его можем незамедлительно убрать с глаз долой! Тотчас! - сказал заместитель Наркома.
- Ну, зачем же так! Кухарский, так кажется его фамилия? Как я полагаю, он справляется со своею работою, не так ли?
Она пристально с ухмылочкой посмотрела на начальника мнимого племянника, который успел перехватить странный взгляд заместителя Наркома. Теперь уже его судьба зависела от ответа, но на раздумывание времени не было. Сказать, что не всегда, тогда зачем на Лубянке людской балласт? А если похвалить, то будет как-то странно: Кухарский - Швардак оказался самозванцем и не на какой-то там карандашной фабрике имени «Красина» или «Шерсть-сукно», а в Центральном аппарате НКВД! Тогда, спрашивается, где его чекистская бдительность? Начальник обречённо вздохнул, чувствуя, как от возникшей слабости к горлу подкатила тошнота, а в груди забухало сердце, и он выбрал из двух зол меньшее.
- Исполнителен и трудолюбив.
- Вот и хорошо, - ответила Розалия Самойловна и улыбнулась, обнажив золотые коронки.
- По виду он здорово струхнул, может, даже обделался, и теперь вряд ли будет поминать свою родственницу. Но с такою родословной он в Москве не нужен. Отправьте его в какой-нибудь областной отдел НКВД, например, в Иваново на родину покойного Миши Фрунзе, но только с повышением. Пусть он думает, что наш мир не без добрых людей…

Уже потом, отогревшись от ледяного взгляда своей тёти-Моти, который ему запомнился на всю жизни, он вспомнил, что однажды таким же могильным холодом потянуло от его встречи с Яшкой Блюмкиным, который как-то приезжал к своей родне, жившей с ними по соседству…
Так Кухарский - Швардак, с лёгким сердцем, потеряв «тётю» из партийного ареопага, оказался при областной власти и уже при четырёх шпалах в петлицах, то есть в звании полковника НКВД.
Как быстро поднималась его карьерная стезя по причине его высокого родства, так же быстро она стала и опускаться…
Понятно, что появление московской персоны в областном НКВД да при таком чине, рассматривалось местными начальниками как опала. А она, как известно, источник внутренней злобы человека и его стремления вновь завоевать благодатное место под Солнцем. А потому такие люди энергичные конкуренты и от них следует освобождаться, не дожидаясь пока какой-то инородец полковник Кухарский - Швардак, как кукушка выбросит тебя самого. Тем более что до Иваново дошёл слух - Моисей Соломонович в родстве с каким-то членом ЦК. При первом благовидном предлоге он был отправлен из Иванова в Юрьев - Польский заведовать городским Отделом НКВД, но на этот раз уже без повышения звания…
Читатель догадывается, что подобный кульбит Моисею Соломоновичу не пришёлся по душе, а тут ещё обнаружилась язва в кишечнике, которую он стал лечить настойкой из тысячелистника. Теперь графин с мутно-жёлтой жидкостью цвета мочи нездорового человека стал украшением его кабинета...

11

Итак, когда в кабинет начальника городского НКВД вошёл капитан Сильван Лукич Живоплясов, Моисей Соломонович на стене перевешивал на видное место своих трагически погибших якобинцев. И его первый вопрос был таков:
- Ну, как вы находите?
- Что находите? - не понял Живоплясов..
- Нет перекоса?
- В чём?
-Я о портретах.
- Да вроде ровно.
- Тогда присаживайся. Ты надеюсь с материалом?
- Да не особенно, - промямлил Живоплясов, - надо сначала разобраться, обсудить, чтобы не было ошибочной политической трактовки событию. В случае чего, мы же и будем в ответе. Разве не так?
Моисей Соломонович, перестав заниматься своими любимцами, хмуро посмотрел на своего зама, чувствуя, как в животе начал царапаться зверёк, а потому потянулся к графину и, налив из него в стакан, жёлтой настойки брезгливо выпил.
- Хочешь? Полезно! - предложил он Живоплясову.
 - Да нет, - ответил тот, качнув головою. - Я только что чаем сверх меры напоролся.
- А вот я должен! Врач говорит, что язва возникает от чрезмерного волнения и от нервов. А куда от этого денешься? Вот теперь пью настойку из тысячелистника. По латыни азывается ахилеум милифолиум! Слышал о таком? Ну, так что там было в Кузмадине? Религиозный мятеж? Пендырин там должен был быть. Я его туда командировал для наблюдения и в помощь ликвидаторам культовых сооружений.
- Видели его там с московскими инженерами, - ответил Сильван Лукич, - а потом, когда началась стрельба, они исчезли!
- Как это исчезли?!
- А вот так и исчезли. Были и сплыли. С тех пор их никто не видел.
Кухарский - Шварак вышел из-за стола и стал задумчиво расхаживать по кабинету.
- Как это всё объясняется: пожар, набат на всё округу и стрельба? - в задумчивости изрёк Моисей Соломонович.
- Кто его знает. Председатель колхоза говорит, что на колокольню запёрся какой-то полоумный, а дым был положен по технологии. Вот только со стрельбою непонятно. Председатель говорит, что Зосима Пендырин вроде выстрелами отгонял любопытное население от опасного объекта. А может, и отстреливался?! Вот только от кого?
- Странно всё это. Странно! Что делать-то? До Иванова от доброжелателей всё равно слух дойдёт, и потом, не дай Бог, кого грохнули из представителей! Скажут, говнюки, просрали мятеж. Мне донесли, что полгорода зрели его. Такие штучки народу спускать опасно. Это он поймёт однозначно, как ослабление Советской власти, а отсюда и пошло - поехало, - сказал Моисей Соломонович, продолжая расхаживать по кабинету, прислушиваясь к своему кишечнику.
Наконец, злобно произнёс:
; Последствия мне понятны, но побей меня Бог, за каким хреном надо было колокольню валить? Чтобы разжигать в народе злобу против чекистов? А потом что? Стояла она сто лет, и хрен с нею. Со временем сама развалится. А это значит, что кто-то за наш счёт себе карьеру лепит, а нам с тобою их говно схлёбывать?! Чёрт бы их побрал с их потрохами! Срань, несчастная!
- Может, так и напишем, что в результате несовершенной и плохо отработанной технологии по валке колоколен, у жителей села Кузмадино возникло некоторое непонимание текущего момента, но потом всё мирно уладилось, - предложил Сильван Лукич.
- Оно по форме вроде и ничего, а по содержанию слюняво. Обязательно должно следовать наказание. Только вот кого? Пока писанину отложи и выясни, что там с Пендыриным и московскими инженерами. Их надо разыскать живыми или мёртвыми. Потом сформулируем докладную в Центр.
Зазвонил телефон, он взял трубку и, преодолевая нарастающую боль в животе, произнёс:
- Кухарский – Швардак у аппарата!..

Капитан Живоплясов, выйдя из его кабинета, ещё стоял какое-то время, размышляя как быть с Пендыриным, потом, увидев Антюфеева, спросил его для самоуспокоения:
- Зосиму Исмагиловича случайно не видал?
- А чего его видеть! Он же ещё утром на телеге отвёз инженеров в Юрьев на вокзал, а сам после передряги небось отсыпается.
Сильван Лукич от удивления даже крякнул и глазами уставился на Антюфеева.
- Откуда ты это взял?!
- Да всё от того же верблюда! Когда мы с вами шли на операцию, он с инженерами на телеге мимо нас проехал. По крайней мере, мне так издалека показалось.
; Ёшь твою мать!!! Так, какого же хрена ты всю дорогу молчал?!! На чёрта мы попёрлись в село и устроили пальбу?!! - в гневе вспыхнул Сильван Лукич.
- Так я думал, что вы тоже видели, только виду не подали! Решили  в тихую лично ознакомиться с последствиями бандитской выходки. Я и промолчал.
-Тогда на хрена мы в селе стрельбу учинили, ядрёна вошь?! Ну, с вами не соскучишься, работнички!!! Никакой личной инициативы, хоть расшибись!!! Видел, видел! Всё равно, жопа, надо во время докладывать! Вот теперь ступай к нему и скажи, чтобы прибыл на работу для доклада. Надо отчёт составлять, а его показания, как незаинтересованного лица обязательны.
Антюфеев ушёл. Живоплясов вышел во двор и под навесом увидел «Форд», на его широких кожаных сидениях в тиши было удобно покемарить после столь раннего бдения, с которого начался этот суматошный день. Так он и сделал...
Очнулся он оттого, что его тормошили за плечо. Открыв глаза, увидел хмурую физиономию Антюфеева
- Ну, что там с Пендыриным? - распрямляя затёкшее тело, спросил Живоплясов.
- Пьян! Наверное, с устатку принял сверх меры. Языком лыко не вяжет. Может к вечеру ещё проспится...

Зосима Пендырин явился в кабинет только на следующий день.
- Славу Богу, прибыл, наконец, гонец, а то у нас уже переполох! - весело сообщил ему Сильван Лукич.
- А что такое? - настороженно поинтересовался Пендырин.
- Да вот Забабахин со своею пожарной командой был обстрелян. Говорят, та была пальба, чудом пожарников не убили.
- А ты слушай его больше! Нам тогда только пожарных не хватало. Со скуки, что ли чёрт принёс их туда!
- Так это ты из своего шпалера по ним палил?
- А как иначе? Я же вижу через дым, как они скучковались у колокольни и начали спускаться, а колокольня вот-вот должна рухнуть. Я ору, чтобы остереглись. а они не слышат. Ну, я их выстрелами их и рассеял. Считай спас им жизнь.
- Но у Забабахина на это счёт другое мнение,- изобразив на лице строгость, сказал Сильван Лукич. - Особенно, после того как кто-то выскочил на дорогу и стал шмалять им вдогонку, аж пули свистели у головы. Так это ты и был? Не боялся кого-нибудь из пожарников грохнуть? Не хотел присмотреться, прежде чем палить?
- Так я поверх голов стрелял. А потом, Сильван Лукич, и я психанул после всей этой канители!
- В общем, что касается этой странной заварушки, будь любезен, опиши всё, как было, а уж мы выберем нужное место для доклада в Область, а для отчётности запишем тебе взыскание по партийной линии, так что не взыщи!..
К вечеру доклад был составлен. Из которого следовало: «Проведению антирелигиозного мероприятия оказывал сопротивление священник, отец Александр. Он же гражданин города Юрьева - Польского Преображенский Глеб Максимилианович, проживающий по Владимирской улице и колхозник села Кузмадино Платонов Михаил Тихонович, которые своими злобными антисоветскими призывами к мятежу возмущали селян и тем злонамеренно мешали работе специалистов по ликвидации религиозного сооружения колокольни села Кузмадино».
Это была основа донесения для областного НКВД. Туда же через три дня для дальнейшего разбирательства были препровождены отец Александр и колхозник Платонов, которых больше не видели...

Когда бабушка Варя услышала от Арсения, что к железнодорожной свалке свезли гору битых колоколов, к которой ещё добавили историю об обрушенной колокольни в селе Кузмадино, она в сердцах сказала:
- Как же это всё плохо кончится!
По малолетству он не знал, что у неё было тогда на уме, но нервный тик, который коснулся её брови, указывал, что бабушка очень волнуется, а значит это что-то серьёзное…
Только по прошествии многих лет, Арсений поймёт, как она простая русская женщина, оказалась трагически права. Только Варвара Петровна Колокольцева не дожила до того дня, когда из Волги стало нельзя пить воду. Тёплое Аральское море, бездонно богатое рыбой, где когда-то подрядился в рыбаки её деверь, по прошествии немногих десятилетий превратится в мёртвое солёное болото. Азовское море, которое кормило Россию воблой во все её тяжкие времена, будет отравлено отходами металлургических заводов Мариуполя. И ещё много того, что пока спрятано властью от глаз народа, а то и вовсе без следа уничтожено. И новые «Хозяева» русской земли, уничтожив почти всех, кому было не всё равно как жить в своей стране, выведут особую породу людей - «Советскую».
Это она, своей воровскою статью, равнодушием, непотребным разгильдяйством и безответственностью не только перед Богом, которого у них в Душе никогда не было, но и перед своими детьми, внуками и правнуками в завершение своего владычества устроят Всепланетарную чудовищную катастрофу – ЧЕРНОБЫЛЬ!
 О её истинных размерах власть всегда будет помалкивать. Ну, зачем бередить народу душу? Ну, было. У кого не было катастроф. Вот только таких рукотворных катастроф, господа-товарищи, не было! Чтобы её устроить, нужно воистину было воспитаться Раздолбаями, если настоящая цена радиационному поражению равняется пятистам атомным бомбам, сброшенным на Хиросиму! А вы спросите у любого гражданина: он знает это? Да, конечно, нет! Зачем это ему! Пожил малость, ну и отваливай с земли России…
Вот это радиоактивное смертоносное облако и покрыло на вечные Времена славянские земли, вплоть до Подмосковья, для начала наградив неизлечимыми смертоносными болезнями, пять миллионов россиян из 140 миллионов существующих. Впрочем, для большевиков швыряться миллионами жизней граждан было в порядке вещей, но об это чуть позже…

 После тех далёких «набатных» времён, как он помнит, в Юрьеве уже не стесняясь, стали разрушать Храмы или приспосабливать их под складские помещения. Этому как бы естественному течению жизни, сопутствовала и яростная агитация: «Мы новый Мир построим, а затем...». А затем…у них стало так кроваво, что лишний раз и вспоминать не хочется. Может, на это и рассчитывали коммунистические «Триумфаторы», покидая земную юдоль?
На улицах, при всей их внешней бедности, стали появляться броские кумачовые плакаты, по которым Арсений не без удовольствия учился читать по слогам, естественно, не понимая смысла этих опусов и не замечая грамматических ошибок местных политических эпигонов типа Кухарского - Швардака. Одна запомнилась: «Свободному Народу - Свободный Труд!», «Свобода лучше несвободы» и прочие афоризмы из цикла «масло масленое». Да и внешне жизнь в городе пошла другая более весёлая. Правда, в лавках по-прежнему ничего не было, а если что немногое и «выбрасывалось» в продажу, то появлялись длинные очереди, как правило, со скандалами, а то и мордобоем. Всё сметалось подчистую. Понятно, что всё доставалось по законам гулаговской «зоны» только самым сильным и выносливым. Взрослые полагали, что ребятня, занятая своими детскими делами понятия не имела о такой священной корове как «Коммунизм». А напрасно. В своём ребячьем кругу они давно решили, что это То, когда за хлебом, сахаром, керосином и другим самым простым товаром не надо занимать очередь с раннего утра. А на Праздник, как говорил ему дружок Илюшка Ермолаев, в город будут привозить даже ситец, а то и карамель с «постным сахаром» - лакомством бедняков. А если за «ржавой» селёдкой и чаем придется с ночи постоять в очереди, - то это уже не в счёт!
Но чего в ту пору было в достатке так это низкосортной водки, которой спирто - водочный завод городка Симы без задержки и в достатке заливал города Владимирской и Ивановской областей, с помощью, которой Советское государство высасывала последние гроши из кармана работяг.
Наверное, в ту пору горькая пилась особенно вольготно. Особенно запомнились разухабистые гулянки, с драками и смачным мордобоем, хриплым матерным ором перепившихся мужиков и хватающим за сердце визгом женщин: «.Ой, матушки, зашибли родненького!... Ой, убили мою кровиночку!». Они проходили по престольным и революционным праздникам на улицах Вокзальной, Владимирской, Школьной, 1 Мая, где в бараках жило в основном пришлое население. Большинство из них работало на ткацкой фабрике, но кое-кто и на таинственном заводе «Шестой номер».
Арсений не помнил, были ли это свадьбы или иные торжества вроде проводов в Красную армию. Для детей это не имело значения. Им было интересно смотреть на мужиков и баб, распаренных выпивкой и дневною жарой, которые под гармошку и залихватский свист шли по улице приплясывая и в пьяном угаре распевали скабрезные, а то и просто скабрёзные частушки.
На вокзале и в продуктовых лавках, в которых всегда пахло кислой капустой и укропом от огуречного рассола, для обозрения стали вывешивать плакаты с карикатурами на попов, из которых следовало, что они повально пьяницы, распутники и воры. Но детям казалось, что весь этот пузатый и бородатый народец с огромными крестами на клобуках просто выдумка для того, чтобы было веселее жить, и это не имеет никакого отношения к отцу Александру…
Уже позже, вспоминая свои ощущения тех далёких лет, он поймёт силу этого человека, для которого время мира миновало, и началась эпоха Всероссийского разрушения человеческих Душ - время Красной саранчи. Она пожирала всё доброе, умное, совестливое, оставив после себя только помёт в виде гулаговских бараков за колючей проволокой, бесчисленные безымянные могилы, проросшие таёжным лесом на необъятных просторах страны, разбросанных от Баренцева моря до Тихого океана диктаторами России.
Понятно, что большевики по своей духовной и умственной ущербности, характерной для всякой касты насильников, так никогда и не уяснили того, что могло остаться в памяти поколений ребятишек.
Они поняли, что ходить по городу с наганом на боку в конфискованных крагах это совсем не то нежели никого не боясь шествовать в облачении православного священника с крестом на груди, как это делал отец Александр. Это была Доблесть, которая при всей расхристанности русского человека иногда выделяет его среди других народов Мира…
Был и день, точнее вечер, когда Арсений видел отца Александра в последний раз. Как-то забежав с гулянья, домой за куском хлеба, он заметил его сидящим рядом с дедушкой, который тихо умирал от эмфиземы лёгких. Привалившись спиною к подушкам и покашливая, он о чём-то тихо разговаривал с Глебом Максимилиановичем. Разговор был хороший, потому что они оба улыбались. В это мгновение Арсений вдруг поверил, что дедушка непременно выздоровеет, и тогда они пойдут с ним в далёкую Палазинскую рощу, где нарежут из орешника новых удочек…

Для него долгие годы оставались загадкой обстоятельства, которые связывали его деда Ивана Ивановича Колокольцева, недавнего крестьянина из села Кумино, который лет в семнадцать обучился художественному кузнечному делу в железнодорожных мастерских города Юрьева - Польского и отца Александра человека, несомненно, высокообразованного. Можно было предположить, что в своё время дед подновлял кое-какое железное узорочье в Михайло - Архангельском монастыре. Более того, Арсений своими ушами слышал, что дедушка собирался артельно подправить железную изгородь вокруг древнего Георгиевского Собора, поскольку неладно было видеть, как к самостийно вбитым в белокаменное тело Храма железным штырям привязывали лошадей и прочую копытную живность по причине близости городского базара. Но после того как Храм превратили в хранилище для бочек с керосином, вопрос об изгороди отпал сам по себе. В конечном счёте, понурые савраски, стоящие в тени Храма в ожидании своих хозяев и отмахивающиеся хвостами от надоедливых мух, были уже не таким большим грехом.
Можно было принять во внимание и такой факт: Симеон, сын отца Александра, дружил с Геннадием Колокольцевым, младшим сыном дедушки.
 Когда к дяде приходил Сима, то они, два десятиклассника, усаживались на скамейке у ворот дома под вётлами. Сима доставал трубку и несколько торжественно её раскуривал. В то время как дядя Гена в кулак лузгал семечки. Употребление курительной трубки на фоне повальных самокруток и «козьих ножек» с махоркой из ядрёного самосада в ту пору было делом диковинным.
В тот год они уже окончили десятилетку и теперь наслаждались своими последними каникулами. Сима, покуривая трубку, что-то говорил, поглядывая на первоклассника Арсения, который поблизости демонстрировал своё мастерство игры в расшибалку - очень завлекательную игру, поскольку на кону были деньги. Монеты складывались в столбик, и с расстояния в несколько шагов следовало тяжёлым медным пятаком петровских времён разбить его так, чтобы как можно больше монет перевернулись на «орла». Тренируя перед ними меткость броска, первоклассник Арсений всякий раз надеялся, что кто-то из них не выдержит его настырности и захочет поиграть. Дело в том, что для него это был единственный источник накопления медяков, необходимых для покупки перочинного ножа с красивой перламутровой ручкой, его скромной, но яркой мечты. Первым не выдерживал нагловатости первоклассника дядя Сима и присоединялся к игре. Десятиклассник своей меткостью довольно быстро приводил соперника к полному финансовому краху, но потом, дав ему несколько монет взаймы, почему-то всё проигрывал. Сдаётся, что он с ловкостью доброго человека ему подыгрывал, постепенно приближая Арсения к исполнению его мечты...
И спустя десятилетия Арсений узнал бы его в толпе людей: Белолицый, чернобровый с копной волнистых волос, с ярко-синими глазами, как у его отца он был красив какой-то южнорусской красотою, но всё же в статности уступал ему. А может быть, со временем она в нём и проявилась бы.
В то последнее лето Геннадий Колокольцев как сын пролетария ещё маялся с выбором, то ли податься учиться в Ивановский медицинский институт, то ли ещё куда. Симеон точно знал: в Московский архитектурный. Это воспринималось естественным: он отлично рисовал и любил математику. Притом Арсений слышал, что его детские рисунки понравились известному в стране художнику, который как-то заезжал в гости к отцу Александру. Взрослые, рассматривая Симкины рисунки, хвалили, отчего его юное лицо, будто осыпанное пудрой, счастливо покрывалось стеснительным румянцем.
Собираться-то он собирался, да что было в этом толку! Думается, что отец Александр понимал бесполезность этой затеи, заранее знал, что ничего путного из этого не получится. Но не отговаривал его ради того, чтобы душа сына познала хотя бы радость краткой надежды перед надвигающимся мраком, который поглотит сначала его отца Глеба Максимилиановича, а чуть позже уже черная Саранча фашизма довершит гибель его сына в волховских болотах под Ленинградом...
«Ах, Сима! Сима! - грустно подумал Арсений, - вижу лик твой, а что толку? Не скажет он, что уготовила тебе Судьба. Какие мысли она тебе внушила там, на тонкой как остриё бритвы грани между жизнью и смертью? В какой вере она укрепила тебя? В каких земных помыслах в краткой твоей жизни? Да и зримы ли они были тебе?»…
Осенью он узнает, что Симеона в Институт не приняли, - не прошёл экзамен по рисунку. Но всем было ясно, потому что его отец был священником. Зато сообщили, что его непременно призовут этой осенью в Красную армию. С этими сведениями Арсений и уехал в Москву, не подозревая, как и миллионы его сограждан, что надвигаются события, которые разделят их жизнь на две части - ДО и ПОСЛЕ. И первая, включающая только четыре года Войны, будет такой непомерной длины, что после этого хоть ещё сто лет проживи, а они всё равно покажутся короче! Потому, что между ними навсегда лягут в землю до сих пор несчитанные миллионы человеческих жизней россиян, то ли тридцать пять, то ли сорок, а то и все пятьдесят (дети в счёт не шли!), среди которых будет жизнь Симеона Преображенского.
Судя по последнему его письму, он погиб в боях где-то под Ельней, скорее всего в трагические месяцы разгрома фашистами  Второй ударной армии генерала Власова.
Он и сейчас думал, что среди не погребённых ворохов истлевающих костей российских солдат, которые вот уже пол столетия обмываются дождями и талыми снегами, давно проросшие клюквой да черникой и уже даже соснами, есть кости и Симеона - русского Солдата, сына русского священника.
И когда в память о его Душе Арсений ставит в Храме поминальные свечи, он всякий раз думает о том, что малограмотные коммунистические Вожди, правители России и их вороватая малограмотная синекура, окружившая своё бытие роскошью, так и не сочла нужным отстегнуть от захваченных у народа богатств даже малых крох, чтобы хотя бы спустя век упокоить прах защитников России…
Наконец, было и ещё одно обстоятельство, которое сближало семью его деда с семьёй отца Александра. Дело в том, что бабушка Варвара Петровна и жена отца Александра, которую Арсений называл тётей Дуней, были родом из села Небылое, которое затерялось среди ржаных и гречишных полей где-то между Юрьевым - Польским и Суздалем. В молодости они были подругами, а когда вновь встретились в Юрьеве, то продолжали поддерживать отношения, не втягивая в них своих мужей. Обнаружил он это случайно.
Однажды в воскресенье бабушка позвала его помочь отнести на базар в кринках топлёное молоко. Это предложение удовольствия у него не вызвало, потому что тащить сумку с кринками приходилось осторожно, а потом томиться рядом с бабушкой, пока она его не продаст. Правда, это частично окупалось тем, что, сопроводив её под базарный навес, он мог отправиться поглазеть на базар, а то и забежать в какой-нибудь магазинчик, расположенный в бывших купеческих рядах в центре города.
Он сделал вид, что соглашается, но лишь по необходимости, а это её устраивало. Когда по утренней прохладе они вышли из дома на дорогу, уже ярко освещённую горячим Солнцем, он как бы впервые увидел, что она, умытая ночною грозою, необыкновенно цветиста. Топая босыми ногами по булыжникам, плотно пригнанным друг к другу, он любовался их цветовым многообразием от аспидно-черных базальтов до белоснежного, светящегося изнутри кварца и многоцветия гранита, удивляясь тому, как он этого раньше не замечал. Теперь булыжная мостовая казалась ему не делом человеческих рук, а каким-то существом, этаким гигантских размеров пятнистым питоном, который, извиваясь между домами, греется на Солнце.
По сторонам дороги на пригорках духовито и пышно цвёл донник, сквозь которого проглядывали ярко-синие звёздочки цикория, а на солнцепёке светились желто-оранжевые свечки льнянок и фиолетовые соцветия полевой герани. Топая по ещё прохладным камням, отполированным потоком времени, он размышлял на эту тему, которая его обескураживала своею грандиозностью.
Он не раз видел, как рабочие, чтобы заровнять колдобины на дороге, вручную разбирали бутовую дорогу, потом добавляли песок и, тиская в руках каждый булыжник, ладно, стараясь с минимальным зазором, приспосабливали один к другому.
Он не стремился к каким-либо обобщениям, но то, что каждый камень этого огромного количества булыжников был, не единожды пестован человеческой рукою, его озадачивало. И когда уже в пятом классе Арсений Колокольцев раскрыл учебник «История древнего мира» и, разглядывая изображения египетских пирамид, он не особенно поразился их грандиозности, во-первых, на фотографии не было масштаба, а во-вторых, полагал, что и булыжная мостовая города Юрьева - Польского тоже сооружение не менее значительное…
На базаре бабушка заняла место в молочном ряду, расставила рядком кринки с молоком, а он, для приличия постояв рядом с нею, отпросился прогуляться по базару.
Обычно своё обследование он начинал с овощного ряда. Городские огородники аппетитно торговали луком, репой, капустой, огурцами свежими и малосольными, духовитыми от избытка чеснока с укропом. Особое место на прилавках юрьевских огородников занимали помидоры. Секрет их величины остался для него тайной и поныне. Позже он полагал, что выросшие под жарким Солнцем где-нибудь под Астраханью, а ещё лучше в Средней Азии, они должны быть ещё крупнее и вкуснее. Насчёт вкуса это так, а вот насчёт их величины заблуждался.
Потом он появлялся в горшечном ряду, в котором возницы прямо с телеги торговали уложенными в солому кринками, горшками и разнообразными плошками. Притягательность этой звонкой, прокалённой на огне глины для него была сродни таинственным глиняным шумерским табличкам, а стало быть, и Вечности.
Насмотревшись на ассортимент гончарного ремесла и толпящихся около него покупателей, он покидал базар и отправлялся на городскую площадь, которая была рядом. В бывших купеческих торговых рядах, как рассказывала ему бабушка, в царские времена, чем только не торговали. Сейчас же в большинстве из них были  склады, но среди них было два магазинчика, к которому и направлялся Арсений.
В первом продавали метизные товары. На его витрине были выставлены висячие замки, дверные петли и прочая железная мелочёвка, но украшение ей придавали ножи разных видов. Особенно завлекательными были перочинные ножики с красивыми пластмассовыми или костяными рукоятками, в которые убирались приспособления от лезвия до ножниц. Он знал, что такие ножички дороги, и ему их не купить, а потому повздыхав, он отправлялся в соседний магазинчик и не затем, чтобы остыть от некоторого расстройства, но, как он теперь полагал, ещё больше разогреться от массы золотого и алого цвета, которые изливали стоящие на полках изделия Хохломы. Тогда ему казалось, что именно здесь разбилась жар-птица, разбросав по полкам своё огненное оперение.
Все эти ендовы, братины, кубки, плошки, чашки, черпаки, ложки большие и малые и многое другое, изящно вырезанное из дерева, были, наверное, тоже дороги и даже очень, потому что посетители, если сюда и заходили, то лишь купить деревянные ложки, которыми было удобно хлебать горячие щи. Ему очень хотелось иметь хоть какую-нибудь вещицу, пусть маленькую, но на которую так весело смотреть в тусклый неприветливый осенний день.
И вот однажды, когда он прикопил достаточно денег, да ещё и мама добавила недостающие пятаки, они и отправились в магазин покупать перочинный ножик с двумя лезвиями. В благодарность за это он потянул её в магазин с хохломскими поделками, просто ради того, чтобы и она полюбовалась на них. Они подробно рассматривали всё, что стояло на полках. И тут продавщица возьми да скажи:
- А вы знаете, гражданочка, мы приметили вашего мальчика. Он часто бывает у нас, и надо же, такой умненький, всё так разглядывает, всё так разглядывает, видать, художником будет!
Он помнит, как мама очень серьёзно его спросила, что бы он хотел купить. Тогда он даже задохнулся от такого предложения и тут же ткнул пальцем в небольшой, но очень изящной формы кубок, разрисованный огненно-красными перьями по золотому фону, который можно приспособить под карандашницу,

Уже потом, много лет спустя, когда он на мгновение затормозит бег своей молодости, а старенькая мама уже обретёт иное видение Мира, осенним вечером, когда будет слышно, как по стёклам стучат капли дождя, а они будут сидеть рядом на диване, не зажигая в ранних сумерках света, он спросит её:
- Скажи, сколько тебе было лет в ту пору, когда ты мне купила хохломской кубок, тот, что похож на большую рюмку?
- Наверное, около тридцати, - ответит она.
- А почему ты мне его купила, ведь это была безделушка и, наверное, по тем временам для нас очень дорогая?
Она грустно улыбнётся и скажет:
- Я рада, что ты это запомнил. А купила его потому, что в твоих глазах было такое безнадёжное восхищение этой красотою, которого я до тех пор у тебя не видела. Я тогда выгребла все деньги из кошелька и купила тебе эту нарядную вещь. А потом, помнишь, мы ещё разорились на коробку знаменитых цветных карандашей «Жар – птица»? Ты был бережливым мальчиком, и эти карандаши у тебя дожили аж до Дня Победы, и потом, когда ты уже стал доктором химических наук, я видела сбережённые тобою их остатки...

Они сидели на диване в полумраке комнаты, не зажигая света, обходясь лишь отблеском заплаканных от дождя уличных фонарей, и говорили, говорили...
Тогда ему вдруг показалось, что он с мамой находится на каком-то полустанке, где встретились два поезда, идущие в разные стороны, и что сейчас прозвучит станционный колокол и они, так и не наговорившись, разъедутся, и уже не будет больше таких сумерек, когда можно расспросить всё то, что осталось где-то далеко-далеко за чертою минувшего Времени своего детства и отрочества. Самого драгоценного и неповторимого Времени в жизни Человечества, которого оно, видимо, никогда не научится беречь и ценить. А может это так и должно быть? А иначе, как Человеку ощутить Вечность бытия?..
Но всё это будет потом, а пока он вернулся к бабушке. Она уже убирала освободившиеся кринки в холщовую сумку.
- Как ладно сегодня получилось, - сказала она ему, - всё продала и ты тут, как тут!
К его удивлению, на этот раз обратно они пошли другой дорогой. Перейдя по деревянному мосту через Колокшу, они вышли в проулок, который примыкал к реке, и остановились у дома с нарядными наличниками и с мезонином.
- Зайдём к тёте Дуне, ненадолго. Между прочим, это твоя крёстная, - сообщила она, открывая калитку.
Они прошли по поросшему гусиной травою двору и поднялись на крыльцо. На двери в замочные петли была вставлена щепка.
- Побудь здесь, а я пойду взглянуть, не в огороде ли она.
День перевалил за полдень, а потому было жарко, томно и хотелось поскорее вернуться домой, чтобы отправиться купаться. Арсений затомился вроде рыжих кур в тени забора, которых он рассматривал, присев на ступеньку крыльца. Наконец появилась бабушка с тётей Дуней. Арсений видел её впервые. Она показалась ему моложе бабушки, возможно оттого, что была круглолица, белолица и с длинной косою, спрятанной под белым платком.
- Как поживаешь, крестник? - обратилась она к нему.
Он засмущался, неопределённо пожал плечами, как бы указывая, мол, вот так - сижу здесь и понапрасну время теряю.
- Идите в горницу, - сказала она, - там прохладно, а я пока самовар поставлю.
Бабушка вынула из проушины щепку и пропустила его в полутёмные, прохладные сени, а как вошла в горницу, села на стул и замерла, о чём-то думая. Арсений понял, что она здесь не впервые.
Первое, что он увидел, были часы, которые стояли на полу. От толстых полированных стёкол, которые закрывали стрелки и большие латунные гири, на стенах обозначились радужные зайчики. Пока он их оглядывал, они басовито дважды бухали. Потом в правом углу обнаружил образ Божьей Матери с младенцем в серебряном окладе. Он подумал, что такую красивую икону следовало бы на всякий случай спрятать до «правильных времён», как это сделала бабушка Варя. Он категорически не был согласен с тем, что красивые иконы нужно убирать в чулан с глаз долой, а то и хуже того - в сарай. А если и прятать, думал он, то только старые, прокопчённые, а то когда на них смотришь, делается не по себе, потому что мы все грешники. А у этой лик светлый и смотрит очень добро. Если её представить без оклада, то получается обыкновенная картина. А вот иконные оклады, если они  серебряные, можно отнести в «ТОРГСИН».
Он как-то спросил у бабушки, сколько могут дать денег в таком магазине за серебряный оклад с иконы. Она внимательно посмотрела на него и ответила:
- Сколько не дадут, а всё будет только тридцать сребреников!
Он не понял и переспросил её:
- Это серебряных полтинников, на которых рабочий обнимает крестьянина?
- Можно считать и так, - ответила она ему,
Дальнейших пояснений не последовало. Возможно, она посчитала излишне забивать голову малолетнего внука «евангельской» трагедией.
Тоненький огонёк в изумрудной лампадке перед образом, мерное тиканье часов и прохлада комнаты создали такую умиротворяющую тишину, что он более не жалел о непредвиденной задержке .Распахнув дверь, вошла тётя Дуня с небольшим кипящим самоваром и поставила его на стол, потом достала из буфета смородиновое варенье и, к его удовольствию, с избытком разложила по розеткам…
Они разговаривали о чём-то своём, а Арсений всё шарил глазами по сторонам. Наконец бабушка не выдержала:
- Ну, что ты всё ёрзаешь, как на гвозде сидишь, - сказала она ему. - Сиди спокойно!
- Ну, полноте! - возразила ей тётя Дуня. - Нешто ему сподручно сидеть да нас слушать? Пусть походит, тут есть, что ему посмотреть!
Он с удовольствием скользнул со стула и теперь мог пройтись уже по комнате, в которой тёмная стена была сплошь заставлена полками с книгами. Они были до самого потолка, и он догадался, для чего рядом стояла лестница.
Такое количество книг он видел только в школьной библиотеке. И потом книги тут были разные. Одни располагались на полках, как солдаты на параде все одинакового роста с золотыми буквами на корешках. В других местах они были разновеликими. Это Арсению не понравилось. На его вкус их следовало расставлять по росту. Были и в кожаных истёртых переплётах, а внутри сильно разлохмаченные. Он даже пытался прочесть их заглавия, но они располагались выше его роста и он, как не приспосабливал свою голову для чтения, ничего не получалось. Но самое важное, что он обнаружил для себя, что книг для детей в библиотеке не было.
Потеряв к ним интерес, он перешёл к другой стенке. Там тоже были полки, за стеклами которых лежали доселе невиданные им красивые морские раковины разной формы, отливающие радугой перламутра, из которых, как он тогда понял, и делают дорогие пуговицы. А вот костяные и фарфоровые фигурки, цветные черепки, чёрные от древности монеты, какие-то ржавые бляхи, на его взгляд, были просто мусором, который, если захочешь, всегда можно раздобыть у приятелей, родители которых имели огороды у монастырской стены.
Потом в простенке между окнами он увидел картину. Жирным углём на сером холсте был нарисован человек, сидящий на камне. Длинная одежда как бы струилась с его плеч до земли, оставляя открытыми только ступни ног, одетые в грубые сандалии. Волосы, подвязанные ленточкой, мягко опадали на плечи, а небольшая чёрная борода только подчёркивала его белоликость. Он и поныне не мог себе объяснить, чем привлёк его этот портрет и почему запомнился. Может быть особым поворотом головы и странным взглядом, отчего, куда бы он ни отходил, ему казалось, что человек продолжает смотреть на него своими большими грустными глазами.
- Интересно, - подумал Арсений, - кто он такой?
Он подошёл поближе, надеясь на деревянной раме увидеть имя художника, но его не было. Единственная подпись, которая имелась, была только внизу камня, на котором сидел этот гражданин. Арсений привстал на цыпочки и почти по слогам прочёл скоропись. Получалось, что художником был, вроде, «Поленьев».
Пока он предавался своим размышлениям наверху, куда вела узкая в два марша деревянная лестница, заскрипела дверь, и на маленькой площадке появился высокий мужчина в белой рубахе навыпуск.
- Евдокия! Да никак у нас гости? - спросил он и начал спускаться вниз, тяжело опираясь на поскрипывающие перила.
- Наконец, Господь надоумил Варвару Петровну к нам заглянуть и не одну, а с крестником!
- А ну, москвич, дай я тебя рассмотрю поближе, а то давно не видал! О, да ты, смотрю, подрос! - сказал он и водрузил тёплую ладонь на его стриженную «под бокс» голову.
- Так, значит здесь, - начал он с улыбкой рассматривать его голову, - как говорят, тебя телёнок лизнул, ишь какой завиток оставил надо лбом, значит добрым будешь, а вот две макушки, тоже сгодятся, значит, умный. Книги, небось, любишь читать? Верно?
Он опустил руку и теперь смотрел на него уже без улыбки. Арсений стеснительно пожал плечами, мол, не без этого, но его тотчас выдала бабушка.
- Книги он любит читать?! - сказала она с сарказмом. - Он любит с друзьями - приятелями в Плоском овраге в казаки-разбойники гойдать, а теперь уже и в каких-то пеопов играют! А книги усидчивости требуют, а где она у него? Там и конь не валялся!
- Не пеопов, а пеонов,- надувшись, изрёк Арсений.
- Пусть так, пеонов.
- Ну, уж ты больно строга, Петровна, - заступился за него его крёстный - На то и летние каникулы, чтобы гойдать. Ещё будет время и на книги и Бог знает ещё на что! А рисовать-то умеешь?
До бабушкиной ремарки Арсений мог бы скромненько сообщить, что, мол, кое-что потихоньку творит, но теперь расхотелось, и он честно заявил, что любит рисовать красками, только получается плохо.
- Это не беда! - успокоил его крёстный. - У нашего сына Симки, к примеру, поначалу тоже не клеилось, а потом вдруг и проявилось. Тут, Арсений, главное верить, как ни трудно, а достигать человеку поставленной цели надо. Правильно я говорю? - обратился он к сидящим женщинам.
- Знамо! - ответила бабушка, встала из-за стола и засобиралась уходить.
- Да ты что, Петровна?! - удивился отец Александр. - Только пришла и, на тебе? Уже уходить? Так не годится, вы наши гости!
- Мы на чуток зашли, а вас своими разговорами и разбудили! - начала извиняться  бабушка.
- А это напрасно! После ночной работы, какая бы она ни была, могу спать до полудня и не более, а вот гостей услышал, и рад с вами чайку попить. Ну, как, Евдокия, упросим Петровну задержаться?
Тётя Дуня засмеялась и пошла к буфету, доставать для крёстного чашку с блюдцем.
Что-то в этом мужчине Арсению показалось знакомо. Но вот что? Понять не мог. Возможно, в тот раз он бы и ушёл из этого дома в неведении, если бы не крёстный, который сел за стол так, что за его спиною оказался портрет художника «Поленьева».
Его вдруг поразило их сходство, только тот был в каком-то хитоне, а этот в белой рубахе. И тогда, сидящего на камне человека, он мысленно развернул к себе лицом. Одел его в чёрную рясу, потом на шею повесил на цепи белый серебряный крест с зелёными камушками, а уж потом, подвязав тесьмою распадающиеся волосы, водрузил на голову скуфейку и только в это мгновение он и увидел в нарисованном мужчине отца Александра. Эта реконструкция Антону показалась такой забавной, что он рассмеялся.
- А хотите, дорогие дамы, я угадаю, над чем сейчас потешается наш крестник? - вдруг спросил он женщин.
От его неожиданной проницательности Арсений не то чтобы поперхнулся чаем, а прямо-таки скукожился, а отец Александр это заметил и сказал:
- Не смущайся, Арсений! Ты, наверное, думал, что священники так и спят в рясе? А я видишь в простой рубахе! Дело ведь не в одежде. Может так случиться, что и будет на теле одна рубаха из мешковины да порты латаные, а всё равно обликом своим священник должен быть виден человеку! Он опора тому, кто хочет слышать Слово Господа, нашего Спасителя!..
Потом они допили чай и отец Александр, выйдя из-за стола, подошёл к шкафу, на котором громоздились журналы и, нащупав папку, начал её снимать, но она выскользнула из его рук и, как Арсений догадался, то были рисунки Симы, которые цветным веером разлетелись по полу.
- Надо же! - с улыбкой сказал отец Александр. - Нечистый под руку сунулся!
И пока он шустро помогал крёстному собирать акварели, его как прохватило, нестерпимо захотелось спросить, а видел ли отец Александр когда-нибудь Нечистого. Он и ляпнул. И тут же спохватился, как бы отец Александр не подумал, что он при наличии сразу двух макушек просто обычный дурак. Не хватало ещё спросить у священника: а есть ли Бог, а если он есть, то на Земле или на Небе?
Отец Александр улыбнулся и к его удивлению ответил:
- Вопрос хороший. Да ты и впрямь умник, если тебя это интересует. Запомни, любопытство это величайший подарок природы человеку. Умный  человек всегда любопытен. А в школе то вам что говорят?
- Говорят, что ничего этого нет - сплошь враньё! - ответил он с революционной прямолинейностью законченного атеиста.
Он хотел добавить, что и Бога тоже нет, но всё же удержался, но не из каких-то там философских соображений, которых у него и не могло быть, а из уважения к хозяину дома, где они были гостями, где так уютно посапывал самовар, а от розеток с вареньем исходил аромат свежих ягод. Это раз. И то, что он оказался законным крестником такого необыкновенного человека, как отец Александр, отчего ему стало так таинственно волнительно, - это два.
Отец Александр смотрел на Арсения своими синими глазами и улыбался.
- Я видел Нечистого и даже с ним разговаривал. Он может явиться перед тобою в облике человека, - ответил отец Александр, - и, по правде, мне его жаль! Он ведь тоже Ангел, в котором разгорелось пламя Гордыни, и он решил, что он выше Бога или по крайности равен Ему. А так нельзя! Наш Вседержитель создал земную Благодать, этот удивительный Мир гармонии и красоты, в котором мы должны жить и не разрушать его.
Вот видишь эти раковины, они со дна Тихого океана, - сказал отец Александр и, подведя его к полке, где перламутром блистали экзотические дары Природы, достал одну и дал ему её подержать. Пока он рассматривал её нежно-розовые переливы тропических закатов, отец Александр молчал.
- Очень красивая ракушка - сказал Арсений, бережно возвращая её на прежнее место.
- А ещё его называют Искусителем! ; продолжил крёстный. ; А знаешь почему?
- Нет.
- А хочешь узнать?
Мог ли он отказать в этом отцу Александру? Конечно, нет! Тем более, ему было до жути интересно.
И он ответил:
- Да! Он Сатана, что ли?
- Лучше называть его падшим Ангелом, - поправил его отец Александр. - Только помни он всегда рядом с человеком, где бы тот ни был. И всеми силами старается ему внушить, что человек, хоть и редко, но может быть умнее и праведнее Бога. В этом искушении и есть главное Зло. Будет время, когда ты узнаешь, какая беда будет ожидать людей всякий раз, если они по своей глупости или гордыне захотят превзойти Его, -завершил отец Александр свою мысль, которая тогда уже к вечеру почти выветрилась из его головы, но зато другая, прагматичная, цепко в ней застряла, когда отец Александр добавил:
- Как бы тебя не пугал падший Ангел, никогда его не бойся, потому что на то у каждого человека есть свой Ангел-хранитель. И потом, Арсений, чем больше человек делает доброго на Земле, тем крепче и заботливее его ангельская Стража...
В ту пору его голова была забита атеистической чепухой, которая понятливо усваивалась на принципе: Бога нет, и никогда не было, а религия опиум для народа. Вот и всё! А раз так, то человеку всё можно. Тем не менее, он тайком доставал спрятанную бабушкой Библию и рассматривал в ней цветные картинки. К сожалению, она была напечатана на почти непонятном языке, поэтому содержание картинок приходилось домысливать самому.
- А что, у меня тоже есть свой Ангел - хранитель? - спросил его Арсений с некоторой стеснительностью, поскольку он ничего доброго не сделал и даже молоко бабушке помогал доносить до базара по принудиловке, какой уж тут Ангел-хранитель?
Однако отец Александр его обнадёжил:
- Конечно! Может быть, твой дальний предок, которому ты понравился, и он постарается однажды отвести от тебя беду и даже от тех людей, которых ты любишь.
Арсений тяжело вздохнул, как человек уже отравленный ядом атеизма, а стало быть, воспринял его рассказ как некую сказку. Правда, с должным уважением к рассказчику, исходя из его былых человеческих приобретений, в которых первое место занимало обилие книг, которые он наверняка прочёл, а он, Арсений, даже не представлял, как можно было одолеть такую их махину. К тому же подействовала таинственная суровая человеческая стать священника, которая своей необычностью притягивала к себе не только его, но и других любопытных ребятишек.
- А пока, крестник, я у тебя буду вместо Ангела - хранителя, не возражаешь? ; спросил он его с улыбкой.
- Спасибо!
- Но при условии, - продолжил отец Александр, - что ты будешь слушаться взрослых и не бегать на Плоский овраг к песчаному обрыву!
Арсений, как бы пропустил мимо ушей назидательный совет, но тут же спросил:
- А разве живые люди могут быть Ангелами?
Все рассмеялись, а отец Александр сказал:
- Вот так-то, Варвара Петровна, такого воробья на мякине не проведёшь!
И он, протянув свою теплую руку, в которую уже въелась невымываемая угольная пыль от черенка лопаты, и ласково прижал Арсения за плечи.
- Ты прав, крестник, это будет потом, когда Господь надеюсь, причислит меня к ангельской страже.
Арсений хотел спросить, что значит потом, поднял на него глаза и увидел, что тот смотрит куда-то вдаль, далеко-далеко. Он как бы замер на мгновение это он понял по его руке, которая тихо соскользнула с его плеча.
- Сейчас, - повторил он, как бы очнувшись, - я буду, как бы это тебе понятнее сказать, посредником между тобою и твоими Ангелами хранителями...
Надо сказать, что когда Арсений вернулся с бабушкой из гостей и отправился купаться на реку, то этот странный разговор с отцом Александром не выходил из его головы. И даже уже поздно вечером, когда он лёг спать на открытой веранде, то прежде чем заснуть под уютные гудки маневрового паровозика, доносившиеся со станции, он ещё долго рассматривал на ночном небе звёзды. Ему казалось, что от них излучается тепло, и там в этом звёздном пространстве обитают души умерших людей и невидимые Ангелы - хранители. И уже засыпая, он вдруг вспомнил, что Ангел - хранитель уже дважды его сберёг, так, по крайней мере, ему сообщили родители. Первый раз, когда в январскую московскую морозную ночь на Нижней Красносельской улице полыхнул деревянный дом. И единственное, что тогда удалось вынести из огня со второго этажа его московской бабушке Дарье Романовне, был он, завёрнутый в одеяло и с соской во рту. Второй - нападение петуха. Это было чудо, что он клювом несколько раз промахнулся мимо его глаз.
- Какое же это чудо, - думал он, засыпая, - если у меня был уже Ангел – хранитель?..
Арсений Колокольцев, став взрослым, оценит воистину провидческие способности Глеба Максимилиановича Преображенского или отца Александра, потому что было ещё два случая, когда он точно повиновался чьему-то голосу, голосу неземному - голосу своего Ангела - хранителя. А был ли это голос отца Александра? Пожалуй…
Дотошные читатели атеисты скептически отнесутся к такому заявлению. А собственно почему? Не они ли каждое утро по радио выслушивают или вчитываются в абракадабру, которую им с умным видом вносят в уши астрологи? А коли так, почему бы и не поверить Арсению Колокольцеву, что он слышал этот неземной Голос? Причём не раз и не два. Такие голоса действительно приходят как бы от ниоткуда. Вот только тембр у них иной и не всякий их может услышать.
- Ну, и какой же? – спросит читатель с саркастической улыбочкой.
- Отвечу, - для его описания в словаре Владимира Даля таких слов нет. Можно лишь передать некое их ощущение, отдалённо напоминающее колебание воздуха крылышками порхающей бабочки около вашего лица. Если человек настроен, их услышать, - он спасён! Трудно сказать, что нужно, для того, чтобы дыханье твоего Ангела хранителя услышали не уши, а твоя душа. Может быть, эти Ангелы не терпят злых и жадных людей? А может, всё дело в качестве человеческой Совести?
Вот его-то и услышит будущий профессор, а тогда младший научный сотрудник Института фармацевтической химии Арсений Колокольцев. Перед тем как вынуть из кастрюли пятилитровую колбу с кипящим метиловым спиртом, у которой в следующую секунду отвалится дно и он, обдавшись этой зажигательной смесью, должен будет превратиться в лаборатории в огненный факел. Но за мгновение до этого, он и услышал этот неземной голос:
- Выключи газ!
Он на всю жизнь запомнил эту облезлую бунзеновскую горелку и газовый кран, поворот которого спас ему жизнь. И вот что странно, это был не последний случай. Были и другие. Даже на Памире, в стране горных Духов он был храним! И, вспомнив свой случай на дороге, возвращаясь из Хорога, он позволил себе допустить, что существует не только Вселенский союз Зла, но и Добра. И последнего, для добрых людей всё же больше.

12

Надеюсь, читатель обратил внимание на предупреждение отца Александра не бегать Арсению на Плоский овраг, а главное, к песчаному обрыву. Это не было связано ни с Ангелами - хранителями, ни с нечистой силой. Но что-то странное там, несомненно, существовало. Именно это имело для ребятишек особый таинственный и притягательный смак...
Когда-то очень давно, так давно, что этого никто не помнил, за железнодорожной станцией нашли залежи песка, то солнечно-желтого, то почти белоснежного, как бы отмытого древними девонскими дождями, а может и волнами когда-то ещё пресных морей.
Поскольку песок был почти на поверхности, то и брали его сверху и где попало, стараясь не лезть вглубь земли. От этого со временем образовалось множество не очень высоких холмов, заросших низкой травою, в основном низкорослой полынью и мать-мачехой. С горбатой Вокзальной улицы, а точнее с крыши дома Колокольцевых, они казались застывшими волнами, цвет которых менялся в зависимости от времени года от нежно-зелёного по весне и лету, до грязно-бурого по осени или белоснежного зимою.
Если залезть на крышу сарая и отогнуть ветви дикой яблони, которые загораживали горизонт, то можно было увидеть, что эти холмы вдали упирались в песчаную стену, как бы в торец огромной плиты, которая в километрах шести обламывалась таким же обрывом. У его подножья протекала хрустально чистая речушка Сега, густо завешанная ветвями ивы и ольхи, с дремлющими в тёплой осоке щурятами, с полусонными налимами в береговых промоинах и с обилием раков и пескарей.
После яростных гроз и затяжных дождей, а может и по каким другим причинам, от края обрыва могли отламываться большие ломти песчаной породы и с шорохом лавины съезжать к её подножию. Но самое необъяснимое, а потому и таинственное состояло в том, что обвалившиеся груды песка со временем куда-то исчезали. Казалось, что где-то глубоко под землёю есть скрытая от глаз пустота, которая, на манер песочных часов засасывает внутрь этот песок…
Среди этих холмов ребятишкам с Вокзальной улицы было интересно играть в игры, где надо прятаться и искать. Взрослые не могли им их запретить, но категорически требовали не подходить к вертикальной стене карьера. Но именно по этим нежно-золотистым отвалам, лежащими у подножия стены, и было так приятно ступать босыми ногами - прохладных по утру и горячих по вечеру
Впрочем, опасность этой стены они и сами понимали, после того как там погиб возница, который как-то приехал на телеге за песком и, прельстившись его чистотой и доступностью, решил им воспользоваться. Нагрузив им телегу, он уже собрался отъезжать, как сверху ни с того, ни с сего и съехал тяжёлый пласт песка. Только к полудню появившиеся здесь мальчишки с удивлением увидели живую голову полу засыпанной лошади, с ужасом смотрящую на них. Со станции прибежали путейские рабочие, которые высвободили на смерть перепуганное животное. Потом стали осторожно откапывать возницу, боясь, как бы их самих не придавило песком. Когда его отрыли, он был уже мёртв...
Иногда Арсения охватывала манящая сладостная сила мистического страха и тогда он, пересиливая его, поднимался на край  обрыва и, припав на живот и раздвигая руками белёсую душистую полынь, заглядывал вниз, ощущая, как с песчаного дна, прогретого Солнцем, поднимаются струи жаркого воздуха. Если вдруг слышал шуршание песка, то, как ящерица, с испугом отползал подальше от его края.
Среди ребятишек ходили слухи, что в этом карьере захоронены мертвецы, которые ночью выкарабкиваются из своей могилы и с зажженными свечками бродят по песку. Говорили, что были даже очевидцы этих ночных бдений, поэтому появляться в Плоском овраге по ночам не следовало.
Но то было ночью, а днём, когда ярко светило Солнце, а стремительные ласточки и стрижи закладывали в синем небе немыслимые пируэты, эти страхи исчезали. Безлюдье и тишина оврага были сродни какой-то необитаемой стране, поэтому они и отправлялись туда, чтобы побегать по сыпучей мягкости прохладных песчаных отвалов поутру или горячим вечером. Кроме того, было интересно в песке отыскивать полупрозрачные «чёртовы пальцы» - белемниты и тёмно-охряные слепки давно вымерших кораллов и раковин.
Но однажды, роясь в отвалах песка, в поисках этих палеонтологических диковин они, к своему удивлению, действительно обнаружили огарки свечей. Эти находки ребятня тотчас связала с таинственными мертвецами и, не признаваясь друг другу в страхе, в тот день быстренько покинули карьер.
Конечно, можно было спросить об этих огарках у мамы или бабушки, но Арсений здраво полагал, что мертвецы через песок вылезти не могут, если даже лошадь не выдюжила, а уж скелету тем более это не под силу. К тому же они там никогда не находили никаких костей.
Однажды он всё же решился это выведать у бабушки, которая, как он знал, втайне верила в Бога.
Начал Арсений несколько витиевато и как бы между прочим, чтобы она ничего не заподозрила. Но от этого вопроса по её брови скользнул нервный тик, а это было неспроста. Значит, она что-то знала о ночных бдениях мертвецов?
Арсений, нахально вперив в неё невинные глаза, стал ждать объяснений. Она как-то замялась, видимо, подбирая для него понятную форму рассказа, а потом и поведала, надеясь, что эти сведения, как войдут в его голову, так с той же скоростью её и покинут.
Варвара Петровна на революционном веку узнала немало мрачных историй, а потом надеялась, что и это вполне обычное для Советских времён событие вряд ли всколыхнёт душу внука. Но её конспективный рассказ в обрамлении этой огромной заброшенной песчаной ямы, в которую, змеясь среди холмов, вела единственная дорога, смонтировал в его воображении довольно жуткую картину, которая навсегда осталась в его памяти.
Со временем, утратив свою фантастичность и дополнившись документами Истории Российского государства, которые позже будут опубликованы, он и присовокупит их к изуверствам диктатуры большевиков.

Иные читатели в который раз могут возразить автору: «Сколько можно долдонить на одну и ту же тему?! Ведь всё давно известно! Даже поминальный камень поставили перед окнами Лубянки, на который её сотрудники и прохожие могут ежедневно смотреть и освежать в своей памяти дела рук своих предшественников. Да, был такой трагичный период в истории России. Да, он персонально на совести большевистских диктаторов, её синекуры и их подручных - чекистов, Да, были загублены миллионы своих граждан, после чего население страны стремительно и неудержимо пошло на убыль и этому процессу не видно конца. Так зачем постоянно нам тыкать в глаза, если никого не вернёшь и ничего не исправишь?! Нам-то что?! А у кого такого не было?
 Да, та же Вандея во Франции, фашизм в Германии, диктатура Франко в Испании. А Муссолини в Италии это сахар? Да те же Красные кхмеры, создававшие в Камбодже «совершенный коммунизм», во имя которого её диктатор Пол Пота со своими приспешниками из 12 миллионов граждан страны 3 закопали в землю. А над нашей страною Солнце не заходит! Народа пропасть - сто сорок миллионов. В два раза больше, чем в Иране или той же Германии. Так о чём тогда речь? Если кто этого не знает, то и, слава Богу, - мир и покой его душе».
Это всё верно! Вот только сравнивать европейские «Вандеи» с теми, которые устроили коммунисты в России, начиная с 1917 года и, по сей день. Это всё равно, что уровнять забытое деревенское кладбище с Бутовским полигоном в Москве или с Бабьим Яром в Киеве, в котором до Войны сначала большевики закапывали тысячи расстрелянных граждан, а во время Войны уже фашисты туда же отправляли десятки тысяч евреев, русских, украинцев, пленных красноармейцев - всех кто им не нравился.
Возможно, иной читатель и согласится, что за семьдесят лет правления большевиками, с учётом их руководства в период Великой Отечественной, Войны, погибло 33% не чужого населения страны, а своего, самого грамотного и активного, но может и возразить: «Пусть так, а нешто мало хорошего было организовано большевиками для любимых ими народов России? К примеру: Коллективизация, Индустриализация, обводнение Великих азиатских пустынь или Великие стройки коммунизма в виде гигантских водохранилищ на русской равнине, правда, затопивших плодородные пашни с сёлами и городами. Или тот же космос с балетом и уникальными атомными подводными лодками? А если ещё учесть экономический вклад ГУЛАГа в освоение болот, вечной мерзлоты и богатств заполярного Севера, а это угольные шахты Печоры, никель Норильска и золото Колымы? Да мало ли ещё того, чего мы ещё не знаем, то как?
А уж про Победу над фашисткой Германией под руководством товарища Сталина, мы и не говорим, тут и дураку всё понятно! Если бы не он, то… понятно!»
Действительно, устояло бы государство большевиков перед фашисткой стальной армадой без Сталина, когда по его приказу на пороге очевидной Войны, которую ощущали даже школьники, было расстреляно более 35 тысяч старших и высших офицеров Красной Армии, которые в глазах вождя - параноика повально оказались шпионами, предателями, заговорщиками, то есть врагами народа? Это ли не вопрос?
Или ещё факт, который власть многие десятилетия стыдливо прячет от народа. Правду о так называемом «вероломном» нападения фашисткой Германии на Советский Союз».
Напомним, что Красная армия на день Войны 22 июня 1941 года не во многом уступала в боеспособности вооружённым силам Вермахта, чтобы за три месяца он мог докатить до окраины Москвы. Ни по пушкам, ни по танкам, ни по самолётам, ни по боеприпасам, ни по людскому составу, Всё это, в конечном счёте, было создано ценою Индустриализации и той же Коллективизацией за счёт крестьянства. Но в чём-то Красная армия и превосходила Вермахт. Это природные условия, бездорожье, ясность цели в купе с самоотверженностью всего народа. И то, что война во-вот начнётся, знали все, кроме Сталина, который, оказывается, в своих мыслях этого не допускал.
И что же получилось? А получилось, то, что всё военное и экономическое относительное равенство с нацистской Германией, достигнутое неимоверными лишениями нашего народа большевистская власть под «гениальным» руководством Верховного главнокомандующего ухитрилась, грубо говоря, просрать в первые недели Войны! И если потом эту преступную безответственность власти народу пришлось четыре года оплачивать неимоверным количеством крови и смертей, то законен и вопрос: не это ли является Великой «тайной» для Истории России, - бездарность вождя и малограмотного большевистского руководства страною?!
Уже в первые полтора месяца войны Сталин посчитал себя «стратегом»! Ещё бы! Навязшая в зубах времён Гражданской войны знаменитая «Оборона Царицына»! Только ею победно руководил не Сталин, а большая умница, перешедшая на сторону Красной армии - генерал лейтенант царской армии Андрей Евгеньевич Снесерев. Это к слову. Но Сталин ещё припомнит ему эти генеральские успехи и своё провальное «командование» при обороне Царицина, по иронии судьбы недостойно переименованного в Сталинград…
Красная армия, получив стальной удар танковых клещей Вермахта, начала стремительно отступать, а Сталин в своём воображении даже не представлял масштаба организованной им трагедии разгрома.
Предложение Георгия Жукова, что необходимо сдать Киев, иначе несколько армий попадут в окружение, а это более трёх с половиной миллионов бойцов и командиров Красной армии Сталин воспринял как глупость и паникёрство. Да и понятно, что для Сталина жизнь миллионов граждан? Да он их в гробу видел! Для него народ, да и сам генерал Жуков, был безликой массой, существующей по законам Орды, которые он насилием внедрял в сознание народа и распоряжался им как печник глиной. И этот недоучка семинарист, не смысля в военном деле не ухом, ни рылом, приказал Георгию Жукову оборонять Киев до последнего бойца!
Тогда впервые в Истории человечества благодаря сталинскому приказу в плен попали два с половиной миллиона бойцов Красной Армии. Позже добавил ещё полтора, и все эти миллионы бойцов в сознании рудиментарного мышления большевистского правительства Советского Союза стали «предателями и изменниками», а их семьи пожизненно изгоями советского общества. Потому что для большевистской диктатуры не существовало понятие «пленный». И эти миллионы бойцов и командиров, по вине бездарного сталинского руководства, пошли в концлагеря нацистской Германии и в печи Освенцима. Не это ли непростительное преступное деяние «великого кормчего» Советского Союза»?
Иной читатель, особенно молодой, скажет: «на то и Война!». Отвечу. Война войне рознь, а потому, когда некоторые граждане России по своей неосведомлённости или малограмотности душегубу Сталину приписывают выдающуюся роль в руководстве государством или в Победе над нацисткой Германией, то на это имеется такой неопровержимый ответ: «Был Сталин или его не было его, российский народ всё равно бы победил, потому что государства, не считающиеся с человеческими потерями, непобедимы», а Сталин это знал и помалкивал!
Не потому ли немцы уже через неделю оказались в славном городе Минске, а к октябрю допёрли до Химок и в бинокль рассматривали Москву? Но все же сдохли! Фашистам не хватило самой малости, чтобы по Тверской улице на танках докатить до мавзолейного хранилища мощей основателя и защитника большевистской Диктатуры в России, развалившего самую великую державу начала ХХ века на Земле, опустив её в пропасть разрухи и нищеты.
Вот только за эту самую малость в последних рукопашных атаках перед Москвой и отдали свои жизни безымянные и необученные военному делу московские ополченцы. Это десятиклассники, студенты, пожилые мастеровые и инженеры, учёные, учителя, мальчишки - курсанты, - все, кто мог держать в руках «мосинскую» винтовку образца 1891 года против немецких автоматов системы «шмайсер» и бутылки с зажигательной жидкостью против танков вместо противотанковых орудий. Дело дошло даже до применения музейных пушек царских времён 1914 года! Да ещё следует добавить миллион российских мужиков, по древнему обычаю своей Родины, насмерть стоявших под Смоленском, Наро-Фоминском или Вязьмой и другими городами России, где они и ложились под немецкие танки, чтобы не пропустить их в столицу своей Родины.
А где же то оружие, которое наготовил впрок народ для своей защиты?! Где- где:… в ведре! Оно было перебазировано за полгода до начала Войны на западную границу, не приспособленной к обороне, и было разгромлено танками генерала Гудериана и авиацией Германа Геринга
Сколько бы ни талдычила сегодняшняя или, не дай Бог, будущая власть о мудрости коммунистической Партии, её синекуры и её вождей, История человечества вынесла свой приговор: народы России победили Фашизм лишь ценой своих, именно своих непомерных страданий и чудовищных жертв. Но как признавал даже сам Сталин: «без помощи США и Англии Советский Союз не выдержал бы напора III Рейха и проиграл бы в этой войне». Врет струсивший диктатор. Народ всё равно бы победил. Верно то, что русский народ никогда не забудет значения огромной помощи США и других союзников, которая, не умоляет решающего вклада России и титанических усилий, в полном разгроме германского фашизма, Эта помощь позволила значительно уменьшить и без того чудовищную гибель населения России в Великой Отечественной Войне на фронте и в тылу.
Ведь только страх за свою жизнь принудил советских вождей извлечь из застенков Лубянки и лагерей ГУЛАГа остатки своих «врагов» истинных защитников страны генералов и маршалов, учёных, конструкторов военной техники. Это они с народом, а не с вождями и их чекистами из НКВД, не за столом о них будет сказано, и завершили разгром германского фашизма!

И если после этого считать, что над чудовищным побоищем русского народа витал образ «стратега» всех Времён и Народов, до онемения перепуганный душегуб Сталин, для которого человеческая жизнь не стоила и раздавленной вши, то это будет величайшим кощунством перед Памятью миллионов погибших российских Воинов. Это они уже защищали не государство с его Вождями и её синекурой, недостойные доблести и терпения народа, а страну, а стало быть, и свою Родину!
Потому что Государство и Страна, господа-товарищи, - увы, не одно и то же! Государства со своими вождями и тиранами приходят и уходят, а страна, она же наша Родина, остаётся с нами! Именно её следует любить и защищать от всякой нечисти и напасти! В том числе и от малообразованной и вороватой власти, которой народ по необдуманности или малограмотности доверяет своё Настоящее и Будущее. Которая в нужный момент, как показывает история, не будет способна защитить его от беды. Зато с помпой ежегодно военными парадами будет сотрясать брусчатку Красной площади Москвы, как бы демонстрируя свою мощь, которая на поверку может оказаться театральной, как парад 1 мая 1941 года, за полтора месяца до её разгрома на равнинах Балтии
И ещё следует помнить, что всякая власть преемственна - по принципу круговой поруки. Она всегда готова прятать преступления своих предшественников в архивах за победными звуками фанфар и гимнов в честь побед.
Спрашивается, о чём думали большевистские Вожди, устраивая чудовищные голодовки на просторах России, когда погибли миллионы крестьян? О чём думал Отец родной, в конце победоносной Войны, превращаясь в мясника своего же народа, когда нерасчётливо, ценою неимоверных потерь наших сыновей, отцов и мужей в лобовую брали города Европы? Только за один Будапешт, во имя сохранения его дворцов, генералиссимус подарил венграм двести тысяч жизней российских мужиков, не говоря уже о миллионе раненных, из которых треть вскорости умрёт от ран! А это значит, обезлюдела русская земля, ибо на ней остались миллионы сирот, вдов и несостоявшихся невест!
А сколько ушло в землю русских людей, чтобы в Польше остался Краков, а не груды кирпича?! А за взятие Потсдама и Зееловских высот? В прах, раздолбанной Германии за месяц до Победы без всякого смысла более трёхсот тысяч бойцов легло в землю! И это далеко не вся абсурдная расточительная большевистская бухгалтерия смерти нашего Народа в Великой Отечественной Войне под «руководством» душегуба Сталина!
И получается, что эти жуткие человеческие трагедии русский народ принял ради чванливого государственного престижа вождя? Так что ли? Да такой престиж не стоит и ломаного гроша, если за него нужно отдать жизнь хотя бы одного гражданина страны!
И, для сравнения: как бы часть народа Испании не хаила своего диктатора Фрациско Франко, за его кровавые грехи в Гражданской войне, он не отдал свою страну на растерзание Второй мировой войною, как это сделал Сталин. А ведь испанцы, пережившие трагедию своей Гражданской, даже отдалённо не представляют того ужаса разрухи и человеческих жертв, от которых он уберёг свой народ следуя, своему эго «Испания для испанцев».
Тем более, нужно напомнить, что не минет полвека, как «благодарные» европейцы будут крушить и мочиться на посмертные обелиски освободителей от германского фашизма, которые во имя сохранения их культуры и цивилизации, оставили на своей вдрызг разорённой войной земле миллион вдов и сирот!
И если иной читатель рекомендует распахнуть окно и впустить в наше обиталище духовитые ароматы весны, тем более, что в стране уже 60 лет нет ни голода, ни войны и начать нашу Историю, как говорится, с чистого листа, то на это можно ответить так: согласен насчёт весны, но чтобы её обонять всеми фибрами души и тела следует помнить, что История любого Народа следует над пропастью по очень узкой тропинке и, чтобы соскользнуть с неё не надо иметь в стране много Раздолбаев. Может, хватить одного двух, трёх, но гениальных, чтобы после их рукоприкладства страна на столетие провалилась в пропасть нищеты и разрухи, после чего народ будет не один век приходить в себя, а может, как это записано на скрижалях Всемирной история человеческой цивилизации, навсегда исчезнуть, предоставив территорию своей страны другим более разумным людям. Интересно, такие мысли не посещают российскую власть?
А что касается «чистого листа» нашей Истории, это значит, ничего не помнить и ничему не научиться. А главное, забыть самый важный её тезис, что Прошлое никуда не исчезает, оно пристально ждёт своего часа, чтобы вновь вернуться только в другом обличии.
Вспомним! В 1861 году в России было отменено крепостное право, то есть рабство. Минет всего каких-то шестьдесят восемь лет от этой даты, когда большевики, разорив и обездолив миллионы крестьян, повезут их у не как крепостных, а как скот в железнодорожных вагонах в уральское и сибирское безлюдье, без права на возвращение на родину, а в качестве насилия изобретут «мясорубку» человеческих жизней системы «ГУЛАГ».
Поэтому каждому гражданину России следует помнить, что для Советской власти во все времена предпочтительна историческая малограмотность народа, а повальная образованность как требовал Ленин, должна ограничиваться умением читать коммунистические распоряжения.
 Например, Академия Наук для неё нежелательна, от неё ей одна головная боль. Власть понимает, что без хорошего образования народа ей легче существовать в своё удовольствие, ибо она по себе знает, что происходит, когда он прозревает против своего угнетения и бесправия.
А потому только тот Народ мудр, и потому бессмертен, который ежечасно помнит своё Прошлое и каждое новое поколение старается изучать его хитрые рысьи повадки.
Так что прости, читатель, за эти поучения, после которого тебе будут более понятны дальнейшие перипетии истории. Тот же, кто не уверен, что не было того зла, которое бы не совершила большевистская власть над русским народом, следующий текст может считать на неё наветом.

Итак, таинственный овраг, ночь, бродячие скелеты со свечами...А произошло, по рассказу бабушки, следующее. 
Как уже сказано, (повторенье мать ученья!) крестьяне, обобранные грабительским продналогом, подняли мятеж в ряде губерний. Крестьянская армия начала войну против большевистской диктатуры насилия и беззакония. Дальше всё было просто, - власть призвала себе на помощь Красную армию. Вот тогда многие из тех, кто в своё время доблестно отстаивали в Гражданской войне Советскую власть и погибнут от пулемётных очередей своих бывших командиров и собратьев по оружию под командой доблестных командармов: Михаила Николаевича Тухачевского, Михаила Васильевича Фрунзе и Ионы Эммануиловича Якира, с которыми Судьба позже  сведёт не менее страшные счёты в застенках Лубянки родного им НКВД. Но, как говорится, что защищали, то и получили, считай, по заслугам. Но это мы уже оставим за скобками нашего повествования…
При подавлении крестьянского мятежа, превратившегося в Крестьянскую войну против людоедских законов, Советская власть применила не только пули, но по приказу Ленина маршалом Тухачевского боевые отравляющие вещества - иприт. Хотя, в это время уже существовало Мировое соглашение о запрете их применения, но Советская власть всегда жила по своим уголовным закона, а потому плевала на все международные договорённости. Многие, помучившись от смертельных ожогов кожи и лёгких, померли сразу, другие, чуть позже. Советскую власть можно понять: она жутко перепугалась от возникших перед ней, как бы из ничего, Крестьянских армий. Большевикам грозила потеря власти над народами России. Отсюда её жестокость. С испуга последовала отмена «Военного коммунизма», и введение в стране НЭПА, как теперь понятно, опять же купленного жизнями и кровью русских крестьян.
Уцелевшими повстанцами занялись губернские ЧК. По их приговору одних зачинщиков вместе с заложниками расстреляли, других, оставшихся в живых, поначалу хотели отправить в ссылку, но побоялись развозить по стране победившего Социализма «мятежную заразу». Конечно, можно их было отправить в тюрьму, но такой огромной тюрьмы в стране ещё не было, а строительство концлагерей ГУЛАГА для миллионов российских граждан только ещё разворачивалось, а потому их решили тоже расстрелять, так было проще. Тем более что для этого существовали пулемёты, а коммунистические вожди, пропитанные атеизмом, всегда следовали библейскому изречению Екклесиаста: «Из земли вы вышли, в землю и уйдёте!». Как говорится, с глаз долой - из сердца вон! Доказывай потом, что было, а чего не было. Или как полагали опричники НКВД - нет человека и проблем нет.
Да и что такого, если сам Ленин, как было сказано выше, личной подписью и вроде ещё в здравом уме утвердил расстрел миллиона казаков хлебопашцев и хранителей земли русской. Вы спросите, а почему такое зверство? Да просто от неуверенности в правоте своего дела и от страха потерять власть над народом. Только и всего! И коммунизм с социализмом тут не причём. Тем более что по вопросу уничтожения населения с использованием заложников, в том числе женщин и детей! товарищ Ленин был всегда по-якобински непреклонен. В директивном порядке обязывал не миндальничать, а если надо, то «…для острастки повесить - непременно повесить! не менее ста зажиточных крестьян, чтобы Народ видел, а для исполнения казни подбирать людей по твёрже….». Для исполнения подобных приказов этого людоеда, подбирали палачей, обладающих ленинским бездушием и беспощадностью к человеческим жизням. Нет сомнений - они были прилежными «коммунистами» эти Дзержинские, Ульрихи, Землячки, Менжинские, Блинкины, Лацисы, Ежовы, Берии и прочие, и прочие с той же хваткой палачей. Это они стали в ХХ веке фундаментом прогнившей малограмотной Советской власти…
Понятно, что бабушка Варвара Петровна газет не читала. О подобных документах вождя всех народов слыхом не слыхивала, а потому внуку поведала историю с лаконизмом летописца, отчего Арсений так и не понял, кто в чём виноват, то ли крестьяне, которые подняли мятеж против большевиков из-за немыслимого продналога и голода, то ли чекисты, которые их беспощадно за это убивали. Закончила она своё повествование краткой зарисовкой, которая и произвела на него столь сильное впечатление, что потом она не раз ему являлась во сне. Особенно, когда он метался в жару от высокой температуры. Уже позже его память, сохранив все элементы этого сюжета лишь малость разукрасила не действо, совершенное чекистами, а декорации того утра…
Как-то до рассвета, когда холодный осенний туман плотно накрыл город, на запасный путь станции со стороны Иванова подошёл литерный состав из немногих товарных вагонов под охраной красноармейцев. Они без особого шума вывели из теплушек людей и под конвоем повели по безлюдному станционному посёлку в сторону песчаного карьера, где их построили под песчаной стеною.
Из оцепления вышел Комиссар в кожаной тужурке и с красной звездою на кожаном партийном картузе, достал из полевого планшета решение революционного Трибунала и зачитал его. По тому, как спокойно они его выслушали, создавалось впечатление, что они уже были знакомы с его содержанием. В этом приговоре даже не перечислялись фамилии, а просто сообщалось, что все, кто тут стоит перед ними, есть лютые враги Советской власти, а потому по её Закону подлежат ликвидации. Арестанты напряглись, ожидая пулемётных очередей. Но этого не произошло. Чекистам вовсе не нужна была пальба, которая взбудоражила бы спящий посёлок, а значит, могли появиться и ненужные свидетели. Осуждённые стояли под песчаной стеной и не видели, что наверху тенями маячили какие-то люди. Стояла непонятная для арестантов тишина. Оцепление тоже молчало, держа винтовки наперевес, а пулемётчики на всякий случай видели заключённых через прицел своих «максимов».
Конечно, осуждённые понимали свою вину и перед Советской властью и её защитниками - чекистами и готовы были принять наказание, но не смерть.
Эта Власть, которую они когда-то защищали на фронтах Гражданской войны, не жалея себя, всё же не может быть столь беспощадной к своему народу…
Комиссар посмотрел на край обрыва, махнул рукою и улыбнулся. Приговорённые тоже улыбнулись. Только в эти последние мгновения каждый улыбался своему.
Комиссар и бойцы Красной армии тому, что сейчас произойдёт, а осуждённые на смерть, улыбались тёплому угольку надежды, который раздула им улыбка губернского Комиссара ЧК.
И когда сзади них, глухо, как раскаты отдалённого весеннего грома, прогремели взрывы, может быть, они подумали о весне, о цветении земли, о чём-то по-человечески добром. Потому приговорённые так и не увидели, как за их спиною отделился огромный пласт песчаной стены, который, как гигантская волна цунами, почти бесшумно, лишь с лёгким шорохом, своей свинцовой тяжестью навечно накрыла их живые души. Они ожидали пуль в грудь, а смерть пришла из-за спины - с неба...
Потом на песчаный отвал взобрался Комиссар и, утопая по щиколотку в рыхлом песке, по-хозяйски походил, оценивая всё ли в порядке под его ногами и нет ли каких-либо звуков. Вернулись подрывники. Комиссар посмотрел на часы, торопливо построил красноармейцев в колонну, пулемётчики разместили станки «максимов» на своих плечах и без излишнего шума на восходе Солнца уже были на станции, где под парами их ожидал пустой литерный состав....
В связи с этим у Арсения возник старый, как Мир вопрос к бабушке:
- Есть ли на Земле Зло, которое может навсегда остаться тайным?
На что Варвара Петровна ответила так: такого зла нет!
Тогда он спросил:
- Есть ли на Земле Добро, которое может остаться вечной тайной?
Она отвечала:
- Да, такое может быть!
Значит Зло сильнее Добра, коли его всегда видно?
- Нет, - ответила она, – потому, что есть ещё высшие Силы, а они всесильны и добры!
– Это что Бог?
– Можно так считать…
 Потом на место этого захоронения стали приходить родственники казнённых. Они-то и могли ставить свечи в карьере в память об убиенных родных.
- Они приходят туда тайком, - добавила бабушка, - за такое дело по голове не погладят!
- А мы думали, что это покойники свечи палят? - простодушно заключил он свой допрос…
Несмотря на сухость изложения, этот рассказ он воспринял, как жуткую историю, которая произошла не так уж давно и не где-нибудь на другой стороне Земного шара, а всего лишь в километре от их дома.
 Это повествование оставило ему в памяти одну, казалось бы, совершенно незначительную деталь и даже слишком ничтожную, чтобы её помнить - кожаную фуражку Комиссара с красной звездою, о которой в своём рассказе почему-то не преминула упомянуть бабушка…
Прошли годы, и однажды, его осенило, что подобную деталь мог заметить человек, который либо был среди тех, кто производил казнь, либо знал того, кто ею руководил. Поскольку бабушка не могла там присутствовать, то создавалось впечатление, что она знала этого Комиссара и из каких-то своих соображений не сообщила ему ни его имени, ни его фамилии. Следовало её об этом спросить, но к тому времени она уже умерла. Так и осталась эта история в чём-то незавершённой…
Не углубляясь в суть классовых передряг, он по-мальчишески понимал, что это было сделано жестоко. Ему казалось, что если ты прав, то даже казнь врагов должна быть прилюдной, под бой барабанов, как это было в фильме о французском мальчишке Гавроше. А эти же привели арестантов тайком, чтобы никто их не видел, как будто они кого-то боялись и подловато убили таким немыслимым способом.
Став взрослым, он к этому ещё добавлял «не без выдумки и определённого большевистского садистского изобретательства», что присуще палачам - изуверам, к какой бы Партии они не принадлежали: к фашисткой или коммунистической…
Когда же он в детстве болел, и была высокая температура, то в тревожном сне ему иногда мерещились смутные тени людей, выходящих из сырого тумана, которых кто-то расставлял у высокой, уходящей в небо стены. Обхватив свою голову руками, они падали на колени, и он чувствовал, как и на него медленно и беззвучно опускается чёрная удушающая мгла. Он вскрикивал и просыпался.
- Ну, Слава Богу, - говорила мама, обращаясь к бабушке, - Арсений пропотел, теперь пойдёт на поправку!..
Потом он много раз один приходил в этот песчаный котлован. В синем небе беззвучно летали ласточки, было мертвенно тихо. От прогретого, как в пустыне песка, в небо поднимался жар, от которого даже проведали листья мать и мачехи. И, вспомнив, что когда-то здесь были заживо засыпаны люди, ему становилось не по себе. Казалось, что вот сейчас зашевелится песок и оттуда появится рука скелета в истлевшем рукаве рубахи, сорвёт солнечно яркий цветочек мать и мачехи и утащит его к себе во тьму Земли, чтобы там полюбоваться на красоту Жизни, идущей над их могилой. Вспомнить, как по голубому небу плывут облака, как колышутся и пахнут травы, а ветер нежно перебирает пряди русских берёз. И однажды допустив своему воображению такую картину, он уже больше не боялся ни огарков свечей, ни засыпанных песком покойников...

Случилось так, что, разбирая после смерти мамы её скромную библиотеку, он обнаружил небольшую коробку из-под конфет с фотографиями, определённо имеющими отношение к юрьевской родне. Но для просмотра этого фото-архива нужно время, а главное, определённый душевный настрой. И когда он возник, Арсений достал эту коробку и начал вглядываться в историю семьи своего отца, Александра Ивановича Колокольцева, своих дядьёв и тёток, и своего деда Ивана Ивановича и бабушки Варвары Петровны.
Вот на фоне палисадника в белой кипени черёмухи сфотографирован старший брат отца дядя Ваня. Эта любительская фотография была последней, сделанной в 1940 году, перед его командировкой в польский город Белосток, продукт дележа Польши между фашисткой Германией и Советским Союзом. Отбывал он на должность диспетчера железнодорожного узла этого города. В это время Советское правительство в Германию через Польшу гнало эшелоны с зерном и сталью. Арсений помнит, как в день его отъезда он примостился у его ног, а потому на фотографии уместилась только его улыбающаяся рожица с закрытыми глазами. Потом бабушка расскажет своим соседкам, что перед отъездом Ванька плакал, как бы навсегда прощаясь с ними. Предчувствие его не обмануло. Поляки, для которых Германские фашисты и Советские коммунисты были мазаны одним миррам, ночью вломились в пульмановский вагон, в котором он жил и увели с собою. Чекистам, прогулявшим или проспавшим это событие, поутру, станционные служащие указали им на человека, повешенного на семафоре
Приехавшему на похороны брата отцу Арсения полковник НКВД, глядя на пунцовый след на шее покойного от верёвки и, зыркая заплывшими от пьянства глазами, врал о каком-то сердечном приступе, который неожиданно подстерёг этого молодого крепкого гражданина.
- А сколько ему было тогда лет? ; спросит он свою бабушку.
- Да под тридцать!
На, другой фотокарточке дядя Толя - страстный рыболов, влюблённый в тихие заводи Колокши. Фотография тоже любительская, почему со временем и пожелтела. Он в форме железнодорожника. Сидит на скамейке со своим младшим братом Геннадием и старшим - Иваном. Они совсем молодые и лёгкая улыбка касается их губ. Им, наверно, хорошо и от солнечного дня и оттого, что они у родного дома под вётлами, выросшими вместе с ними, а хорошее всегда впереди. А вот что впереди Арсений, теперь уже знает. Анатолий Иванович Колокольцев будет работать диспетчером на Ярославской железной дороге с первого дня Войны до последнего и лишь немного после неё. С помощью цветных карандашей и линейки будет по две, а то и по три смены подряд конструировать графики движения воинских эшелонов на участке Александров - Москва, ухитряясь «врезать» в их немыслимо плотное расписание непредвиденные литерные составы с боеприпасами и людьми, санитарные поезда, дабы было всё, как надо. А чтобы мучительная хмарь от переутомления не застила разум и внимание, у диспетчеров было лишь одно спасение - это курить, курить напропалую. И только потом как расплата за всё хорошее, что он сделает, будет гангрена обеих ног и всё, что за этим последует: очень короткая жизнь во Славу Победы над немецким фашизмом.
А вот фотографии его отца Александра Ивановича Колокольцева, который по молодости, работая телеграфистом на железнодорожном вокзале в Вологде, неожиданно, встретится глаз к глазу с Дзержинским, который затравленно сидел в кабинете начальника вокзала, уткнувшись взглядом в грязный пол, молча наливаясь гневом за задержку его персонального поезда.
Потом отец переберётся в Москву, получит образование электрика, и будет работать на Метрополитене по автоматике, которая могла регулироваться лишь в ночные смены, а во время Войны они были сплошными. Транспорта не было, и добираться до тяговых подстанций приходилось пешком, минуя военные патрули чаще всего по ночным душным туннелям, чтобы за ночь успеть выполнить свою работу. Такие как отец и дядя Толя не были на фронте, но их жизнь была придавлена заботами о работе, голодной семьёй, хроническим недосыпом и последующим за этим скоропалительными смертельными болезнями.
Но они всё же сумели дожить до самого замечательного праздника всего человечества, и самого грустного для Росси, который они встретили украшенные орденами - Праздника Победы своей родины в Великой Отечественной Войне, ради которой они не экономили время своей жизни. Это они, героические миллионные труженики тыла, не считаясь с собою, сделали всё, чтобы сгинула подобная фашистская мразь раз и навсегда с планеты Земля, чтобы подобная ей больше в России не возникала.
Арсению очень хотелось найти фотографии своих дружков детства Илюшки Ермолаева, Славки и Володьки Ильичёвых да Володьки Тарасова с Лёшкой Нефёдовым, но их не было. Да и откуда им появиться и зачем при той бедности, в которой они жили. Какие-то фотографии. И только как завещание ему оставалось лишь помнить их улыбки да худенькие тщедушные фигурки мальчишек, как воробышков, вскормленных на тощих хлебах одной из богатейших стран Мира России.
Впрочем, о Славке Ильичёве будет ему печальная весть. В пятнадцать лет он отправится в Карелию с восстановительной железнодорожной бригадой, чтобы для семьи заработать малость деньжат.
 В воскресный солнечный день, пойдёт на лыжах покататься с горок и провалится в озёрную полынью. Маленькая девчушка будет смотреть с крутого берега, и смеяться, видя, как мальчик смешно барахтается в воде. Только к вечеру протрезвев, рабочая братия пойдёт его искать…
 Может быть, через эту печальную весть Арсений лучше всего и сохранил в своей памяти его облик: его улыбчивость, какие-то распахнутые серые глаза на всё интересное и залатанный пиджачок на худеньких плечах. Он ловчее всех играл в «чижика» и «двенадцать палочек», смело спускался с горок на самодельных деревянных лыжах, умел их крепко привязывать к валенкам верёвками. Арсений помнит, что когда ему мама рассказала об этой трагедии, которую она узнала из письма от бабушки, то он почему-то и подумал об этих верёвках…
Вот фотография Григория Ивановича Колокольцева. Чуть вытянув шею из воротничка гимнастёрки с лейтенантским кубиком, он внимательно смотрит на него из-под надвинутой на лоб «будёновки».
Это они, на сорокаградусном морозе по грудь в снегу, одетые не по морозу, проламывали неприступную крепость белофиннов, имени талантливого русского генерала Карла Густава Маннергейма. Он не пожелал служить большевикам, которые вынудили его 1939 году к войне с Советским Союзом, в которой народ Финляндии остался не побеждённым…
 А как все были рады, когда танкист дядя Гриша вернулся назад живой и невредимый с этой бездарной войны, на которой за полтора года до начала Великой Отечественной Войны погибло 300 тысяч крепких русских мужиков, это не считая миллиона раненых, из которых треть ещё предстоит в скорости умереть от неизлечимых ран.
 Вот бы их живых, не убитых 300 тысяч да на берег Буга на 4 часа утра 22 июня 1941 года, пусть и с «мосинскими» винтовками! Глядишь, иная бы была цена нашей Победы Да куда там! Тогда бы мы, оборонялись в своих дотах и окопах, и за одного погибшего бойца шесть фашистов бы грохнули. А получилось - то всё наоборот. Но для этого у власти должна быть иная порода вождей - любящих свою страну, любящих народ, из которого они сами родом, а не фантазии малограмотных политических полу идиотов…
Потом у Григория Ивановича будет еще долгая жизнь, правда, по меркам опять же большевистской России...
Когда профессору Колокольцеву случалось ехать по Ярославской железной дороге, то на перегоне Александров - Иваново он всякий раз вслушивался, как стучат колёса по железнодорожным мостам и мосточкам, которые Григорий Иванович Колокольцев, мостовой мастер, надёжно обихаживал всю свою жизнь!..
А вот ещё фотография: тётя Наташа и её младший братишка дядя Гена, приятель Симки, единственный из семьи Колокольцевых, получивший высшее образование врача, которое сгодилось в Сталинградской мясорубке.
А вот старинная фотография. На ней молодые бабушка Варвара Петровна и дедушка Иван Иванович немного с угрюмым лицом, украшенным пышными усами. Как говорится, Царство вам Небесное, дорогие вы мои, если Оно есть….
А дальше лики и вовсе ему неизвестных людей: кто в рабочих спецовках да в гимнастёрках, кто при Георгиевских крестах и палашах. Потом появляются какие-то барышни в шубках с руками, спрятанными в больших муфтах, и в кокетливо сдвинутых набекрень шапочках. Они элегантно опираются на стойки и завлекательно улыбаются на фоне нарисованных кипарисов и морского берега.
Так, перебирая эту карточную россыпь, он обратил внимание на одну из них с дарственной надписью.
Военный в короткой кожаной куртке, перетянутой ремнями портупеи, картинно упёршись правой рукою в бок и закинув ногу на ногу, сидел на табуретке на фоне пальм.
«Интересно, - подумал Арсений, - этот южный пейзаж натура или изображение на фанере?»
Чтобы в этом разобраться, он не поленился и достал лупу. Пожалуй, снимок был сделан на пленэре. Тотчас потеряв к нему интерес, он уже хотел отложить фото в сторону и тем закончить своё ознакомление с фото-архивом, как обратил внимание на его лицо, украшенное аккуратными, видимо, нафабренными усами.
Гражданин начальник, а иначе нельзя было его величать, смотрел на фотографа жёстким упёртым взглядом. Казалось, что чуть скуластое худое лицо не было приспособлено для улыбок. Арсений скользнул взглядом по его знакам отличия, но их не было, если не считать двух орденов на матерчатой, как он знал, красной подкладке, с тем чтобы выделить тусклое серебро революционных наград на потёртой коже тужурки.
«Видать, большая шишка! - подумал Арсений, - коли хватает уже одного внешнего вида, чтобы перед ним следует вставать в стойку по команде «смирно»!
На обороте фотографии не очень ровным почерком, то ли перо было гнуто, то ли рука не чутко им владела ручкой, было написано: «С приветом моему брату Ивану от Фёдора из Крыма» и дата.
«Надо же, - подумал Арсений, - неужто у него был двоюродный дед, о котором он и слыхом не слыхивал?»
Он с интересом вновь воззрился на командира, пробуя найти в его лице знакомые черты своего дедушки Ивана. Что-то было, но взгляд Арсения упёрся в его картуз, который тот манерно держал на колене. На его кожаном околыше он увидел немного скособоченную звезду, а, приблизив увеличительное стекло, понял, что скрепляющие её нитки в одном месте оторвались. Тогда ему померещилось, что он где-то видел такой картуз и не раз. Вот только у кого? У своей родни? Исключено! Дорогая кожаная одежда была привилегией чекистов, как позже войдут в моду ондатровые шапки из спец распределителей для советской Партократии и её синекуры. Тогда где же? Ему даже показалось, что такой кожаный картуз он когда-то надевал, но тот повис на его ушах!
Это была интересная задачка для памяти. Помучившись не один день, он, наконец, вспомнил. Подобный картуз висел на гвозде в бревенчатом сарае его деда, где на зиму квасили в кадушках капусту и огурцы. От влажности, которая возникала всякий раз, когда перед квашением кадки её пропаривали раскалёнными докрасна булыжниками. Он вспомнил, что кожа картуза местами покрылась белёсой плесенью и только звёздочка, прихваченная нитками, светилась рубиновым огоньком...
Если мой читатель полагает, что Арсения тут же осенила мысль, что перед ним тот самый персонаж из повествования его бабушки, то это не так. По ещё непознанным законам работы человеческого мозга этот факт остался в его памяти. Значительно позже размышляя, он подумал, что тот чекист, который по-хозяйски расхаживал по отвалу песка, мог быть дарителем этой фотографии. Но, вспоминая те времена, можно утверждать, что по какой-то причине Арсений никогда не слышал о своём двоюродном деде, что тоже было странным.
Только однажды от тёти Наташи он услышал, что один из родственников Колокольцевых, в своё время был каким-то большим начальником в Иванове. Что за ним числилось, то не было упомянуто, но если даже в родном селе Кумино тот по улице ходил при двух наганах, знать, кого-то стерёгся. Потом при странных обстоятельствах он сгинул в забвении, то ли в городе Клину, который под Москвой, а может и ещё где...
Если это так, то остаётся допустить, что лихая чекистская работа брата была не по душе дедушке настолько, что он побрезговал таким ценным подарком, как кожаный революционный картуз. Но, по-крестьянски не имея сил выбросить дорогую вещь, просто повесил её на гвоздь в сарае, где она от сырости и сгнила…
Было известно, что Партии большевиков бывший крестьянский сын Иван Иванович Колокольцев сторонился, как чумы, и, зная характер своего брата, и чем он занимался, он мог навсегда вычеркнуть его из своего жизни.
А что касалось дедушкиных партийных сыновей, то его оценка их партийности была им хорошо известна: в ВКП(б) вступают либо проходимцы, либо идеалисты. Причём последних он делил на идеалистов дураков и идеалистов-хитрюг. Своих сынов он относил к последним...
Дедушка Иван Иванович Колокольцев умер очень рано даже по меркам африканских стран, в которых ныне бушует скоротечный СПИД и прочая плохо изученная вирусная зараза. А потому только Арсений да его двоюродные братья, рассыпанные от Пермских лесов до жаркого города Дангара, который в Таджикистане у подножья Памира, могли удостоверить, что их отцы и дядья - хитрюги, прожили честную и достойную жизнь граждан своей страны...

Григория Ивановича похоронили на городском кладбище рядом с могилой бабушки Вари помеченной бетонным столбиком с потускневшим от времени скромным фотопортретом. Поминки отметили в городской столовой, а потом родня, многих из которых Арсений видел впервые, продолжила их уже дома. Три сына Григория Ивановича, из которых Николай был вылитый отец, сдержанно поддерживали поминальные тосты.
Арсений вышел во двор, чтобы, не освободившись от одной печали, обрести другую. То было прощание с грёзами своего детства, с этим домом, в котором ему доводилось так счастливо жить. С палисадником, в котором по весне цвела сирень, а на ветру шумела берёза, ровесница дому, а по осени наливались алым цветом гроздья рябин. С тем невозвратимым временем, когда на закате дня в начале улицы Вокзальной торжественно появлялось стадо во главе с грозным быком Борькой, а из ворот выходили хозяйки, чтобы забрать своих кормилиц. Корова с нежным именем Зорька подходила к воротам своего дома, и тогда бабушка Варя давала Арсению горбушку чёрствого хлеба, чтобы он из своих рук её угостил. Она тянулась головою к его ладони, и он чувствовал, какое у неё тёплое дыхание и нежные губы.
От вётел, которые росли у забора, под которыми на скамейке когда-то сидели его дядя Гена с приятелем Симкой, теперь остались лишь белые круги пней. Раньше вход во двор был через ворота, которые закрывались за вошедшим посредством «механизма» из бревнышка. Теперь сбоку от них была сделана калитка, от которой начинался штакетник палисадника. Арсений ещё посмотрел на штакетник, и вдруг в его сознании всплыла картина, да так живо и остро, что он даже замер от её видения. Увидел солнечное летнее утро и себя пятилетним мальчиком, который стоял на этом же месте и смотрел, как его дедушка Ваня мастерил этот штакетник. Он даже вспомнил, что рядом с ним на земле стоял с инструментом плотницкий ящик, а в руках он держал лучковую пилу. Дедушка смотрел на него и улыбался…
Арсений положил ладонь на прогретую солнцем серую штакетину, которая была по времени ему ровесницей. Только за минувшие годы она, давно не крашенная, обветшала, стала тёмно серой и шершавой. От одряхлевшей древесины он легко отщепил кусочек, чтобы сохранить на память, о первом свидании со своей родиной.
Теперь глядя на пятиэтажку, которая поглотила соседский дом Абрама Бакеева, он понял, что следующим будет уже обитель Колокольцевых.
Ещё раз пристально оглядывая двор и сравнивая с тем, что когда-то досталось от царских времён детям Ивана Колокольцева, Арсений в который раз помянул недобрым словом и Великого мечтателя душегуба Ленина, Друга всех народов Советского Союза людоеда Сталина, и их неумных и необразованных выучеников, последующих Генсеков, которые, располагая немыслимыми природными богатствами России, безмерно непритязательным и терпеливым до патологии народом, так и не сумели осуществить в стране ни Братства, ни Любви, ни хотя бы достойного жизни!
Иными словами, в богатейшей стране Мира, над которой не заходит Солнце, Советская власть более чем за 60 лет мирной жизни оставила русский народ среди планетарной голытьбы! И вспомнились слова поэта Николая Некрасова: « Я призван был воспеть твои страданья, терпеньем изумляющий народ!»
И получалось, что Иван Иванович Колокольцев простой крестьянин, судьба которого не одарила долгой жизнью, в молодости, выучившись на кузнеца, пусть и в бедности вырастил пять сыновей и двух дочерей, успел построить бревенчатый дом. Пусть небольшой, но ладный, с резными наличниками и под железом, с большой террасой, украшенной бесхитростными цветными вставками которые на закате Солнца разбрасывали цветные блики по террасе. Было даже небольшое бревенчатое подворье, в котором была ротонда - холодильник, подполье которой с зимы забивалось снегом, который был дотаивал до августа. Был сад с дикими яблонями и зарослями терновника, в которые по зиме залетали снегири и свиристели. Теперь же, спустя более полувека, перед его глазами была иная картина мира. Казалось, что Советское время вихрем содрало с дома всё, чем красно русское жильё - и резные наличники, и всё то, что делает подворье удобным и тёплым для жизни и созерцания его человеческой душою. Как бы прошёлся ураган и содрал как ненужное всё, что высовывалось своею красотою или не соответствовало канонам Советского барачного бытия страны, вроде уничтожения на русской земле её Природы и Храмов.
И то верно: за минувшее семьдесят лет мостовому мастеру Григорию Ивановичу Колокольцеву на свою нищенскую зарплату за честный труд только и удавалось, что мало-мальски сопротивляться этому разрушающему вихрю бесчисленных налогов, непомерных невозвращаемых Государственных займов, тому окончательному разрушению скромного родительского наследства, оставшегося от царских времён.
И теперь, думая о своих двоюродных братьях, которые сейчас пили горькую в память об их отце, его дяде Грише, он понял, что и их, как и его, Советская власть ободрала хуже некуда. Может быть, и они тоже это чувствовали, когда один говорил о Набережных Челнах, другой о жарком, как вагранка, городе Дангара в далёком Таджикистане, а третий о каком-то производстве, заброшенном в Пермскую глухомань, но никто о своей родине, где был их родительский дом. Никто. Как будто её уже и не было...
С такими размышлениями Арсений прошёл в палисадник, любимое место его детства, где уже не было ни рябин, ни сирени, ароматные цветы которой когда-то касались распахнутых окон, ни густых кустов жасмина. Осталась только берёза, на которую он мальчишкой любил забираться, чтобы с её высоты рассматривать село Кузмадино с его белой, как свечка среди полей, колоколенкой.
Он подошел к берёзе и, тесно обняв её ствол, как это могло быть при расставании с любимой женщиной, прижался к её тёплой шероховатой коре своею мокрой щекой и долго стоял, бездумно вглядываясь вдаль, где через пряди её плакучих ветвей на холме сироткой проглядывалась кузмадинская церквушка, потом тихо сказал:
- Здравствуй, милая! Вот я к тебе и пришел. Сколько прошло с тех пор лет, как я с тобою расстался? Много. А ты всё такая же моя скромная красавица. Как и тогда, когда я на многие годы ушёл от тебя. Даже те же сучки, твои руки, за которые я держался, мальчишкой взбираясь на тебя, чтобы с твоей вершины шире увидеть мир. Близится то время, когда ты останешься уже одна и без защиты. Кто тебя защитит? Люди жестоки, бездумно жестки. Живи, милая, как можно дольше и после нас. А может, найдётся сила, что охранит тебя от пилы и топора, российских РАЗДОЛБАЕВ, которых с некоторых пор в России не меряно?..
Потом на память отломил кусочек её белой коры и аккуратно положил в нагрудный карман куртки. На прощание оглядел её снизу до вершины, где ветер нежно перебирал плакучие пряди ветвей, ещё раз провёл по её тёплой шершавой коре ладонью, чтобы ощутить её плоть. Коснулся её губами, как живое существо навсегда её запоминая …
Когда Арсений вернулся из палисадника во двор, то на глаза попалась лестница, приставленная к чердачному окну. Что с ним в этот момент произошло, объяснить он не мог. Скорее всего, его голова была во хмелю, а он первый помощник сентиментальности, которая и разворошила его память. И приспичило ему, хоть тресни, узнать, а сохранилась ли его детская удочка, которую он запрятал на чердаке за стропила.
Выйди в то мгновение кто-нибудь на крыльцо покурить, наверное, он бы и не полез на чердак. Но он был один…
Он нашёл свою удочку, она была такой же, как и в тот последний день. Тогда, перед отъездом домой в Москву, он восьмилетний мальчишка смотал на неё леску, крючок воткнул в поплавок из пробки и убрал под крышу, надеясь, что следующим летом она ему пригодится. Вот и случилось… спустя полвека спустя. И тут он увидел деревянный сундучок, о котором, казалось, забыл навсегда. Он улыбнулся, вспомнив, какой кладезь весёлых карикатур из журнала «Смехач» и всякой журнальной политической белиберды он с Антошкой Окаёмовым извлекал  из его нутра.
Стараясь не шуметь, он подошёл к нему и открыл крышку. Первое, что он увидел, были старые газеты, потом книги по ремонту мостов и путевому хозяйству. Он уж было решил его закрыть, как вспомнил о его потайном дне. Собственно, мысль была праздная, поскольку тайна второго дна не могла храниться более полувека. Его двоюродные братья, которые после него выросли в этом доме под приглядом бабушки Варвары Петровны, были смышлёными мальчишками и его наверняка обнаружили.
Скорее из желания убедиться, что тайное не может так долго храниться, он и выложил содержимое сундучка. Понятно, что спрятанной бабушкой иконы, он не обнаружил, зато сосновое дно сундучка было таким же чистым, и вкладыш был на месте. Без всякой надежды он вынул его и, подцепив пальцем, поднял доску днища. На дне лежала та же зелёная коленкоровая папка и плоский предмет, завёрнутый в холщёвую тряпицу. Он знал, что в неё завёрнуты шахматы из полупрозрачного зелёного и белого камня. И тут возникла дилемма: как быть? Тайно взять или всем рассказать о своей находке?
В этом случае, подумал он, было разумнее руководствоваться иными законами, пусть и малопонятными людям, ибо Арсений в этом усмотрел явление Чуда! Само Провидение показало ему этот тайник! Зачем? Оно опять возжелало, чтобы он уже взрослым человеком исполнил чью-то волю. А вот чью? Может ответ в этой зелёной папке? А раз так, то он не имеет прав на её разглашение, пока сам не поймёт, что Оно от него желает. Но появилась мысль: что и шахматы и зелёная папка могли принадлежать отцу Александру, которые спрятал дедушка от зорких глаз чекистов.
Убрав всё в сундук, кроме папки и шахмат, он спустился с чердака, а в сенях всё это запихнул в свою сумку…
Этим же вечером он должен был вернуться в Москву…
Тётя Катя, ставшая вдовою, проводила его на вокзал. Пассажирский поезд Кинешма - Москва прибыл на станцию Юрьев - Польский без опоздания, они трогательно простились. Больше они не увидятся.
 Как-то вернувшись из командировки в Академию наук Таджикистана, он увидит на столе телеграмму. А, посмотрев на дату, поймёт, что давно опоздал на её похороны, о чём горько пожалел, потому что тогда бы на её поминках Арсений рассказал бы своим братьям много хорошего о молодой и красивой тёте Кате, их матери. Ещё он подумал о своих двоюродных братьях и сестрах, которые в последний раз без Арсения Колокольцева собрались вместе под крышей возможно уже не родительского дома...
 
Проводник принёс постельное бельё, на которое Арсений прилег, не раздеваясь, и задремал. Очнулся он оттого, что было тихо. От вокзальных фонарей через занавеску окна проникали блики света. Изредка доносились голоса станционных рабочих да по радиотрансляции сообщили, что на платформу номер один прибывает скорый Москва - Кинешма. Отодвинув занавеску, он прочёл название станции «Александров». Грустно улыбнулся, вспомнив ещё раз, что отсюда до города Иваново мостовое хозяйство обихаживал его дядя Григорий Иванович Колокольцев. А далее дядя Анатолий Иванович Колокольцев – диспетчер вёл поезда до Москвы и обратно. Лишь младший его дядя военврач Геннадий Иванович Колокольцев остался где-то за пеленою времени в рязанских просторах, да тетя Наташа, самая близкая ему и его детству навсегда запомнилась в разливе поспевающих хлебов на фоне утренней зари и крика петухов в маленькой деревеньке Ежово, что в километре от станции «Бавлены»...
А осенью этого года он узнает, что той же дорогою из Москвы в Юрьев тайно проедет наследный гранд, некто господин Каролос Артемио Агиляр, гражданин королевства Испании или, если перелистать страницы жизни этого господина в обратную сторону, то это и будет его дружок Антошка Окаёмов, Но это будет иная история.

13

Настанет день, когда профессор Арсений Александрович Колокольцев ранним утром сойдёт с поезда на станции Кемь Северной железной дороги и в посёлке Рабочеостров договорится с мотористом, чтобы он на своём карбасе доставил его на Соловецкие острова.
 В тот день, в начале осени, стояла хмурая погода, с моря тянуло сырым туманом, и моросил мелкий, как пыль, дождь. Горизонта не было – цвет неба неразличимо слился с морем. Казалось, грохочущее судёнышко уплывало в белёсую мутную яму. Пока плыли Кемской салмой, прикрытой от северного ветра архипелагом островов, карбас не сильно бросало на волне, потом уже на открытой воде попали в накатистую зыбь. Моторист, сидя у мотора в полуоборот и прикрыв колени клеёнкой, хмуро смотрел вдаль из-под сдвинутого набок треуха, каким-то задумчивым взглядом. Казалось, что в его глазах жило две души – одна была от памяти его молодости, не такой уж далёкой, а другая от повседневной жизни. И глядя на этого человека, который был не лучше и не хуже других жителей Беломорья, Арсений подумал, что всё семидесятилетнее безмерное пустозвонство Коммунистической диктатуры о Прогрессе, Изобилии и Процветании руководимого ею Народа, обещанное в туманном Будущем, не стоило и плевка.
Всю дорогу они молчали и только, когда карбас на приливе стал подходить к острову, где возвышался Кремль, он попросил моториста, если можно, поближе подплыть к горе Секирной.
- По озёрным протокам можно и поближе подойти. Только долгонько может получиться, и до ночи можем не управиться, – ответил моторист.
- А как засветло управиться? – спросил его Арсений.
- Это будет зависеть от случая.– Как повезёт. Может вам подвернётся телега или вы договоритесь с мотоциклистом. Он мигом довезёт. Думаю, за деньги не откажет. Дорогу до Секирной горы монахи хорошую проложили.
Тогда, сидя на ветру и чувствуя лицом холодную морось дождя, он скорбно подумал, что ему не добраться до Секирной горы, где чекисты проводили казни самых упрямых и несговорчивых заключённых. Таким и был гражданин России Глеб Максимилианович. Преображенский, он же отец Александр.
Ещё Арсений подумал, что на многие «если» у него слишком мало отпущено времени. Необъяснимо, но он знал, что именно здесь на Соловецких островах оборвалась его земная жизнь, и не прийти к подножию его Голгофы, для Колокольцева было бы сродни  предательству его памяти.
«Судя по карте, от главного причала монастыря до горы Секирной километров десять», – размышлял про себя Арсений. – «Даже  если очень споро идти пешком туда-сюда, будет многовато. Потребуется часа четыре, а то и все пять, чтобы обернуться».
В который раз Арсений упрекнул себя, что нет дел, которые исполняются с кондачка. Почему эта мысль явилась ему в Кандалакше, а не в Москве?
- А часто по дороге телеги ездят? – прервал молчание Арсений.
- Да кто знает! По-разному. Чаше за сеном!
- По такой погоде только сено вывозить, - усмехнулся Арсений.
- Если вы сыщите мотоциклет, то успеете на Секирной побыть, и мы к ночи успеем вернуться в Кемь, если погода совсем не скособочится. Пока только намекает.
- А что, в монастыре действительно есть мотоциклы?
- Не знаю, сколько их там. Бывает, что и тарахтят.
- Что же, - подумал Колокольцев, – как говаривал его отец Александр Иванович Колокольцев - «желание случай стережёт».
- Тогда плывём к главному причалу, и я попытаюсь узнать в посёлке насчёт мотоцикла. Может, и повезёт.
И тут моторист и выдал:
- Здесь на островах, говаривала моя мамаша, везёт только тем, у кого в душе Свет и нет корысти. Рассказывают, что среди заключённых были и благочинные, советы и молитвы которых для заключённых были лучше всяких лекарств. А уж как над ними издевались чекисты! Только те, кто это видели, почти все умерли. А теперь здесь тишь и благодать, только за многие бесхозные советские годы уж больно засрали Соловецкие острова. Да вы и сами это увидите. К этому уже и привыкли - вроде так было, так есть, так и будет всегда!   
То, что моторист в разговоре помянул благочинных, Арсения заинтересовало.
- Вот вы помянули каких-то благочинных, они у чекистов были не в чести? Я понимаю там блатные, бандиты с ворьём, наконец, троцкисты, антисоветчики или уже натуральные враги народа. А преподобные – тихие мирные граждане для Соловецкого Лагеря Особого Назначения просто идеальный контингент.
- Как вам сказать, – ответил моторист, – в тихом омуте черти водятся, так чекисты это понимали. Опять же заключённые смотрели на Преподобных, как на единственную опору в их оставшейся жизни. Одним она была нужна, другие её в расчёт не брали, а это значит: ты умри сегодня, а я лучше завтра.
- А откуда это вы всё знаете, – поинтересовался Арсений.
- Да мой дед отсидел там свой срок. А когда вернулся с Войны, а потом и Сталин дуба дал, тут и начались его воспоминания.
- Он что по политической части туда угодил? – спросил его Арсений.
Моторист замялся, видимо подбирая подходящий ответ и, ничего не сыскав, честно ответил:
- Да не совсем. Как-то начальников повёз в море сёмгу сетями ловить. Сети поставили, а потом по пьянке решили их проверить, один из них и сковырнулся за борт. Пока в сетях его выпутывали, он воды и нахлебался. На суде деда обвинили, что по его умыслу всё произошло. Хорошо, что на защиту встал зам начальника НКВД, который доказывал, что у Перетряхина - это тот, кто утоп, просто сердце остановилось, он и юркнул за борт, а дед был не причём. Спасибо ему. Хотя оправдания не было, но послабление получилось - только два года на Соловках кайлом камни дробил да баланду хлебал за этого майора Перетряхина .
Дождь усиливался, хотя море по-прежнему было терпимо спокойно, если не считать высокую зыбь, которую гнал северный ветер. 
- Интересно, – спросил Арсений, – а были случаи побега заключённых с острова?
Моторист плотнее натянул на себя клеёнку, поправил треух, ухмыльнулся и сказал:
- Очень редко, но бывали. Только гепеушники, а потом энкэвэдешники держали эти случаи в большой тайне. Если бы это узнало высшее начальство, то тех, кто это прошлёпал, поставили бы к стенке. А побеги чекистам было легко списывать, потому что когда требовалось освобождать бараки для новых партий заключённых, они по приказу из Москвы, устраивали групповые расстрелы. Потом разберись кто сбёг, а кого закопали, если бухгалтерия в их руках...
Карбас, огибая каменистый берег, до тарахтел к размочаленным брёвнам причала, приспособленного к высокой приливной воде. Мужик влез на бревенчатый помост и примотал чалку к костылю, вбитому в бревно.
- Идите, – сказал он Колокольцеву, – я буду вас ждать, только не забудьте об отливе, а то с мели нам не выбраться. Чалка у меня короткая. Тогда придётся здесь ночевать.
Арсений, сильно остывший на морском просторе, с удовольствием покинул карбас и, поднявшись по мощёной булыжником дороге, осмотрелся. Было безлюдно. По берегу кое-где виднелись люди, занятые своими делами. Идти к ним было не с руки, и он отправился в посёлок пытать своё счастье - найти хозяина бензинового двигателя.
Уже по дороге увидел, что к нему навстречу идёт парнишка, одетый в телогрейку в резиновых сапогах с подвёрнутыми голенищами. Арсений знаком позвал его к себе. По приветливой улыбке на лице паренька он понял, что и у того тоже есть свой интерес. Подойдя к Арсению и стеснительно улыбаясь, спросил:
- Вам не нужна вяленая треска? Она совсем свежая.
- Да вроде нет, - ответил Арсений.
- А я думал, вы приплыли из Кеми за рыбой, - слукавил парнишка.
- А ты случаем не знаешь, здесь есть у кого мотоцикл?
- Знаю, - ответил паренёк и по его хитрой улыбке Арсений понял –возможен обмен – баш на баш.
- А что если я у тебя куплю рыбу, а ты мне найдёшь мотоциклиста, который довезёт меня до Секирной горы и обратно?
- А сколько вы её купите? – приступил он к торговле.
- А сколько её у тебя?
- Бумажный мешок будет.
- Куда же мне столько? Вот на треть мешка, согласен! Идёт?
Было видно, что парнишке хочется поторговаться и, скорее всего, от нужды.
- Ладно, - сказал Арсений, решив рыбу подарить мотористу, – забираю полмешка. Подгоняй мотоцикл. Буду ждать тебя на берегу.
Парнишка улыбнулся и шустро пошёл обратно в посёлок.
Арсений вернулся к карбасу.
- Ну что, договорились? - спросил его моторист.
- Обещал прислать мотоцикл в обмен на полмешка вяленой трески.
Моторист тяжело вздохнул и заметил:
- Под пиво будет в самый раз
Наконец, вдалеке застрекотал мотоциклет. Арсений посмотрел на дорогу. То был мопед, на котором восседал мужчина, а на заднем сиденье был прикручен бумажный мешок. Мужчина по виду не старый, увидев их сидящих на брошенном бревне, лихо перед ними развернулся, выключил двигатель и спросил:
- Кто рыбу заказывал?
Арсений поднялся и, подойдя к мопеду и глядя на угрюмое лицо его владельца, сказал:
- Я просил! Но с условием, если меня на мотоцикле довезут до Секирной горы и обратно.
- Так за это другая плата!
- Ясное дело! И сколько будет стоить?
Мужчина задумался, как бы в уме прикидывая финансовые возможности чужестранца и остроту его желания воспользоваться услугой, а потом не очень уверенно сказал:
- Рублей двадцать, двадцать пять... устроит?
Чтобы не огорчить его быстрым ответом, Арсений изобразил на лице мыслительный процесс, вздохнул  и ответил:
- Нормально.
Небритое лицо мужика осветилось улыбкой и он начал отвязывать бумажный мешок с рыбой, которую Арсений передал мотористу.
- Тогда заедем ко мне домой, дольём бензина – и в дорогу!
Арсений перекинул дорожную сумку через плечо и уселся на заднее сиденье мопеда…
Дорога до Секирной горы была для мопеда довольно тряской, но этот утлый вездеходик преодолел её с честью. Когда они подкатили к подножью горы, от которого круто в гору поднималась довольно дряхлая тесовая лестница, Арсений попросил остановиться. Задрав голову, он смотрел, как вокруг золочёного купола Храма, стоявшего на горе, горланя и сопротивляясь порывам ветра, роились птицы.
- Так вот какая твоя Голгофа, Глеб Максимилианович? – вслух сказал Арсений. Мужик этого не слышал. Он откатил мопед к плоскому камню и теперь, присев на него, закурил. Арсений тоже подошёл к камню, положил сумку и, вытащив из неё пачку стеариновых свечей, загодя купленных в Кандалакше, зашагал к лестнице очень высокой и местами уже порушенной. Потом он подумал о технологии казни, которую чекисты предназначали на этой горе непокорным гражданам…
И было в такой казни для Арсения что-то изуверское, такое, что принципиально ставило под сомнение необходимость существования на планете Земля человека как разумного вида.
Одни заключённые под надзором охранников затаскивали на вершину этой горы тяжёлые сосновые брёвна, а уже там чекисты привязывали к ним приговорённых к смерти, и спускали их по этой лестнице вниз. И прежде, чем Душа человека отлетала, мясо его тела с дроблёными костями размазывалось по её ступеням...
Знать, бесшабашным народом надо родиться, чтобы только во хмелю, в ненависти и злобе обретать в себе Силу не к Свободе, не к Доброте и Любви ко всему живому, что так прекрасно и так печально своею мимолётностью на планете Земля, а к самоизуверству и самопожирательству. И, в конце концов, к самоликвидации с помощью человеческой мрази. И не туда ли мчишься ты - Русская тройка в своём кровавом юродстве?!..
Арсений достал из кармана четыре свечи и поставил их у начала лестницы, где по его расчёту, погромыхивая по тесовым ступеням почти со стометровой высоты, бревно заканчивало своё скольжение и утыкалось в землю с останками человечьего мяса и костей.
Храня пламя горящей спички ладонями, он зажёг свечи, а ветер лишь слегка прижимал их пламя к земле.
Сейчас он думал о времени, которое прошло с тех пор, как Глеб Максимилианович, стоя на взгорке улицы Вокзальной, перекрестил его и тем защитил его жизнь от неведомых и ведомых бед.
- Вот я и пришёл к тебе, мой Ангел-хранитель! Наверное, мне, стоя перед этим скорбным местом на Земле, откуда отлетела твоя Душа и Души множество других людей, следовало перекреститься и возблагодарить Высшие Силы за то, что моя душа однажды встретилась с твоей? Но прости меня, дорогой, Глеб Максимилианович, в моём смятении – я никогда этого не делал и поздно мне этому научиться. Так что прими мою неуклюжую, искреннюю Веру в человеческую Доблесть, в Добро и Любовь ради чего ты, сохраняя свою человеческую Стать, взошёл на эту гору…
Арсений вздохнул и начал подниматься по лестнице. Сколько было у неё ступенек? Много. После сто двадцатой он их уже не считал.
Поднявшись к Храму, он хотел в него войти, но передумал: заранее знал, что внутри за минувшие десятилетия всё загажено. А потому обратил свой взгляд на беломорские горизонты, которые, как сказал однажды мальчишкам отец Александр, незримо сливаются с морем…
Мало, что изменилось в Природе с тех времён, как Соловецкие острова стали первым концлагерем среди множества других лагерей ГУЛАГа, которыми, осилившие разум Народа, коммунистические Вожди и их присные опутали Россию...
И теперь, когда респектабельные последыши диктатуры коммунистической Партии и её синекуры, бесславно отыгравшие свой Исторический шанс, всё ещё продолжают увещевать народы России бывшими достижениями, совершёнными ими якобы во благо граждан страны, то сквозь оглушающую разум осанну в свою честь, им бы услышать леденящие душу крики людей, разрываемых о тесовые ступени этой лестницы первого Коммунистического концлагеря имени душегуба Владимир Ленина…
Он ещё постоял, рассматривая окрестности, полагая, что это же видел и ощутил в последние мгновения своей жизни и отец Александр - серую морскую даль, острова, кричащих чаек и промозглый ветер, который за его спиною качал ветви деревьев.
«Вот и всё, - сказал он себе. - Пора возвращаться. Но я рад, что желание твоего крестника исполнилось. Правда, он стал уже старше вас, мой крёстный. Но это совсем неважно. Я всегда буду при вас шестилетним мальчишкой, а вы мудрым и добрым, как тот человек, которого нарисовал углём по холсту хороший художник Поленов на твоей родине в городе Юрьеве – Польском. Может быть мой Ангел-хранитель, что-нибудь на прощание мне скажет?» – и он улыбнулся своей мысли.
Последнее было сказано с детской верой в чудеса. И ему вдруг показалось, что он услышал не только, как ветер перебирает ветки сосен, да где-то над морем кричат чайки.
- Иди. Торопись, крестник, погода меняется…
И ещё ему показалась, что кто-то очень тепло, на мгновение, как когда-то давно-давно коснулся волос его непокрытой головы...
Обратно он не стал спускаться по ступеням, а нашёл тропинку, которая серпантином сбегала к подножью горы. У начала лестницы, где колеблющимся пламенем горели свечи, он на прощание отгородил их от ветра плоскими камнями, как бы этим прибрал могилу и, не оглядываясь, пошёл к мотоциклисту, который сидел на камне и курил…

Моторист, увидев прибывшего пассажира, обрадовался, что его бдение на холодном Норд - Осте окончилось, и начал было заводить мотор.
- Погодите чуток, – попросил его Арсений, - сейчас мы помянем  хорошего человека и мученика, которых у вас именуют Преподобными. Таким в миру был Глеб Максимилианович Преображенский или отец Александр.
Арсений достал из сумки три бумажных стаканчика, бутылку водки, нарезанную на кусочки сырокопчёную грудинку и ломтики чёрного хлеба. Наполнил стаканчики водкой и один из них прикрыл кусочком чёрного хлеба.
- Вот только и вся закусь, – сказал он мотористу.
Моторист при виде бутылки радостно засуетился, потом полез в кормовой ящик и извлёк что-то завёрнутое  в тряпицу.
- Сёмужка, – сказал он, – сами вялим. – Немного солоновата, зато для закуски в самый раз!.
- Помянем!
И они выпили. Потом моторист острым ножом нарезал семужный балык на ломтики в надежде, что поминки продолжатся. И не ошибся.
Арсений не экономил водку, и они выпили всю бутылку. Стало тепло. Он чувствовал, что, наверное, не всё так плохо, если ещё душу волнует море, крик чаек и внимательные глазёнки усатой любопытной нерпы, которая подплыла поближе к ним, чтобы показать человеку, какая она хорошая и умная, как она ловко умеет заныривать - выныривать, надеясь на угощение
Моторист захмелел, по-рыбацки стал улыбчив, разговорчив, завёл рассказ о своей тёще, которая не может понять его устремлений, и прочее. Но как помор оставался начеку, почему и сказал Арсению:
- Маненько выпили, пора и домой, ветер крепчает.
И он снял чалку с бревна и завёл мотор. Погода заметно испортилась, волны стали круче, а когда вышли из-под острова, раскатистая зыбь так начала поднимать карбас, что когда волны его опускали вниз, исчезал горизонт, и они оказывались в какой-то водяной пологой яме.
По тому, как моторист замолчал и внимательно строго держал курс поперёк волны, которая на их удачу набегала с кормы, Арсений понял, что положение судна для него тревожно.
- Главное, чтобы мотор не заглох, а то волна развернёт, – не поворачиваясь, произнёс мужик.
- Не боись! – подбодрил его Арсений.
- Тогда берите ведро и отливайте воду, а то видишь, сколько с кормы нахлестало. Только крепче держитесь, чтобы не сбросило в море! А то хана, при такой волне не выплывите, и я вам буду не в помощь!
Напористые волны и тихоходный карбас создали полную иллюзию того, что они стоят на одном месте. Где-то сзади, у горизонта, по-прежнему темнела полоска земли Соловецких островов, а беломорский берег всё ещё не был виден.
- Не шибко плывём, – с тревогой сказал моторист, утирая рукавом с лица солёные брызги. Мотор слабоват для такой волны. Нам бы дотемна добраться!
- И часто при такой погоде в море выходите? - поинтересовался Арсений.
- В такую нет! Сегодня что-то крутовато! Нам бы доплыть до Тапарухи, там будет спокойнее.
- А что, прогноз погоды у вас не сообщают?
- Да какой прогноз? Здесь море! Для того чтобы утонуть шторм не нужен. Вот будет, как сейчас, а человек не при опыте или пьян более чем надо, малость зазевался, волнишко и хлестануло через борт, а как карбас утяжелится, то для быстрого манёвра может уже силы не хватить, и ты тю-тю, пошёл ко дну, хоть и плавать умеешь!..
Когда впереди сквозь морось наконец замерцали далёкие мутные огоньки Кеми, на душе стало веселее, потому что надежда появилась…
К причалу уже подошли в полной темноте промокшими от брызг и дождя, силу которого им замаскировал страх.
- Если честно, я уж думал, что и не доплывём, карачун нам пришёл, потому мой движок старый в море часто глохнет, а сегодня, надо же - ни разу. Знать, счастливый вы человек, коли обошлось! А я так и не знаю, как звать то вас. Давайте напоследок познакомимся, - сказал моторист и, стеснительно улыбаясь, протянул ему руку.
И Арсений, чувствуя горячую шероховатость его натруженной ладони, попахивающую рыбой, ответил:
- Арсений Колокольцев.
- А я Данила Лимонников. Вообще то, я родом не из Кеми, а с Верхней  Золотицы, что в беломорской горловине. Может, слышали, там ещё алмазы нашли?
Потом помолчал и добавил:
- Может, ко мне зайдём - обогреетесь, посушитесь?
- Да нет, Данила, спасибо! Времени у меня нет. Я ведь только проездом, с поезда на поезд.  Хорошо, что вы мне с утра попались, а то мимо и пронесло бы. Сколько, Данила, я вам должен за это путешествие?
- Мне, главное, бензин - он в дефиците! - сказал  Данила и опять как-то смущённо улыбнулся, и добавил, - я уж и не знаю что у нас в стране не в дефиците?
– Наверное, Смерть? – ответил Арсений, - Ну, так сколько?
- На четыре бутылки.
- Чего?! – не понял Арсений.
- Ладно, трёх хватит.
- Ну, ты, Данила, даёшь! Мы, считай, чуть не утонули, а ты - три бутылки?!
- Две, что ли? - грустно и с каким-то вызовом вопросил он.
- Да нет, Данила, дело ведь не в бутылках! В нашем государстве промышленная цена спирту шесть копеек литр! А если перевести его на поллитровки, то каждая обойдётся по три копейки! Иная чистая вода в десять раз дороже его.
- Не может быть! – содрогнулся от такой арифметики Данила.
- Как профессор химии эту государственную тайну тебе доверяю. Можешь всем рассказывать, - с улыбкой ответил Арсений. – Только вот одной стране эта дешевизна будет во благо, а другой – во вред.
-Нашей, что ли?!
- Вот именно! А уж коли ты начал мерить свой труд выпивкой, позволь я его оценю закуской. Правда, ни хрена у вас тут нет, как ты сказал, хоть все удобрения Хибин распродай за кордон. Всё равно ничего не будет. Коммунисты херовы! Может, в Кандалакше что перепадёт?…
После всего, что приключилось, Арсению не хотелось считать рубли, да и его крёстный, который хранил их жизни в море, тоже этого не одобрил бы. Когда он отсчитал столько десяток, что Данила Лимонников мог съездить в Москву за макаронами и тушенкой и вернуться, то он воззрился на него, как на человека не от мира сего…
Данила так растрогался от такой щедрости, что проводил Арсения до вокзала, а у самого окошка билетной кассы нашёл знакомого и, грубовато пренебрегая недовольством очереди, всучил тому деньги на билет проходящего скорого поезда Мурманск - Москва.
Потом промокшие они согревались в тёплом и душном зале вокзала в ожидании поезда. Когда мимо платформы прогромыхал электровоз и состав лязгая, остановился, они вышли на платформу.
- Спасибо вам, Данила, за храбрость и будьте здоровы, - сказал с улыбкой Арсений и крепко пожал ему руку, - берегите себя и удачи вам на море!
- И вам доброй дороги! - ответил Данила Лимонников с Верхней Золотицы, где русская земля хранит свои алмазы…
Поезд тронулся, в окнах замелькали пристанционные огни фонарей. Проводница принесла постельное бельё. Арсений застелил постель, переоделся в «олимпийку» и сладостно растянулся во весь рост. Он любил непрезентабельный уют дальних поездов на бескрайних просторах России. И уже засыпая, почувствовал, как в мерный стук колёс и покачивание вагона, ритмично и сладостно вплелась неизбывная мелодия великих строк:


 « Вспомнишь разлуку с улыбкой странной,
Многое вспомнишь, родное, далёкое,
Слушая говор колёс непрестанный,
Глядя задумчиво в небо широкое.
Глядя задумчиво в небо широкое…»

Эпилог

 Вот и поставлена последняя точка в сочинении, после которой у читателя к автору может возникнуть вопрос: что ему, как читателю, удалось узнать необычного, на что он потратил своё время, преодолевая длинноты повествования и авторские сентенции? Ведь на тему советской заброшенности российской провинции от Баренцева моря до Тихого океана написана уйма рассказов, повестей и даже хороших романов. Это что одной слезою больше только и всего? И будет прав.
Действительно, автор, не драматизируя, описал житьё-бытьё древнего русского городка по возрасту равного Москве, миниатюрный кремль которого находится всего лишь в двухстах километрах от московского Кремля или точнее от власти. Двести километров, по нынешним временам, это так близко, что, позавтракав, к обеду можно вернуться обратно в Москву. Тем более до Юрьева - Польского, о котором была речь, по шоссе, которое за столетие власть так и не удосужилась построить, на «Мерседесе» или «BMW», туда-сюда, будет какие-то три часа с учётом дорожных пробок.
Когда автор поставил в романе эту точку, ему и пришла в голову мысль: если жизнь обитателей города Юрьева - Польского под боком московской власти, так бедна и безысходно безрадостна, то какова она в таких же поселениях российского государства, но в тысячах километрах от его звезды?
 Автор опытным путём проверил этот социальный феномен от Баренцева моря до Тихого океана. Отличие лишь в погодных условиях да в их бездорожной доступности. А так как всегда: не хватает школ в отличие от церквей, нетерпимо убогое здравоохранение, на местах вороватая власть, для которой законы не писаны, а о независимости судов на местах и говорить не приходится. Если ещё добавить беззакония, творимые силовыми ведомствами, то можно, сказать, что  настали Средние века эпохи царя Ивана Грозного.
Пожалуй, с 1917 года в русском человеке укрепилось мнение, что по-другому в России и быть уже не может: страна огромная от океана до океана, правда, народа для неё с гулькин нос, да и тот брошен на само обеспечение без права на свою инициативу. А это что? Безработица, пьянство от безнадёжности. Как сказал один житель, который из рязанской глухомани, вахтово подрабатывающий за гроши охранником на складе в Москве, глядя в небо широкое, в котором птицы кружили над Кремлём: «Мне бы крылья и улетел бы я отсюда к чёртовой матери!». Это что отсутствие у человека «духовных скреп»? Какие могут быть «духовные скрепы», когда Президенты, как и приснопамятные руководители, сгинувшего Советского Союза, вот уже почти двадцать лет из года в год, слово в слово обещают народу современное бесплатное здравоохранение, образование, домостроение, и где это всё? Богатейшая страна уже шестьдесят лет живёт и трудится в условиях мира и отсутствия природных катаклизмов. Так в чём же дело, господа Президенты? Как объясните организованную вами хроническую стагнации экономику страны? Получается, что власть живёт в усладу себе, чудовищно разворовывая страну, а народу останется: деградация промышленности и сельского хозяйства, здравоохранения, образования, науки, культуры, а организованные властью на ровном месте большие и малые войнушки, изолируют российский народ от цивилизованного мира. Это так или я ошибаюсь?
Однажды у автора возникло желание узнать, а как живёт другой народ пока ещё коммунистической страны, который находится на противоположном берегу Амура - то есть на китайской территории. Там в блестке рекламной иллюминации и бурного строительства, автор обнаружил возникший из ничего китайский городишко, который даже на карте пока не обозначен.
Автор наблюдал, как рано утром хмурые не выспавшиеся российские пограничники оформляли очередной группе российских граждан документы на право посещения этого китайского поселения экономического благополучия и радости.
На глазах автора происходит следующее: россияне, в качестве «челноков» отправлялись на китайский берег Амура. Накупив не ахти каких товаров в процветающем благодаря приграничному российскому населению городе, через пару тройку дней возвращались в своё хмурое, ночью плохо освещённое, давно забытое властью поселение, чтобы своим нелёгким «челночным» трудом обеспечить жизнь своих семей, да ещё по дороге одарить дополнительным приработком пограничную службу России.
Именно в этот самый момент, как вспышка, автору пришло озарение, которое формулировалось в примитивный образ: видать, на китайской территории живёт население, для которого дважды два всегда четыре, как бы человеку не приходилось худо за это утверждение, а на российской территории это может быть пять, а то и все шесть! А российская власть насилием и тотальной пропагандой принудила граждан считать, что дважды два может быть не только четыре, но и пять, и вообще хрен знает чем. Даже, если ты член КПСС и живёшь в Мурашах или в Кондопоге то понимаешь, что в 1980 году в Советском Союзе никакого Коммунизма не будет, потому что это чушь собачья. Вместо Коммунизма, как насмешка, как плевок в авторитет КПСС в том году случилась Всемирная спортивная Олимпиада, к тому же мощно кастрированная войною Советского Союза с нищим Афганистаном…
Удивительно, но в результате хронической дезинформации, то есть государственного вранья, граждан России уже не настораживает, что за минувшие шесть десятилетий мирной жизни, в богатейшей своими природными богатствами стране Мира, власть большевиков ничего не сделала хорошего ни для маленьких городов России, и уж точно, для сельского населения вокруг них. И катастрофа в том, что это уже стало естественным не только для сознания власти, но и для сознания народа. Как показывает мировая статистика, спрятанная насколько это возможно от граждан России, они живут в двенадцать раз хуже граждан когда-то вдрызг разгромленной Германии. В четыре раза хуже Чехии и Латвии. А ведь по своим природным богатствам на фоне России, не в обиду им будет сказано, они просто нищенки. Тогда получается, что власть России плевала на повышение благосостояния народа, которую он по невежеству себе назначил. Так что ли? А подобное допустимо в современном государстве, претендующего на всемирную роль авторитета в Мире?
Власти на какое-то время насилием удалось отучить народ интересоваться тем, что касается его жизненных проблем, решение которых требует от власти серьёзной работы, а не жизнерадостных обещаний, которые она забывает на следующий день после её избрания. То ли дело её участие в Мировых события, правда, не имеющих к повседневным заботам никакого отношения, если не считать строительство футбольных стадионов с чудовищной затратой средств, проведения Всемирных олимпиад, чудовищных морских мостов и прочей бессмысленной помпезности
Народ в сознании власти считается терпеливым, немыслящим быдлом, которому Президенты из года в год талдычат одно и то же: «всё, что вы хотите непременно сбудется, - только ждите!» И он, по Конституции владея огромными средствами, ждёт, как нищий с протянутой рукою, ждёт: создания бесплатного современного здравоохранения и образования, развития производства, науки, домостроения и всего прочего, чем обязана заниматься власть, которую он безбедно содержит. Правда, то, что власть обещает народу, она сама уже имеет и даже с очень хорошим избытком, который на чёрный день ею хранится, в офшорах и банках их «врагов» то бишь России: США и Европ, Банках заморских островах и прочих местах, удобных для вороватых грабителей национальных богатств страны.
И тогда становится понятным отношение государственной холуйской чинобратии от медицины к её кормильцам, живущих в российских малонаселённых деревнях, сёлах и городках: там нецелесообразно иметь не только школы, но и медицину. А при безлюдье и бездорожье достаточно обойтись примитивным набором лекарств и телефоном. Спрашивается, а как быть с такой «аптечкой» хотя бы в случае инфаркта, перитонита, инсульта и при других острых случая? При непотребном для ХХI века бездорожье русской провинции, в котором Природа помогла однажды утопить даже германские армии?
Автор совсем не злой человек, но ему бы очень хотелось, чтобы эти чиновные персоны от медицины или их родня однажды оказались не в палатах Правительственной больницы, а в одном из этих «медицинских пунктов», которые они организовали для народа. Где нет горячей воды, а то и тепла, а сортиром в любое время года служит уличная яма.
 В то время как страны Европы, тоже хлебнувшие сверх меры трагедий во Второй мировой войне, на фоне природных богатств России были просто нищенки, и, тем не менее, за минувшие шестидесятилетия достигли немыслимого для российского гражданина экономического и социального прогресса. Это бесплатная современная медицина и образование, высокий уровень науки и техники как гарантия процветания государства и решенные проблем домообеспечения граждан.
Зато российская жиреющая власть и её клирики в защиту её беззаконий, с церковного амвона втюривают в сознание православного народ, что главное это «духовность» и «суверенитет». Но кому нужен суверенитет нищеты, дикости и невежества, которые должны исключать социальное и экономическое процветание человека, основанное на современной науке и её технологиях?
Капиталистическая власть стран Европы и США наглядно показали, что капитализм, в отличие от Советской экономики и нового российского урода, именуемый как «капитализм олигархический», способен и к экономическому, и социальному совершенствованию. Для этого вовсе не нужны революционные пертурбации ни 1917, ни 1991 года, ни любого другого, когда к власти вместо одной шпаны на шею народа может, залезть другая…
Эти мысли пришли на ум автору, когда он наблюдал как таможенник, в чине капитана, заканчивал оформление пограничных виз на паром «челнокам» в сторону китайской границы.
Позже автор спросил его, предварительно узнав его имя и отчество:
; Владимир Владимирович! Как вы воспринимаете такой контраст экономического успеха Китая, в виде сверкающего денно и нощно торговыми рекламами города на фоне нашей, погрязшей в бедности провинции с её городками и поселениями вокруг них?
- А что бы хотели услышать от сотрудника ФСБ, коим я являюсь, ; ответил он с усмешкой.
- Например, чем можно объяснить, почему шестьдесят лет назад Китай был зачуханной, недопустимо отсталой страной Мира, а Советский Союз под руководством КПСС был воистину второй державой, а в чём-то и первой? Например, в тех же космических исследованиях. Тем более, что обе страны управлялись как бы одной и той же политической системой ; коммунистической? Только теперь Китай с 17% мирового ВВП вторая держава Мира, а Россия со своим газом нефтью и прочими природными богатствами с 2% ВВП, далеко позади Испании. Про Финляндию или Швецию я уже не говорю! При этом власть Китая в отличие от власти Советского Союза, никогда на весь Мир не кичилась тем, что она догонит или  перегонит по экономическому производству США. Наоборот, власть Китая, на эту тему помалкивала, но в отличие от власти Советского Союза, находила средства для сотен молодых людей, которые ежегодно посылались на учёбу в лучшие капиталистические университеты Европы, США и даже Советского Союза. Китайское правительство не волновал Госдеп США. Ему было всё равно есть он или нет. Оно смотрело в корень дела. Откомандированная молодёжь не только была основой для создания научно - технического потенциала страны, но и воочию видела и понимала, как этого можно достичь. Пока власть Советского Союза талдычила о своём «особом пути» развития экономики, своих духовных «скрепах», «братский» Китай оттеснил «братское» коммунистическое государство на 5-6 место в Мире. И теперь граждане Советского Союза как побирушки обеспечивают себя дешёвым китайским ширпотребом, начиная от нижнего белья и кончая надёжными компьютерами и даже уже автомобилями.
- Мне трудно ответить на ваш вопрос. Возможно, всё дело в ином типе экономики.
Потом он рассмеялся и продекламировал строчки известной шуточной песни, исполняемой Юрием Визбором:
- «Зато мы делаем ракеты и перекрыли Енисей, и даже в области балета мы впереди планеты всей!» - улыбнулся и добавил, - в нашем ведомстве положено считать, что виною социального и технологического отставания России является разрушительная роль Госдепа США и НАТО, которые тормозили и тормозят развитие нашей экономики. Хотя мы и сами не раз валяли дурака, например, не с бухты барахты начали в 1980 году очень расходную и бесславную войну в Афганистане, которую проиграли. Тратили огромные деньги, Бог весть на что, например, на освоение целинных земель. Её эконмический эффект, по молодости, сам наблюдал, когда в урожайный ненастный год, чтобы от зернохранилищ проехать с зерном до железной дороги по непролазным колеям приходилось их же им и засыпать. Видел, как из каравана в тридцать самосвалов, до зернохранилища доехала половина.
- А почему вас именно целина зацепила? - поинтересовался автор с улыбкой.- Наверно в стране были убытки и серьёзнее, например война в Афганистане в Чечне? Я уже не говорю о невозвращённых нашему государству долгах, порядка 195 миллиардов долларов, это только что на виду, предоставленных сомнительным режимам, которых ныне и след простыл. Глядя на наших бедных женщин, которые таскают на себе неподъёмные тюки с китайской барахолки, лично я воспринимаю это, как национальное унижение русского человека, а вовсе не духовные «скрепы».
Автор монолога достал из кармана записную книжку раскрыл её на нужной странице и продолжил:
- Обратите внимание, капитан, на щедрость нашей власти не в отношении своего народа, по понятию европейца, даже нищего, а к человечеству. Невольно думаешь, а на хрена выбросили на ветер Вьетнаму 10 миллиардов не рублей, а долларов, Эфиопии 5, Кубе 30, Никарагуа 3, Корее 11, Алжиру 5, Монголии 11, Ираку 12, Лаосу.1.И далее пошли: Мадагаскар, Ливия, Бурунди и россыпь африканских стран, я уж не говорю о списанных долгах Египту, когда строили Асуанскую плотину. Получается, что эти деньги, ни в честь, ни в славу, заработал своим горбом народ, а власть их безотчётно тратила и тратит как ей вздумается?
 Я понимаю, мы не на Луне живём, и международная политика тоже требует расходов. Но всему есть всему предел. Только вот Генсеки с Президентами, как я погляжу, всегда страдали и страдают одним хроническим пороком: начинали свои дела во здравие, а кончали за упокой. Отсюда и возникает принцип «худого кармана», через который и утекают эти миллиарды долларов, минуя насущные проблемы российского населения, живущего в малых городах и селениях.
 Да и все проблемы, которые возникают в стране, касающиеся граждан, власть решает способом, не требующим ни ума, ни совести, ни чести - запрещением.
Владимир Владимирович рассмеялся.
- Как гражданин России я с вами согласен, деньги любят счёт, а иначе ничего путного не сделаешь. А почему я помянул «Целину», потому, что я сын тверской земли и знаю, как она от безденежья уже многие десятилетия зарастает чертополохом. Это так по всей стране. К примеру, в прошлом году поехал с женою в отпуск к её родне, которая живёт на карельском Беломоре в городке Лоухи. Её брат работает машинистом на железной дороге. По свободному времени спиннингом добывает на море треску, а на близких озёрах сига. Покатал он меня по рыбным местам, где на моторке, где на старых «жигулях», благо рукастый, ему и жизнь в радость. Работа есть, природа для деятельного да ещё молодого человека лучше не надо. Да только понял я, что лишь редкие единицы могут купить раздолбанные «жигули», а, главное, хотя бы найти работу за сто-двести километров от дома. Нет её, разве что в урановых шахтах Хибин в какой ни будь Ревде или у чёрта на куличиках!
Раньше селяне занимались рыболовством, добычей ламинарией, работали на плантациях мидий. Существующее лесное и рыболовецкое хозяйство придавали не только осмысленность жизни людей на этих землях, но какое не какое благополучие.
Теперь с жизнью жителей знакомится не власть, которой они не нужны, а пассажиры поездов Мурманск - Москва, когда на кратких остановках в летнее время, покупают по бросовой цене таёжные ягоды: бруснику, голубику, чернику. Иногда, вяленую рыбу да пирожки с капустой или картошкой. Теперь их труд никому не нужен, потому что повсеместными «Холдингами», власть удушила в стране всю частную инициативу. Им дешевле всё покупать по дешёвке за рубежом или ещё где, пользуясь своей монополией, а продавать уже, как захотят. Судьба людей и страны им по фигу. А раз так, то никакого развития экономики нет, и не будет.
Полагаться только на убывающую нефть и необратимо исчезающий газ, может лишь власть органически неспособная к созидательной работе не только в отношении народа и его страны, но даже своей судьбы.
А между тем с Хибин, мимо обездоленного, а то и обобранного населения, днём и ночью железнодорожными эшелонами вывозятся миллионы тонн, по дармовой цене богатства - фосфорные удобрения. Правительство меняла тонну апатитов на пять тонн канадского или американского зерна, что напоминало обмен золота на побрякушки. При этом местное население имело к этому такое же отношение, как аборигены Мадагаскара, к добываемым ими драгоценным камням. Кстати, там тоже «шуруют» Холдинги, но есть отличие: бизнес и священники хотя бы не талдычат рабочим денно и нощно о важности «духовных скреп».
Так что местному населению осталось только нищенствовать, собирая грибы и ягоды, продавая пассажирам проходящих поездам. А раз такая у них жизнь, то зачем на это убывающее население тратить средства: на школы, на ту же полноценную медицину, можно обойтись «медпунктом» с набором лекарственных средств минувшего века? Какая может быть «скорая помощь» при провинциальном бездорожье? Да и нужны ли в этих посёлках школы? Ведь есть они в Кандалакше, правда, говорят, что после них в Институт не поступишь. Да он им и нужен, считает власть. Пусть жители, если хотят, сами решают эту проблему, выдираясь из последних сил, отправляя своих детей за знаниями. Утлые мозги российской власти правильно понимают, что при их правлении с беломорских берегов уже не придёт в Московский университет очередной Ломоносов. Слишком бездарная популяция руководителей окопалась во власти в России. Вот так разрушается психология русского человека, так покидает этот кусок России цивилизация.
 Когда смотришь на дела нашей власти, то берёт оторопь. Она на весь Мир вещает о «патриотизме», о каких-то «духовных скрепах», о любви к своей малой и большой родине, о преданности, о ценностях православной культуры и прочих благодатных моментах. Она даже  не скрывает мечты о гражданстве себе и своим детям в странах Европы и Америки, где они заныкали наворованные миллионы и миллиарды рублей и долларов. Власть не желает решать проблему школьного образования в сельской глубинке. А между тем, если бы она не воровала, то можно было воспользоваться опытом Европы и США. Они давно решил эту проблему обихаживания своей земли, когда население разбросано по хуторам и фермам. Для этого в районе или в округе создаётся современная школа городского типа, обеспеченная профессиональным учительским персоналом. Как это происходит? Утром, отправляется школьный автобус, а то и два, которые собирают детей по месту их проживания и привозят в школу. После окончания занятий обратно  развозит по домам. При таком отношении к человеку вряд ли он будет покидать родные места и ему с помощью телепередач не нужно денно и нощно долбить о патриотизме и как-то мифических «скрепах» духовниками с представлениями о мире времён царя изувера - Ивана Грозного.
Разве за минувшие тридцать лет нормальной жизни страны власть, утопая в долларах, для начала, не могла решить эту задачу, хотя бы для Центральных и Северо-Западных районов России? Конечно, могла, только не хотела. А потому те чудовищные миллиардные траты даже не в рублёвом, а в долларовом эквиваленте пошли на создание не того в чём остро нуждается народ, а на строительство «престижной» развлекаловки, некой витрины благополучия народа. Смотри население Мира, какие мы богатые и обеспеченные дарами Природы, нечета вам! Это сочинская Олимпиада, залила бетоном удивительную по своей красоте землю заповедника «Красная поляна». Постройки ненужных мостов через морские проливы в захолустье в качестве демонстрации Президентом заморским гостям пример феодальной власти «что хочу, то ворочу, мне всё по плечу!». Стадионы цена, которых даже без учёта чудовищных размеров воровства, выходит за рамки человеческой фантазии, - а это уже триллионы долларов.
 Сравнивая стабильно нарастающий урбанистический блеск Москвы со стабильной нищетой провинции уже в двухстах километрах от неё, понимаешь, что Россия, замёрзшая в ХХ веке, остаётся такой же и в ХХI, а возможно, и далее.
 - Как-то мне во сне причудилось, что я еду в поезде из Мурманска в Москву в компании телохранителей Президента и его Премьер-министра. На полустанке «Энгозеро», которая длится четыре минуты, к нашему вагону торопливо подходит женщина с ведёрком спелой брусники и умоляюще просит купить все ягоды за пятьдесят рублей.
Премьер министр удивлённо переспрашивает её:
- За пятьсот рублей что ли?
«Да нет! Только за пятьдесят, всё ведро! Скорее думайте, а то поезд сейчас тронется, а мне надо обязательно ягоды продать! Деньги очень нужны! А на сегодня это последний поезд!».
- Странно, – продолжил капитан, - это был  лишь сон, а я запомнил её глаза, наполненные тревогой и просьбой очень бедного человека, я как бы через них увидел душу своего униженного народа. В них было столько мольбы и самоунижения, во имя своих детей, семьи, которую, кровь из носа, она должна беречь от равнодушия власти. От этого почти зримого естества я даже проснулся…
Капитан замолчал, видимо, по раннему утру вспоминать свою соплеменницу на другом конце страны стало тошно, и тогда автор эпилога его спросил без улыбки:
- Владимир Владимирович, так в вашем сне руководители государства купили у женщины за пятьдесят рублей ведёрко брусники?
Губ пограничник коснулась не добрая ухмылка. И он неожиданно предложил:
- А давайте так: каждый напишет своё предположение. Вот вам листок бумаги.
Он вырвал листок, из лежащего перед ним блокнота, и дал мне. Результат, по сути, был одинаков, лишь различался по форме: капитан написал по-военному коротко «У Президента и Премьер - министра были только пятитысячная купюра, а у женщины не было на неё сдачи».
Автор эпилога, страдая многословием, живописал так:« Премьер министр пошёл менять сторублёвую купюру к проводнице, а тут поезд тронулся. Пока вагон медленно двигался, женщина с надеждой, что они купят, шла рядом со ступенькой вагона, а потом она отстала».
 Прочитав, мы невесело рассмеялись, а капитан сказал:
- Видишь, путешественник, а мы с тобою, одной крови, хотя работаем в разных организациях, а это самое главное для нашей страны и на сегодня, и на завтра, и навсегда…
Потом капитан предложил на дорожку попить чайку, что мы и сделали. И пока закипал чайник, автор эпилога его спросил:
- А что, Владимир Владимирович, здесь на берегу Амура по-другому?
- По-другому, но тоже плохо.- Вы, как путешественник, надеюсь, заметили, как нещадно китайцы с ведомства нашей власти за бесценок хищнически вырубают наши леса, а свои берегут? И это ещё не всё. Когда для скороспелого производства овощей, они на нашей земле используют такое количество неизвестных нам ядовитых для человека пестицидов, что земля после их применения становиться на многие десятилетия ядовитой пустыней, как в своё время после применения пестицида ДДТ, который до сих пор не исчез с Земли.
Из своего опыта скажу, что использование американской армией дефолиантов на фоне китайских во вьетнамских джунглях просто детский лепет. Листья опали, а тропические дожди за пару лет всё промоют.
Он замолчал, потом достал сигареты и предложил закурить. Автор не отказался и, глядя на задумчивое лицо капитана, спросил:
- Владимир Владимирович! Вы не обидитесь, если я вам сейчас задам вопрос не как сотруднику бывшего КГБ или сегодняшнего ФСБ, а просто человеку, точнее бывшему жителю тверской глубинки, на который я хотел бы получить честный ответ?
Капитан улыбнулся, возможно, в это хмурое утро случайный посетитель да ещё со списком бессмысленных финансовых утрат для государственной казны ему приглянулся.
- Валяйте!
- Вот вы, судя по своей профессии, немало повидали, даже были во Вьетнаме, скажите, что для вас понятие родина? - Вы понимаете, что я имею в виду?
Он задумался, видимо, это вопрос был так замылен государственной пропагандой, что на честный ответ потребовалось время. Он помолчал, стряхнул с сигареты пепел в пепельницу китайского ширпотреба, а потом ответил:
- Вам это может показаться смешным, а может и глупым, но когда я лежал в госпитале, она представлялась так: на рассвете летнего утра криком петуха, запахом скошенной травы и свежего хлеба…

То, что в Советском Союзе всегда очень многое было сдобрено государственной ложью по причине грандиозности обещанных планов и невозможности их выполнения (пятилетку за три года!), у автора, как и у народа не вызывало даже удивления. Но чтобы развалить за неполное столетие великое государство, нужно было иметь в сердцевине его экономической и политической системы какой-то хронический гнилостный порок. А вот какой?
Все цивилизованные страны той же Европы и Северной Америки при некоторых различиях (даже в режиме диктатуры), имеют одинаковую экономическую систему, основанную на частной собственности, которая худо-бедно позволяла им не только преодолевать последствия разрушительных войн ХХ века, но и подниматься на более высокий экономический, технологический и социальный уровень. А вот под руководством малограмотных вождей КПСС, как они не вещала на весь Мир об экономическом и социальном превосходстве СССР, почему-то этого не случилось. Вопрос: почему?
Возможно, изначально помешала «арифметика», заложенная в экономику, изобретённую большевистскими диктаторами, для которой дважды два не всегда четыре. Понятно, что всё построенное с помощью такой арифметики не может существовать бесконечно.
По этой причине в 1991 году и рухнул Советский Союз. Но не разрушился коммунистический Китай, который, возможно, считал, что дважды два только четыре, а за утверждение, что это пять - ставили к «стенке»? Получается, что Правительство Китая, не обращая внимания на козни Госдепа США, занималось своей страною, а его молодёжь в это время училась и осваивала новые технологии  в лучших университетах первой державы мира США и Европы? Так что ли?
 Может в этом и есть патриотизм граждан Китая, а не пустая болтовня на эту тему, как это происходило и происходит в России? Поэтому, за прошедшие те же десятилетия Китай занял в мировой экономике второе место после США, когда-то принадлежавшее Советскому Союзу. При этом его отставание от развитых стран Мира, как от Запада, так и от Китая, Индии и стран Европы с каждым годом катастрофически усугубляется. Россия на столетие стала отставать в своём научном, технологическом и социальном развитии, невзирая на своё природное преимущество перед странами Мира, в том числе и Китаем. Сегодня Россия под руководством Президентов превратилась в рядовое государство с 2% ВВП, но зато с очень большой территорией, треть которой составляет вечная мерзлота, и большим, минувших времён имперским гонором, обеспеченных лишь атомным оружием.
 Кажется всё просто, достаточно освободиться от этой «арифметики», что дважды два есть пять и экономика страны выберется из своей столетней колеи хронической советской отсталости на твёрдый грунт современного экономического развития на равных правах со странами Мира.
 Подобное можно реализовать в любой капиталистической стране Мира, где существует право частной собственности, чего не было в Советском Союзе, нет и в современной России. Почему? Потому что её так называемый «особый путь развития России», основан на выдуманной экономической системы первобытно примитивен: отобрать у народа им заработанное и поделить по праву властного Паханата. Иными словами большевики реализовали в ХХ веке законы татаро- монгольской Орды. Она не неспособна ни к саморазвитию, ни к продуктивному взаимодействию с современной капиталистической системой, которая не допускает такого уровня государственного воровства, не говоря уже о всепроникающей коррупции, которое порождает этот «особый путь».
Иначе как объяснить, почему Россия из великой державы всего за 70 – 100 лет под руководством советских коммунистов превратилась в рядовое государство Мира, в котором царствуют не законы современного демократического государства, а Орды.? В то время когда другие страны наоборот, используя возможности законов капитализма, восстали из нищеты и разрухи. Тот же Китай, Индия, Бразилия и страны Европы в этом были впереди. Даже благосостояние граждан когда-то очень затрапезного европейского государства, значительно превосходит благосостояние  граждан России.
Вот это и есть главная беда современного российского государства. Муляжная экономическая система, согласно которой дважды два не всегда четыре, на которую не особенно обращают внимания ни политологи, ни социологи, валя, экономические, социальные и политические промашки власти России на мировой кризис, происки США, НАТО и прочее, но только не на себя любимых. Помехи, могут быть, и есть, но не в них главная причина, потому что наша российская власть не с неба пожаловала в наш дом, не из американского Госдепа или Лондона, а рождена самим народом. Воистину, - каков народ, такова и власть над ним! Рассмотрим это подробнее.
 Есть такие понятия как Нация с большой буквы и Народ. Это не одно и то же. Нация это народ, структурированный не только общей культурой и историей своего существования, но и ощущением психологического единства внутри себя, чётким пониманием добра и зла, не говоря уже о том, что гражданин Нации действует из ощущения, что он свободный человек, а не раб ни для государственной, ни церковной власти. Такому народу, как бы власть не изгалялась, худо-бедно, всегда подотчётна.
Поэтому, когда на вокзальной площади Мадрида террористы устроили бойню беззащитных граждан, на улицы столицы и других испанских городов вышел миллион граждан, которые потребовали убрать из Правительства тех чиновников, которые не обеспечили защиту граждан от террора. И власти, как она не оправдывалась, незамедлительно пришлось исполнить требования народа. Это произошло, потому что испанцы это Нация, а не просто жители Пиренейского полуострова.
Когда в Каспийске, потом в Москве в Гольянове террористы взрывали многоэтажные дома вместе с людьми, убийц не нашли. Потом была трагедия «Норд-Оста», убийц опять не нашли. Затем был Будённовск. Далее то же произошло в школе города Беслана, когда от рук террористов погибали школьники и родители, а было их около тысячи. Может власть нашла организаторов этих убийств? Да нет! Может, это всколыхнуло жителей российского государства власть, которая претендует на особую моральную стать перед народами Мира? Может быть, хотя бы после трагедии в школе Беслана граждане России возмутились и тоже вышли на улицы с требованиями к власти убрать чиновников неспособных охранять и защищать жизнь граждан страны?
Да ни хрена подобного! Жители 12 миллионной Москвы, наблюдая по телевизору происходящее, лишь попечалились, по ахали, по чертыхались в адрес своего Правительства. Вот и весь их протест.
Поэтому такое поведение присуще сердобольному, воспитанному на страхе насилия населению, но не Нации, для которой подобное просто немыслимо.
Из этого следует, что народ современной Россия это уже не Нация, какими бы её мнимыми духовными «скрепами» имперского прошлого власть от своего имени не бряцала. Сегодняшний «патриотизм» под контролем силовых структур вооружённой до зубов «Российской гвардии», продажной прокурорской и судейской системы, не многого стоит. Народ, давно утратил понятие, что значит «подниматься с колен», если он пуганный насилием власти, по умолчанию доверившей ей свою жизнь, не изменил позы, приказанной ему большевистской властью с 1917 года по сегодняшний день? А когда он её менял, то его расстреливали, как в Новочеркасске без суда и следствия солдаты и бравые чекисты.
Вопрос: как случилось что при таком безволии и апатии у народа, он почти в единоборстве семьдесят лет тому назад осилил нацистский фашизм? В чём причина? Самое смешное, что сама Советская власть, даже развалившись, этого так и не поняла.
А между тем, среди ужасного и преступного что совершила она в отношении народа и его страны, было одно, что навсегда останется в Истории человечества удивительно светлой страницей этого чудовищного экономического эксперимента. Это создание в людях физического ощущения, что вся огромная страна, а не какие-то её части, принадлежала каждому гражданину независимо ни от чего. Просто по праву своего рождения в России. Где бы он ни оказался: в Москве, в Тбилиси, в таджикском кишлаке, в украинской Жмеринке, в Бобруйске, в Самарканде, в беломорской Золотице, в Крыму, в Гаграх, Кандалакше или на Сахалине и в горах Копетдага, Памира в любом месте, он знал, что он всегда там свой.
 Именно эта сила собственника своей страны, а не какая другая, смогла сплотить измученный большевистскими репрессиями народ в кулак, который переломил хребтину германскому фашизму. А потому Выстоял и победил народ, который не мог не победить, а не большевистская власть, которая уничтожая его миллионами превращая изуверство в геноцид.
К большой беде, современная российская власть эту народную силу необратимо разрушила грабежом, коррупцией и враньём своих высших и низших чиновников. А теперь, когда она, овладев землёю, начала обогащаться её безудержной распродажей, то и ежу стало понятно, что всему есть предел, за которым энергия народа однажды, к удивлению зажавшейся власти, может организоваться в один всё побеждающий кулак. Такой силе опасается любая разумная государственная  власть в отличие от шпаны образца 1917 года, ибо добра это не принесёт никому. Может поэтом власть для своей персональной охраны подчинила себе все вооруженные силы страны, присовокупив для большей острастки и поло миллионную «Национальную гвардию»?
 Власть как бы окуклилась от всех проблем народа, начиная от городских ядовитых мусорных завалов, отравляющих воздух и кончая Академией Наук, внушая ему, что она знает его проблемы и что впереди граждан ждёт процветание. А Европа и США это потенциальные враги России, которые мешают её развитию. Народ видит, где жиреющая российская власть и её чиновники хранят свои «честно» заработанные в России финансы, в том числе и государственные. И не где-нибудь, а у своих «врагов». Там она живёт, отдыхает, лечатся. Там учатся её дети, там они развлекаются, откуда они созерцают нас, то есть своё быдло. Чиновная и воровская власть надеется, что при любых политических кульбитах организованных ею в России, она там найдёт себе и близким своим благополучную жизнь. Но это ошибка от малограмотности Советской власти и её современных поборников, созданная, на базе пролетарской кровавой диктатуры, которая полагала, что достижение цели оправдывает любые средства и что в Мире всё покупается и всё продаётся. Это верно, но лишь отчасти, а вот в какую часть чиновное жульё со своими родственниками попадут, это ещё народ посмотрит. Ещё не вечер.…
В отличие от властной бюрократии, народ, не видя никаких перспектив, а лишь слыша по TV постоянное повторение как мантру Президентами невыполняемых ими обещаний. Наблюдает, как под сурдинку происходит уничтожение зачатков капиталистической системы, малого и даже среднего бизнеса с помощью Холдингов, деградация среднего и высшего образование, здравоохранения и социального обеспечения. Всё это до поры до времени рождает в народе хроническую апатию, когда горизонт развития будущего плотно затянут государственным враньём.
 Но дело не только во власти и её Президентах. Такому положению, в котором оказался народ России, есть предтеча, когда большевики, за время своего правления с 1917 года по 1991 год, с помощью невиданного насилия над народом уничтожили в нём общенациональный запас интеллекта и человеческой энергии. Именно она позволяет человеку или группе личностей увлекать людей на участие в решение экономических и политических проблем в своей стране. Такая биоэнергетическая составляющая всякого народа именуется иностранным словом «пассионарность».
Что бросается в глаза, листая страницы Истории руководства российским государством диктатурой полуграмотных большевиков с 1917 года по 1991 год? А вот что: методами жесточайшей деспотии, с помощью своих чекистов и их палачей, кроме трудового народа, она методично уничтожала российскую интеллигенцию, считая её своим потенциальным врагом. В то время как в развитых странах, она олицетворяет мозг Нации, а вовсе не прокладку для люмпенизированного пролетариата и вовсе не говном, как утверждал «великий» Ленин, требуя её скорейшей ликвидации и изгнания из страны
 Используя силу неотвратимости насилия, диктатура большевиков из года в год рушила интеллект российской Нации, превращая её в бесхребетное быдло, полагая, что с его помощью они, эти полуграмотные революционеры - бомбисты, могут реализовать свои бредовые помыслы сумасшедших. Но История не любит дураков и наказывает этих двоечников по полной программе, поэтому и развалился гнилой фундамент Советского Союза и он бесславно рухнул.
По замыслу душегубов Ленина, Троцкого, Сталина и их соратников, народ должен быть не суммой личностей свойственной Нации, а бесформенной, безгласной, запуганный людской массой, по команде блеющим стадом, с которым они поступали, как хотел их малоразвитый мозг политических динозавров.
Лютая, трусливая беспощадность коммунистов к народным «массам» даже через много лет проявилась в 1956 году, когда по указанию ЦК КПСС в упор из автоматов расстреливали мирную многотысячную демонстрацию рабочих города Новочеркасска, которые с красными знамёнами и портретами членов Политбюро, вышли на площадь с требованием не поднимать цены на продукты питания…
Понятие «масса», навечно как наколка на теле зека ГУЛАГа, останется на страницах Всемирной Истории Человечества. Она навсегда въелась в сознание народа России: «под руководством партии заставить массы включиться…», «… организованные массы позволят нам…», «… перебрасывая большие массы народа в необжитые места мы…», «необходимо формирование идеологии масс…», «…только такое искусство поймут массы...», «… массам чужда культура Запада…» и так далее. Не человек, ни его личность, ни его интеллект, ни его желания не принимались, да и сейчас тоже не принимаются в расчёт, а только безликие «массы».
Какая человеческая «масса» получилась после столетнего руководства большевиками Россией, читателю не надо объяснять. Беспринципная, бессовестная, лживая, продажная, на всё согласная, а значит и безответственная, равнодушная ко всему даже к своей жизни, то есть советская, именуемая «совковой».
Так произошло перерождение одной из великих Наций человечества, влиявшей в минувших столетиях на развитие мировой цивилизации, в бесхребетное население, утратившее всякое желание к самореализации своих надежд и мечтаний.
Главное преступление большевиков и трагедия российской цивилизации - уничтожение её интеллекта и пассионарности.
Гибель в ХХ веке 60 миллионов российских граждан, включая потери в Великой Отечественной Войне, от 180 миллионов в 1917 году составляет 33% самого грамотного, самого активного населения. Это чудовищное по своим масштабам и последствиям преступление в истории человечества по праву может именоваться перманентным Холокостом, осуществлённый диктатурой коммунистической Партией большевиков, над беззащитными народами России.
Представить, что История человечества может забыть о миллионах, уничтоженных граждан России в ХХ веке, - исключено. Подобная цифра гибели людей сродни космическим масштабам.
Если представить, что на одного погибшего человека в могиле-траншее, уходящей за горизонт, выделить только один метр, то эта траншея длиною в 60 миллионов метров или 60 тысяч километров опояшет планету Земля полтора раза, потом что длина экватора только 40 тысяч километров.
А есть ли ещё на планете Земля государство, где достаточно цивилизованный народ уничтожал сам себя так беспощадно под бравурную музыку гимна нищих «Вставай проклятьем заклеймённый весь мир голодных и рабов»? Думаю, что нет…
Даже если в будущем какой-то власти по глупости захочется вырвать и сжечь эти жуткие страницы самоуничтожения народа, организованное Ленинско - Сталинской, диктатурой, то это невозможно, согласно законам самосохранения Жизни на Земле как нельзя создать вечный двигатель.
Поэтому как фашизму не удалось избежать трибунала Человечества, так его не избежит и большевизм, вопрос лишь во времени, а оно неистребимо и всегда рядом.
 После трибунала должно последовать Покаяние всего российского народа. Только после этого может начаться постепенное возрождение российской Нации. Потому что для возрождения Нации нужны не какие-то  духовные «скрепы» и прочая белиберда, а физическое ощущение, что уничтожения властью миллионов своих граждан во славу несуществующей химеры - «коммунизма» есть тягчайшее преступление, которому нет забвения…
Но, к сожалению, это произойдёт не ранее середины XXII века. Почему так долго ждать? Да нет, нормально. К примеру, после Гражданской войны в Испании в середине ХХ века, на которой погиб миллион граждан, потребовалось 20 лет, прежде чем вчерашние враги с печалью в глазах протянули друг другу руки ради своего будущего.
А в России, речь идёт уже о десятках миллионов погибших, то для возрождения нации и двух столетий может быть мало. Таковы законы цивилизации, её биологии, о которых малограмотная большевистская Орда никогда не задумывалась.
 Между тем, даже сегодня, в начале ХХI века, когда документально подтверждено и описано это злодейство, и поимённо обозначены душегубы и их палачи имеется пласт населения, который в силу неграмотности или духовной близости к этим людоедам, пытается не только сохранять их памятники, но и мечтать о новых. А цену гибели десятков миллионов своих граждан на весах своей совести они уравнивают со спорадическими успехами Советской власти в космонавтике, созданием водородной бомбы и Победой в Великой Отечественной Войне над фашисткой Германией, которая, кстати, была достигнута, как сказано выше, народом вопреки бездарному руководству страны.
Их малограмотным, куриным мозгам, не понять какой чудовищно огромный деятельный, научный, творческий и культурный потенциал был уничтожен большевистский диктатурой за время их владычества страною. Неудивительно, что сегодняшняя Россия в лице своей власти, и её  хулиганского поведения утратила уважение былой мировой державы. 
Следует напомнить любителям Советской власти и её вождей, что Россия даже при феодально - имперском управлении была державой. Да, были военные неудачи, когда Япония отобрала часть Сахалина, в Китае военную базу Порт-Артур и что-то в Манчжурии. Но это всё происходило у чёрта на куличиках, соответственно к этим потерям народ так и относился. Да и тяжелейшая Первая империалистическая война, в которой не будь помехой предательство большевиков, Россия была бы в числе победителей с правом на контрибуцию и - проливы Дарданеллы. К тому же война опять же проходила лишь на её западных границах, а это Восточная Пруссия, Галиция, Лодзь и прочее, а не подмосковные Химки при руководстве страной большевиками …
А вот Советская власть, ради своего дешёвого возвеличивания, до своего окончания бесстыдно втемяшивала продажными пропагандистами по радио, в газетах, и учебниках идею отсталости «лапотной» России, утверждая, что неудачная военная и экономическая политика царского правительства тех времён, была связана с её экономической отсталостью, Это далеко не так. «Лапотная» Россия  в отличие от СССР худо-бедно, но на равных владела технологией того времени, что обеспечивалось как интеллектом своего народа, так и контактами со странами Европы и США. У неё были равные, а часто и более удачливые учёные и мастера своего дела, количество которых в сравнении с Европейскими странами, по вине большевиков уменьшилось в разы, в которых по идеологическим причинам не могла учиться молодёжь из советской России.
Всякий здравомыслящий человек понимает, что не будь у власти большевиков, организовавших голодоморы на уровне холокоста, кровавой коллективизации, то у народа, который отличается патологическим терпением и выносливостью, и вполне достойной технологической промышленностью были бы равные шансы с США даже посетить Луну.
А теперь сравним бахвальство вождей Советской власти о своей «мудрости» воителей, «ведущих» российский народ к Коммунизму, о котором у самой было детское представление как о скатерти самобранке из сказок для детей времён «лапотной» России.
Вспомним ещё раз как насмешку браваду Советской власти на тему защиты страны от агрессора: «и врагу не гулять по республикам нашим»…». Но хватило только трех месяцев Великой Отечественной Войны, чтобы танки фашистской Германии, перепахав и разрушив пол страны, поубивав мирное население, оказались в пригороде Москвы в "Химках» (!). А великий «стратег» Сталин в бомбоубежище 16 октября 1941 года уже размышлял о сдаче столицы. Фактически об очередном «Брестском мире»! Каково?! Сравните территориальные потери «лапотной» России в Русско Японской войне с тем, что оккупировал германский Вермахт ценой гибели семи миллионов своих солдат за весь период Второй мировой войны. Советский Союз потерял не то 35, не то все 42 миллиона, а может и более, если по закрытым данным на 2010 год населения России не 146 миллионов, а только 89, 7 миллиона человек. К позору Советской власти она за 70 лет удосужилась посчитать лишь с точностью до миллионов. Людские потери в Первой мировой войне народ Россия под руководством царской власти, при всех её феодальных и уголовных недостатках, по данным советской историографии (!), потерял 2 миллиона человек.
Следует напомнить ещё раз, что большевиками только с 1917 года до начала Великой Отечественной Войны, то есть до 22 июня 1941 года на 4 часа утра, был уничтожен 21 миллион грамотного, деятельного населения страны. Это цена превращения Империалистической войны в Гражданскую, голодоморы, Красный террор, приступная война с маленькой Финляндией и перманентный террор с помощью палачей органов ВЧК, ОГПУ и НКВД, то есть людских потерь в десять раз больше, чем при царском режиме.
Во время Великой Отечественной Войны, по официальны данным (!), с точностью до миллионов погиб 41 миллион граждан и не просто граждан, а мужчин. При этом надо всегда с благодарностью помнить, что в Великой Отечественной Войне, народ Америки был надёжным и достойным участником разгрома немецкого фашизма. Именно эта помощь уменьшила наши и без того чудовищные людские потери как на фронте, так и в тылу.
Иными словами, для российского народа, строившего Социализм под руководством ВКП/(б), такая форма изобретённой экономики обошлась только по человеческим потерям, начиная 1917 года по 1991, с учётом потерь в Великой Отечественной Войне более 61 миллиона жизней или 33% относительно 180 миллионного населения 1913 года, С последующим хроническим экономическим и социальным отставанием от цивилизованных стран Мира, который, ныне измеряется уже десятками лет.
Эти цифры каждый человек, который считает себя гражданином России, должен помнить, чтобы однажды не оказаться в очередном ГУЛАГе или в реставрированной «Лубянке» с её подвалами, в которых законность решалась после истязаний палачами или выстрелом в затылок.
 Что касается чудовищной потери мужского населения в ХХ веке, то она и поныне продолжает губительно влиять на демографию России ХХ, XX1 века, а, возможно, её не минует и ХХII век, если к этому времени власть России, окончательно рассорившись с мировым сообществом, не превратится в территорию с полезными ископаемыми для своего и международного ворья. Поэтому важно заранее знать, как может отразиться такая человеческая утрата на пассионарности народа, которая определяет не только лицо народа, Нации, но и время его существования в Истории человечества. Только новоявленным устроителям нового Мира - большевикам подобные размышления как временщикам было неведомо.
Уровень человеческой энергии всякого народа зависит от условий его существования и взаимоотношения с окружающим Миром. В одних случаях она возрастает, в виде успехов экономического и социального развития, в других, когда, например, большевики крестьянство опять превратили в крепостных колхозников, а рабочих, фактически, в люмпен-пролетариат, она быстро исчезает. При этом пассионарность формируется не количеством средств, вложенных в организацию Всемирных мероприятий, проведением спортивных Олимпиад, строительством футбольных стадионов ценою в миллиарды долларов, гоночных трасс и прочих, прочих сверх затратных помпезных развлечения, не имеющих никакого отношения к экономическому благосостоянию народа. Раздавая миллионы долларов налево - направо  преступным режимам в глупой надежде на взаимную любовь!
Пассионарность народа создаётся только уровнем культуры, а она образуется современным бесплатным образованием, полнокровной Академией наук, здравоохранением, строительством школ, высшими учебными, заведениями, библиотеками, широким и доступным книгоиздательством, театрами, концертными залами, музеями, общением с лучшими достижениями  культуры других стран, в том числе науки. Всем, что содействует его просвещению, а вовсе не количеством златоглавых храмов в «шаговой доступности». Если всё это систематически из года в год уничтожать, согласно идеям малограмотной власти, то Нация превращается даже не в народ, а просто в рабочее население страны, то есть в быдло, которое либо быстро вымрет, если останется на русской земле, либо разбежится, чтобы на этой земле не сгинуть
Большевиков можно понять: управлять народом, превращённым в безгласное, да ещё запуганное насилием рабочее тягло, проще. Ему даже не надо объяснять, почему никакого коммунизма не случится 1980 году. С какого рожна, советские танки отправились в дружескую Прагу и такой же Будапешт, а потом по пёрли через горные перевалы в нищий Афганистан? Кто взрывал дома с людьми в Москве, в Каспийске? Как утонула гигантская титановая подводная лодка и почему не спасали моряков? Отчего при взлёте в море нырнул лайнер и что кроме замечательных артистов в нём было? Или с какой стати, при очевидной бедности своего народа при стабильным ВВП лишь в 2% власть щедро прощает миллиардные долги сомнительным режимам? В чём разумный смысл мегастроек, вроде мостов в морях и океанах? Или какому шалопаю в кожаной кепке приспичило за миллиард долларов в Москве построить 5 километровую монорельсовую дорогу, а чуть позже забыть, что это всё дорога планировать на ней «сады Семирамиды», то есть построить на ней оранжереи, спортивную зону, «бэйби паркинг» и хрен знает ещё чего? Такая безответственность власти уму не постижима! Или за каким то чёртом ради какой-то партийной даты Политбюро КПСС приспичило отправлять умницу космонавта Владимира Комарова на тяп-ляп сработанной ракете, чтобы он погиб при возвращении? Зная характер космонавта интересно бы ознакомиться с его предсмертным радио посланием в уши руководству страны, которое всё же должно существовать.
Вот так, уничтожая в народе с помощью насилия и лжи его пассионарность, сформировался спокойный, «в доску», равнодушный, неприхотливый во всех отношениях народ, которому что в кормушку или в уши власть наложит, то он и схавает. Вот только есть одна закавыка: в ХХI веке: в таком примитивном состоянии могут прибывать народы в пустынях Африки или в джунглях Южной Америки, но только не на земле современной человеческой цивилизации в Европе и Америке, у которых не грех бы и российской власти поучиться уму разуму. Но можно и не учиться. Действительно зачем? Советская власть на горбе народа просидела 100 лет и славу Богу! Современная изо всех сил пытается её возродить, а потому новым поколениям хочется напоминать, о свирепом оскале большевизма, устроенным им Голгофы, на которой сгинул 60 миллионов далеко не худших граждан России, и у каждого она была своя.
Поэтому каждый гражданин России, если он не люмпен или холуй бывшей Советской власти, должен знать и помнить о своих предках загубленных большевистской диктатурой. В этом нет умысла, раздувать угли ненависти к прошлому. Да это и невозможно - в чудовищной национальной бойне столько печали и слёз, что ещё нет такого костра, который смог из под них возгореться. Поэтому ещё раз в память о сгинувших предках повторим следующее.
С точность до миллионов известно, что от рук большевистской диктатуры начиная с 1917 года и на начало Великой Отечественной Войны был уничтожен 21 миллион граждан России. Они включали жертвы Гражданской войны, которую раскочегарили большевики по настоянию Ленина и его партийного друга Троцкого с их сатрапами чекистами, её голод, болезни. Затем последовал Красный террор, военный Коммунизм. Затем кровавое «раскулачивание» российских кормильцев - крестьян, когда для их усмирения были организованны три Голодомора. Потом была война большевистской диктатуры с Крестьянскими армиями, защищавших народ от коммунистического произвола и политического бандитизма, с мятежами военнослужащих и моряков, на примере Кронштадта, выступивших против большевистских беззаконий с требованием исполнять законы Конституции. Сюда входят жертвы «победных» войн с Польшей под руководством Троцкого и бесславная война с Финляндией, организованная «стратегом» Сталиным со своими холуями, а это была гибель четверти миллиона погибших полтора миллиона раненых. Затем с 1935 по 1938 год «мелочёвка», - уничтожение опытного старшего и высшего командного состава Красной армии, в количестве более 35 тысяч человек, которые в глазах душегуба и параноика Сталина повально оказались шпионами и предателями.
В качестве одного из многих примеров: 30 июля 1937 года Сталиным был утверждён приказ НКВД № 00447, по которому предписывалось расстрелять 700 тысяч человек своих сограждан, без суда и следствия. Что должен думать современный человек о Советской власти, глядя на подобные цифры, из которых и складывались эти миллионы сгинувших граждан?
У власти всегда имелись активные сотрудники НКВД, которые, в знак почитания власти просили разрешение на дополнительное увеличение списка гражданами приговорённых к смерти. И что удивительно, и сегодня находятся сотрудники этого ведомства, которые считают, что чекисты совершали во благо государства. Только какого? Ведь это было методичное разрушение, даже уже не государства, а бери выше, - страны, малограмотными изуверами, получившими из рук большевистской диктатуры право на преступления.
Диктатура под руководством Сталина для своей безопасности, прежде всего, систематически уничтожала интеллигенцию, которая была не согласна с тотальными беззакониями творимых коммунистами, которая включала учёных всех научных дисциплин; инженеров, техников. Не остался без внимания и активный контингент рабочего класса. По сути, в стране происходило разрушение не только научного фундамента, но и важнейших производств и соответственно формировалось глобальное технологическое отставание экономики государства от цивилизованного мира. При этом из страны дополнительно было навсегда выброшено иммиграцией более двух миллионов только одной научно-технической интеллигенции. Зато для коммунистов, в ту пору, социально близким, как всегда, был мир преступников и ворья, но только не Мир, который управляется законами человеческой Морали, Правды, Совести и Чести, которые они корёжили, как хотели, обеспечивая себе жизнь максимального спокойствия и довольства.
А между тем уже утрата 21 миллиона творчески активного населения страны, что составляет от 180 миллионов 12%, было чудовищным. Но Россию в ХХ веке поджидала ещё одна страшная беда - Великая Отечественная Война.
И вот что важно, - власть Советского Союза имел все возможность не только подготовиться к ней, но и суметь объединиться со странами Европы против нацистской Германии, что исключило бы чудовищные человеческие потери Второй мировой войны. Но даже, если этого объединения и не произошло, она могла затухнуть уже на равнинах Балтии. Но для этого у власти должен был не душегуб параноик диктатор Сталин со своими безотказными трусливыми малограмотными холуями чекистами, для которых нет человеческих судеб, а есть только людская «масса».
Итак, Красная армия на четыре часа утра 22 июня 1941 года по людским резервам и по всем видам вооружения и боеприпасам была в состоянии обороны была способна оказать, равносильное сопротивление вторжению Вермахта. Но после того как Сталин загодя уничтожил практически весь опытный командный состав Красной армии, включая и некоторых маршалов, а потом с кого-то рожна, переместил на не оборудованные для обороны западные рубежи станы боеспособные дивизии, всё было решено уже в первые трагические дни Великой Отечественной Войны. Это позволило Вермахту за какие-то три недели начисто уничтожить её обороноспособность и открыть себе дорогу на Москву.
Красная армия уже в первый месяц войны понесла немыслимые людские и материальные потери, возникшие по двум причинам. Первая, как уже сказано, когда по приказу диктатора Сталина загодя были уничтожены профессиональные военнослужащие старшего и высшего командиров, имевших военный опыт.
Вторая тоже связана с его личностью Сталина. Его рудиментарное мышление диктатора не допускало возможности нападения нацисткой германии. Не зря же на кремлёвском банкете в честь немецкой делегации он поднимал бокал вина за здоровье Фюрера, которого так любит немецкий народ. Хотя вот-вот грянет война с этим фюрером, за год до этого знали даже школьники, среди которых в ту пору был и автор, на уроках учились надевать противогазы, быстро эвакуироваться в бомбоубежище, и на уроках физкультуры ловко бросать деревянные муляжи гранат. Этого не допускал только утлый мозг Сталина со своим трусливым малограмотным ареопагом, которые считали, всех дураками, в том числе и Гитлера, хотя за пограничным Бугом уже как за две недели до начала Войны рычали танковые моторы Вермахта, о чём ему ежечасно докладывали в Кремль…
 Потом многие десятилетия власть будет врать народу, что произошедшая катастрофа Красной армии была следствием вероломного нападения Германии. Это дешёвое лукавство, без которого Советская власть, по определению, не может обходиться.
В первые полтора месяцы войны нелепые сталинские приказы перепуганного человека ничего не смышлявшего в военном деле были преступными и губительными для Красной армии. Этот параноик при обороне Киева не принял настоятельные разумные требования самого опытного на тот момент профессионала генерала Георгия Жукова: чтобы спасти Красную армию от окончательного разгрома, следовало город Киев оставить.
Её разгром в начальной фазе был чудовищен. Из 5 миллионной армии Советского Союза в плену оказались три с половиной миллиона, которые отныне Советской властью считались предателями и трусами, а их родные превратились в её глазах в изгоев. Естественно была потеряна почти всей техники. Одних только танков насчитывалось 9000, а там была ещё артиллерия, самолёты и прочее. И это всё в первые недели Войны!
Так формировалась страшная трагедия начала войны. И, когда Красная армия, упёршись о Москву, начнёт движение на Запад, ей эти несчастные три месяца преступного сталинского «руководства» придётся отвоёвывать по пояс в крови… четыре года…
И когда вам, любителям «мудрости» этого душегуба и его холуёв, прах которых вмазан в кремлёвскую стену, будут настырно вдалбливать в голову, что в этой кровопролитной войне погибло только 27 миллионов граждан России не верьте этому беспардонному вранью, рассчитанного на интеллект умственных люмпенов,- погибло более 40 миллионов. Только под Ленинградом в узкой полосе фронта, часто измеряемой метрами, в течение одного дня погибало по три тысячи бойцов, считай, население маленького города, а таких дней за четыре года было ох, как много. На той земле десятилетиями лежали вороха неприбранных костей защитников страны.
Огромные потери Красная армия несла, не столько потому, что ещё не умела воевать, а потому что дорогу на Берлин батальоны Красной армии после сталинского «руководства» пришлось, проламывали, не сидя в окопах и дотах как обороняющиеся солдаты Вермахта, отползающие под натиском Красной армии к Берлину, а во весь рост. Потому и кровавая плата была другой: за одного немецкого солдата в землю улеглось по шесть, а то и по семь красноармейцев, ибо немецкие потери за всю Вторую мировую войну составили лишь семь миллионов против сорока миллионов погибших наших бойцов.
Для того чтобы согласиться с этими цифрами, достаточно посмотреть кинохронику тех дней. Вы увидите великое безлюдье русской земли, её городов, сёл, деревень, куда порою из двухсот крепких мужиков ушедших на фронт мог вернуться пять - семь человек, да и то покалеченными, а из десятиклассников 1941 года,, ушедших в первые недели начала Войны вернулись по одному - двум из сотни. 
Зачтите и те посёлки и деревни, которые навсегда Войною были, стёрты с карты Мира или не были восстановлены, - для них просто уже не было людей.
Не грех, ещё раз повторить для памяти и в знак неизбывной благодарной памяти погибшим за нашу свободу. Общая гибель населения в период руководства большевиками страною с 1917 года по 1991 год составляет около 21 миллиона плюс 40 миллионов погибших в Великой Отечественной Войне, и того более 60 миллионов человек (детей не считали). Относительно 180 миллионов жителей к 1913 году это составляет в основном 33% потери мужского населения страны.
Такое чудовищное зло, совершённое диктатурой большевиков, так убивать собственный народ, не может истаивать в памяти грядущих веков ни для сегодняшнего поколения российских граждан, ни грядущих. Этот российский большевизм Человечеству нужно знать в лицо, который включил три искусственных голодомора, десятилетия ГУЛАГа - по сути тот же нацистский Освенцим, Красный террор и большой террор, это миллионные депортации своего населения в безлюдные края. Это Белое движение - отрыжка Гражданской войны. Власовское и Локтевское неприятие людоедской сути Советской власти. Возникшие Крестьянские армии на тамбовщине и в других губерниях. Восстание моряков и красноармейцев Кронштадта, восстания в Грузии, Чечне, мятежи заключённых в Коми, Воркуте, на Колыме, в Краснодарском крае, Норильске, расстрел демонстрации трудящихся в Новочеркасске, а также свирепое уничтожение диссидентства 70 - 80 х. годов за свои взгляды на внутреннюю и внешнюю политику Советской власти.
В ХХ век Россия вступила под ленинско - сталинским управлением с претензией на мировое лидерство, а закончила распадом Империей имени Советского Союза. Не секрет, что за это время она утратила 5,5 миллионов квадратных километров территории равной 10 Франциям и огромные морские пространства на Дальнем востоке богатые рыбой. Население страны в 1917 году было 186 миллионов, сейчас по данным власти осталось 146 миллиона человек, а по засекреченным данным уже менее 100 миллионов, и убыль населения продолжается.
 Так по данным Центрального ЗАГСА страны численность народонаселения скромнее - всего 89.7 миллиона, то есть на 56,3 миллиона меньше.
Иными словами, в последние десятилетия богатые долларовой валютой и мирным временем российская власть ухитрилась потерять 38.8% населения. Это тревожный звонок тому, что очень близко то время, когда российский народ, перейдя точку невозврата может, исчезнуть, оставив после себя миллиардеров в качестве навоза их деятельности.
Спрашивается, на что в основном были потрачены жизни многих поколений граждан России? Ответ ясен - на самоуничтожение… 
Но что интересно, при оценке проблем сегодняшнего состояния экономики страны и её перспектив, как бы за давностью лет, эти цифры человеческих потерь не принимаются во внимания ни Президентами по причине их равнодушия и кондовой некомпетентности, экономистами, политологами и прочими специалистами. Предполагается, что процентный состав интеллекта народа всегда одинаков как вкус воды, а деторождение вновь восстановит утерянный интеллект народа. Дай только время.
Это глубочайшее заблуждение, происходящее опять же от малограмотности и равнодушия власти и её сегодняшних (за хорошую зарплату!) обожателей.
Именно эти «давние» проценты определяют сегодняшнюю и дальнейшую хроническую деградацию экономического, технологического и социального состояния российского государства.
Системные элементы советской экономику, как метастазы раковой опухоли, невзирая на обилие в стране миллиардеров, демонстрируют катастрофическое отставание России даже от уже от рядовых стран Европы. К примеру, от той же Португалии! Потому что дело не только в 33% убыли населения, а в его качестве, а это самое главное, чтобы это понять, достаточно пообщаться с основным контингентом российской Думы…
Когда русскую землю порабощала татаро - монгольская Орда или когда бушевала чума с холерой, то уничтожение народа шло без выбора, а как придётся. Одни гибли от татарских стрел и сабель. Других не щадили эпидемии, которые тоже губили род людской без выбора: перед ними были все ровны и половой петербургского трактира и великий композитор Мира Пётр Ильич Чайковский, который зашел в это заведение испить кваса. И получается, что Орда и эпидемии приводили лишь к уменьшению народонаселения, но не касались его интеллектуальных особенностей, подчас даже его Веры. Но в России началось с того, что малообразованные большевики, под руководством, не ахти как образованного Ленина и его таких же малограмотных клевретов, захватив бандитским способом власть, быстро поняли, что для решения своих фантастических заморочек, они не могут её удержать, не используя тотального насилие над народами России.
Вопрос: насилие, над каким народом? Над тем, кто по невежеству и малограмотности доверился большевикам, которые пользовались им для утверждения своей нелегитимной власти? Или над той частью народа, которая в силу своего образования или практической деятельности понимала, что реализация ленинско - троцкистских идей Россию приведёт к неотвратимому разрушению?
Большевики запомнили, как «жестоко» с ними обходилось царское правительство. Жизнь политических противников царской власти, высланных в сибирские дали, обеспечивалась финансовым содержанием на уровне проживания местного населения, им гарантировалась связь с внешним миром, взаимное общение, доступ к нужным книгам, при этом без обязательства трудиться, а уж об их неоднократных побегах и речи нет. Даже, когда обнаружилось, что в семье Ильи Ульянова, один из его сыновей был связан с организацией покушения на жизнь царя Александра III, она не была репрессирована. Более того, жена Ульянова, бывшая дочь еврея банкира, продолжала получать генеральскую пенсию за умершего мужа. Власть даже не конфисковала небольшое имение, доход с которого мать отправляла для безбедного проживания в эмиграции политическому противнику царизма Владимиру Ульянову. Никто из детей семьи Ульяновых не был исключён из Университета и гимназии. Вы допускаете хоть самое малое из этого?
Большевики как диктаторы не могли допустить подобную мягкотелость по отношению к своим оппонентам, чувствуя в глазах образованной либеральной прослойки народа свою духовную ущербность. К тому же, в интеллигенции, как уже сказано, она видела не только идейных противников её политики, а откровенных врагов.
Вот тогда против неё большевистская диктатура и продемонстрировала ещё невиданное цивилизованному человечеству уничтожение интеллекта народа на примере российской Нации. Если Советская власть сегодня требовала считать что дважды два пять, то не согласный с этим гражданин становился её врагом, а потому должен быть изолирован или уничтожен. Главное всё просто, без волокиты и никаких тебе биномов Ньютона и прочей непонятной для малограмотной власти херни, как бы сказал Ленин.
Поэтому, заполучив власть, диктатура большевиков первым делом создала специальный карательный орган ГПУ (Чека), в сравнение с которым, как отмечено выше, наказания за революционную деятельность императорским судом и жандармерией, были на уровне современной не очень уютной деловой командировки на Север. Большевики считали, что непосильная работа в ГУЛАГе и тюремная двух разовая баланда из гнилой картошки, заставит признать верховенство новой власти…
Сегодня с помощью частично опубликованных мартирологов можно, наконец, ознакомиться с широтой охвата не только интеллектуального контингента, но и всего населения страны пропущенного через мясорубку Чека, ГПУ, НКВД, МГБ, КГБ и концлагеря ГУЛАГа под руководством ленинско-сталинского Паханата.
Спрашивается, какую культурную, интеллектуальную, и биоэнергетическую доминанту народа могли включать эти 33% уничтоженных властью граждан? Ответ: практически весь цвет великой Нации. Это была рукотворная национальная катастрофа, потому что её интеллект, духовная и физическая остойчивость совершенствовались из поколения в поколения не одно тысячелетие…
 Это были учёные всех научных отраслей: математики, физики, химии. Учёный мир биохимии, биологии, медицины, экономики, философии, а также инженерно - технический персонал промышленности страны,
Потом в «горнило» уничтожения интеллекта нации пошли те, которые, если и не сразу были уничтожены или репрессированы, то так замордованы властью, что уже не могли заниматься своей профессией. Сюда следует добавить учителей, священников, писателей, поэтов, художников, музыкантов, кинодеятелей. и артистов балета,
Серая некомпетентность бывших ткачих и комсомольских недоучек, руководящих искусством, литературой и прочими отраслями идеологии. Всех кто не подходил под размер их «Прокрустова ложа» малограмотной до убогости руководителям большевистской власти, вызывая у неё подозрение как предательская «пятая колонна». В этом случае, власть изолировала таких граждан под корень вместе со своими родственниками близкими и дальними от Советского общества методом ГУЛАГа или в виде «десяти лет без переписки», то есть расстрелом.
Таким способом власть за многие десятилетия капитально «прочистила» интеллект российского народа, что на вопрос иному гражданину «сколько будет дважды два?» не стесняясь, могли ответить: «А сколько вам надо?».
Так российская Нация за столетие большевиками была превращена, в послушное, терпеливое, замордованное бедностью, а где и нищетой российское население. Ему всё стало по фигу: лишь бы была картошка, капуста, немного подсолнечного масла, выпивка и «не было войны», на которую, если что случится, власть его поведёт как стадо на убой (война с Финляндией, война в Афганистане, в Чечне и не только там!). А что касается здравоохранения образования для детей и других возможностей, имеющихся в цивилизованных странах Европы - то хрен с ними. Умеют читать наши распоряжение и слава богу.
Пожалуй, в Истории человечества не было столь широкой вековой глумливой и беспощадной власти над человеческим разумом, чем власть большевиков. Ибо только она да ещё средневековая церковная Инквизиция под руководством великого инквизитора Испании Томаса Торквемады, по повелению которого на кострах сожгли  8800 еретиков, видели в человеческом интеллекте своего врага номер один.
 В анналах Истории человечества XIV века это отмечается как чудовищное изуверство. Но, уже в XVI веке в России возникает другой омерзительный злодей, изувер и насильник, которым был царь России Иван Грозный. За время своего бесславного правления со своими живодёрами опричниками он уже уничтожил десятки тысяч сограждан и тем подорвал устои российского государства. Если считать, что население России в его эпоху составляло порядка 6 миллионов, то за время его правления было уничтожено, хотя бы по минимуму, прядка 60 тысяч граждан, а это уже 1% от всего народа России тех лет.
 Но это была лишь предтечей великих страданий, когда в XX веке в России большевики со своими чекистами стали безнаказанно убивать людей уже миллионами. К примеру, в Гражданской войне, походя, был уничтожен миллион пленных российских донских казаков, что было исполнено по распоряжению душегуба Владимира Ленина палачом Феликсом Дзержинским.
Но это большевиками считалось уже мелочёвкой не достойной учёта, причём тех граждан, которые в лютые времена защищали Россию, которые кормили Россию, но вот не пришлись они ко двору людоедской Советской власти. Не пришлись! Вечная им память!
Так что душегуб Торквемада, со своими неполными девятью тысячами уничтоженных людей на кострах инквизицией, в подмётки не годится душегубам типа Ленина - Сталина с их палачами, памятники которым ныне не только сохраняются почитателями этих людоедов, но пытаются ставить новые.
Это может указывать лишь на глубочайшую эрозию национального сознания, не свойственное Нации, которая неспособна трансформировать очевидное кровавое Зло в Добродетель.
Те, кто этого не понимают, либо у них не всё в прядке с головою или они соотносят себя с моралью этих убийц.
А ведь только тупой разлитый по стране беспощадный «чекизм» с мозгами врождённых преступников, мог убить всемирно знаменитого биолога академика Николая Вавилова и многих других подобных ему. Какая была у них мораль, когда «бравый» чекист, имя которого известно, при допросе академика приговорённого к смерти, взгромоздившись на стол, мочился ему на голову? А ведь Советская власть блажила и блажит на весь Мир о своей «духовности»?!
Только благодаря чистой случайности чекисты на допросах в подвалах Лубянки, пропахавших кровью замученных, не убили человека, в впоследствии показавшим от имени России, людям Земли космическую дорогу во Вселенную, академика Сергея Павловича Королёва. Бравые чекисты так его изуродовали на допросах, что спустя много лет, когда ему понадобилась медицинская помощь, её нельзя было применить.
Тогда кем же для большевистской власти были Вавиловы, Королёвы, Сахаровы, Парнасы, Каплицы, Ландау, Чижевские, Эфроимсоны, Тимофеевы - Ресовские и многие и же с ними? А сколько сгинуло умных голов в «Шарашках» ГУЛАГа, на Колыме, Чукотке, в Воркуте, Караганде, в Норильске? Получается что истинными хранителями страны, её попечителями является большевистская шпана с партийным билетом сначала члена ВКП/б/, а потом КПСС, которые и довели народ, как говорится, на ровном месте, до демографическо катастрофы?,
Зато коллега Сергея Королёва по ракетам немецкий инженер Вернер фон Браун не истязался в следственном подвале берлинского Гестапо, а был уважаем, и заботливо опекаем нацисткой властью и не только ею. Нацистская Германия ох! как она хранила и берегла интеллект своего народа, в отличие от большевиков и их свирепых людоедов.
После этого и очень многого другого спрашивается, какой фашизм беспощаднее к своему народу: большевистский, который миллионами гробил свой народ под красной звездою и серпом с молотом или нацистский, который под свастикой, прилежно уничтожал лишь чужие народы? Полагаю, что нормальному человеку ответ ясен!
Большевистская тирания нещадно обрушилась и на крестьянство, основного поставщика генетически полноценного «человеческого материала», который не только сохранял созданные за столетия моральные устои православного русского народа, но был источником умножения духовной и физической силы русской Нации. Оно и было до большевиков главным источником пассионарности народа, которую власть, если она не власть временщиков и бандитов, бережёт, какие бы пертурбация не сотрясали государство.
К примеру, диктатор Испании генерал Франциско Франко, начав в 1936 году гражданскую войну с Республиканской армией, в которой  погиб почти миллион граждан, победив её, сделал всё, чтобы испанский народ остался Нацией и со своею Верой, а не превратился в блеющее по команде власти стадо.
Даже немецкий нацизм не покушался на пассионарность и Веру своего народа, и мы видим, как после страшной военной катастрофы Германия восстала из своего пепла как великая европейская Нация достойная уважения, а её победительница Россия за это время не сумела обеспечить свой народ даже хлебом. Ежегодно полагаясь на своих американских «врагов» - привезут, не привезут? А им что? За доллары  пожалуйста. Мы непротив, говорят они!
Можно привести пример близкий России. Это Китай, в котором, в период репрессий под руководством Мао и его коммунистической партии погибло тоже не мало, около 40 миллионов граждан, но относительно одного миллиарда 340 миллионов его населения это всего лиши 3% граждан страны, а не 33% как в Советском Союзе, что в десять раз больше.
Именно сохранённый китайский тип пассионарности сегодня позволил Китаю занять место второй державы Мира. И снисходительно наблюдать, как Россия, истребившая и изгнавшая всё, что было разумным, в том числе и право человека на Веру, теперь находится со своими «духовными скрепами» в задних рядах современной высокотехнологичной цивилизации и своими тайными территориальными уступками пытается нравиться Китаю.
Когда в 1991 году рухнул Советский Союз, российскому народу воспитанном в бедности и на страхе неотвратимого насилия, показалось, что, наконец, развалилась его носительница Советская власть. К великому огорчению, та радость свободы, которая хлынула в душу народа, была лишь всхлипом его надежд на лучшее. Он думал, что кто-то бескорыстно, без обмана научит его теперь свободного гражданина, как надо реализовать себя в условиях демократической свободы, давно забывшего, что это такое.
Он походил на птицу, которая, обретя свободу, не знает куда лететь. Десять лет ждал и, наконец, дождался, когда, как в фантастическом фильме, разбросанные кости скелета Советской власти, олицетворявшие зло, стали вновь собираться в её скелет и покрываться силовыми мышцами в виде полумиллионной «Национальной гвардией» вооружённой до зубов и направленной на усмирение «быдла», вышедшего из её повиновения. Чтобы вновь превратить народ России в послушную безликую и опасную для себя «массу», под бетонной плитою судебного и прокурорского уголовного беспредела!
В Природе есть такой эффект «иллюзия пустого пространства», которое можно создать с помощью зеркала. Для этого достаточно повесить его на любую тёмную стену сарая, террасы или им послужит зеркальное отражение неба на оконном стекле. Тогда стремительно летящей птице оно будет казаться свободным пространство для пролёта, и от удара об зеркало она погибает. Такой же «зеркальный» эффект может иметь место и с целым народом, который от ощущения свободы может разбиться о бетонную преграду ожившей диктатуры…
Сегодня мы видим высокооплачиваемых думских бездельников, судя по результатам их работы очень посредственных, часто неумных, которых народ бездумно выбирал себе на шею. Перед нами члены Правительства со своими Президентами, которые со своими чиновниками вдрызг искорёжили образование и науку, разладили экономику и финансы страны, испортили добрососедские отношения не только с покладистыми соседями, но даже со странами родными по крови. Вообще со всем цивилизованным Миром
 Малокомпетентных вороватых чиновников власть назначила на должность губернаторов и миллиардеров, хранящих не то «заработанные», не то наворованные миллиарды у российского народа в офшорах заморских островов и банках Европы и США, которых они за глаза хулят,
Дело в том, что настоящие миллиардеры типа Рокфеллеров, Фордов и нынешние их потомки, прежде всего, являются талантливыми личностями, профессионалами своего производства. Им никто ничего не давал, они лично, когда перемазанные нефтью, когда копотью вагранок, с нуля создавали нефтяное, автомобильное и прочее могущества свой страны. Они не просили денежных дотаций у своего правительства для затыкания своих финансовых промахов, потому что в исходе были сами народом, а не его жульём, как это происходит в России. В то время как для поддержания бизнеса новоиспечённых российских миллиардеров руки российской власти шарят по карманам полунищих трудящихся и не вылезают из их «пенсионного фонда», затыкая им убытки таких «профессионалов» газо - нефтяного, алюминиевого и прочего бизнеса как Абрамовичи, Миллеры, Дерипаски, Кавальчуки, Тимченки Сеченовы, Ротенберги, Аликперовы, Усмановы и далее по списку. Их более ста двадцати персон, это только явных миллиардеров, а есть среди них и «неучтёнка»! Можно ли после этого на весь Мир, провозглашать, что Россия государство социальное, когда нефтяные, газовые или алюмо-никелево-калиевые, банковские и прочие, назначенные властью чиновные воротилы, с одобрения Президентов назначают себе ежемесячную зарплату, измеряемую от 40 до 60 миллионов рублей, то есть килограммы пятитысячных купюр! В то время как врач, медсестра, учитель, научный сотрудник, изобретатель, инженер, строитель, просто грамотный специалист любого производства получают двадцать - тридцать тысяч, да и то только в Москве, и то не везде. Для сравнения минимальная зарплата трудящегося в России в 3 раза меньше чем в Латвии и Литве, в 4 раза, чем в Чехии и в 12 раз, чем в Германии. Да и простой норвежский рабочий имеет зарплату, в пересчёте на рубли, около сто тысяч рублей в месяц, а по своим природным богатствам на фоне России эти страны просто нищенки. Тогда в чём дело, господа диктаторы? Не в том ли, что их власть занимается в первую очередь проблемами своей страны и своего народа, и не раздаётсвоё заработанное благосостояние всякой международной шпане?
Отвечу за вас: дело, господа, в ваших чудовищных объёмах узаконенного властью воровства и не способностью управлять экономикой, только и всего!
Такое воровство, ненормально даже для государства, прошитого коррупцией от верха до низа. В России этим гноем поражены все её элементы. Противоестественно, когда чиновники, назначенные властью на должность миллиардеров, неспособны эффективно управлять национальными богатствами принадлежащих не им, а народу, при этом власть дозволяет им на свои «честно» заработанные капиталы строить себя дворцы, яхты, для которых не в каждом порту Мира найдутся для них причалы. Возводить поместья с шиком французских королей или отгораживать для себя берега морей и рек стальными километровыми заборами от населения, которое в их глаза не одно десятилетие считается уже не быдлом, а просто, мычащим стадом, какающим на их поля для гольфа и прочих утех.
Спрашивается, отчего мог возникнуть такой маразм в головах внешне неглупых людей? Что должно было случиться в жизни страны, чтобы подобное уродство не только возникло, но и воспринималось властью как должное?
Да всё оттуда! Всё рождено и воспитано опять же диктатурой большевиков, которые однажды всех граждан (кроме себя!) сделали равными в бедности, а многих устойчиво нищими, при этом уничтожив такие понятия как исполнение законов Конституции, человеческой совести, справедливости, доброго отношение к человеку, к Природе.
Почти столетнее владычество в стране Советской экономической системы привело к обнищанию все слои народа, которое на фоне развития тех же европейских стран в тех же условиях просто унизительно, если иметь в виду природных богатства России, в том числе и территориальные. Поэтому никакая тотальная агитация власти о каком-то и в чём-то российском превосходстве в мировой экономикой не может ликвидировать у российского гражданина ощущения своей неполноценности, на глазах которого американцы разъезжают на автомобиле по Луне, а он мыкается до сих пор по бездорожью даже в пару сотен километров от московского Кремля.
Супермаркеты капиталистов набиты товарами, а о высоком качестве бесплатного здравоохранения и образования уже нет и речи. Поэтому сегодняшнее антинациональное самосознание власти России возникло не на пустом месте, а из нищего и люмпенизированного большевиками всего населения страны.
А произошло вот что: Советская власть формировалась большевиками из малообразованного, малокультурного населения страны, которое образовывался после стерилизации его интеллекта под люмпен пролетариат. В основном он был из поколения «мальчиков-девочек», которые воспитывались по законам и жаргону бараков, коммуналок, проходных дворов и шпоною улиц. Они хорошо знали, что такое бедность. И когда родители им говорили, чтобы в жизни не считать копейки от получки до получки, надо хорошо учиться, они этому не верили. Они видели, как живёт их учительница Мариванна, окончившая с золотой медалью МГУ, или затюканный жизненными заботами участковый врач Пётрваныч.
Но дети замечали и то, что не все так бедно жили, некоторые лучше, не так уж, но всё же. И когда мальчик Володя спрашивал у таких приятелей, где трудятся их отцы, получалось, что они не работали на заводах, фабриках, в больницах или на строительстве домов, а в управлении НКВД, МВД или КГБ, другие в каком-то Собесе или в Райисполкоме, кто-то юристом в суде или по делам торговли в министерстве, иногда в банке и тому подобное. Было понятно, что всё это не имело отношение ни к медалистке Мариванне, ни к замечательному врачу Пётрванычу, ни к сантехнику дяде Пете, а только к власти.
И эти шустрые «мальчики-девочки» пошли учиться тому, что ближе к ней. А это были факультеты Институтов юридических, экономических, финансовых, дипломатических, иностранных языков, торговли; журналистики, медиа средств и радио коммуникации, а также ведомственные факультеты Академии МВД, КГБ, Министерства обороны и прочие учебные заведения для обслуживания власти.
И когда в 1991 году рухнула стена, огораживающая Советский Союз, страну постоянного дефицита во всём, а российский мир не только увидел, но и руками пощупал тот блеск изобилия вещей, которое сотворила «прогнившая» экономика капитализма с роскошью её особняков и поместий, на приобретение которых требовались всего лишь деньги, тут власть и понесло…
Эта была трагедия человеческого сознания, избежать которого эти «мальчики - девочки» не могли, слишком велик был соблазн. К тому же большевики, не боги и как люди не очень грамотные не представляли, чем это всё может кончиться пусть и не при их жизни, потому что в Истории цивилизованного человечества ещё не было такого грабежа богатейшей страны Мира и его народа, как это произошло в современной России.
Автор имеет в виду наглое изъятия денежных накоплений у народа, который, пережив Войну и военную разруху, копил свои копейки тяжёлым трудом не одно десятилетие, и государство было обязано хранить их в своих банках как зеницу ока. Спрашивается: куда эти миллиарды трудовых рублей власть затырила? Что произошло в мозгах власти, когда молодой симпатяга Премьер министр объявил в эпоху Президента Ельцина дефолт? Ведь страна после Войны была восстановлена, не было ни войны, ни иных потрясений, которые потребовали бы у граждан эти накопления для нужды страны или во благо народа? Кто их растратил или присвоил? На что? Увы, объяснения нет, и за дефолт 1986 и грабёж 1998 года, произведённый властью так никто и не понёс наказания! Может быть, эти деньги полунищего народа и оказались в карманах чиновников, назначенных Президентами миллиардерами? Впрочем, в Советском Союзе и не такие чудеса происходили, вот только всегда с участием Падшего ангела, которым всякий раз оказывался российским гражданином с партийным билетом Коммуниста.
А куда присоединить осуществлённую воровским способом приватизацию национальных богатств с использованием жульнической ваучеризации? Потом проведение с наглым нарушением Конституции страны грабительских залоговых аукционов, организованных с помощью ошельмованного своими помощниками Президента страны и банковскими воротилами, подобных Потанину с их приспешниками типа Гайдаров, Анатолий Чубайсов и им подобных?
Как теперь установлено, команда Гайдара не только стимулировала воровство, переходящее в «узаконенный» откровенный грабёж под прикрытием фиктивных законов созданных с нарушением Конституции. В интересах Запада рушила остатки фундамента производительной части экономики России, передовая ключевые, а то и оборонные предприятия под контроль западным организациям и военным блокам.
Более того, вся эта гайдаровская воровская камарилья со своими скороспело назначенными миллиардерами, имена которые у народа давно на слуху и детально и навсегда про брошюрованы в Интернете, пыталась оптом передать Западу даже природные ресурсы России, неотъемлемые от народа ни какими Президентами или правительственной шпаной от имени их владельца - народа России. Эти люди, стоящие у основания власти, были достаточно образованы, чтобы не понимать, что они делали и что за этим, рано или поздно, может следовать в стране, где властвует не коррупция, а Закон. Для одних они были героями, борцами за «процветание» России, для других изменниками родины…
Оказалось, что этим персонам, бывших «мальчиков - девочек», ради карьеры, вступавших в КПСС и принявших клятву служить своему народу, хватило двух лет, чтобы в их сознании народ превратился в какающее быдло, за счёт которого они обрели себе вольготную жизнь глистов - дармоедов. Отныне они будут его видеть лишь из окон своих «Мерседесов» и «Бентли», а себя будут считать хозяевами богатств территории под названия «Россия».
Результат: произошло преступное отторжение народного достояния, в угоду власти, причём в самой уродливой форме капитализма, - олигархического, по которому всё, что было создано предками, а за последние семь десятков лет тяжелейшего труда ещё и добавлено, у народа было отобрано не по Конституции, а по её «закону».
Именно этот тип капитализма и сформировался этой «элитой» из этих дворовых «мальчиков-девочек», лишённых морали, так сладко воспеваемый бывшими и сегодняшними коммунистическими оракулами. Он быстро пропах коррупцией, наглым воровством и полным пренебрежением к жизненным проблемам страны и народа.
Пока ей уютно существовать, когда в офшорах, про запас, на «чёрный день» хранятся ворованные по «закону» и «честно» заработанные капиталы. А что касается России, то на хрен она им сдалась с её проблемами, если они в ней бывают редкими наездами, а чаще проездами, а в основном обитают за рубежом. Пока ещё у них весь мир на ладони. Там, на заработанные «честными» трудами миллионы и миллиарды рублей в России и превращённые в доллары, ими куплена шикарная недвижимость, где в лучших университетах и колледжах учатся их дети, в морях и океанах плавают их яхты. Эта так называемая «элита» из бывших «мальчиков-девочек» по определению не может развивать страну, а только её разваливать на глазах Президентов, бездумно избранных народом.
Понятно, что ей глубоко плевать и на сокращение в стране школ и качество образования, да и развитие современного здравоохранение ей не в струю. Да и что она может сделать, если она располагает хорошо если 2% ВВП. Её помыслы за последние четверть века понятны: ей по фигу всё, кроме личных интересов и благодати под свои задницы. Тем более, что дети чиновников, топ-менеджеров, депутатов и прочего чиновной шолупони, с радостью получив иное гражданство во благо своего персонального благополучия не пожелают вернуться в страну с непредсказуемой внешней и внутренней политикой.
Сегодня будущее страны не проглядывается через созданное властью феодальный туман проблем. Это первые признаки начала деградации диктатуры, на что указывает создание на ровном месте «Национальной гвардии» вооружённой до зубов. Вопрос: против кого? Понятно против кого, если вспомнить события 1962 года, когда в Новочеркасске, по приказу Политбюро КПСС из пулемётов расстреливали мирную демонстрацию трудящихся! А что такое Народный фронт? С кем намечается война? С населением, которое считает, что дважды два всегда четыре, белое есть белое, что в Природе есть законы, которые человечество не может изменить? За это считать их врагами власти? Его всего 17%, а оставшиеся 83% населения поддакивавшего власти считать её благодатью? Это глупо? Может полезно вспомнить, что в эпоху Галилео Галилея только он утверждал, что Земля вращается вокруг Солнца, а за иное мнение церковная власть не без помощи светской сжигала людей на костре. Так что истина может, определяется и одним человеком. Тем боле в 1917 году народ уже проходил это, и всем известно, чем это кончилось - по пришествии столетия самая могучая держава мира оказалась в Европе на задворках своего экономического и социального развития.
Крушение Советской власти в 1991 году кремлёвским ареопагом было воспринято не как старт, когда появилась, возможность выйти на дорогу современного мирового экономического сотрудничества и социального развития, а как унизительную оплеуху от народа. Не случайно этот важнейший исторический этап нынешняя чиновная власть всячески старается изъять из памяти, хотя такого безопасного остервенелого воровского богатства она никогда до 1991 года не имела. Думается, что обворовавши страну российским нуворишам хочется предстать перед миром в своей якобы респектабельности, хотя мир давно и документально знает, что они просто ворьё.
К тому же «творческий» контингент этой «элиты», как сказано выше, был не обучен наукам, да и знания необходимые для созидания экономики способной вписаться в современный мир отсутствует. Он не понимает главного, что изобретённую большевиками Советскую экономическую систему, невозможно приспособить к мировой системе, развивающейся по естественным законам общества людей.
 Советская бюрократия неспособна создавать современную промышленность, развивать сельское хозяйство, внедрять в них новые технологии, развивать современное здравоохранение, не говоря уже о науке. Спрашивается: как может руководить проблемами космической промышленности, человек с образованием, к примеру, журналиста или медициной бухгалтер, а министром обороны быть бывшему таможеннику или торговцу мебелью? Это же анекдот. А потому эта «элита» получив на «шарап» власть занялась тем, чему её учили и где была хорошая личная прибыль: торговлей национальными богатствами, контролем и распределением государственных средств с использованием коррупции, «грамотному» обворовыванию банков, государственной казны с помощью махинаций разработанных специалистами типа Адамовых, Козленковых и подобной им шолупони. Потом занялись распродажей по дешевке природных богатств, а там дело дошло и до торговли землёю.
Чтобы обеспечить подобный национальный грабёж, власть перекроила под него всю судейскую систему, которая отныне превращалась в священную корову. Дело дошло до того, что председатель Конституционного суда, вроде человек в здравом рассудке, в ХХI веке утверждает, что крепостное право было экономическим благом для России. Рабство всем народам претило, вот только русскому народу, по мнению этого пигмея правосудия, оно было в радость. Куда уж больше! Зато для охраны власти от претензий к ней народа из «мальчиков-девочек» был выпестован особый контингент граждан, который был обязан охранять всю эту властную шарагу от любой критики…
Тех, кто даже на словах сопротивлялся грабительству народного добра, сажали в тюрьмы к людоедам, а чаще просто убивали, когда громко - взрывом кейса прямо в редакции газеты или пулей в спину перед Кремлём, порою тихо - ядом, как во времена душегубов царя Ивана Грозного и товарища Сталина. Не исключено, что специальные лаборатории по изучению ядов времён НКВД не только существуют, но и совершенствуются с учётом новых знаний биохимии талантливыми последователями профессора биохимии Майрановского, расстрелянного в 1938 году своей же организацией…
Но бывшие «мальчики-девочки» понимают, что жить в такой стране, где российская власть насильно пытается вновь загнать народ в стойло диктатуры во многом уже родственной Советской власти, некомфортно. Если учесть, что любое сопротивление народа власти может жестоко подавляться «Росгвардией» «по закону» вплоть до расстрела из пулемётов многотысячной толпы, то их родители, «прикопив» деньжат, решат, что лучше всего держаться подальше от бывших родных берегов и поближе к своим «врагам», где они хранят свои «честные» накопления - к США и Европе.
На первый взгляд, власти это на руку. Действительно, ей проще распоряжаться жизнями народа превращённого в быдло, которому как рабам Рима достаточно «хлеба и зрелищ», тем более что первое пока есть, а второе - стадионы и прочая примитивная развлекаловка строится, не считаясь с её неразумными затратами. Но это заблуждение оно возникает от плохого знания законов Природы, которая человеческие глупости не прощает.
Ради знания этих законов и существует в передовых странах Наука, а вот если опираться в ХХI веке лишь на библейские сказания жиреющих на государственных дотациях клириков, рекомендации патентованной коррупции и государственного ворья, то народ и его страна обязательно попадут в большую беду.
Известно, что в Природе живой и не живой все процессы находятся в динамическом равновесии, нарушение которых критично. Ходульное название этому - «точка невозврата».
Вот пример из неживой Природы
Посреди жаркой пустыни Каракумы в Средней Азии миллионы лет существовало Аральское море. В хорошую погоду рыболовецкие корабли выходили в море богатое рыбой. По его берегам жили люди, для которых море была их родиной. Впадающие в море реки Амударья и Сырдарья обеспечивали сельскохозяйственные угодья. Минули тысячелетия, и появилась в этих местах, как саранча, диктатура большевиков, которая заставила население несчётно распахивать землю под хлопковые поля, орошать их водой этих рек.
Как уже известно, большевистская власть хронически страдала безграмотностью и слабоумием, и к тому же давно перестреляла, по возможности, не только грамотных людей, но даже специалистов, которые советовали ей воздержаться от чрезмерного расходования воды этих рек для орошения. Но КПСС всегда считала, что у неё ума палата, и такую осторожность восприняла как злостный саботаж предстоящих успехов по хлопководству, и организаторы этой идеи незамедлительно исчезли вместе со своими «глупыми» расчётами…
Когда очевидец пятьдесят пять лет тому назад впервые пролетал над Аралом на ИЛ - 18 - то видел внизу это удивительное бирюзовое око, обращённое во Вселенную в обрамлении белоснежной каёмочки прибоя посреди жаркой пустыни,
Но в последние пятилетие воды с ледников Памира, откуда реки берут своё начало, уж не хватало для пополнения усыхающего моря.
Если Президентам России сподобится пролетать над бывшем Аральским морем, то пусть обратят внимание как Советская власть, почти без усилий, за время своего владычества сумела превратить целое море в усыхающее солёное болото.
Теперь в его пересоленном растворе остатка воды погибает рыба и милые мордашки почти ручных нерп. А когда лет через двадцать пять оно окончательно усохнет и станет посреди пустыни гигантской солонкой, тогда азиатские бури, пролетающие над ней, будут засаливать черноземы России. А об изменение климата уже и речи нет.
Общий вывод - Советскую экономику, как говорится, « ни в гости взять, ни дома оставить»: ни воды, ни рыбы, ни хлопка, ни людей, ни детей, ни зверей. Вроде хотела много хорошего, да вот создала рукотворную пустыню, очень похожую на знаменитую мёртвую пустыню Такла Макан, только рукотворную и у порога своего же дома.
У читателя к автору может быть вопрос. А разве не могла Советская власть регулировать отбор воды на полив полей из этих двух рек? Конечно, нет. По своей сути она саранча, которая, истребив всё съестное, оставляет после себя только свои экскременты.
 Перед вами рукотворная фантастическая картина гибели Природы за счёт человеческой жадности, в купе с глупостью. Среди песчаных барханов, уходящих за горизонт, вы теперь увидите разбросанные среди них ржавые рыболовецкие шхуны. Бывшие причалы, засыпаемые песком. Порушенные дома, около которых из песка выглядывают высохшие скелеты животных, которые когда-то здесь жили и служили людям. Безлюдье и тишина пустыни под испепеляющим жаром Солнца. Вывод: безграмотные преобразователи, а точнее паразиты на теле Природы полагали, что им всё можно. Оказалось, что нет! Законы Природы незыблемы.
Так была перейдена «точка невозврата» жизни этого чудо моря. Его чашу уже нельзя наполнить водою, потому что Солнце испаряет её быстрее, чем та, которая поступала по рекам Амударьи и Сырдарьи. Было нарушено равновесие между испарением воды из моря и поступление её с ледников Памира.
Автор полагает, что если сегодняшней российской власти удастся всё же реанимироваться диктатуру советского типа со всеми её прелестями беззакония и насилия над Природой, а заодно и над народом, то в будущем ей будет по плечу не только Аральское море, но и славное море священный Байкал! Опыт у разрушителей есть - ломать, не строить! Достаточно создать минимальные условия для жизни сине - зелёных водорослей и хрустальная чистота Байкала исчезнет навсегда. Но есть вопрос: а согласится на это уже Человечество? Боюсь, что нет! Не те времена пришли, и не те ВВП у российской власти!!
Точка «невозврата» существует и в мире растений. Так, после эпохи Всемирного оледенения на планете Земля, на пастбищах высокогорий сформировался баланс между растениями ядовитыми, к примеру, для животноводства и кормовыми. Чрезмерная неконтролируемая нагрузка животноводства на горные пастбища может приводить к необратимому уничтожению кормовых трав, ибо на склонах гор их уже не посеешь.
Подобное происходит и в мире животных, где каждая популяция может существовать до тех пор, пока существует некое число, уменьшение которого может привести к её необратимому исчезновению. В современной России при размере её территории  это  всего лишь 50 миллионов граждан 
Что касается человека, то он не царь Природы, он тоже продукт Жизни на Земле, который также имеет свою «точку невозврата». Но она несколько другая, во многом спрятанная от него самого и связана с его интеллектом. Хотя существование самого человека определяется многими параметрами, присущему всему животному миру, но способность к ярко выраженному творчеству присуще только ему. Отсюда резонный вопрос: какое количество интеллигентного и культурного население необходимо народу, чтобы он представлял собою Нацию, а не просто население, а тем более публику?
Надо отдать должное коммунистическим диктаторам Советского Союза и Китайской народной республике. Они, провели этот эксперимент сравнения за время своего параллельного существования этих «братских» режимов.
 В Китае коммунистической системой правления было уничтожено около 40 миллионов граждан, которые включали в основном тоже интеллектуальную пассионарную часть населения. Но от одного миллиарда и 340 миллионов населения страны, это составило, как сказано выше, лишь 3% от всего населения.
Отсюда вывод: эти проценты не помешали отсталому Китаю за полвека превратиться во вторую мировую державу, а для России 33% оказались фатальными, которые лишили творческой активности народ, отбросили страну на обочину современной цивилизации, а методами насилия и большевистской люмпенизации превратили российскую Нацию в послушное, безвольное население.
Такой народ, по определению, не способен цементировать устои государства, а потому оно становится крайне неустойчивым. Первым звоночком явился само развал Советского Союза, существование которого в историческом смысле оказалось почти мгновенным: что такое неполное столетие на фоне многих тысячелетий Китая? А это, значит, разлохмачено мочало, начинаем всё сначала - с нуля как в 1917 году. И новая российская власть, задрав портки, опять начнёт догонять ушедший на столетие вперёд локомотив цивилизованного мира уже не в лице СЩА, а Китая.
А может и не будет, потому что понимает с существующей экономической системой обеспечивающей ВВП только  в 2%, против ВВП у США и Китая  по17 % с нынешним российским населением это невозможно. А раз так, то для собственной благодати власти проще ничего не менять и не «вкалывать» на народ, который в её мозговне именуется быдлом! Да хрен с ним, не помрёт. Были для него времена многажды хуже, а ведь выжил, и сейчас выживет!
Малограмотные большевистские вожди и её политический персонал обслуги не видели в этом утраты для себя. Они как рассуждали: «Не беда, что было уничтожено 33% пассионарного населения страны. Через двадцать лет эта демографическая рана деторождением залечится и дело в шляпе»
Увы, подобное рассуждение простительно малограмотному носильщику с Казанского вокзала, а не государственным деятелям даже на уровне члена Думы, а тем более Президентов. Действительно, демографический провал таким способом можно заполнить ещё быстрее, если пригласить малограмотную молодёжь, воспитанную за глиняными дувалами Средней Азии. Но это не исправит положения, потому что для экономического развития страны нужно не только образованность, но и  интеллект, а тем более талантливость, а ещё более гениальность человека в познании Мира, а это уже дар Божий и не просто редкий, а чудовищно редкий, против которого всегда с цепями и кострами вставала Церковь 
К сведению малограмотной российской власти и попам: на генетическом уровне многое от родителей передаётся своим детям, особенно болезни и уродства, а высокий уровень интеллекта лишь в редчайших случаях как дар Божий. Может отчасти передаваться лишь культура, интеллигентность и то, скорее как результат воспитания, и то не всегда. На учёного нельзя научиться. Это особое практически не передающееся по наследству качество умственной организации уникального мышления у конкретного человека.
 Что же касается систематического превращения российскими академиками своих детей в академиков и в член корреспондентов, так сказать, по наследству, то это лишь показатель уровня чудовищных размеров девальвирования истинного назначения Академии Наук в государстве и не более того. Подобное недопустимо ни в одной демократической стране Мира, разве что в какой-нибудь захолустной Орде, потому что такая «родственность» разрушительна для науки, а значит и для страны.
То, что человечество познало за последние четыре столетия, поражает воображение своей грандиозностью. В середине XVI века. Галилео Галлией сообщил человечеству, что Земля вращается вокруг Солнца. В его времена за подобное утверждение Церковь сжигала человека на костре, а он помимо прочего ещё обнаружил четыре спутника Юпитера и горы на Луне, а уже 21 июля 1969 американский космонавт Нил Армстронг ступил на поверхность Луны. Это говорит не только об интеллекте, заложенного Природой в человеческий разум, но и об уникальной, чрезвычайно редкой способности и упорстве отдельных людей к познанию законов окружающего их мира, кстати, вопреки яростному сопротивлению церковной Инквизиции, которая в своём мракобесии всегда опирается на помощь светскиой власти …
А теперь ещё раз о России. Можно лишь догадываться, сколько талантливых и гениальных людей среди 60 миллионов граждан было загублено при большевистском режиме и Великой Отечественной Войне, и сколько их потом навсегда иммигрировало из России.
Поэтом разговоры власти о национальном величии России, её ведущей роли в Мире, о каких-то её духовных «скрепах патриотизма» просто нелепы. Ну, сами посудите: какие у народа, властью превращённого в своём сознании в безгласное быдло, могут быть духовные «скрепы»? Только насилие в виде «Национальной гвардии» для не непослушных граждан - и кнут для быдла с пряником ?
Тогда вопрос: а не перешла ли Россия свою «точку невозврата»? Ответ: судя по тому, как российская власть изо всех сил старается и в XXI веке реанимировать основные духовные и политические элементы Советской власти, вплоть до сохранения и восстановления памятников вождям душегубам Ленину, Сталину и их преданными палачами под охраной «Национальной гвардии», уже на ней находится. Более того, когда для народа в качестве положительного примера «духовных скреп» власть озвучивает «романтические» воспоминания о кровавом изувере и психопате Иване Грозном с узаконенным бандитским разгулом его опричнины, то российская власть, возможно, её уже миновала. Не понимать того смысла, что она вещает сегодня и её идеологи, значит обладать либо куриными мозгами, либо иметь психологию тех, кого она осуждает на словах, но чтит на деле.
Эта «точка невозврата» власть не волнует, коли она продолжает вкупе с клириками перманентно разрушать интеллект народа, используя в государственной пропаганде беспардонное враньё, с помощью холуйствующей прессы и такого же телевиденья. К большой беде, власть коммунистической диктатуры так изменила биоэнергетическую доминанту этногенеза жителя России, что ему уже глубоко плевать перешло современное государственное устройство «точку невозврата» или нет.
 Как показывает статистика, если она не врёт, то для 83:% населения этот вопрос праздный и, по большому счёту, бессмысленный. Оно ведь не принимает никакого разумного участия ни в экономической жизни страны с её Холдингами, на корню уничтожающими частную инициативу граждан, ни в политической жизни страны. Гражданин даже не знает, почему он из месяца в месяц заметно беднеет, зато число миллиардеров стабильно нарастает из года в год. Каким образом происходит столь обильное размножение миллиардеров, которые, являясь государственными служащими, с ведома власти получают месячную зарплату, измеряемую килограммами пятитысячных купюр (от 2 до 14кг.), и как это связано с прогрессирующим обнищанием народа.
Впрочем, сегодня через Интернет любой может узнать, что представляют собой эти государственные персоны, за одно и механизмы «законного» грабежа российского народа. Хотя кроме своего благополучия (1% населения) за четверть века они не уяснила для себя, что нужно народу, который содержит всю эту государственную камарилью. А то, что предлагается ему, в виде бесконечного вранья (не имеется в виду 1% населения, который владеет 75 % всего достояния страны), так это театр абсурда, для участия в котором у граждан нет ни сил, ни желания.
К сведению современной власти, народ далеко не дурак, и видит её недопустимо низкий профессиональный уровень руководства и экономикой и внешней политикой страны, приводящую её почти к полной изоляции от внешнего мира. Вот хорошо бы власть при своих политических кульбитах имела в виду, что Мир может обойтись без России, а вот её народ без мира нет. Поэтому он и покидал и покидает свою страну, у которой для её детей нет будущего. Это не относится к 1% граждан, пропагандирующих «духовные скрепы» патриотизма.
Уже прожита, считай, пятая часть XXI века, а жизнь народа, хотя бы в сравнении с государствами Европы, с каждым днём лишь ухудшается под воздействием нарастающего вала налогов с грабительским запахом.
Экономисты помалкивают, но им совсем нетрудно определить тот край, где «точка невозврата» будет стёрта. То, что сейчас происходит со здравоохранением, со средним и высшим образованием, с наукой на фоне чудовищных непроизводительных трат на нелепое строительство и финансовые поддержки разных режимов типа Северной Кореи. Всё это можно называть запланированной катастрофой (автор не имеет в виду 1% граждан, у которых пока нечто другое и всё прекрасно, благодать только нарастает)
 И дело вовсе не в Мировом кризисе, на который неосведомлённому гражданину власти легко сваливать свои экономические и политипические просчёты, не упоминая, что Россия во многих отношениях самодостаточная страна Мира, и для её руководства может хватить даже руководителей среднего ума, но только честных. Именно они будут заниматься в первую очередь экономикой страны, а не замыливанием её экономических проблем путём инспирирования псевдо важных результатов международной политики, которая не связана с жизнью народа. Поэтому Президентам России пока ещё не поздно следует отказаться от попыток свернуть народ в эпоху анахронизма Советской власти с её феодальными беззакониями и насилием над человеком. которые обеспечивали ей не только столетнее безбедное существование, зато губительно отбросили Россию на столетие, если не на два на задворки современной цивилизации.
 А есть ли способ восстановления российского народа в Нацию уважаемую народами Мира? Такой способ есть. О нём давно сообщил замечательный человек, которого знает весь Мир, за исключением российской политической шпаны и её холуёв с куриными мозгами, это Александр Исаевич Солженицын. Он прост и понятен каждому нормальному жителю России: «Главная задача власти в России это человеко сбережение». В суть этого тезиса и включена всё та же «святая троица»: современная бесплатная медицина, такое же образование с современной наукой, и решение проблем доступного домообеспечения. Просто и понятно! Что же касается утраченного российским народом пассионарности, то на её восстановление после такого истребления деятельных и талантливых граждан страны потребуются годы, если не столетия. А это значит, что для этого нужны не ободряющие из года в год обещания народу, известные с приснопамятных советских времён 1917 года, а развитие в стране современной конкурентной экономики и промышленности на основе новых технологий путём добрососедского взаимодействия с окружающим миром, без чего никакого человеко сбережения невозможно в России невозможно. Это тяжёлая работа, но только она позволит народу со временем организоваться в Нацию. Если ему не мешать, он непременно энергично поддержит эту фундаментальную идею. Стоимость её реализации будет многажды меньше той цены, не говоря уже о гибели миллионов граждан, которая была заплачена им в Великой Отечественной Войне в XX веке за свою независимость, которую современная власть год за годом, настырно изолируя страну от окружающего её мира теряет уничтожает её будущее. Для движения страны вперёд необходимо соблюсти правила: ликвидации грабежа и воровства самой властью, когда она служит народу, а не народ горбатится на прихоти зажравшихся чиновников, когда она прекратит изобретать экономические и политические фантомы, приводящие страну к изоляции от современного Мира.
Человечество давно выработало критерии, по которым народ видит и понимает, в каких руках находится сегодня власть. В жадных до персональной благодати и беззаконий, творимых  под защитой «Национальной гвардии» или она в руках бескорыстных созидателей российской Державы, которая непобедима. Непобедима не своей «гвардией» вооружённой до зубов, против своего народа, а как в Великой Отечественной Войне, физическим ощущением гражданина, что Россия это его страна и принадлежит а не ворам, а только ему от первого километра до последнего.
Власть обязана помнить и отвечать за результаты своей деятельности в соответствии с Законами Конституции, по которым воры, убийцы, взяточники, коррупционеры, безответственный транжиры государственной казны должены как минимум сидеть в тюрьме.
 И последнее. Всякий народ, не подвергнутый селективному истреблению и последующей люмпинизации, как это было совершено в России Коммунистической партией, состоит на 50% из умных и деятельных граждан, а на 50% из ленивых, в чём-то ущербных. Когда власть большевиков, уничтожив за время своего правления страною 33% грамотного деятельного населения оставив лишь 17%, то возникает вопрос: этих процентов достаточно, чтобы возродилась пассионарность населения России, которая способна образовать гражданское общество и вывести страну из экономического застоя? Может и хватить, но при одном условии, если граждане предпочтут жить не по законам советской экономики или Орды, что желательно власти, а по законам тех оставшихся 17% граждан страны, для которых дважды два, хоть убей, всегда четыре и законом защищаются такие понятия как Правда, Справедливость, Свобода слова и Достоинство гражданина.
 Но на подобное возрождение теперь потребуются многие годы, может быть, не одно столетиями, потому что пассионарность, господа - товарищи, не купишь ни за какие деньги. Она может рождаться только самим народом, а как это происходит, никто пока не знает,  разве что Высшие силы
И последнее. Власти очень хочется с помощью своих не очень грамотных адептов внушить в сознание народа, что, якобы, ничего не потеряно, что возрождение лидерства России среди развитых стран совсем рядом. Ещё немного, ещё чуть - чуть и она его займёт хотя бы в чём-то. Только чтобы стране стать мировым лидером даже в малом надо уметь много чего делать и производить. Сегодня недостаточно торговать газом, нефтью, металлами, брёвнами, пушниной и даже оружием.
Экономическая стагнация российской экономики связана с нежеланием власти реализовать в стране современную капиталистическую систему, способную к развитию. Этим она окончательно загнала когда-то бывшую великую державу в тупик. При подобном экономическом состояние такому государству бессмысленно даже говорить о каком-то лидерстве в Мире. Патентованные агитаторы современной власти пытаются убедить граждан, что это не критично - захотим и будет Россия мировым лидером. Власть даже указывает, как это можно сделать, полагая, что народ быдло и в эту ложь поверит. Согласно президентским эпигонам восстановить России мировое лидерство просто. На это у них имеется три варианта, так сказать, три пути дороженьки восхождения России на пьедестал мирового лидерства, выбирай любую, только с помощью элементов Советской власти никогда туда не попадёшь.
То, что предлагают эпигоны власти во имя величия России, то от этого несёт вонью «гулаговских» бараков, «шарашек» и государственного вранья. Потому что в их основе лежит не принцип создания общества свободных людей, а большевистская экспроприация, воровство и узаконенный разбой, чем занималась Советская власть без малого столетие.Путь первый. Россия лидерство может добиться силой. Этот путь большевики уже испробовали в 1917 году. Ценой разрушения великой страны её сельского хозяйства, промышленности и культуры. За счёт этого были созданы вооружённые силы достойные великой державы, но при глобальной бедности народа. Но такое государство было не способно к конкурентному существованию в мировом бизнесе, что и продемонстрировал своим  распадом Советский Союз.
 Путь второй. С помощью денег, измывающихся из кармана очень бедного народа. Используя налоги, начиная, за бездетность и кончая яблоней садовода, что плодоносит у деревенского сортира, включая принудительные невозвращаемые Государственные денежные займы, то есть обычны грабёж граждан.
Путь третий. Изобрести нечто зашибенное, что всколыхнёт вес Мир. На подобие чудовищной по своей мощи водородной бомбы созданной академиком Андреем Дмитриевичем Сахаровым или открытием человечеству дорогу во Вселенную, разработанную академиком Сергеем Павловичем Королёвым. Но при существующем уровне разрухи научной базы Институтов Академии Наук и других родственных ведомств и существующим отношением власти к своим учёным это просто исключено.
Согласно доктрине партии диктаторов научный контингент страны, рассматривался, как ненадёжный продут буржуазной прослойки, а потому не только изгонялся из страны, но перманентно уничтожался во благо одержавшего большевиками победы мракобесия и серости над человеческим разумом. По представлениям мыслителя Владимира Ленина вся российская профессура соответственно научный мир были просто говном, дармоедами на шее пролетариата и публикой достойные уничтожения. Даже спустя столетия, то есть сегодня, советская чиновная власть не может понять, в чём разница между Наукой и применением рутинных научных методов в производстве и почему Наука, не окупаясь, должна жить по своим законам - прибыли в ближайшем времени может и не быть, а расходы на неё большие. Однако граждане России, глядя в ночное небо, должны знать, что есть такая страна, в которой власть не говорит о «духовных скрепах патриотизма» и бескорыстно оплачивают труд учёных, а потому способны отправить на Луну человека да ещё с автомобилем, а во Вселенную космические аппараты «Вояджер-1»и «Вояджер- 2» (путешественник). Их старт, с планеты Земля был в 1977 году. За прошедшие десятилетия они одолели расстояния 18 миллиардов километров и уже покинули Солнечную систему. И всё это время, до дня сегодняшнего, надеюсь и далее, они безотказно поставляют землянам фотографии и другие параметры Вселенной. И сегодня, покинув Солнечную систему, они продолжают свою работу. Радиосигнал этого аппарата расстояние в 18 миллиардов километров преодолевает за 10 часов. В этих аппараты, демонстрирующие высший интеллект человечества планеты Земля, поместили золотой диски с указанием адреса Земли во Вселенной, приветствие для встретивших его на 54 языках, 117 изображений её природы, её звуки: голоса птиц, шум дождя, прибоя, смех детей и ещё много другого. К огорчению российских политических персоналий и подобным им, сообщим, что уплывающая в Вечность информация о нашей Земле послана ни от имени «мудрой» Партии (типа КПСС), ни от «злобного» Госдепа США или Европы, а отправлена США от имени всего Человечества. Она включила в это золотой диск талант и знания учёных всего Мира, от Галилео Галилея, первых воздухоплавателей, первого космонавта Юрия Гагарина и всех кто за ним последовал. Поэтому Наука это лишь форма проявления человеческого разума, и его пассионарности, а соответственно и уровень развития знаний и технологии в любой области от космологии до медицины. У тех государств, неважно, больших или малых, но где Наука не рассматривается прокладкой между люмпенизированным пролетариатом и крестьянством, как это было в Советском Союзе, а тем более экономическим нахлебником, тогда мы видим их не плохое будущее. В России в 1917 году власть оказалась в руках неграмотных вождей, точнее братвы, для которых класс интеллигенции, был непонятен, а больной ум диктатора Ленина не мог найти гармоничного единения реальности бытия и своих мечтаний. Не мудрствуя лукаво, он решил применить насилие. Ему так и не пришла кондовая мысль, что насилие всегда рождает Зло. Посеянное им оно и поныне живёт в мозгах у 86% процентов населения, которые доверили Советской власти свою судьбу.…
И так вопрос: может ли сегодняшняя Россия конкурировать в области Науки, так чтобы оповестить Мир, не количеством и необычностью смертоносных средств, а тем, что превращает страну в ведущую державу Мира, если в ней церквей строится больше чем школ? Наверно нет. Для этого действительно нужны церковные чудеса, придуманные юродивыми, когда рафинированные области науки перемешали с теми, для которых человеку не требуется особых способностей. При этом власть ради своего спокойствия, после векового мытарств учёных, наконец, превратила Академию Наук в народно - хозяйственную единицу. Потом по-обезьяньи перемешала не несмешиваемые научные отрасли и, обязав Науку приносить ежегодный доход в казну страны, капитально её разрушила. Так сказать, на страх врагам и себе в убыток. Только вот беда, чтобы восстановить разрушенное, а это рано или поздно придётся делать, на это теперь уйдут годы, да и то если, как всегда, в чём-то помогу страны Европы и Америки. Пока очередное российское правительство (качество его работы всем известно!) будет решать, что им теперь делать, научный потенциал ведущих стран достигнет новых высот, а потому сегодняшняя власть и её синекура должна понять, что с помощью метода «догнать - перегнать» невозможно быть ведущей державой Мира. Конечно, хорошо бы на эту тему побеседовать иному российскому Президенту, например, с аскетом и мудрым человеком ХХ века Махатмой Ганди, да мудрец Джавахарлал Неру дал бы совет, что делать, чтобы страна была примером всему Миру. Автор решил добавить ещё одну одну личность, в величие которой не сомневается ни один человек Мира. Когда его спросили: какому критерию должна следовать страна, чтобы считаться первой? Французский учёный химик, биолог и гуманист, а за одно и почётный член Петербургской Академии наук Луи Пастер ответил так: « Наука должна быть самым возвышенным воплощением Отечества, ибо из всех народов первым будет тот, кто опередит другие народы в области мысли и умственной деятельности и верю, что Мир восторжествует над невежеством»
 По-моему, исчерпывающе ясно. Хорошо бы эти мысли да в виде скрижали на мраморе поместить в Кремле около кабинета очередного Президента. Потом перед входом в помещение Совета министров, а её дубликат уже на фанере в зале Думы во всю стену, тем более не ахти каких персон имеются сенаторы с шестиклассным образованием, а по профессии воры, а потому эти мысли Пастера будут им не в тему. Раз так, то зачем разоряться на мрамор? Вот только при современной власти это не случится, а потом будет поздно…
Конец
1980 – 2016 год, Москва.