АЗОВ трилогия часть 1

Сергей Мильшин
НА   АЗОВ
«В течение XVI–XVII веков Турция открыто вела агрессивную политику в Восточной Европе, на Кавказе и в Иране. Во всех наступательных действиях против России крымский хан был активным союзником турецкого султана.
Наступление Турции на Московское государство происходило по трем основным направлениям: через Молдавию и Валахию – на Украину; через Крым, с помощью крымского хана, – на центральные районы нашего государства; через Черное море (устье Дона и город Азов) – на Поволжье и наши юго-восточные окраины.
Азов являлся для Турции ключом не только к Поволжью, южной России, но и к Северному Кавказу и к Востоку. Через Азов турки поддерживали связь с Казанью и Астраханью даже и после того, как эти бывшие татарские ханства вошли в состав Московского государства. Через Азов турецкий султан был связан со всеми ханами Средней Азии, а также с князьями горских народов Кавказа.
Кроме того, Азов вел тогда обширную торговлю, в которой были заинтересованы не только Турция, но также Англия, Франция, Венецианская и Генуэзская республики, а также другие государства. Торговля через город Азов с Московским государством и с Востоком, дававшая огромные прибыли, побуждала ряд западноевропейских государств добиваться права участвовать в ней, с целью захвата рынков сбыта и оттеснения с них как русских, так и турецких купцов».
Григорий Мирошниченко (автор романов «Азов» и «Осада»)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Пролог
Ногаи подошли к переправе на Остров повечерьи. Узкая тропка, ограниченная стенами густого камыша, пропускала только по одному всаднику, потому двигались с опаской – казаки горазды на засады. Но в этот раз обошлось.
Здесь, в низовьях, Дон разливался на множество проток – ериков, и между ними шумели разлапистыми тополями и хрупкими ракитами больше десятка островов самых разных размеров: от двух саженей в длину до четырехсот. На одном из таких клочков земли, сейчас проглядывающем через заросли высоченного чекана , и прятался скромный десятидворный казачий хутор.

На берегу зачмокали копыта, погружаясь в прибрежный ил. Ногаи спешно попрыгали с лошадей. В тесноте толкались плечами люди, пихались крупами лошади, одна животина сползла задними копытами в воду и, испугавшись, глухо заржала, – пятачок у реки  вмещал не больше десятка бойцов. Хан прикрикнул на бойцов, и они спешно отступили в густые заросли.
Прежде чем переправляться, спрятали коней в глубине камыша, отыскав более-менее сухой пятачок, и сели наблюдать.

Аззат – хан небольшого пастушьего рода готовился  к набегу с того момента, как его возглавил. Его предшественник – старший брат – участвовал в нескольких объединенных вылазках татар и ногаев, но удача далеко не всегда сопутствовала войску. А когда удавалось захватить казаков внезапным наскоком, добыча делилась соответственно количеству бойцов, и небольшому роду Аззата доставалось не так много, как хотелось бы. Потом старший брат случайно, ну или почти случайно погиб на охоте, и род перешел в крепкие руки Аззата.
Казачьи курени отсюда не видать, но ногаи знают – там они. Уж сколько лет мечтают последователи Магомета застать православных врасплох. Налететь, ярясь от собственной удачливости. Порубать сонных. Больно прижимая коленом к земле, повязать руки раненым и побитым. А полураздетых девок, мягких и неподатливых, но оттого еще более желанных увести с собой.

Вроде и стоят курени недалече – на том берегу, а добраться до них непросто. Посты,  скрытые и явные раскиданы по всему берегу. Один звук, неосторожность  – и казаки наготове. Там бежать-то – саженей триста на самый дальний откос. А воевать они умеют. С детства с саблями, пиками, да другим оружием играются. Пока будешь ногаев переправлять, они десять раз стрелами нашпигуют, да и из ружей побить не побрезгуют. Может, кто из воды и выберется, да толку? Встретят не пирогами, а клинками. Казаки с юртов  в плен не берут, зачем им лишняя обуза? Если в набегах на турские земли, они не прочь и ясыр  прихватить: турки богатые на выкуп, то с татар да ногаев им особого проку нет. Беднота в степи живет, многие деньги с роду не видали. А чтобы хан своих людишек выкупал – так такого казаки и не помнят. И верно, не стоят плененные затрат. Раз попали, сами виноваты, выкручивайтесь, как хотите. А  могли бы неверные, по разумению Аззада, рабов завести или, на худой конец, продать в Аздаке  пленников. Все жизнь останется, а с ней и возможность выкупиться или сбежать. Нет, проклятые, не берут полон.

Хозяин Аздака – Калаш-паша, тоже подзуживает: «Не давайте казакам спокойно жить и рожать детей, особенно мальчиков, у них каждый юноша – воин. Пусть земля горит под казачьими ногами, пусть не чувствуют они себя на Тане – Дону хозяевами». А как не давать им спокойно жить? Казаки – народ злой, сопротивляются до последнего, нападать можно, только хорошо подготовившись. А на это время требуется, и средства.  К тому же, надо заранее взвесить все «за» и «против» и собрать силу вдвое, а лучше, втрое превышающую казачью. И все равно, победа – не факт. Неверные хитры, и разведка у них налажена, не дай Аллах. Любой купец, мальчишка, рыбачащий на реке, или погонщик волов могут оказаться наблюдателями. Как утаить подготовку к набегу? Как собрать силу, чтобы казаки о том не пронюхали? А если и соберешься, и повезет подобраться к неверным на выстрел, они же, дети медведя и свиньи , как ни старайся, сдаваться и не подумают. Будут рубиться, покуда сил и жизни хватит. Сколько правоверных погубят! Никакого рода на них не хватит. «О Аллах, дай мудрости и крепости духа в нашей священной войне против неверных», – худосочный хан неторопливо сполз с жеребца.

Слуга, хорошо знакомый с предпочтениями хозяина, уже поправлял  кошму, брошенную на связку камышей. Даже в походе хан не любил уподобляться своим подчиненным, готовым спать на земле, подложив под голову седло. Он – благородного происхождения, и ложиться на голую землю не по чину.   
Несколько последних месяцев Аззат вынашивал мысль о набеге, словно мать долгожданного ребенка. Ворочал ее в голове и так и эдак: в любом случае теряет как минимум половину сотни. А больше всадников его род выставить не мог.  Так бы и разрывался хан между желанием напасть на казачий остров и опасениями потерять людей, если бы не случай.
Все-таки всевышний не оставляет милостью Аззата. Он понял это еще в тот раз,  когда навел острие стрелы на лошадь брата, галопом уходившую от разъяренного матерого секача.

Неделю назад охранный разъезд, объезжавший прибрежную рощицу, столкнулся с двумя казаками-охотниками. Одного взять живым не удалось – рубился как зверь, пришлось издалека истыкать стрелами. Зато второй, сообразив, что через миг последует за товарищем, сам поднял руки. На всякий случай нукеры запястья ему связали, и вскоре в таком виде испуганный пленник  упал пред ханские очи. Везенье не оставило Аззата и здесь. Русский заговорил сразу, не понадобились даже приготовленные кусачки для выдергивания ногтей, и Нубир – мастер по сдиранию кожи – остался без работы. Выяснилось, этот человек беглый, из царских холопов, и только недавно поселился на Острове. Казаки дали ему кров в курене одной вдовицы и стали брать с собой на охоту и рыбалку.
Хан сразу понял – это божественный промысел. Еще вчера ногаи и не мечтали пробраться на юрт незамеченными. И вот Аллах уже в который раз проявил безграничную доброту к роду Аззата, послав ему холопа. Хан был достаточно умен, чтобы сообразить – с этим пленным лаской можно добиться гораздо большего, нежели запугиванием. А потому не стал мучить пленника, назвавшегося Семёном Аксютой. Напротив, принял любезно и даже кинул ему приготовленные для других нужд пятнадцать алтын , пообещав заплатить столько же, если он проведет отряд на Остров. Хан неплохо разбирался в людях. Заметив, как заблестели глаза Степана, получившего первые деньги, он понял, что просчитал того верно и теперь сможет вертеть пленным, как заблагорассудится. Дело лишь в цене.
Через топкое болото, по еле угадываемой гати, Аксюта привел всадников в густые кушири  на самом берегу ерика. В сгущающейся темноте вечера указал рукой на стоптанный копытами берег у воды:

– Здесь казаки переправляются на лодках и вплавь с лошадьми, а сторожа не держат, поскольку никто об этой переправе, кроме их самих, не знает. Да и добраться сюда через высоченные камыши не каждый сможет, гать-то тайная.
Целый день, опасаясь засады, хан наблюдал за переправой. Похоже, пленник не врал – на том берегу за все время не показалась ни одной живой души. Получив последний доклад уже в сумерках, хан объявил переправу на рассвете следующего дня и дал команду отдыхать.

Утром, выслушав разведчиков, так никого и не заметивших за ночь на противоположном берегу, он  еще раз внимательно вгляделся в глаза Степана. И снова никакого подвоха в них не обнаружил. Немного мутноватые зеленые глаза. Как у всех. Нет, не как у всех. В самой глубине зрачков Аззат увидел страх, страх смерти. И тогда он махнул рукой, указывая на противоположный берег. И сам первым скинул азям .
Ногаи, поторапливаясь, разделись. Уложив одежду и оружие в тюки, притороченные к седлам, они ступили в холодную осеннюю  воду. Кожа сразу покрылась пупырышками, зубы застучали марши. Низкорослые кони с длинными нестриженными гривами упрямились, еще меньше людей желая лезть в воду этим зябким осенним утром. Ногаи в пол голоса ругались, кнуты паутами жалили вздрагивающие крупы. 

На рыбалку отправились, еще туман не садился на сырые кусты. Сторожко, чтобы не разбудить родителей, спавших в другой половине куреня, и младшого брата Василька с сестрой Красавой, расположившихся на соседних лавках, выбрались из куреня. 
Светало. На востоке небо окрасилось в светлые тона, по самому краю, словно окаймленные кровавой полоской. Братья-близнецы Валуй и Борзята Лукины замерли у дверей, прислушиваясь: ни кого не разбудили? Поеживаясь, коротко оглядели округу. Низенький плетень, с вывешенными на кольях старенькими кувшинами, узенькая тропка, уводящая со двора, замершие в сумраке угадывающиеся соседские курени  под камышовыми крышами. Вроде тихо. Густо пахло прелыми листьями и рыбной требухой. Давеча родичи натрудись, допоздна пластая рыбу, и густо посыпая ее солью на зиму. Как и весь десятидворный юрт в эти погожие осенние деньки. Парням не хотелось поднимать своих ни свет, ни заря, еще успеют рубахи потом пропитаться.  И  только так подумали, как дверь чуть скрипнула,  и в образовавшуюся щель скользнула Красава в длинной, до пят, рубахе. Набросив на голые плечи платок, она окинула замерших братьев заботливым взглядом:
 
– Поесть-то взяли чего? Опять не позамтракавши, поди.
– Так, это, – Борзята смущенно пригладил взъерошенные волосы, – не проголодались ишшо.
Валуй, подтверждая, кивнул.
– Мы, правда, не хотим.
Красава хмыкнула:
– Не проголодались они. Стойте, счас вынесу, – не дожидаясь ответа, она нырнула в прохладную тень приоткрытой двери.

Братья с улыбкой переглянулись.
– Разве с ней поспоришь...
– Завсегда по-своему сделает.
– Упёртая.
Сестренка, появившаяся на свет двумя годами позже своих 17-летних братьев, порой командовала большаками, как младшими. Особенно в делах домашних, в которые парни по мужской своей природе не вмешивались.
Валуй мысленно улыбнулся. «Какая же она у нас. И красавица, и умница. А хозяйка! Повезет парню с женой. Пока она еще на ребят и не смотрит, но это ненадолго, такая дивчина в родительском курене не засидится». Наверное, Борзята думал, примерно, о том  же, во всяком случае, при появлении сестренки, только что улыбающийся, спешно насупил брови.
Красава сунула в руки Валуя узелок с чем-то мягким:

– Вот, хучь хлеба да по яйцу возьмите. Все не голодом.
– Заботливая ты наша, что бы без тебя делали, – Борзята хотел погладить сестренку по голове, но она увернулась, нарочно хмурясь.
– Идите уже, а то зорьку пропустите, – перекинув распущенный густой волос на грудь, Красава исчезла в сенях.
Валуй запихал узелок за пазуху. Подхватив заготовленные еще с вечера снасти, парни деловито зашагали по узкой тропке к ерику.
Поздняя осень выжелтила густые и жесткие травяные заросли в рост человека по краям тропки, диколесье, окружающее рыбаков со всех сторон, оделось в разноцветные  наряды. Утренний воздух, наполненный запахами потрошеной рыбы и тины, бодрил прохладой. Шагалось по сырой траве легко и приятно. Утренняя влага, прижимаясь к коже ног  намокшей тканью, неназойливо охлаждала.  Скоро отсыревшие почти до бедер штанины налились тяжестью. Но братья, с детства привыкшие проводить большую часть дня на реке,  не замечали этого.

Утренняя мягкая тишина текла над туманной водой, ветер еще не проснулся, и листья высоченных тополей чуть покачивались, словно  сонные. Знакомая тропинка уводила вдоль ерика. У замаскированного поста – невысокого стожка камышей они уважительно поздоровались с разлохмаченным дежурным, выставившим голову в прореху. Он делом занимается – на посту стоит. Парни, по юному возрасту к охране еще не привлекавшиеся, слегка позавидовали. Игнатка – молодой казак, может, на пару лет постарше Лукиных – проводил казаков веселым взглядом: «на рыбалку собрались – надо будет вечерком поинтересоваться, как улов» – и снова скрылся в глубине стога.
Саженей через двести парни вышли на участок ерика, закрепленный за семьей Лукиных.

Валуй, почесав распахнутую крепкую грудь всей пятерней и вздохнув свежего осеннего воздуха, вытянул из халабуды  загодя припрятанную легкую долбленку. Вместе с Борзятой столкнули ее на парящую воду. Испугавшись плеска, из зарослей выскочила заполошная кряква и, суматошно махая крыльями, плюхнулась на середину протоки. Братья равнодушно повернули головы и, узнав птицу, отвернулись. Были дела поважней какой-то там утки, хоть и по-осеннему жирной. В другой раз оно бы со всей душой, но не сейчас. 
Оттащив волок  на середину протоки, скинули буй и повернули к берегу. У самой воды длинноногая чапура  чистила перья, расправив белоснежное крыло и совсем не обращая внимание на людей.
– Знает, образина, что не вкусная, – Борзята кивнул на птицу.
– Точно, – поддержал брат, – не голодные годы.
Крупная рыбина хлестанула хвостом выше по течению, и братья дружно прислушались.
– Осятр!

– Не, шшука! Но здоровая!
– Ладно, айда дальше, нам еще два волока кидать.
Валуй уселся в лодку, туда же сложили невода. Борзята зашагал берегом. Утренняя прохлада заливала заросли, над водой скапливался густой туман. Высокие белолисты  и ольха подступали почти к самой воде. Толстые корни, высохшие за лето до каменной твердости, цеплялись за ичиги , шагалось не в лад, и Борзята позавидовал брату, лениво толкающемуся веслами вдоль берега. Вспомнив, как вечером младший братишка Василёк, цепляясь попеременно, то к нему, то к Валую просился на рыбалку, усмехнулся. «Привязчивый же какой. Еще бы чуть-чуть, и уступили. Не, нечего ему туточки делать. Работы на двоих, третий только мешался бы, – еще раз убедив себя в правильности отказа, Борзята почему-то не почувствовал облегчения. – А, может, и надо было захватить братца. Глядишь, и пособил бы чего. Уж больно хотел малой». 

Почти у ног крякнула спросонья раздувшаяся от важности лягушка, и Борзята неожиданно вздрогнул. И тут же забеспокоился: «Чего это со мной? Ерунда какая-то! Лягушка напугала! Квакушка, хоть и недобрая примета, но не вздрагивать же на каждый «ква?» Он попытался одернуть себя и вернуться в прежнее размеренно-спокойное состояние, но что-то мешало. Определенно!
Свернув за излучину реки, братья внезапно почти одновременно заоглядывались. В утренней тиши чуть булькало погружаемое в воду весло, громко шуршала трава под ногами. Почему-то этот звук беспокоил, и Борзята начал поднимать ноги повыше, опуская с носка, как учили деды. Шуршание пропало, но тревога не оставляла. «Что за бесовы шутки?» Он оглянулся на брата. Тот подгребал к берегу, вытягивая шею, словно что-то угадывая.
Неожиданно в куширях зашуршало, и почти одновременно из-за деревьев на берег выскочили вооруженные ногаи. Человек десять.

Откуда они тут?!
– Эт, мать, – только и успел выдавить Валуй, кидая лодку к берегу.
Борзята уже искал глазами какую-нибудь дубину под ногами. Валуй, подскочив, сунул ему в руки весло.  Сам ухватил наизготовку второе и, малость откачнувшись в сторону, чтобы не задеть брата, принял боевую стойку.
«А хорошо, что Василька-то не взяли, – мелькнула у Валуя мысль, и вдруг замельтешило в голове, словно обжегся и никак не выходит избавиться от заволокшей глаза боли, и хочется прыгать и выть. – А ведь лабец  и нам, и нашим. Раз пробрались на Остров, значит сейчас и к куреням подкрадываются». Правда еще теплилась где-то глубоко слабая надежда: «Авось, не проспят, отобьются». Но уже понимал: «Нет, не такие ногаи разбойники, чтобы дать казакам выскочить. Наверняка, все продумали и окружили, не  оставив ни щелочки». Скрипнув зубами, как от боли, Валуй крепче сжал весло.
Около десятка ногаев находили полукругом, презрительно и в тоже время настороженно поглядывая на братьев. Их решили брать живыми, а это могло означать только одно: плен и рабство.

– Лабец нам, – Борзята озвучил мысль и перехватил весло посередине – так удобнее отбиваться в окружении.
– Ежели и так, лучше уж лабец, чем полон.
– Продадим жизни подороже, – Борзята первым ткнул в живот близко подошедшего врага. Тот охнул и согнулся. Валуй замахнулся в другую сторону.
Братья продержались недолго. С отчаянной решимостью они успели раз по пять порубиться веслами, словно дубинами, свалили столько же врагов, но из оставшихся, самый шустрый, подкравшись сзади, набросил на голову Валуя халат. Пока тот освобождался, подлетели еще двое, веревка захлестнула парня. Тут же и Борзята получил крепкий удар дубинкой по затылку, и небо качнулось, уплывая в темноту.

Ногаи заканчивали переправу. Теперь они спешили – позади над разоренным хутором поднимался столб дыма, его могли увидеть казаки за рекой. Пока они не прислали подмогу, надо уйти как можно дальше. В своем уделе хан казаков не боялся – кругом соседи, помогут, если что. 
В этот раз Аззату достался богатый ясыр : пятнадцать баб разного возраста, около двух десятков мальчишек и девчонок. Повезло! Из казаков, годных на продажу, удалось захватить пятерых. Двоих застали у реки на рыбалке. Близнецы. Вот же безмозглые! Сразу же понятно было – не вырваться, а бились, словно жизнь не дорога. Им бы упасть и спасения вымаливать, а эти… Пока не связали, пятерым бошки проломили. Все они – казаки и даже казачата такие. Одно слово – бешенные! И эти, молодые совсем, еще безбородые, а туда же. «Продам за самую высокую цену, – решил хан. – Надо же вдовам моих людей какую-никакую помощь оказать».
Еще троих раненных связали на хуторе. А десятка два станичников пришлось положить – не сдавались, сыны свиноматки. Поначалу кинулись было с ними в рубку, но, потеряв в один момент восьмерных бойцов, хан скомандовал отойти.  Окружив казаков на круглой площадке между домами, четырьмя залпами набили стрелами. Пришлось утыкать, как ежиков – никто не падал даже после двух-трех попаданий. К счастью, урус-шайтанов  среди них не нашлось. А таких Аззат боялся, как молнию – кару богов. Самому, правда, не приходилось с казачьими демонами встречаться, но другие рассказывали. Мол, и стрела их не берет, и сабля о них ломается. Не дай Аллах!
Старух, стариков и совсем малых детей Аззат велел зарубить на месте, предварительно вырезав из распоротых животов желчь. Ногаи верили  – намазав ею зубы, избавишься от всех болезней. Мог бы, конечно, и поиздеваться малость. Бойцы просили выделить им пару малолеток, потренироваться в сдирании кожи. Ее, вообще-то, можно потом и продать, тоже цену имеет. Но он не живодер. И не видит никакого удовольствия в муках беззащитных, в отличие от соседа князя Наиля. Вспомнив о князе, хан погрустнел: он должен соседу две кобылицы.
– Придется отдать часть полона в счет долга, – Аззат разговаривал сам с собой.
Легко запрыгнув на спину горячего жеребца, уселся поудобнее.  Люди привычно выстраивались в походный порядок, змейка отряда терялась в глубине камышовой стены. Несколько ногаев на тростниковых плотах переплавляли последних связанных  пленных.
 – Штуки две мальчишки, девчонку докину, ну и девку. Казаков не дам – самому нужны. В Аздаке за них хорошо платят. Султану на галеры постоянно требуется новый товар – старые гребцы дохнут быстро.
К нему подвели Степана. Отирая ладонью обильно выступивший на лбу пот и боясь поднять глаза, он мелко трусился. Хан брезгливо поморщился: холоп так страшился смерти, что готов обделаться от страха. Но Аззат не собирался его убивать – такие предатели редкость в стане врага. Если честно, до Степана он ни разу не слышал про казаков-предателей, впрочем, этот пленный не был казаком. В том его и ценность – и не казак, а живет среди них – вечных врагов ногаев. Такого следует поберечь, авось пригодится. Хан отстегнул от пояса кошель, в котором давно приготовил для Аксюты оставшуюся часть суммы.
– Лови, урус, – кошель полетел в руки сразу взбодрившегося предателя. – Ты заслужил награду.
Тот закивал головой, спина согнулась в поклоне:
– Премного благодарен, хан.
Аззат потрепал лошадь по шее, рука дернула повод. Уже уезжая, бросил через плечо:
– Иди в Черкасск, запишись в войско, когда понадобишься, я тебя найду.
С такими деньгами Аксюта с удовольствием записался бы и в ученики водяного. Согласно наклонив голову, он развязал кошель. Опасливо косясь на потерявших к нему интерес ногаев, пересчитал монеты.
«Надо же, не обманул, – холоп качнул головой, удивляясь. – Все тридцать, как обещал».
Развязав платок с авансом, он кинул первые пятнадцать алтын в ханский кошель, и они зазвенели, смешавшись с остальными деньгами. Еще раз оглянувшись на деловито покрикивающих на ясыр ногаев и убедившись, что они уже забыли про него, Аксюта двинулся к берегу. В тайном месте, он даже хану про него на сказал, оставалась припрятанная лодка.. Снова лезть в холодную воду не хотелось. «Осень, как-никак. Это дикие ногаи привычные к стуже. Вон, мокрые все, а не замечают, будто так и надо. Тут и  простыть можно. А теперь, когда разбогател, это совсем ни к чему. Жизнь надо устраивать».
Мимо, в окружении ногаев, опустив головы, обреченно шагали пленники. Плечи опущены, кровавые пятна пропитывали грязные нательные рубахи. Степан, презрительно плюнул под ноги своим бывшим соседям. «Грязные оборванцы, я знал, что надолго у вас не задержусь. У меня большой будущее».
Никто не смотрел на него, и предателя это вполне устраивало: еще ругаться начнут. Плевался он скорей для ногаев, чем для казаков. Тем уже доказывать нечего, а вот ханским людям еще раз показать преданность не помешает. Но и они, равнодушно покачиваясь в седлах, или шагая пешими, придерживая чубуки , не глядели на Степана.
 – А и черт с ними, – решил Аксюта.  – Пора выбираться.
По узкой гати навстречу двигались люди хана со связанными казаками, предателю пришлось уступить дорогу, прижавшись к камышам у самого края тропы. «Ничего, потерплю, мог ведь и среди них оказаться. Везунчик я, – Пробираясь вдоль камышовой стены и выдирая ноги из затягивающей, словно кисель, прибрежной глины, он размечтался. «Куплю дом, небольшой, но справный. Бабу приведу. Эту – казачку грохнули, наверное. (Проверять Степан не собирался, как и жалеть о ней). Другие найдутся, я таперича жених видный. Вот только в Черкасск не хочется. Ну, да я еще подумаю. Дорог много, а с такими деньгами мне любая подойдет».
По пути ему пришлось остановиться, пропуская последних пленных, сгрудившихся у воды, в ожидании пока пройдут остальные. Почти все стояли, не поднимая глаз. На всякий случай, опасаясь нарваться на грубость, Аксюта укрылся за конными охранниками. Но один из ногаев грубо толкнул его ногой:
– Коч отсюда, не стой под копытами.
Степан суетливо отскочил, и тут несколько пленных подняли головы. Первым его узнал один из близнецов, кажется, Борзята, хотя он мог и перепутать:
– Сучий сын! – он прошипел с такой ненавистью, что предатель невольно передернулся, будто ледяной воды плеснули за шиворот. 
– Мы тебя все равно достанем, – это пообещал уже второй близнец.
– А если не мы, то другие казаки за нас отомстят. Предатели долго не живут.
– Бог все видит.
Он резко отвернулся, камыши раздвинулись под дрожащей рукой Аксюты. Нырнув в их спасительную густоту, он почувствовал, как холодеют ладони. Страх пробежал по позвоночнику липкой струйкой пота.  Теперь они его видеть не могли, и Степан немного успокоился. Почему-то он не чувствовал себя в безопасности, пока на него глазели, пусть и связанные, эти сумасшедшие казаки. Спешно удаляясь вдоль берега, притаптывая и раздвигая высокие камыши, он еще долго слышал позади голоса бывших соседей, обещавшие ему сами страшные кары. Ногаи пленных не затыкали, наверное, считали, что те имеют право высказаться, а, может, и сами считали так же. И только удалившись на порядочное расстояние и перестав слышать казаков, он наконец-то перевел дух:
– Ну, ничого, пущай побесятся, теперь они мне не страшны, все скоро у турок и татар окажутся на галерах да в гаремах, – Аксюта свернул на почти невидимую тропинку, уходящую в строну от берега, и вскоре его спина исчезла в густых камышах.
Дождавшись, когда поредевший отряд – десятка полтора все-таки потеряли – соберется вокруг него, хан одним движением руки выслал вперед разведчиков. Еще поразмыслив, оставил пятерых прикрывать отход. Остальным скомандовал немедленно выдвигаться. Заняв место в середине строя – так безопаснее – Аззак продолжил в уме приятное занятие  –  подсчет барышей, которые он выручит после удачного набега.

Глава 1
– Этот клёнисе рубить? – Сёмка Загоруй сюсюкающий, как многие низовые казаки – черкасины, вытянутый жердиной, упершись длинной рукой в нетолстый шершавый ствол, вскинул вихрастую голову к его вершине. 
– Руби, и вот тот, что дальше тож, – есаул Муратко Рынгач , получивший прозвище за крутизну плеч и нрава, из верховых казаков, приземистый здоровяк с густым черным чубом, подскакивающим в такт ударам, с размаху опустил топор на комель другого дерева. – Эх-ма!
Клен вздрогнул, пошатнулся, и илистый берег тихого Дона вздрогнул от падения тяжелого дерева. Вода плескалась отсюда всего в десяти саженях, казаки потому и выбрали эту диколесную алеваду , чтобы потом далеко не волочь бревна. К упавшему стволу с топором на изготовку подскочил еще один казак, отправившийся с рыскателями в ночной поход, Севрюк Ненашев. Перехватив топор, он обрушил его на самую толстую ветку с ногу толщиной. Островерхая шапка тут же сползла на глаза, и он, рывком выпрямившись,  кинул ее на уже готовый ствол, где кучковались и остальные головные уборы казаков.
– На.., – аккуратный сочный срез ветки воткнулся в землю, – ветлеватый порато , ниче, мы тебя трошки окромсаем. – Он снова замахнулся.
Солнце быстро катилось по наклонной к западу, в бескрайние вольные степи. Ноги вязли в мягком иле и грязи, спины в теплых зипунах взопрели и парили на вечернем ветру. Пока приготовили  пять десятков стволов, укороченных  и обрубленных, и скатили к воде, вывозились, как черти.  Быстро перевязали их канатами, и два плота закачались в набегавшей волне. Последний, третий, довязывали уже в густых сумерках почти на ощупь. Костры жечь не рискнули: мало ли кого пронесет в неурочный час по реке. Они могут и не углядеть, а вот казаков у костра будет видно издалёка. Для задуманного дела лишние глаза, если они не казацкие, только во вред, и, может, даже вред смертельный.
Три казака, придерживая раскачивающиеся плоты, запрыгнули на шаткие настилы,  ваги оттолкнулись от берега. Остальные семеро рыскарей ватаги без суеты, но скоро, уселись в тяжеловесный струг. Дружно ударили весла, и лодка потянулась следом за плотами.
Вечерело. По чистому яркому небу на западе растеклись закатные краски. Вода Великого Дона морщилась на ветру, разбегалась мелкими волнами, словно складками на лбу мудрого человека, задумавшегося об устройстве мира. Муратко, зачерпнув в пригоршню зеленоватой водицы, обмыл потное лицо:
– А ведь по времени идем, – он нашел взглядом последний отблеск заходящего солнца, чуть золотивший край противоположного берега, казавшийся отсюда тонкой вытянутой полоской. – Кажись, успеваем.
Мимо, разрезая волны, прострочил бугристый шов ничего не боящийся полхан . Хлопнув длинным голым хвостом, ушел в глубину. Мелкая рябь побежала под днище переднего плота. Замятно Романов, удерживающий его на тихой прибрежной струе, покосился в сторону нырнувшего зверька:
 – Успеваем… не боись.
Постепенно темнело, на глубокий теряющийся в густом мраке окоем высыпали пока еще бледные звезды. По борту струга шоркали толстые былины чекана – шли вплотную к зарослям. У ерика замедлились: где-то здесь должны ховаться в тростнике еще два струга с тремя десятками казаков. Оставив плоты без сопровождения, задержали лодку на месте, зацепившись за торчащую у ближней заводи карчу . Напряженно притихли: «Нет, не слыхать». Севрюк, пригнувшись к воде и сложив руки лодочкой, прижал их к губам: по поверхности реки пронесся истошный покрик гагары. Не разжимая ладоней, поднял голову.  За камышами раздался ответный крик птицы.
– Есть, – улыбнулся Севрюк.
Через пару мгновений из-за высокого чекана показался плотный в темноте округлый нос струга.
– Ну, где вы там ходите? – Муратко выдохнул облегченно. – Мы уж чего подумали.
– Да куда мы денемси? – полушепотом ответил ему с первой лодки высокий и чуть сутулый атаман Иван Косой. – Отошли подальше в чекан, недалече какая-то лодчонка подозрительно шастала, похоже, турчата рыбалили, горсть вшей им на загривок.
– Не заметили?
– Не-а. Вовремя смылись.
Лодки одна за другой выплывали на излучину. В полной темноте их мутные силуэты скорее угадывались, чем виднелись.
– Погнали, пока плоты далеко не ушли.
– Ага.
Весла с легким плеском опустились в темные воды, разгоняя хищные тела казацких лодок. Еще минута и струги исчезли в густеющей ночи. На берег накатилась отходная волна, вторая уже потише. Дождавшись пока река успокоится, из прибрежной тины выставил острую мордочку полхан. Тихо. Хищный зверек, внимательно принюхиваясь и прислушиваясь, потянул бугристый шов по воде вдоль чекана. Полхан тоже на охоте, и где-то в зарослях притаилась сейчас его законная добыча. Она еще не знает, что обречена. Но ей и не обязательно это знать.
В поход казаки собрались всего за два дня. Разведчики Великого Войска Донского принесли интересную весть. Из Константинополя к Азовской крепости, по их сведениям, что раздобыли у плененного турецкого купца, недавно вышла галера. На судне отправился к устью Дона посланник султана Кудей-паша – известный казачий знакомец. Не раз уже сталкивались на море с его галерой. Но все везло ему как-то. Другие лодки топят и на абордаж берут, а султанский посланец под шумок завсегда ускользнет. А паша для станичников добыча знатная. И знает много полезного и стоит не мало. За одного его можно выручить больше, чем за десяток других знатных турок. Рублей пятьсот, это самое малое. В этот раз купец сказал, что турок везет послание наместнику Азова  Калаш-паше. Кроме послания судно под завязку загружено продуктами и золотом – плата янычарам, охранявшим стены когда-то русской крепости.
Вот и задумали казаки перед большим делом пополнить общественную казну, изрядно оскудевшую в подготовительных заботах. И то верно, только одного зерна купить у оскольских, валуйских, курских да белгородских мужиков, считай, треть всех запасов ушла. А металл на подковы, упряжь, котлы, ободы для бочек..? Столько всяких мелочей понадобилось… Пороха десять тонн заготовили, фитиля тонны четыре. А сколько свинца на пули купили, то  и взвесить невозможно, и сосчитать. Старшины, конечно, учет ведут, но тут больше на многолетний опыт полагаются, чем на цифирю.
Да и самого Кудей-пашу добыть перед нападением на крепость – тоже лишним не будет. Его сведения самыми точными и свежими стали бы. А попробует в молчанку поиграть – у казаков есть мастера языки развязывать: под нагайкой любой запоет. А не запоет под нагайкой, так огонь и самого стойкого всяко разговорит.
Огромные Каланчинские башни по берегам Донской протоки выплыли из темноты, как два турских фрегата. На вершинах за рельефной огородкой черными горлами уставились в небо грозные пушки. На берегу под стенами высокие костры кидают отблески на каменную кладку. Вокруг притихли нахохлившиеся турки, а их отраженные тени качаются пламенем. Позвякивают три толстые цепи, протянувшиеся через широкую протоку. Донские волны, закованные в железо, тихо шелестят, перекатываясь через них, словно плачут.
– Руби веревки, – Косой, упершись руками в нос струга, отдал команду полушепотом.
Но его услышали. Глухой удар саблей по веревкам, скрепляющим первый плот, раздался почти тут же. Казаки выбрали на середину поближе к расползающимся бревнам, весла замерли в черной воде.
До башен не больше двухсот сажень. Атаман вытер слезящиеся глаза – долго всматривался в ночную воду, пытаясь уловить момент, когда бревна достигнут цепей. Больной глаз, наполовину прикрытый наплывшей кожей с виска, после удара турецкой саблей вскользь, вообще не открывался. Но Иван уже привык в сложных ситуациях обходиться и одним глазом. Струг качнулся, и он ухватился за лавку, чтобы не упасть: над бортом показалась мокрая голова Замятно Романова. Несколько крепких рук ухватили его за рубаху и штаны, миг, и  казак упал на дно лодки. Струг покачался еще и затих, лишь слегка подрагивая на донской волне. Казаки, подгребая веслами, молча всматривались вперед, в сполохи костров у подножия башен. Иногда там мелькали неспешные тени – турки-охранники уверены, что никто не осмелится и близко подобраться к каланчам. 
Жесткий металлический скрежет встревожил  ночную тишь: бревна толкнули тяжелые цепи, и они закачались, заскоблили друг о дружку массивными звеньями, каждое с голову человека. На берегу забегали, полетели над волнами турские крики, вспыхнул огонь на башне, охранники засполошничали . Свет факела, отраженного от вогнутого металлического листа, прошил Дон почти до середины. Другой – с противоположного берега – отправил тусклую полосу ему навстречу. Казаки затихли, лишь руки нервно сжимают сабли: не дай Бог, враги что учуют.
Лучи потрогали друг друга бледнеющими кончиками, словно поздоровались, и желитые полоски разбежались в разные стороны. Пусто на реке. Недружный залп двух десятков пушек с башен вспенил темные воды. Глухо пальнули тяжелые мортиры с высоких каменных стен Азова, отзываясь на тревогу у каланчей. Ядра шумно плюхались в реку, летели темные брызги, шипела холодная вода. Казаки напряженно ждали.
– Руби второй, – Иван Косой скомандовал в голос – за таким грохотом туркам его не услышать.
Еще один плот, распавшись на отдельные бревна, отправился вслед за первым. Выстрелы начали затихать, у подножия башен янычары раскладывали новые костры, не надеясь на слабые лучи факелов, продолжавшие щупать темную воду, словно слепец лицо незнакомого человека. Бревна снова толкнули цепи, и они закачались, скрежеща. Вновь замелькали тени у огней на берегу, с башен громыхнули пушки. Мортиры Азова в этот раз промолчали.
Вскоре казаки отправили по реке и последний третий плот. Сами тихонько толкнулись веслами следом, саженях в пятидесяти. И вновь гремели цепи и раздавались залпы, но в этот раз уже редкие, да и факелы лишь махнули жёлтыми сполохами по воде и погасли – янычарам надоело стрелять по топляку.
Струг Косого резко ускорился, за ним ударили веслами и остальные. Как пули из пищали преодолели расстояние, отделяющее от преграды. На самой середине, где цепи глубже всего погружались в воду, казаки дружно сиганули в темную реку, и тяжелые посудины сразу приподнялись над волнами. Ухватившись за борта одной рукой, второй упруго потянули на себя донскую воду.  Приподнявшиеся на пол-аршина струги перемахнули через цепи, опасно царапнув днище и зашумев железными переливами. Пушки промолчали. На одной из башен подняли фонарь, и луч прочертил прямую линию через протоку. Но чуть-чуть опоздал – лодки стремительно уходили к морю. Первая часть сложной операции прошла успешно.

Глава 2
На море била волна. Струги переваливались с борта на борт, будто пьяные казаки после дружеской попойки. Каторгу посланника собирались встречать подальше от берега, чтобы в  крепости не услышали и не пришли на помощь. Пока стояла ночь, собирались пройти как можно дальше навстречу. Рыскари без передышки налегали на весла.
Работа, хоть и утомительная, но привычная, одни казаки подремывали, скрючившись на лавках, другие налегали на весла. Уставая, менялись. Атаман Иван Косой то и дело задирал голову, пытаясь высмотреть в ярком небе путеводные созвездия. Ему не до сна, не заплутать бы. По небу гуляли тучки-бродяжки, ненадолго закрывавшие звезды, но Иван держал направление твердо – помогал опыт. Он уже не один десяток раз водил струги по родному Сурожскому  морю.
Рулевые высились на кормах, словно продолжения лодок. Шли  тихо, голоса даже в полсилы  чайками разлетаются над ночной водой иногда на версты. Лучше помолчать – живее будешь.
Рассвет застал притомившихся рыскарей далеко от берега. Мелкое море лениво плескалось у бортов. Утро разгоралось туманное и сырое. Густые молочные облака самых разных форм и размеров, словно воздушные корабли, плыли над казачьими макушками, спрятанными в островерхие меховые шапки. Парус нехотя набирал ветра, и струги неторопливо тянулись по слабой волне. Казаки, выставив по наблюдателю на каждый струг, вповалку отдыхали на поперечных лавках и на дубовых щитах, нарочно сбитых для похода – никакая пуля не пробьет. Турецкое судно ожидали вскорости.
Уставший атаман опустился на перекрытие в носу струга. Туман крепчал, ветер, словно утомившись, затих. Парус обессилено обнял мачту. Утренняя прохлада пробиралась сквозь толстую ткань  зипуна, и Иван поежился. «Сколько-то еще ждать? Только бы не ошибиться с направлением, – он оглянулся на придремавших казаков. Муратко во сне откинул руку и тут же, не просыпаясь, ухватил рукоятку пистолета, выглядывающую из-за пояса. – Не, не должон. Искры небесные не омманут, – скинув шапку, он прислушался. – Тихо. Может, якорь кинуть, а то унесет течением, горсть вшей ему за шиворот».
Косой поднялся. Дежурный казак тоже подхватился, улавливая взгляд здорового глаза Ивана. Тот махнул рукой, другой цепляя поржавевший якорь: «Смотри лучше, сам справлюсь». Вода булькнула, принимая металлический груз, струг остановился, разворачиваясь по слабому течению. Атаман поднял руку, призывая взгляды дежурных на соседних лодках. Его увидели, и вскоре с бортов полетели в воду еще два якоря.
Каторга выплыла из тумана, когда солнце уже начало рядить его, а оживший ветерок разбивал молочную завесу на отдельные островки. Остроносая, хищная, с турецким полумесяцем на стяге, она летела на левый борт, словно морской змей, мечтающий проглотить донцов.
Рулевые толкнули в плечо ближайших станичников. Те подскочили, будто и не спали, толкнули товарищей. Пару мгновений, и казаки, молчком протирая глаза, попрыгали на весла. Свободные от  гребли, без суеты разобрали щиты. Паруса в тот же миг скинули вниз – при боковом ветре они будут только мешать. Казацкие лодки быстро выстроились дугой, словно сетью охватывая каторгу. Место в середине занял струг Ивана Косого.
– Шибче, шибче гребите! – Иван выпрямился во весь рост на носу. В металлической серьге, с крестиком внутри полукруга, свисающей с мочки левого уха  блеснул первый луч, пробравшийся через туман. Одна рука лежала на сабле, вторая сжимала пистолет за поясом. Ему прыгать на галеру в числе первых, как атаману.
Казаки  выхватили из-под сидений кошки на веревках, крюки, уперли торцами в дно багры. Сёмка вытянул из-под лавки завернутую в толстую холстину гранату – ядро с фитилём. Проверив сух ли шнурок, разложил перед собой бруски кремня. Размашистый крест лег на выглядывающую в разрез кафтана волосатую грудь: только бы не подвёл. Случалось, в самые последние секунды, когда смерть приближалась на стремительных крыльях, дрожала рука не опытного станичника, и фитиль не загорался. Тогда амба. Потому гранаты поручали самым опытным бойцам, таким как Сёмка.
Сосредоточенные лица станичников мягко освещались рассветным солнцем. Деловитые движения, напряженные, слегка прищуренные взгляды – охотники обнаружили законную добычу.
На каторге тоже заметили приближающиеся лодки. Подкрасться втай  не получилось, но донцы на это и не рассчитывали.
На корабле разгорался сполох. Турки в разноцветных чалмах заметались по палубе, будто мураши в растревоженном муравейнике. Разлетелись над водой гортанные крики. Команды звучали с частотой барабанной дроби. Защелкали глухо, далеко разносясь в утреннем звонком воздухе, кнуты, опускающиеся на согнутые у весел спины невольников. Высокое судно, раза в три выше струга, резко поменяло галс. Развернувшись почти на полный угол, прибавило ходу, намереваясь уйти от казачьего лиха. Но уже и сами понимали – не успевают. Казаки рывками приближались к каторге.
Оставалось саженей пятьдесят, когда корабль вздрогнула всем мощным телом, а его борта покрылись дымными облачками. Через мгновение грохот четырех пушек согнал альбатроса, пристроившегося на верхушке турецкой мачты. Ядра раскидали снопы брызг, не долетев до стругов. Казаки изо всех сил вдарили выгнувшимися веслами по волнам. Лодки, словно выпрыгнули из воды. Пока сближались, поднявшийся слабый ветер окончательно раскидал остатки тумана, и казаки отчетливо видели на палубе турецкие чалмы, белые, как снег, и красные фески , скопившиеся у борта.
Следующий залп пролетел над головами казаков. Один снаряд чуть не сбил шапку на голове Косого. Он лишь моргнул. Рынгач сердито заворчал: «Мог бы и пригнуться, а то до напуска без атамана останемся». Косой не отреагировал
Казаки спешно подняли дубовые щиты: сейчас начнут палить. И тут же вдарили турецкие самопалы. Кто-то из станичников, не успев спрятаться под защиту, застонал и ничком повалился на дно. Остальные только крепче сжали крюки и сабли. Еще десяток ударов веслами, и Сёмка Загоруй, потеснив атамана на носу, раскрутил широкими махами кошку. И с первого же раза ловко кинул ее на борт каторги. Почти тут же полетели концы и с других стругов, казацкие лодки прижимались бортами к просмоленным доскам корабля, будто соскучившиеся по ласке щенки к суке.
Затрещали весла, невольники на нижней палубе не успели или не захотели их убрать. Оказавшись в «мёртвой зоне», где турки не видели донцов, Сёмка одним движением кремня запалил фитиль. С соседней лодки первая граната уже летела на палубу. Взрыв, дым, вопли! Откинувшись назад, Загоруй зашвырнул свой снаряд.
Казаки уже складывали из щитов лестницу. Первые рыскари прыжками взбирались друг другу на плечи. Удержав равновесие, замирали, чтобы в следующий момент сигануть на борт. Атаман уже топтал сапогами  крепкие плечи Муратко, покачиваясь, как канатоходец. Дымом и языками пламени дыхнул с палубы взрыв «своей» гранаты. Косой, оттолкнувшись от твёрдых плеч товарища, подпрыгнул. Рынгач мужественно сдержал готовый сорваться с губ матерок. Сапоги атамана с каблуками, синяки точно останутся. Ухватившись руками за борт, Иван подтянулся. Турки быстро оправились от взрывов, уцелевшие выхватывали кривые сабли и ятаганы – длинные ножи с хищным изгибом. Первые веревки, срубленные турками,  упали в воду.
– Врёсь, туресина, – раскрутив вторую кошку, Сёмка рывком забросил ее наверх: лодка для удобства чуть отошла от борта, и край каторги висел над головой. – Все равно наса возьмет.
Дернул  конец, вроде держится. Ухватившись за него двумя руками, уперся сапогами в доски борта и в три движения взобрался на палубу. Закинув ногу на край, выглянул из-за крайних досок. Увидев выпученные глаза турка и занесенный над ним ятаган, только и успел, что сигануть ласточкой вперед, врезаясь головой в красную от напряжения физиономию врага. Раздался хруст кости, то ли своей, то ли турка, и Сёмка, подминая врага под собой, повалился на палубу. Краем глаза успел заметить, как следом запрыгнул Муратко.
Где-то здесь уже рубился Косой, но сразу его не увидал. Турок под ним не двигался, и Загоруй резво подскочил. Через борта со всех сторон прыгали остальные казаки, сразу включаясь в рубку. По лицу Сёмки текла кровь, чья – разбирать некогда. Вытер ладошкой залитые глаза, рука бездумно выдернул пистоль: прямо на него с криком и поднятой саблей летел здоровый турка. Почти не целясь, спустил курок. Пространство впереди затянуло пороховым дымом. Промахнуться с такого расстояния – это надо суметь. Враг, выпустив скользнувшее по палубе оружие, с разгону грохнулся на спину. Прокатившись на лопатках, замер у ног казака. Сёмка уже смотрел дальше – у будки в центре каторги, потрясая черным чубом и скаля зубы, рубился с двумя турками атаман.  В одной руке сжимал саблю, в другой – нож. Загоруй, выхватив из ножен клинок и сделав шаг вперед, как на сборах по тыкве, махнул турку по шее. Рука сопротивление плоти почти не почувствовала – Сёмке было знакомо это ощущение. Голова упала под ноги и откатилась по неровной дуге. Тело рухнуло в следующий миг. Тут же проткнутый саблей атамана рядом свалился второй враг.
Сражение кипело на каждом клочке уже мокрой от крови палубы. Густо тянуло гарью и порохом, где-то в стороне громко тянул одним тоном – молился что ли – невидимый турок. Казак крякнул, и молитва прекратилась. Раскатисто звенела сталь, яростно ухали глотки бойцов, кто-то, скорей всего, мучительно раненый, пронзительно верещал за мачтой. Аккуратно опустив на доски очередного мертвого врага, Сёмка аккуратно развернулся. У противоположного борта трое турок, прижав к самым доскам, свирепо атаковали Муратко Рынгача. Тот отбивался из последних сил. Хотя, Сёмка хорошо знал друга и его приёмчики, скорей всего, притворялся. Враг, увидев, что противник слабеет, может расслабиться и без должной защиты кинуться в атаку. Муратке это, как подарок.
– А вот сис вам, а не чигу голопузого , – Сёмка одним прыжком преодолел расстояние до крайнего врага и, не колеблясь, воткнул острие сабли в дергающуюся спину. Не до благородства – друг в опасности. Выдернув оружие из валящегося турка, он прыгнул вперед. Второго успел прикончить Рынгач, последнего запуганного врага, бестолково закрывшегося двумя руками, рубанули одновременно. И разом развернулись.
Бой затихал. Казаки добивали последние очажки сопротивления. Несколько турок, испуганно оглядываясь, тянули руки вверх. Станичники хватали их за воротники и толкали к корме. Сёмка знал – пленных брать не будут, места в стругах, дай бог, чтобы гребцам-христианам хватило, и совершенно спокойно относился к тому, что сейчас должно произойти. Не казаки начали эту войну, а коли так, не взыщите.
– Зря полез, – пробурчал Муратко. – Я бы и сам осилил.
– Это троих-то?
– А чего нам трое? Было пятеро, тогда бы и подходил.
– Ладно, не жадничай. Куркуль нашелся…
– Сам ты…
У борта, прижимая к груди покалеченную руку, покачивался на коленях знатный турок в дорогом халате, похоже, сам Кудей-паша. Нервно подергивая пустой головой, он искоса поглядывал на возвышающегося рядом Косого. Белоснежный тюрбан, украшенный алмазами и сбитый атаманом, валялся рядом. Предосторожность не лишняя – в его складках можно спрятать не только флакончик с ядом, но и нож.
Иван, приставив к голове пленного пистоль, махал рукой казакам, подзывая. К нему подбежали трое. Он кивнул, указывая на нижнюю палубу. Понятливо качнув головами, бойцы  бросились вниз. Там и ценный груз, и невольники, ожидающие от казаков освобождения. Муратко и Сёмка, не сговариваясь, рванули туда же. Кудей-паша обреченно опустил взгляд.
Простучав чоботами  по короткой дробине , они оказались в подпалубном помещении. Низкий потолок заставил пригнуться. В полутьме маячили спины других казаков, пробирающихся через поперечные крепления судна. Дохнуло смрадным запахом человеческих испражнений и пота давно немытых тел. Казаки невольно задержали дыхание. Грязные невольники, прикованные к низким лавкам, по три с каждой  стороны, хватали казаков за руки. Горящие надеждой глаза на исхудавших лицах светились, как угольки, в сумрачном отсеке. Самый крайний – молодой парнишка, худой, с выпирающими ребрами и ключицами, ухватился за рукав Сёмки.
– Дяденька, отпустите нас. Мы из юртовских казаков, с Дона.
Сёмка замер, с состраданием рассматривая парня. Широкие когда-то плечи выпирали острыми холмиками костей, обтянутых кожей в струпьях. Пальцы на руках – тонкие и грязные. И сам он, весь перепачканный жиром, и каким-то маслом, чуть ли не светился насквозь. Длинный светлый волос падал грязными патлами на лоб. Рядом с надеждой заглядывал в глаза Сёмке еще один парень, как две капли похожий на первого.
– Идти сможешь? – из-за спины подал голос Муратко.
Парни дружно закивали:
– Идти смогём, если железо собьёте, – они слегка приподняли ноги.
На стёртых до крови щиколотках звякнуло.
– Вот уроды. А рядом с тобой кто?
– Это брательник мой, сродный.
– А меня, дяденька? – Сёмку тронул за руку длинный, изможденный невольник. Из-за высохших кровавых корок на скулах и переносице, нельзя было определить сколько ему лет, двадцать или сорок. – Я из белгородских казаков, Космятой меня кличут.
– С лицом что?
– Это его десятник невзлюбил, – пояснил один из близнецов – Говорил, будто смотрит дерзко.
– И что делал? – заинтересовался Муратко.
– А каждый раз, как проходил, по щекам шалыгой  хлестал.
Космята не отводил горящих глаз от казаков:
– Ничё, вон он там зараз валяется. А я жив.
–  И я жив, – сосед Космяты тонкий белокурый паренек с впалыми щеками вытер крупные слезы, оставляющие светлые полоски на грязном лице. – Теперича уже не помрем.
– А тебя как кличут? – Сёмка вопросительно задрал подбородок.
– Дароня Врун . Из валуйских мужиков я.
– Ныне слободны вы, – повысил голос Загоруй. – и казаки, и музыки. Воля! Потерпите малость, зараз коваль нас придет, усех от цепей ослободим, – они шагнули дальше.
Вдруг хриплый радостный голос окликнул казаков:
– Муратко! Миленький! – высохший – в гроб краше кладут – невольник тянул к ним руки.
Казаки, не узнавая, всмотрелись в гребца.
– То же я, Путило Малков, из Раздор.
Казаки ещё пригляделись. Сёмка разглядел сквозь полосы грязи сережки с тонкими палочками – висюльками, пометившие обе мочки казака. Невольник улыбался и только по этой улыбке, когда-то доброй и светлой, да сережкам казаки почти одновременно признали станичника.
– Путило Миленький, ты ли это? – Муратко крепко пожал протянутую ладонь.
– Черти тебя сюда загнали, – Сёмка хлопнул его по плечу. – И здесь верховые , ни куда от вас не деться.
– Сам ты.., сюсюкалка.., – Путило хотел еще что-то добавить, но внезапно лицо его сморщилось, и Малков выгнул плечо, удерживая стон. В этот момент он чуть пригнулся, и казаки узрели его спину – излохмаченную засохшей уже загноившейся местами кожей, торчащей в разные стороны.
– Чего они с тобой делали?
С трудом проглотив ком боли, выговорил:
– Так бегать же от мамайцев пытался, вот и угостили… миленькие мои…. 
– Ну, потерпи, братишка чуток, скоро мы тебя вызволим.
– А нас? – один из братьев-близнецов облизнул запекшиеся губы.
– И вас. Всех!
Невольники заулыбались, переглядываясь… Кто-то выдохнул громко:
– Обернулась татарской сволоте наша кровь…
На корме под палубой казаки уже вытягивали из небольшой каморки увесистые тюки, мешки и корзины. У борта валялось распластанное почти пополам от плеча тело турка-десятника. На него не обращали внимания.
– Где Гарх? – Муратко дернул дородного казака, пристроившего на горбе огромную корзину с сухими лепешками, за руку.
– Наверху видал. Рундук в капитанской каюте ломать хотел.
Муратко кивнул Сёмке:
– Сходишь?
– Ага, – прихватив пару кулей потяжелей, он побрел между накиданным в беспорядке добром к лестнице. 
Народ толпился у каюты на носу судна. Несколько казаков, ухватив за ноги и за руки, подтаскивали побитых турок к борту. Двое других раздевали и сидывали нагие тела в кучу. Всё одно галера скоро пойдет ко дну, превратившись одновременно и в гроб, и в саван для погибших моряков. А турецкая одежда казакам еще пригодиться. Хотя бы гребцов одеть. Сейчас их «наряды» больше на лохмотья похожи, да и завшивели крепко. В таком виде приводить освобожденных невольников на Дон не годится. Еще трое воинов окружали кого-то невидимого из-за их спин.
Вздохнув всей грудью свежего морского воздуха, пропитанного бодрящими для воина слегка сладковатыми испарениями вражеской крови с горячей палубы, он оглянулся. Что-то дымило в носу судна, то ли фонарь с маслом разбился,  то ли еще что. Зацепившись ногой за веревку, название которой сухопутному Сёмке было неизвестно, покачивался вверх тормашками турок с половиной головы  и оголенным месивом мозга.
Остальные казаки шныряли по палубе, собирая оружие, тягая мешки. Чуть не поскользнувшись на залитых кровью досках, Сёмка пробрался к народу. Заглянув через плечо крайнего казака, углядел знахаря Бортко. Тот, прижав коленом грудь Замятно Романова, осторожно перерезал мышцы его голой груди. Замятно морщился и свирепо стискивал зажатую в зубах палочку: знахарь вытаскивал пулю, засевшую над левым соском. Несколько казаков крепко прижимали его руки и ноги к доскам.
Обогнув их,  Сёмка спустился по ступенькам в каюту. На полу, скрестив ноги и баюкая руку, раздробленную кистенем, раскачивался знатный турок. Напротив возвышались Иван Косой и старшина Головатый Фроська.
– …это понятно, – услышал Загоруй окончание фразы, сказанной по-татарски Иваном. – Ты говори, ждет ли султан нападение на Азов, готовится ли?
Сёмка прислушался. Кудей-паша, звучно сглотнув комок в горле, тихо ответил:
– Султан не верит, что казаки рискнут напасть на такую грозную и хорошо защищенную крепость. О том же ему говорит и Калаш-паша, – он всмотрелся в лица казаков и, даже перестал раскачиваться. – А вы что, и правда, собираетесь на Азов?
Косой промолчал, а Фроська извлек из-за пояса саблю:
– Так точно, собираемся. И совсем скоро. Потому как Азов – казачья крепость. Её тьмутараканские князья укрепляли. Потом наши предки много столетий с её стен выход в море для Руси стерегли. А вы, османы, вообще самыми последними здесь заявились. Так что не сумневайся, возьмем и  всех перережем вот этими вот руками, – он потряс здоровым кулаком с зажатой в нем саблей перед носом скосившего глаза турка. –  Всех, кто там прячется – и янычар, и купцов, что людьми, как репой, торгуют, порешим. А всех пленников – братьев и сестер наших, которых, слышали мы, в крепости больше двух тысяч, ослободим.
Кудей-паша покосился на атамана:
– Неразумные казаки. Куда вам против стен Азова? Они выше ваших дубов, крепче ваших лбов. Саблями его не взять, а окромя них у вас все одно ничего нету.
– Посмотрим, – Косой кивнул старшине. – За борт Кудея, – и развернулся, выходя из каюты.
Старшина удержал его за руку:
– А, может, выкуп возьмем? Не лишним золото будет.
– Поздно. Не успеют бусурманы расплатиться, мы вперёд на Азов пойдём – не до того не им, ни нам станет.
Головатый склонил голову, признавая правоту атамана. Кудей, сжимая губы, продолжал баюкать руку, словно не его судьба решилась только что. Оглядев внимательно сумрачную каюту, Сёмка только тут заметил в углу коморки коваля Гарха Половина, собирающего инструмент в кожаную крепкую суму. Рядом скинутый на пол валялся тяжелый и пустой металлический ящик.
Сёмка посторонился, пропуская  старшину, шагавшего не глядя по сторонам и поддерживавшего под руку пашу. Тот не сопротивлялся, лишь, опустив глаза, что-то наговаривал побелевшими губами, наверное, молился.
Загоруй окликнул Гарха. Кинув последний молоток в суму, Коваль  поднял голову:
– Чего хотел?
– Там внизу невольники цепами прикованы, ослободить надо.
Он закинул сумку на плечо:
– Я и сам туда собирался. Скоко их?
– Голов двадцать будет.
– Да.. . Долго возиться.
Пропустил коваля вперёд, Сёмка следом поднялся на палубу. Казаки грузили последнее трофейное добро в струги. Бочки с порохом, селитрой и дорогой посудой спускали на веревках, мешки с продуктами, тканями просто перекидывали через борт. Три тела, завернутые в парусину, рядком лежали у мачты. Их тоже возьмут с собой. Сёмка еще не знал, кто погиб при захвате каторги, но про себя отметил – не очень удачно вышло – троих потеряли.
Муратко встретился у лестницы на верхней палубе. Вместе с Севрюком он толкал перед собой тяжеленную пушку к борту.
– Помоги Гарху, – обернулся он с перекошенным от напряжения лицом. – Мы тут уже заканчиваем.
Казаки спустились на нижний уровень. Опять ударил в нос тошнотворный запах. Гребцы, как один, обернулись. Оглядев ряды терпеливо ожидающих освобождения невольников, Коваль покачал головой:
– Это ж надо, во что людей превратили, –  скинув сумку, порылся в ней. На свет появилось аршинное зубило. Гарх поднял инструмент, деловито разглядывая. Второй рукой вытащил тяжелый молот. – Жаль, одно зубило, быстрей справились бы.  Подставляй железо.
Первый невольник, с радостью задрав ноги, кинул цепь, соединяющую ножные оковы, на поперечную балку. Сёмка, отворачивая нос, придержал её. Пленный, словно извиняясь за причиненные неудобства, стеснительно улыбнулся.
– Скользкая, гадина, –  Гарх приставив зубило к ржавому звену, размахнулся.
«Бах», – железо лопнуло, и струящаяся цепь потянулась, словно змея. Гребец медленно разогнул затёкшую спину.
Провозились долго. Уже проводили на палубу еле передвигающегося Путилу Малкова. Уже два раза сверху заглядывал Косой и, покачивая сережкой в ухе, обеспокоено интересовался, скоро ли закончат. Сёмка уже утомился наклоняться у каждого гребца. Особенно донимал запах. Он уже не раз и не два забирался на нижние палубы захваченных турецких галер, и каждый раз, будто заново изумлялся царящим здесь запахам, в которых, казалось, жить невозможно. Но они жили! И ели, и спали, справляя под себя естественные надобности! Так было заведено на всех турецких галерах. Наверное, с точки зрения османов это было оправдано – не расковывать же каждого, кто захочет до ветру? Но  казаки, своими глазами наблюдавшие отношения турок к рабам, в основном братьям-славянам, ненавидели извечных врагов ещё крепче, до зубовного скрежета, до белой ярости в глазах. Ещё после первой своей галеры, одуревший от удушающих «ароматов» и вида изнурённых до полусмерти гребцов,  Сёмка Загоруй решил, если  у него будет возможность выбирать между смертью и пленом, он выберет смерть.
Лишь где-то к середине работы, он понял, что начал понемногу привыкать к вони и к виду истерзанных русских тел. Гарх тоже морщился, но терпел молча. Хорошо, цепи на кандалы ставили не толстые, и они сбивались одним крепким ударом.
Братья-близнецы, освободившись, предложили казакам свою помощь, но Сёмка решительно отправил их наверх – и так тесно, да и зубило у Гарха только одно. Наконец, последний невольник, скинув звякнувшие оковы, медленно побрел к лестнице.
– Ну, слава Богу, справились, – Половин быстро закинул инструмент в суму, и Сёмка спешным шагом направился следом за ним к выходу.
Над головой плыли туманные облака, закрывая чуть просвечивающееся сквозь них солнце полупрозрачной пеленой. Порванный парус громко хлопал на ветру, словно стрелял пистоль. Палуба опустела, только лужи крови и раздетые трупы татар, сваленные  в кучу, свидетельствовали о гремевшей недавно битве. Сёмка продышался, выгоняя из легких запах человеческих испражнений. Увидев казаков, замахал рукой, поторапливая, перебросивший одну ногу через борт Косой.
Только казаки спустились по веревочному трапу в струг, как последний казак – Ратка Иванеев – выскочил из трюма каторги, словно ужаленный. Глухо протопав по скользким ступеням, бегом бросился к борту. Ему помогли спуститься, и несколько багров тут же оттолкнулись от судна.
В струге стало тесно. В носу высилась горбом наваленная куча трофеев и одна самая маленькая пушка, на корме в ногах у рулевого разместили еще две более тяжелые пушки, рядом выстроились ящики с ядрами. Невольников распределили по лодкам, и они полураздетые, в разодранных рубахах и в штанах с огромными дырками, измождено улыбались казакам,  еще не веря в освобождение. Здесь же восторженно оглядывались, стараясь не мешать  рассаживающимся казакам и стесняясь собственного запаха, юртовские близнецы. 
– Ну, чаво? – Иван Косой, рассевшийся на мешках с зерном,  оглянулся с носа лодки. – Проковырял?
– Готово. Оседает.
Все обернулись, даже гребцы ненадолго перестали работать веслами. Каторга медленно погружалась. В отверстие, пробитое Раткой, сейчас хлестала морская вода. Судно уже оседало на корму.
Казаки скинули шапки, провожая вместе с уходящим под воду кораблем и своих  погибших товарищей, оставленных на палубе. Таков обычай. У погибших в море – водяная могила. 
– Ну, будя, – скомандовал Иван, – царство небесное казакам нашим. Поднажмем, ребята. К вечеру надо быть на Дону.
Шапки вернулись на головы, и вёсла с силой ударили по волнам. Казаки кинули парус. Слабый ветер хоть немного, но помогал гребцам. Струги быстро набрали ход.
Казаки спешили и без понуждений атамана. Все понимали, как важно скрыться в прибрежных лиманах с добытым в бою товаром. Любой залетный турский корабль легко вычислит  по добру и освобожденным пленникам в лодке, зачем казаки выходили в море. И тогда уже не отстанет, пока не погибнет сам или не уничтожит струги. 
Разогнавшиеся лодки летели над зелеными волнами, словно хищные чайки, высматривающие добычу в пенной воде. Сёмка вместе с другими казаками махая веслами и раскачиваясь на лавке в такт движениям, думал, что струги их братьев – запорожцев – «чайки» не случайно назвали в честь этих морских птиц. Казаки точно уловили схожесть и характер.
В походе гребли по очереди, от этой работы был освобождён разве что атаман, устроившийся сейчас на носу в обнимку с турецкой пушкой. Разжиться артиллерией перед походом на Азов – это удача! «Верно говорил собака Кудей-паша. Мало у казаков артиллерии. А та, что есть, не возьмет толстых стен Азова, калибр не тот. Но вот если все в целом взять: казачью смекалку, а про нее у татар сказки детям рассказывают, умение воевать, тут никто не поспорит – любой враг знает, как крепка сабля в казачьей руке. А это хоть где полезно – хоть в поле, хоть на зубцах крепости. Да пушки, какие есть, все рядком выстроить, да еще тугой опыт того же деда Черкашенина, что помнит как казаки помогали Ивану-царю Казань брать. Все это вместе и поможет вражину одолеть», – незаметно кивнув своим мыслям, Иван поднял глаза.
По холодному небу бродили стаи потрепанных облаков, постепенно собираясь в огромные тёмные войска. Солнце пряталось за их непроглядными щитами, ветер холодил вспотевшие бока. Брызги волн, разрезаемых форштевнем, долетали даже до кормы. Волнующееся море все выше подкидывало перегруженный струг. Погода портилась, казаки с тревогой всматривались в чернеющее небо. Атаман, прикинув скорость лодок, надеялся, что успеют достичь мелководья до того, как буря разыграется в полную силу.
Есаул Рынгач, поежившись, вытер ладонью соленые капли на загорелой шее и вытянул из-под банки  мешок с трофейными продуктами. Заметив, как некоторые освобожденные невольники сглотнули слюну, улыбнулся. Крепкие пальцы ухватили завязку. Быстро распотрошив турский мешок, он разложил рядом гору черствых кусков. Невольники как один уставились на хлеб, блестя голодными глазами. Татарчонок медленно вытянул руку к ближайшей лепешке. Один из близнецов также неспешно перехватил ее и вернул на место. Тот, по-птичьи дернув шеей, сглотнул.
Рынгач, прижимая к груди, разломал хлеб на скибы . По одному бережно раздал в протянутые руки бывших невольников. Гребцы хватали жадно, еле сдерживаясь, чтобы не проглотить зараз. А потом, смущенно поглядывая по сторонам, быстро жевали. Близнецы и тут выделились. Сёмка заметил как они, выпрямив спины, неторопливо приняли хлеб из рук есаула, и как медленно двигались челюсти, тщательно прожёвывая каждый кусок. Можно было только представить, каких усилий стоила им эта неспешность.
Заметив, как едят их товарищи, несколько казаков устыдились собственной поспешности. Космята, Сёмка запомнил его по разбитому лицу, и еще один парень, высокий с впалыми щеками,  стеснительно поглядывая на соседей, сдержали себя. Теперь они ели медленно, стараясь сохранить каждую крошку в ладони. Про себя Сёмка хмыкнул: «Гордые ребята. Наша, казачья порода». Доев, первые пленники попросили пить. Есаул вытащил из-под перекрытия на носу курдюк с водой.
Сёмка, выбирая моменты между гребками, окликнул близнецов:
– Эй, юртовские.
Оба обернулись с полными ртами:
– Ты нас, чо ли?
– Вас, вас, кого же еще? Чьи вы да откель будете-то, парни?
Они переглянулись, словно взглядом договариваясь, кто будет отвечать.
– Лукины мы, – ближний закинул слежавшуюся прядь волос назад. – Я Валуй, а брат – Борзята, низовые мы.
Загоруй усмехнулся:
– Быстрый, сто ли?
– Ага. Он быстрый, я сильный.
– Быстрый и сильный, как вы в полон-то умудрились попасть?
Разговором заинтересовались остальные казаки. В струге стало тихо, замолкли товарищи. И даже Косой вытянул шею с носа струга, прислушиваясь.
Валуй прожевал кусок лепешки, ладонь тыльной стороной  вытерла губы:
– Дело нехитрое. По осени, пол лета тому назад мы рыбу с братом промышляли на ерике. По утру сети ставили, пару волоков кинули, а тут ногаи и налетели. И всего было-то их человек десять, но отбиться не  смогли. Троих насмерть положили, еще троих поранили. Кому бошку пробили, кому руки поломали.., но всё равно повязали. Оружия-то у нас с собой не было, тольки вёсла. Ну, избили они нас в отместку за своих. А  после привязали к хвостам конским и потянули. Падали несколько раз, а они, гады, все равно тянули, не останавливались. Кожа вся послезла, пока до юрта добрались. А потом уже увидали – наших много захвачено. Хутор подчистую вывели. Мать увели, брата Василька, ему всего 11 лет было, сестру Красаву, – он грустно улыбнулся. – Она, и правда, очень красивая. Эх, где они нонче?
– Да, – крякнул Сёмка. – Как говорится, хочес покою, готовься до боя. Не повезло вам.
– А как же вы их так близёхонько подпустили? – подал голос атаман.
И все разом оглянулись на бывших невольников. И даже их товарищи по несчастью перестали жевать.
Валуй попросил бурдюк с водой – в горле пересохло. Пока он пил, продолжил Борзята.
– И у атамана не две головы. Предали нас, наверное. Иначе, не пришли бы к нам на Остров.
– Предателей в казаках нет, – сурово нахмурился Косой.
– А был у нас один – не казак. Семён. Давеча ушел он на охоту с товарищем. А апосля мы его с ногаями увидали. Будто друзя его.
– Кубыть , через него ногаи переправу нашли, – поддержал брата Валуй.
– Да, бывает, пригреешь на груди змеюку… Тёзка, блин… – Сёмка опустил голову, но тут же черный чуб вскинулся, в глазах мелькнуло неудовлетворенное любопытство. – Ну и со дальсе-то? 
– А дальше привезли нас в Трапезунд, – второй  близнец – Борзята передал бурдюк в протянутые руки. – Выставили на торги, как рухлядь  какую-нибудь. Вот этот Кудей и купил. Перевёз в Османию. Рядом с Царьградом жили, в шалашах камышовых. Охраняли  стражники и иной раз янычары. Эти звери, хоть и нашего вроде роду, славянского. Совсем замороченные. Чуть что не по ихнему – сразу в зубы. Дров не давали, рогожу дырявую кинут укрыться, да и ладно с нас. А кормили – скиба лепешки, да кружка воды на день. Если бы не местные одноверцы, что иной раз подкармливали, совсем худо стало бы. Только если на галере выходили, тогда целую лепешку давали – совсем без сил много веслами не намашешься.  Понимали. А как покажется им, мол, слабо налегаешь, так шелепугой  по спине. Уже всю зиму мы на его галере, словно собаки цепные.
– Эх, миленькие, – подал голос до этого тихо улыбающийся Путило. –  Как же хорошо, что  вы нас ослободили. Дома родные, поди, поминальную отпели.
– Да ну, кто же живого человика отпевать будет, – Муратко покосился на изуродованную спину казака.
– Так они, поди, думают, я мертв.
Косой возмутился с носа струга:
– Ты же знаешь наш обычай – пока не похоронили, никто тебя в мертвецы не запишет.
Путило обернулся:
– Да? А ведь верно, я и забыл…
Он замолчал. Притихли казаки, задумавшись. Поскрипывали весла в уключинах. Разбежавшийся струг подпрыгивал и качался на волнующихся сурожских волнах. Послеобеденное солнце пробилось, наконец, сквозь толщу разбежавшихся облаков, и сразу нагрелись взопревшие спины. Казаки  зажмурились от удовольствия. Атаман облегчено перекрестился: «Слава Богу, не заштормило, услышал Господи наши молитвы».
– Слышь, други, – он повернулся к сидевшим в середине судна невольникам. – А еще кто тут есть, из каких краев?
Борзята склонил голову, разглядывая товарищей по полону:
–  А кого только нет. Собры есть, хрваты, валахи – трое, – бывшие гребцы  по очереди склоняли грязные чубы. – Татарчонок один даже затесался, – из середины вскинулась смуглая рука. – Ну, и наши мужики – из Белой Вежи, Хотмыжа, Белгорода, Валуек. И мы – казаки донские… Домой едем!
– Да, домой, миленькие, домой! – выдохнул Путило с таким облегчением, что казаки заулыбались.
После обеда ветер сменил направление и потянул точно к берегу, будто помогая казакам, выполнившим богоугодное дело. Три струга, выстроившиеся рядком, быстро приближались к устью Дона. Даже капризная волна перестала захлестывать в нагруженные суденышки. Можно было бы сушить весла, но атаман молчал.
Незадолго до появления на горизонте полоски суши, казаки, ожидающе поглядывая на Ивана, поменялись на уключинах. Ждали, атаман даст слабину, позволит сбавить ход. Умаялись же. Но Косой, словно не видел и не понимал их взглядов. Прикидывал оказаться на земле с первыми сумерками, а, значит, нужно торопиться.
Посовещавшись с есаулом и старшиной, решили, что обратно, дабы не рисковать невольниками, богатой добычей да большей частью рыскарей, пойдут пешим ходом в обход крепости вместе с пленниками.  С собой договорились захватить хабара , сколько могут унести, главное, золото, позвякивающее в крепком, увесистом мешке. Освобожденные гребцы помогут унести товар. На стругах оставят по четыре человека, им прорываться к Черкасску другим ериком, не так давно прорытом казаками для выхода в море, по темноте. Без отвлекающих бревён пробраться в тай старым путём  обратно почти невозможно. В той протоке, хоть и нет цепей, но узкое русло охраняет постоянный гарнизон. Проскочить мимо него ничем не проще, чем мимо башен. Надеялись, как обычно, на неожиданность и на невнимательность под утро охранников-янычар.  Да на казачьего Спаса. Пока Божья сила благоволила рыскарям. Вон, даже погода утихомирилась, как по заказу.
Вскоре в легкой темноте, сгущающейся у берега, появились первые заросли чекана. Иван направил свой струг в самые густые плавни. На остальных лодках, сообразив, что задумал атаман, тоже повернули рули.
Выгружались уже в полной темноте. Одним из первых на берег донской протоки выскочил Путило Малков. Вытирая ладонью слёзы, доковылял до речной воды. Не обращая внимания на суетящихся вокруг казаков, опустился на колени. От реки донеслось: «Миленький ты мой…». Немного в стороне к воде спустились братья-близнецы и еще несколько пленников-донцов. В разнобой, не глядя друг на друга,  присели у воды. Сёмка кинул мешок с чем-то тяжелым на освобожденный от камыша пятачок, до ушей долетел нечаянный обрывок фразы Путилы: «…думал, уж никогда тебя не увижу больше, Дон Иванович. Счастье-то како…» Засмущавшись, словно подслушал что-то тайное, интимное, Загоруй поспешил к стругу за следующим мешком.
Разгрузившись, освобожденные невольники, вздрагивая и поёживаясь, дружно вошли в холодные воды Дона. Скидывая грязную одежду, приседали и фыркали, как молодые жеребцы. Близнецы ладонями поднимали со дна ил, натирая себя до красна. Космята, как погрузился по ноздри, так и плавал, словно индийский зверь бегемот. Путила сел на мелкое и, очутившись по пояс в воде, шаркал по коже рук размоченным камышом. Татарчонок, наклоняясь, прятал лицо в реке, а выныривая, как коренной житель степного Крыма, не умеющий плавать, пошатываясь, вытирал глаза кулаками. При этом чуть повизгивал от удовольствия. Атаман остановился у воды:
– Вы там того, хлопцы, потише. Вечер, воздух гулкий.
Устыдившись, бывшие гребцы вняли предупреждению. Чуть погодя, начали выбираться на берег. Иван Косой, разглядев, что почти все выходят из воды в чем мать родила, ухватил мешок с одеждой побитых турок. Задрав выше головы, вытряхнул содержимое на траву.
– Налетай народ. Голяком долго не протянете. Зябко ишшо
Гребцы без возражений разобрали одежду.
– Ничего, что в дырках, да рудой  политая, – за всех высказался Путило. – Зато не замерзнем теперича.
Дароня Врун остановил руку Космяты, пытавшего отодрать коросту с лица:
– Заразу занесешь, потерпи.
Тот вяло отмахнулся, но отдирать перестал.
– Сил нет, чешется.
– Чешется, значит, заживает. Давай пошепчу, быстрей пройдет.
Космята обреченно вздохнул:
 – Добро, шепчи уж.
Парни привыкли к волхованию Дарони еще по плену. Врун знал массу заговоров и что удивительное, они помогали.
Охотников рискнуть пробраться мимо турок на стругах оказалось больше, чем требовалось, и атаману пришлось выбирать самому из числа добровольцев. В струг перетащили и раненого Замятно Романова – он тихо постанывал, не приходя в сознание. Отправиться дальше водой выпало и Муратке. Без лишних слов – не первый раз по острию сабли проходить – простились с товарищами. В густой темноте недалеко до полночи два отряда разошлись.


Глава 3
Отряд рыскарей вместе с освобожденными невольниками добирался до Черкасска четыре дня. Дошли бы и быстрей, но задерживали ослабшие гребцы. Некоторые не то, что груз тащить, себя-то еле волокли.
По ночам таились в густых зарослях чекана. Обходились без костров – вокруг рыскали ватаги ногаев и татар. И хоть самих ворогов не встретили, но свежие следы их неподкованных лошадей, спускающихся к берегу напиться, видали часто. На последнюю ночь остановились на окраине старого казачьего городка Сергеевска, в прошлом годе полностью разоренном татарами. Вражеская сотня, воспользовавшись отсутствием большей части станичников, отправившихся на стругах рыбалить, повязал пять десятков сергеевцев, в большинстве женщин и детей. Самых малых и старых, по обычаю, зарубили, навалив на майдане гору распластанных тел. Пока весть дошла до станичников, пока мчались, загоняя лошадей, татары успели отступить с полоном в Азов, укрывшись за его толстыми стенами. Казаки только зубами скрежетали в ярости, бессильно кружа вокруг закрытых ворот крепости под насмешками янычар, выглядывающих из башен.
Ночь выдалась тихой. Ущербная луна казацким стругом бесшумно скользила но небесной реке. Черный, пожженный городок густо темнел в ночи поднимающимися к звездам скелетами обгорелых балок – остатками куреней и сараев. Страшная картина разорения действовала на ребят угнетающе.
Из прибрежных зарослей то и дело доносился писк зазевавшейся птицы, попавшей в лапы камышовому коту или хорьку, оттуда же набрасывались  на замученных казаков полчища первого самого голодного комарья. Станичники, выставив караулы, спали в полглаза. Хоть и вымотались за переход, но родные курени дымились-то почти по соседству – завтра рассчитывали оказаться там, вот и не спалось. Еще и тварь мелкая лезет, не укроешься от нее.   
Дароня, давно потерявший надежду заснуть, усаживаясь, задел локтем недвижного Борзяту. Тот резко поднял голову. Узнав товарища, зевнул:
– Чего не спишь?
Парень шмыгнул. Размазывая сопли по щеке, обронил:
– Своих вспомнил.
Борзята вздохнул. Плотней запахнувшись в зипун, тоже присел рядом. Лениво била о глинистый берег волна, жужжали невидимые комары. Покряхтывая, поднялся Валуй. Отойдя в сторонку, развязал пояс, зазвенела в камыши тугая струя.
– Хоть бы уже утро быстрей, что ли, – Космята Степанков ладошками растер лежалые полосы на лице. – Совсем сна нету.
– Это комары, сволочи. Совсем нюх где-то дели, – татарчонок подтолкнул под себя полу татарского малахая, нашедшегося среди турецких вещей.  – Не видят, мы худые, не вкусные. Кровь совсем чуть.
Его никто не поддержал, и татарчонок, уставившись в чуть поблескивающее под луной полотно реки, нахохлился воробьем.
– А я вот, казаки, думаю, как мстить гадам буду. Потому и не сплю, – слова Дарони прозвучали жестко. – За всех своих. За мамку, батю, младших. Всех же порешили.
Валуй улегся на старое место, оттуда донесся густой голос:
– А ты саблей-то махать умеешь, вояка?
Парни притихли, ожидая ответа, но Врун сказал не сразу. Помолчав, выдавил с усилием:
– Научусь. Спать, есть не буду, а освою. И саблю, и ружжо.
Ты ж из пахарей, какая тебе сабля, – невидимо усмехнулся Космята. – В заговорах ты мастак, слов нет. А тут сабля! Это тебе не кровь остановить.
– А руду заговорить – то тоже дело не малое, ежели на войне, к примеру, – заступился за друга Валуй. – А саблей и верно, научиться можно.
– Ежели за своих родичей, то я их и зубами грызть могу, – Борзята вытянул в темноту сжатый кулак. – Вот у меня скоко на них злобы. На десятерых хватит.
Валуй, вздохнув, кинул в реку кусочек подсохшей глины, звонко булькнувшей у берега. Татарчонок, спасаясь от комаров, натянул на голову малахай. Дароня громко шмыгнул. Космята положил ему руку на плечо.
– Мы им отмстим. За все…
Засопел, переворачиваясь на другой бок придремавший по соседству казак, зашуршала сухая прошлогодняя трава под ногами караульного неподалеку, обиженным ребенком крикнула в черных, покачивающихся камышах ночная птица. Парни, вздыхая, по очереди кидали камешки в воду. До утра так и не уснули.
На зорьке начали собираться. Атаман поторапливал, намереваясь нонче к вечеру добраться до Черкасска. Разбирая мешки и подставляя натруженные спины под тяжелые тюки, приготовились уже двигаться дальше, как Иван Косой, тревожно  всматривавшийся из-под ладони в ленивые волны Дона, вдруг зычно скомандовал погодить. Казаки, не понимая, чем вызвана задержка, недоуменно оглядывались. Покидав груз под ноги, сгрудились на берегу.
– Никак плывет кто-то? – Гарх приблизился к Ивану. – Не понять, кто…
Косой прищурил здоровый глаз, пытаясь разглядеть, что там на воде. В бледном сумраке утра на горизонте, слегка раскачиваясь, к берегу быстро приближались выраставшие в струги точки.
Косой оглянулся:
– Так, станишники, на полусогнутых, врыски по кустам и мешки туда же. Неведомо кого несет, горсть вшей им на загривок…
Вопросов не задавали. Близнецы упали в камышах недалече от остальных. Рядом присели на корточки два крепких, напряженных, как согнутые березки, казака в турчанских кафтанах. Они разглядывали приближающиеся посудины, слегка вытягивая шеи.
– Кто же это по нашу душу, а, Михась? – один снял шапку с черным верхом и вытер вспотевший лоб. – Неужто, турки что пронюхали?
– Не похоже, Ратка, – второй, устав сидеть на корточках, опустился на колени. – Наши-то, кажись. Что ериком пошли. Ну-ка, черкасины, гляньте, – он тронул Валуя за плечо. – Вы молодые, глаза должны быть острые, как у букута .
Валуй выглянул повыше. За ним приподнялся  Борзята. Он первым же и подал уверенный  голос:
– Наши это, точно! Струги, что в обход пошли.
– Вообще-то не тебя спрашивали, – беззлобно уточнил Валуй.
– Тебя пока дождешьси…
– Не брешешь? – Михась, тем не менее, поднялся во весь рост. – Почему-то два токо, а третий где?
– Зараз скажут!
В камышах поднимались и выходили к воде остальные казаки. Вскоре уже все узнали сидящих в лодках товарищей. Наконец носы стругов мягко ткнулись в топкий берег. Несколько пар рук помогли соскочившим в воду казакам подтянуть посудины повыше.
Муратко – старший из прибывших станичников невесело подтянул красный кушак. Шагнув к стоящему на пригорке Косому, коротко доложил:
– Не сберегли мы наших друзей, побили струг турки.
– Как же так? – Иван потемнел глазами. – Говори.
Муратко оглянулся на понуро опустивших головы товарищей:
– Тот струг последним шел. Приотстал малость. Говорил же Севрюку, чтобы все рядом держались. Нет же.  Видать, кто-то из мамайцев голову поднял да углядел нас в тумане. Ну и поднял тревогу. Мы-то проскочили – не погнались они, а тех, остальных, из самопалов расстреляли. И Замятно там остался. Не знаю, жив ли? Так струг и уплыл назад, к морю, без руля и рулевых. Турки, поди, перехватят ниже, – Рынгач, опустив голову, утопил пальцы в густом черноватом чубе. Кто-то тронул Муратко за рукав.
– Нет твоей вины в том, – старшина Головатый смотрел на донские волны. – Мы на то и рыскари, знали, на что идем. Не было среди нас подневольников, сами вызвались.
Есаул вздохнул:
– Так-то оно так.., а все же…
Иван Косой встряхнулся, отгоняя ненужные сейчас горестные мысли:
– Казаки, грузись в струги. Апосля вздыхать будем. Дальше Доном пойдем. А за товарищей мы еще отомстим. За всех гуртом.
Зашевелился табор, заторопились казаки. Ухватив тюки и сапетки , мигом покидали в родные струги. По воде – это не пешими через чекан и лиманы тащиться, от комаров да от татар увёртываясь. Повеселели донцы.
Сёмка отобрал огромный тюк с тряпьем у Борзяты и Валуя, тянувших его волоком:
– Ну, доходяги, куда вам? Лядунку мою унесси и то, поди, тясько будет, – он протянул Валую сумку для патронов.
Тот, без возражений ухватив лядунку, нехотя поплелся следом за здоровым казачиной:
– Ниче, малость отъемся – не узнаешь меня… 
– И меня, – поддержал брата Борзята.
– Ха, если отъедитесь, я сам вас нагружу побольсе этого.
Косой последним перебрался через борт, прозвучала команда на отплытие. Затрепыхались паруса на невысоких мачтах, ловя утренний ветер, свежие казаки, заменившие у бортов  уставших товарищей, дружно ударили бабайками . Струги, медленно разгоняясь, двинулись против крепкого течения.
К Черкасску подошли в ночь. На берегу, словно ожидая их прибытия, качались отблески двух костров. Рядом никого не видать, похоже, полуношники – мальчишки городка, услышав подозрительный шум на реке, мигом попрятались, словно и не сидели только что у огня.
– Эй, – окликнул их Сёмка, – помоснички, едрить васу. Встречай рыскарей с добычей.
Косой слегка присвистнул, подавая сигнал караульщикам на крайней  башне, выходящей к реке. Там вспыхнул факел, и их окликнули:
– Кто такие? Косой, ты, что ли?
Иван выпрыгнул из струга на землю:
– Знамо, я. С товарищами. Буди атаманов, добычу принимать будут.
– Это я зараз, – освещенная факелом голова на башне дернулась и исчезла.
Казаки, не опасаясь намочиться, быстро попрыгали в воду – дома почти, у родных очагов обсушатся. Навстречу им из камыша уже выходили осмелевшие казачата:
– Дядя Иван, побили турок? – к ним приблизился паренек лет двенадцати.
За ним ковылял мальчонка поменьше. Оба остановились, с любопытством разглядывая товар, выгружаемый на берег.
– Богато взяли!
– А то! – Муратко пригляделся к старшему. – Никак, Иван, Рази сын?
– Ага. А это Степка, брательник мой.
Белобрысый мальчонка, засмущавшись, ковырнул ногой, показав затылок с хохолком.
Муратко, хмыкнув, взъерошил его шершавой ладонью:
– А Егорка не с тобой?
– Со мной, а как же. Мы тут раков ловим.
Из темноты, услышав знакомый голос, степенно выступил высоченный стройный парнишка, ненамного старше Ивана.
– Батя, ты? – ломающимся голосом уточнил он.
– Знамо, я.
– Здорово, – слегка смущаясь посторонних, парень обнял отца.
– Здорово, сынка. Видал, скоко мы родичей ослободили, – он махнул рукой на неловко столпившихся бывших невольников. – Надо их на ночь разместить, но сначала покормить – голодные.
Косой, скинув с плеч тюк, остановился около отца с сыном:
– Веди их в курень гостевой, Михайла Иванов в городе?
– Нема Татаринова, на Монастырском городище – войско готовит.
– Ну, тогда старшину найди. Он знает, что делать.
– Добре, – Егорка, окинув сочувственным взглядом изможденных галерных гребцов, первым зашагал к открывающимся воротам городка. Валуй про себя отметил странность: вроде спросил про Иванова, а ответили про Татаринова. Решив при возможности поинтересоваться у казаков о фамилии атамана, он поспешил за остальными.
Из распахнутых ворот уже выскакивали радостные казаки.
Егорка привел бывших пленников в небольшой барак, заваленный свежим сеном.
Махнув рукой, что можно было понять, как «размещайтесь», убежал за старшиной. Путило выбрался с ним – у него в Черкасске родственники. Пока старшина отсутствовал, крымский татарчонок Пешка – невысокий живчик, проданный на каторгу отцом за долги, быстро распалил печь из тонких ивовых веток и кизяков, сложенных тут же. Космята, располагавшийся обычно с близнецами в каторге по соседству, приложил ладошки к печке с другого бока:
– А хорошо-то как на воле. Почти, как дома.
– Ну, не скажи, – не согласился Серафим Иващенко – запорожский хохол, когда-то с оселедцем, давно уже обросший, как и остальные пленники. Не любили турки его хохол и едва взяв раненного казака в полон, сразу срезали. – Дома завсегда лучше. У меня на Окрайне мамо такие галушки варила, а.., – облизав пальцы, причмокнул.
– Не трави душу, – Валуй подтянул портки. – А где тут у них отхожее место?
– За углом глянь, – ткнул кто-то пальцем в закрытую дверь.
Валуй, кивнув, отправился на поиски. С ним увязались еще несколько бывших невольников.
Борзята упал на застеленный сопревшим сеном нары. Раскины руки, улыбнулся во весь рот:
– Хорошо-то как, братцы.
Космята отодвинул ногой сваленные рядом кизяки для топки. Присев перед разгорающейся печкой на освободившееся место, зацепил ногтем  засохшую корку на лице. То ли под влиянием ворожбы Дарони, то ли время пришло, но сегодня с лица Космяты отвалились две небольшие корочки, обнажив нежную красноватую кожу. Парню не терпелось и от остальных отделаться.
– Не могу больше образиной ходить, сдеру.
– Дурью не майся, – Дароня остановил его руку. – Палец мыл? Враз каку-нибудь гадость в кровь запустишь. Видишь, уже сама отваливается.
– Сдерёшь, срамы останутся, – татарчонок подкинул в печку здоровый кизяк. – Девка любить не будет.
– А зачем ему девки, он без них привык, сдирай-сдирай.., – Борзята, приподнявшись на локте,  хитро прищурился.
Космята оглянувшись на друга, замер, задумавшись:
–  Не, я погожу…
Бывшие гребцы, потихоньку собираясь у тепла,  рассмеялись.
Дароня, выставив перед собой руки, задумчиво протянул:
–  А ведь, поди, и девки туточки есть. Город, как-никак. А мы немыты, не стрижены. Надоть что-то придумать.
– Вот завтрева спозаранку и сообразим, – Серафим почесал росшую клочками молодую бороду. – Сбрею. Надоело так ходить.
–  А я свою оставлю, – татарчонок выставил вперед острый клок тощей бородки. – Красивая да?
Переглянувшись, казаки грохнули хохотом. Смеялись все, даже те, что не услышали татарчонка, но больно заразительно получалось. И Космята хохотал, морщась от боли – короста трескалась, когда раздвигал губы в улыбке.
–  Такую бороду и резать жалко, – усмехаясь, бросил Борзята. – Боярская борода.
–  Ага, знатная, –  поддакнул кто-то.
И снова смеялись, но уже тише.
Вскоре вернулся Валуй с товарищами, а следом в барак заскочил Егорка. Открыв дверь пошире, он пропустил вперед матерого «квадратного» казачину – видать, того самого старшину. Отдувая длинный ус, он тащил перед собой огромный котел с холодной ухой. Освобожденные пленники расступились. Похвалив на ходу бывших невольников за растопленную печь, казачина  осторожно опустил котел на ее металлическую поверхность.
– Нехай, малость подогреется, и хлебайте на здоровье.  Дюже вы худы, хлопцы, как я посмотрю, – кивнул пареньку и тот высыпал на сено груду деревянных ложек и ломти ржаного хлеба. Сарай зараз пропитался аппетитными запахами. Голодные гребцы, как по команде, сглотнули.
Казачина обстучал ладонями гарь от котла, прилипшую к зипуну на животе. Жалостливый взгляд прошелся по выпирающим костям новичков.
– Ну, бывайте, – старшина тяжело вздохнул. – Попозжа,  как отмоетесь, с вами определяться будем.
Народ, громко благодаря казака, потянулся к хлебу. Егорка открыл дверь, поджидая старшину.
– А чего с нами определяться-то? – Борзята облизнул сухую ложку.
– Ну, как? – старшина, уже собиравшийся уходить, обернулся. – Как обычно. Кто-то, может, с нами останется, мы ему оружие дадим, за зипунами вместе пойдем. Кто домой вернется – тоже неволить не станем. Так что вам решать. Вы теперича люди вольные.
Пешка выскочил вперед:
– Я остануся, мене ходить некуда – отец опять хозяина вернет.
– А я домой – жинка и детки у меня. Живы ли? – Малюта – высокий, синий от худобы мужик с густыми бровями-метелками, почесал запутанную бороду. 
– Мы с братом уже решили – с вами останемся, – Валуй упер руку в колено. – Никого у нас нет – всех родичей турки свели, и батю с матушкой. Больно охота гадам  все наши обиды  вернуть.
– И я останусь, и я, – раздались голоса в толпе.
– А я не, я до хаты.
– Ну, бувайте, – старшина откланялся. – С пустым животом дела не решают, апосля слухать вас будем.
Только за казаками захлопнулась дверь, изголодавшиеся люди сгрудились вокруг котла. Не дожидаясь, пока уха разогреется, они дружно опустили широкие ложки в варево.
Рассвет ознаменовался петушиной перекличкой. Валуй, словно и не спал, легко открыл глаза. Скинув босые ноги на земляной пол, потянулся. Он на свободе и у своих! Неожиданно захотелось на руках пройтись по бараку. Вот только сделать этого негде. Да и сил вряд ли бы хватило – ослаб за месяцы плена. Народ устроился вповалку на охапках сена по всему пространству небольшого помещения, самый центр которого занимала компактная глиняная печурка. В ней еще тлел огонек. Через щель над входной дверью проникал упругий солнечный луч. В его светящемся теле копошились, словно живые, пылинки. Валуй счастливо вздохнул. «Как же хорошо!» Уже несколько дней, как освободили казаки, а он все никак не привыкнет к воли. Все кажется, закроешь глаза, и снова очнешься под грязной палубой, а рядом собака-турка с кнутом. Вроде и не так уж долго на каторге – всего полгода, а поди ж ты. Другие и по нескольку лет терпят, если силушкой Бог не обделил. И не столько в руках, да шее, сколько духом укрепил. Такие могут и по десятку лет держаться. Сам не видел, но рассказывали. Тот же Космята Степанков третий год в Османии, и ничего жив и почти здоров. Разбитый нос не в счёт.
С самого первого момента, когда впереди замелькал хвост вороной кобылы ногайцев, а он тянулся за ней следом, сдирая кожу и набивая синяки, Валуй не сомневался, плен – это временно. Если свои, братушки, не освободят, все одно сбегут. И Борзяту этими мыслями поддерживал. Тот охотно соглашался, и вдвоем жадно ловили тихие рассказы бывалых пленников о тех, кому улыбнулась удача. И хоть походили такие случаи больше на сказки, но свое дело делали – возвращали веру в трепещущие сердца.
Каждый день на протяжение этого страшного полугода он только и делал, что искал возможность для побега. Иной раз с братом по полночи не спали, прикидывали и так, и эдак. Шептались, наклоняясь к уху другу друга, пока кто-нибудь из товарищей не прерывал их мечтания отрывистым: «Спать дадите сегодня или нет?» Планы появлялись и исчезали, утверждались и рассыпались, как корка хлеба в морской воде. Молчаливое отчаяние сменялось нездоровой до дрожи в пальцах уверенностью, что вот теперь точно получится. Он вспомнил момент, когда уверовал – сбежит. Хоть на тот свет, но удерет, здесь не останется.
На окраине Стамбула за высоким глиняным забором, квадратом окружившим поселение, рядком выстроились десятка два камышовых шалашей. В каждом спали или пытались уснуть по пять-шесть рабов. Они с Борзяткой голова к голове лежали в третьем от края временном строении. Затянутое тучами черное небо просвечивало в прорехи между былками. Потрескивал костер охранников неподалеку. Пятеро невольников, разместившихся по соседству, молчаливо покряхтывали, иногда переворачиваясь с боку на бок. Позади остался еще один тяжелый день на стройке какого-то местного толстопуза, где казаки мешали ногами глину с соломой. Ныли суставы, простывшие за день. В подстилке шуршали вши, животы сводило судорогой от голода. Два азаба  равнодушно поглядывая на затихший лагерь пленников, присели на бревно у кострища. Тихо переговариваясь, они разогревали на затухающем огне чебуреки. Запахи до шалаша не долетали, и слава Богу. Борзята, тихо вздохнув, почесал грязную бороду.
– Эх, помыться бы.
Валуй оглянулся на охранников. Помыться бы конечно, не помешало. Турки не особо беспокоились о чистоте пленников, и гребцам удавалось смыть хотя бы самую большую грязь не чаще раза-двух в месяц. Но мысль мелькнула совсем другая:
– А давай споем.
Борзята с сомнением глянул туда же. Азабы не привечали шум из шалашей. Могли и избить особого громкого невольника. Но братишка смотрел на него твердо, явно не рассчитывая на отказ. И он решился:
– А давай.
Валуй заложил руку за голову, и притихший шалаш заполнил его густой низкий голос:
 – Ай, да ты, калинушка... Ай, да размалинушка...»
Брат, оглядываясь на часовых, подхватил негромко:
–  Ой, да ты не стой, не стой…  на горе крутой. Ой, да ты не стой, не стой…  на горе крутой ….
Азабы замерли, вытянув шеи и прислушиваясь. А к песне присоединялись один за другим товарищи из шалаша. И вот уже полилась привольно, подхваченная десятками голосов, разрастаясь под черным, затянутым тучами, чужим небом:
Ой, да не спущай листья во сине море
Ой, да во синем море корабель плывет

Ой, да во синем море корабель плывет
Ой, да корабель плывет, лишь волна ревет

Ой, да корабель плывет, лишь волна ревет
Ой, да как  на том корабле сотня казаков-солдат

Ой, да как  на том корабле сотня казаков-солдат
Ой, да сотня да казаков-солдат, молодых ребят»

Валуй тянул слова знакомой с детства песни, а на глаза сами собой наворачивались слезы. Еще никогда в плену они не пели так свободно, замирая духом от восторга, чувствуя себя единой силой. И не рабов турецких, а вольных людей. Раздвинулись стены маленького шалаша, на всю ширь полетела песня. Подхватили ее жители других шалашей, в добрую сотню глоток выводили невольники немудреную историю. Азабы вскочили, оглядываясь. Напряженные руки подхватили ружья, только что мирно лежащие рядом. Но с места не двинулись. Вовремя сообразили, что не существует сейчас в мире силы, способной остановить непонятную русскую песню. Даже убивай их в этот момент, будут кричать, с кровью выплевывая слова. Не замолчат, не сдадутся. И азабы снова настороженно присели, оставив ружья на коленях. 
Ой, да сотня да казаков-солдат, молодых ребят
Ой, да как один да из них Богу  молится

Ой, да как один да из них Богу  молится
Ой, да Богу молится, домой просится

Ой, да Богу молится, домой просится
Ой, да ты командир молодой, ой да отпусти меня домой

Ой, да отпусти меня домой
Ой, да к отцу с матерью родной

Ой, да к отцу с матерью родной
Ко, жене молодой

Ой, да ко жене молодой
К малым детушкам

Ой, да к  малым детушкам
Малолетушкам

Ой, да ты калинушка, ой да размалинушка
Ой, да ты не стой да не стой на горе крутой.

Это была их победа. Первая, самая важная. Песня затихла, но еще долго казалось казакам, что переливаются ее отголоски по дальним окраинам вечного ныне враждебного всем христианам города. И слышат ее слова все обиженные и угнетенные люди древнего Царьграда.
Дождавшись последних слов песни, охранники, словно расслабились. Оглядываясь на притихшие шалаши, азабы снова взялись за чебуреки. Вновь мерцал огонек чужого костра, шуршали вши под соломой, но в душе пленников еще долго звучали родные слова. Кто-то плакал в углу шалаша, не стесняясь товарищей. Борзята, отвернувшись, тоже  подозрительно тер глаза. Валуй уткнулся носом в плечо брата:
– Мы здесь не останемся. Уже скоро, братишка. 
И столько уверенности прозвучало в его словах, что Борзята в тот момент поверил бесповоротно. С этого вечера братья еще усердней взялись разрабатывать план побега.
Этот рейс на каторге стал одним из многих, в который братья уходили с надеждой напороться на казачьи струги. Или на шторм, что потопит галеру. А они с братом выплывут и спасутся. И хоть понимали умом – ножные цепи не оставляют шанса выжить, но хотелось безудержно. Валуй думал: «Лучше уж ко дну, но свободными, чем до самой смерти в кандалах». И сбылось же, еще лучше исполнилось, чем в самых смелых мечтах.  Скажи потом, что напрасно надеялся. Не напрасно. Сам укреплялся в мыслях, и брат, утвердившись надеждой, легче плен переносил. Да и другие, глядя на не сдающихся Лукиных, крепче становились.
За спиной заелозил брательник: здоровый, но исхудавший мужик, словно в насмешку прозванный Малютой , поджал его со спины. Поднявшись на локте, Борзята ткнул брата в бок кулаком:
– Дай подняться.
Старший Лукин охотно подвинулся. Где-то за стенкой звонко вскричал голосистый петух. Брат, выбираясь из-за Валуя, кивнул туда головой.
– Во как заливает, сразу видно – наш, казацкий.
Валуй мысленно согласился. Турецкие петухи кричали совсем по-другому, более тускло, что ли. Не так привольно. Словно боялись чего-то.
Подтягивая широкие турские портки, Борзята приблизился к печке. Прижав к ее теплому боку ладони, расслабленно улыбнулся. За ночь барак выстудило. И сейчас холодный воздух проникал из щелей у двери.  После нагретого тепла нар, Борзята быстро продрог. Хотя вчера наевшиеся от пуза братья холода не заметили. Так спать хотелось, что еле доползли до нар.
А нонче снова голодные, будто и не ели вчера. Взгляды Лукиных дружно скрестились на пустом котле, сиявшем почти девственной чистотой: казаки давеча  хлебом вытерли стенки.
После посещения отхожего места, казаки по-очереди поплескались у умывальника, закрепленного на стенке барака. Стричься чем не нашли, а местные казаки словно про них и забыли. Кое-как расчесав пятернями свалявшиеся волосы, близнецы, а с ними татарчонок Пешка, Космята Степанков,  Дароня Врун, он чуть постарше Лукиных, и еще несколько казаков, отправились погулять по городу.
Солнце грело по-весеннему. За стеной из кольев у Дона, весело кричали скворцы, прятавшиеся в густых ветлах. У ворот мальчишки закатывали просохший волок. Дежурный казак, тихо ворча, им помогал. Заметив вышедших на прогулку новеньких, он приветливо махнул рукой. Казаки, покивав в ответ, направились дальше.
Черкасск показался Лукиным, никогда не отлучавшимся далее десятка верст от Острова, огромным. Пешка на своей татарской стороне тоже не видал ничего, кроме становища в степи и дивился не меньше остальных. Турецкий Стамбул конечно намного поболе, но он – вражеский город. Там к ним относились, как скоту, и потому городские кварталы, которые иногда посещали пленники, ничем их не удивляли и не запоминались. Скорее пугали, раздражая своей чужестью и холодным презрением встречных глаз.  Ничем хорошим освобожденным невольникам Стамбул не запомнился. Только Космята не узрел ничего для себя удивительного – его Белгород, где не раз бывал с отцом по разным делам,  был даже больше Черкасска.
– А курени, как у нас, – отметил Валуй.
– Ага, только повыше, – согласился Борзята.
Как и у них на Острове, курени здесь поднимались на сваи, обернутые плетнём. Для крепости его еще обмазывали глиной. Низовой этаж во все время, кроме весеннего, использовался под хозяйственные нужды: под курятники, гусятники, склады. Жили на втором, основном. Только курени у деревянного храма стояли прямо на земле – здесь поднимался высокий холм, и его, вероятно, не заливало во время весеннего половодья. И что еще заметили все: чистоту на улице. Ни соринки на пыльной тропинке, ни рыбьей шелухи, ни коровьих лепешек. Видать, убирали. Не то, что на туречине – там кругом грязь и свалка. Ну, кроме тех районов, где жила знать, но о них казаки знали понаслышке –  самим бывать не приходилось.
Неожиданно Борзята толкнул Дароню в бок. Тот вопросительно искривил бровь. Лукин указал взглядом в проулок, уводящий вправо от центральной улицы. Врун медленно повернулся. В следующий момент его рука вскинулась к разлохмаченному чубу. От реки поднималась симпатичная дивчина с полными ведрами, чуть покачивающимися на коромысле. Парни как по команде замедлили шаг, дружно повернувшись в ее сторону.
Скрип-скрип – поскрипывали ведра. Все медленнее и медленнее двигались казаки. Девица тоже заметила ребят. Смутившись, опустила голову. Тропка выбегала встречь казакам, и вскоре девице проходить мимо. Ребята, сообразив, что смущают девушку, сами завертели головами, делая вид, что они тут просто так. Мол, просто гуляют, торопиться некуда. Девушка, не поднимая головы, поравнялась с парнями. И тут Дароня, во все глаза глядя на дивчину, неловко столкнулся с тоже засмотревшимся Космятой. Запнувшись за выставленную ногу, он чуть не свалился. Наверняка, грохнулись бы оба, если бы в последний момент Валуй не ухватил друзей за воротники. Девушка, кинув быстрый взгляд на спотыкающихся казаков, озорно хихикнула. Пока парни смущенно переглядывались, наливаясь краской, она уже удалилась на несколько шагов. И еще чуть отойдя, украдкой оглянулась. Каждый понадеялся, что из-за него. Ребята, как один,  заулыбались. Дароня поднял пятерню к затылку:
– Ну и дивчина, а глаза какие…
Космята вздохнул:
– Синие, как вода в колодце поутру.
– Эх, хороша, – поддакнул Пешка.
– Не то слово, хороша. Чудо, какая…
Борзята ухмыльнулся:
– Ну все, пропал казак. Сейчас свататься, али погодить малеха? Калинов куст  где тут у них?
– Да иди ты, – ровным голосом отозвался Дароня и, еще раз вздохнув, с усилием отвел взгляд от удаляющейся стройной фигурки. – Пошли, что ли.
Казаки, улыбаясь в усы и иногда оглядываясь, зашагали дальше. Больше о дивчине вслух никто не вспоминал. Хотя мечтательные искорки еще не раз и не два вспыхивали в самой глубине казачьих глаз.   
Чем ближе к центру городка они приближались, тем меньше народу попадалось навстречу. И все больше мальчишек и девчонок, сновавших между плетней и с любопытством поглядывающих на них.  Взрослые куда-то подевались, будто на войну ушли.
–  И где они все? – почесал затылок Космята.
Словно в ответ, до них долетел многоголосый гам, волной накативший из-за стен. Казаки прибавили шагу. Шум исходил от небольшой круглой площадки посреди города – майдана, закрытого со всех сторон длинными общинными бараками, где по обычаю жили приезжие и призванные на сборы казаки. Бывшие невольники остановились в отдалении, чтобы не мешать.
Навскидку здесь толкалось человек двести только возрастных казаков, допущенных на круг. Второе кольцо образовывали парни и подростки. Им было плохо видно, что происходило на сколоченной из досок и мелкого бревна небольшой возвышенности в центре майдана, и молодежь тянула шеи на цыпочках. Некоторые забирались на всякие кочерыги. Присмотревшись, близнецы разглядели на помосте их знакомца Ивана Косого. Размахивая руками, он что-то живо рассказывал собравшимся казакам.
Поддерживая саблю, на помост забрался среднего роста казак с большим серебряным крестом на груди, придавливающим длинную седую бороду. Косой уважительно посторонился, но не ушел. Новый казачина, ухватив крест в широкую ладонь, похоже, по привычке, и, перекрестившись на луковку деревянной часовни, загудел басом:
– Дело такое, братья казаки. Опять нам попа из России хотят прислать. Говорят, будто ваш выбранный не справляется. Так ли? – он обвел зашумевших товарищей суровым взором из-под густых топорщившихся бровей.
– Мы его в речке скупнем, как прошлого, – закричали из толпы.
– Мы тебя выбрали, нам другого Отченаша не надобно.
– Нормально Тихон справляется.
– Посылай их  подальше.
– Умники больно.
– Нам нахлебников не надо.
– Отченаш и как казак, саблей горазд, и как батюшка – кадилом.
На погост заскочил, парни даже не поняли откуда – точно, не по ступенькам, низенький и верткий казак, чем-то похожий на Тихона. Такой же заросший, но более растрепанный. Властной рукой отодвинув несопротивляющегося батюшку, он поднял руку с зажатым в ладони посохом.
– Мы вольные люди, нам чужие не требуются. Сами с усами. Отченаш, хучь и старший брат мой, хучь и с крестом ходит, что я не одобряю. Но скажу честно – лучший батюшка.  Верно, казаки?   
– Верно, Гринька! – закричали снизу.
– Ведун не сбрешет, правду скажет.
– И спрашивать нечего, гнать московского, ежели пришлют.
Косой удерживая довольную улыбку, поднял руку:
– По-моему все ясно, хорош, адатить , казаки, – он повернулся к Тихону. – Так и отпиши. Мол, ажеж , благодарствуем, но не треба. А ежели настаивать станут, шибко не ругайся, мы на него тут окорот сыщем.
Майдан одобрительно загудел. Тихон, перекрестил толпу, и его широкая ладонь снова взметнулась вверх.
Атаман и ведун с интересом уставились на священника. Что еще скажет? Толпа постепенно замолкала.
– Казаки, – голос у Отченаша гудел, как огромный колокол. –  Знаете ли вы, что скоро нам идти нам на благое, богоугодное дело?
– Это какое-такое? – раздалось из рядов.
 – На Азов! – он замер разглядывая замерших в ожидании продолжения станичников. – На Азов, чьи стены некогда принадлежали нашим предкам, а ныне они в руках врага. Знаете?
– Знаем, – закричали множество казаков.
Молодые парни, соскочив с коряг, замахали руками, выкрикивая:
– Знаем, знаем.
Отченаш помолчал, словно наслаждаясь ответами. Ведун вопросительно толкнул его в бок, мол, ты зачем это.
Священник, не обратив на брата-отступника внимания, сгустил брови:
– А чего ж вы, бисовы дети, за благословением в храм не идете?
Толпа растеряно молчала.
– Так, время же ишшо есть, чай не завтрева выступать.
– Успеем, не боись.
– Ты свово брата причащи сначала, а то он, поди, и отченаша не знает, – прокричали из толпы.
Гринька, скрывая улыбку, отвернулся. Атаман хмыкнул, а Отченаш свирепо зыркнул на говорившего, но с мысли не сбился:
– Кто тянуть станет, того к престолу Иоанна Предтечи боженька не допустит.
Теперь хмыкнул ведун. Толпа возмущенно зашумела.
 – Да придем, чего ты?
– Завтрева уже собирался.
– Да все сходим, – миролюбиво улыбаясь, Иван Косой потер затянутый кожей глаз. – Так, казаки?
– А то.
– Верно говорит атаман.
– Без причащения в бой не пойдем.
– И без молитвы.
– Отченашу-то научишь, а, Отченаш?
Перекрывая голосом шум толпы, ведун проговорил громко:
 – А ежели кто не успеет к братцу моему, ко мне приходите, я  и причащу, и фитиль, куда надо вставлю.
Отченаш выставил братцу здоровенный кулак. Гринька откровенно заржал. Толпа ответила мелким смешком. Обижать отца Отченаша не хотелось. Он из своих – казаков. В бою многих молодых за пояс заткнет. Да и ведун полезен Обществу, так лечить раненных, как он лечит, никто больше не может. Большая половина казаков когда-то побывала в умелых Гринькиных руках, и всех выходил, на ноги поставил. Вот и получается: братья, а богам разным служат. Но один вояка от Бога, другой врачеватель такой же. И тот и другой уважаемые в станицах казаки.
Отченаш, задрав руку, широко перекрестил майдан. Потом, погрозив народу пальцем, ткнул брата в ответ. Все замечает, все помнит, старый. Ведун дурашливо ойнул, сгибаясь, будто от боли.
– А ну тебя, – невсерьез рассердился Тихон.
Прижав крест ладонью, чтобы не качался, он первым полез по ступенькам. Несколько рук потянулись, намереваясь придержать пожилого батюшку. Отченаш лишь сердито отмахнулся. Прямо на толпу спрыгнул колдун Гераська. Там успели расступиться, и он приземлился удачно. Во всяком случае, парни никакой заминки не углядели.
Космята наклонился к ближайшему казаку с мощной бордовой шеей:
– Слышь, браток, а чего батюшку «Отченаш» кличут?
Тот оглянулся, на парней глянули живые веселые глаза:
– А он акромя Отченаша других молитв не знает, и ее на все случаи пользует. Вот и прозвали, – казак оглядел внимательно слушающих ребят и что-то подумав, добавил. – Да он не обижается. К Отченашу больше, чем к Тихону привык.
Косой снова заговорил, и казак быстро отвернулся, вытягивая шею. За общим шумом парни не услышали слов. Вероятно, опять что-то разъяснял. Лицо серьезное, ладонь на рукояти сабли. Иван кивнул куда-то в сторону барака, где жили парни, закончив речь короткой фразой.
– Что за невольники-то? – крикнули из затихающей толпы, и ребята поняли – говорят про них. – Для нашего дела подходящие есть?
– Есть! – Косой заметил новичков. – А вот и они сами. Мы их сейчас и спросим. – Он махнул рукой, приглашая ребят подойти поближе.
Смущенные неожиданным вниманием, парни медленно втиснулись в расступающуюся толпу по направлению к помосту.
– Давайте все сюда, – Косой указал на ступеньки.
Первым по дробине поднялся Валуй. За ним шагнули остальные. Ребята скучились на краю узкой площадки, с интересом оглядываясь по сторонам. На них смотрели десятки доброжелательных глаз.
Атаман выбрал взглядом Валуя как самого крупного из парней:
– Ну, говори, что решили. Пойдете с нами на Азов отомстить туркам за издевательства или соскучились по мамкам, по домам вертаетесь?
В толпе кто-то хохотнул, но остальные молчали, ожидая ответа. Валуй переглянулся с братом. Прокашлялся:
– А нет у нас мамки – татары в полон увели, – он заметил, как атаман  разом согнал улыбку, а  кулаки сжались. – Нам и решать нечего – с вами мы.
Борзята и остальные казаки согласно склонили головы.
– А татарчонок? – выкрикнул кто-то из казаков. – Тоже пойдет?
Пешка, решительно отстранив Дароню, вышел на середину помоста.
– Я тозе с вами  – мне отец продал, как баран. Мне больше некуда, – и опустил глаза, скрывая блеснувшие слезы.
Атаман обернулся к кругу:
– Ну что, казаки, добрых мы пленников освободили?
Круг закачался, зашумел, казаки махнули вскинутыми шапками:
– Добре!
– Гарны хлопцы.
– Токо худы больно.
– То мы подкормим, – атаман, улыбаясь, показал ребятам на лестницу.
Парни выстроились друг за другом, и деревянные ступени закачались под их хрупким весом.  Казаки хлопали по плечам, заглядывали в лица, приглашали в куреня, где «женка знатный холодец приготовила». Окончательно смутившиеся ребята кивали, пробираясь через толпу. В какой-то момент Борзяте показалось, будто в стороне мелькнуло знакомое лицо. Мелькнуло и скрылось. Он наморщил лоб, вспоминая.
«Неужели Семён Аксюта? – парень еще раз оглянулся, но вместо знакомого лица им улыбались уже другие, новые. – Да нет, не может быть». Борзяту толкнули в спину, и незнакомый казак приобнял за плечи. Парень, решив, что ему показалось, широко заулыбался.
Потом станичники жали братьям руки, нахваливая за смелость. Кое-как, разгоряченные и покрасневшие, парни выбрались из толпы. Но только за центральными бараками ребята наконец вздохнули свободней. Руки дружно потянулись к воротникам. Все чувствовали себя  запарившимися от волнения. Космята заметил:
– Буд-то полдня на жаре веслами махали.
– Точно,  – отозвался разухарившийся татарчонок.
– Как же хорошо у своих! – выразил общее состояние Валуй,  а палец незаметно вытер предательскую соринку в углу глаза.
Ребята, оставив за спиной продолжавший шуметь круг, направились обратно к куреню, где их поселили. Впечатлений было так много, а сил еще так мало, что они чувствовали себя крепко вымотанными.

Глава 4
Новый товар Калаш-паша решил осмотреть лично. Ради этого он даже поднялся раньше обычного. Накинув парчовый халат, опустил ноги на холодный каменный пол. И невольно поджал ступни – никакие печи не могли обогреть просторные каменные комнаты старинной крепости Таш-кале, возвышающейся  на холме в центре Аздака, издавна облюбованную  турецкими начальниками под резиденцию. Он толкнул в бок разоспавшегося Ганьку – стройного и сладкого мальчишку, грека лет двенадцати:
– Вставай, лежебока. Не до тебя мне. Одевайся и дуй в свою комнату.
Мальчик жил в женской половине, в отдельной комнате  с отдельной дверью, выходящей в охраняемый коридор. День и ночь там дежурили евнухи, и паша мог не бояться, что мальчиком воспользуется кто-нибудь еще, кроме него.
Дождавшись, пока Ганька перестанет потягиваться и сядет на кровати, паша сунул ноги в тапочки. Поеживаясь от утренней свежести, пропитавшей покои, направился к окну. Товар держали во дворе, и он намеревался для начала взглянуть на него сверху.
Город просыпался. В туманном мареве глухо и привычно завывал с минарета муэдзин, по гулким улочкам недалеко катилась, поскрипывая несмазанными колесами, арба.  Ранние неотложные дела не давали спать оборотистым лавочникам, и они уже потихоньку заполняли улицы, толкая перед собой небольшие тележки с товаром – торопились занять хорошие места на базаре. Во дворе суетился Кудеяр – главный распорядитель дворца, подготавливая товар к посещению Калаш-паши. Ухватив какую-то девчонку за руку, он торопливо тащил ее по ступенькам на высокий помост, где уже неуверенно топтались другие рабы.  Девчонка сопротивлялась и выдергивала руку. Наконец, у Кудеяра лопнуло терпение. Обернувшись, он с размаху стеганул пленницу по затылку ладошкой. Звук удара долетел даже до верхнего окошка. Калаш улыбнулся: хороший у него помощник, если и бьет, то не по лицу. Товар не портит. Девчонка, как подкошенная, рухнула к его ногам. Подозвав стражника, распорядитель велел перенести ее на помост. Тот легко подхватил тряпичное тело рабыни (похоже, она была без сознания).  Закинул девушку через плечо, двинулся к ступеням.
– Эй, Кудеяр, – паша высунулся в окно, – не забей ее до смерти, я еще не смотрел свою рухлядь.
Кудеяр вскинул голову, и на его угрюмом лице в крупных оспинах расплылась широкая медовая улыбка:
– Не извольте беспокоиться, достопочтимый Калаш-паша, эта девчонка вряд ли понравиться, она порченная.
– Ладно, я сам разберусь, понравится или не понравится, – паша недовольно стукнул створкой окна, тапочки раздраженно зашаркали по каменным полам комнаты.
Мальчишка, уже одетый, собирался уходить, ожидая только последнего слова господина – тот мог и передумать, такое случалось. 
– Ты почему еще здесь?
Ганька испуганно съежился. Не поднимая глаз, прошмыгнул мимо паши к выходу. Стукнула дверь, и Калаш остался один.
«Эти рабы быстро наглеют. Стоит только одарить их милостью своей ласки, и они думают, что им можно все, – он недовольно поморщился. В гареме этот мальчик появился недавно и от того был особенно сладок паше. – Надо будет сказать Кудеяру, чтобы выпорол мальчишку. Но не слишком сильно. Все-таки Ганька последний мальчишка в гареме. Два предыдущих почему-то быстро подохли. Этот пока держится, хоть и кричит, бывает, благим матом по ночам, когда удовлетворяет некоторые особо изысканные причуды хозяина. Ничего, во дворце привыкли к ночным крикам, – он покачал головой. – Пока не появится новый, нужно его все-таки поберечь. Может, даже и не буду говорить Кудеяру. – Так и не определившись, паша толкнул тяжелую дверь покоев. – А эти женщины быстро приедаются. Сколько у меня жен? Шесть? А наложниц? Двенадцать. Пора обновить и женскую половину. Давно не пополнял гарем славянскими красотками».
Размышляя, паша не торопливо спустился по винтообразной лестнице, дверь, выходящая на улицу, чуть скрипнула. Распорядитель, услышав звук, выскочил навстречу. Склонившись в поклоне, уложил руки на груди.
– Ну, показывай, – паша  еще не понял, в каком расположении духа находится и потому держался нейтрально. – Что там у тебя сегодня? Опять полные развалюхи?
Кудеяр, резво развернувшись, указал рукой на ступеньки:
– Вот, пожалуйте, проходите, смотрите. Товар самый разный. Я уверен, Вам приглянется. Лично посмею предложить Вам одну очень недурную русскую.
Паша неспешно поднялся на помост, опережая распорядителя. Наверху остановился, сложив ладошки на толстом животе.
Сегодня ему приготовили трех женщин и одного мальчишку. Что ж, какой-никакой, а выбор. Хранителю крепости редко нравились новые рабы. Как правило, они попадали к нему на помост избитые, а то и покалеченные. Часто изможденные пленом, с понурыми плечами и взглядами. Таких он не любил. Паша предпочитал шустрых, с горящими глазами и гордо поднятыми головами – этих приятно ломать. Пытками, голодом, лишением сна. У Кудеяра с фантазией все нормально. Рано или поздно почти все сдавались. Ну, а если кто не желал уступать, для таких у палача припасен целый набор казней. Одна другой интересней. Отличное средство от скуки.
Паша начал осматривать свежее поступление с краю, как на базаре, переходя от плохого к лучшему. Кудеяр, зная привычки хозяина, специально выстроил их в нужном порядке. Первое предложение – пожилая женщина, босая, с потухшим взором, стояла у края помоста. Она не двигалась, лишь слегка покачивала головой, словно была не в себе.
– Эту можно на кухню, – с ходу определил паша.
– Совершенно верно,  многоуважаемый, я как раз это и хотел Вам предложить.
Рядом с ней отворачивалась молодуха с длинными распущенными белокурыми волосами. Нервно жумкая зажатый в ладонях платок, она не поднимала головы. «Новенькая, – догадался паша, – видать, пленили совсем недавно, русская еще не привыкла к новому положению. Но ничего, пообтешется, свыкнется», – мысленно хмыкнул Калаш, и его колючий взгляд скользнул по нежному телу девушки. – И очень быстро».
Отпустив колыхающийся живот, он приподнял двумя пальцами подбородок новенькой. Девушка задрожала, но перечить не посмела.
– Хороша! – оценил паша, разглядывая ее стройную фигуру. – Пожалуй, я ее осчастливлю. Пусть готовят для моего гарема. Беру. Будет тринадцатой наложницей. Счастливая цифра, а?
– Совершенно верно, многоуважаемый. Смею заметить, замечательный выбор, – обогнав  пашу, Кудеяр пристроился впереди. – Ну, а дальше уже нечего смотреть, –  засуетился он. – Этих ногайский князь Наиль отдал в счет долга.
– Ну-ка, ну-ка, – шагнув в сторону, Калаш замер, хитро прищурившись.
К темноволосой девушке со свежим, еще красноватым жутким шрамом через все лицо жался чем-то похожий на нее  мальчишка лет десяти-одиннадцати. Возможно, брат. Он был худ, грязен, но глаза гордеца, словно жили своей жизнью, кидая вокруг свирепые взгляды. «Эх, как дикий волчонок! Хорош, хорош!»
Девушка высоко поднимала подбородок, и от того казалось, глядит куда-то поверх головы невысокого паши. Она крепко прижимала к себе паренька, будто надеялась удержать его рядом. «Глупая», – паша снова, как недавно в покоях, поежился – в этот момент на него словно дохнуло знобящим ветерком. И дохнуло определенно от этой девки. Паша заинтересованно причмокнул языком:
– Какие дикие, а? Они мне нравятся. Особенно вот этот, мальчишка, – он хотел потрепать его щеку, но тот резко мотнул головой, уворачиваясь, и пальцы Калаша зависли в воздухе. Он кхекнул, довольная улыбка растянула толстые, мясистые губы. – Пожалуй, я его тоже возьму. Люблю объезжать диких… мальчишек.
Кудеяр тихо, но так, чтобы хозяин услышал, вздохнул:
– Боюсь, что этот бесенок не доставит Вам удовольствия, – он склонился так низко, что паша разглядел грязное пятно на голубой чалме. – Наиль сказал, они не поддаются воспитанию. Бедный князь измучился с ними.
Паша поморщился: он терпеть не мог грязных подчиненных. Но Кудеяр был незаменим при дворе, и паша счел за лучшее промолчать. Он недоуменно оглянулся:
– Как это не поддаются воспитанию? Они что, не боятся боли?
Кудеяр слега приподнял голову, и из-под чалмы выглянул, словно круглая монета, один блеклый глаз:
– Князь говорит, их легче убить, чем к чему-нибудь приспособить. Сами смотрите. Девчонка, чтобы не попасть в гарем к Наилю, изуродовала себе лицо. Косой порезала. А мальчишка почти полгода просидел в зиндане, но так и не поумнел. Вон, одна кожа и кости, а все зыркает. Может, их куда-нибудь на работы отправить, пусть глину месят, раз больше ни на что не годятся. Все не зря кормить.
Калаш пожевал губами – это движение его люди знали отлично: верный признак неудовольствия. Но в это раз Кудеяр на него не смотрел, а потому опасный сигнал ушел в пустоту:
– Ты, похоже, меня не понимаешь. Я же сказал: люблю объезжать диких. Ну, девчонка, ладно, пожалуй, не нужна, еще и порченная. Одной невесты на сегодня достаточно. Так и быть, отправляй ее куда хочешь. А вот мальчишку я заберу. Сейчас же! – он поймал сердитым взглядом неподвижный и ничего не выражающий глаз Кудеяра. За нарочитой  бессмысленностью Кудеяр умело прятал мысли, и паша знал об этом.
– И давай, шевелись быстрее. – Он наставительно, как нерадивому ученику, качнул кривым, волосатым пальцем перед носом распорядителя: хорошее утреннее настроение оказалось сильнее мимолетного неудовольствия. – Мальчишку отмыть, привести в божий вид, подкормить немножко. И как чуть сил наберет, приведешь ко мне. Да долго не тяни. А то у меня всего один остался, да и тот, не знаю, долго ли протянет.
Кудеяр снова спрятал глаз за низко намотанной на лоб чалмой, и темное пятно на ткани опять кольнуло тонкую душу паши. Но в этот раз он не стал проявлять неудовольствие даже про себя. «Хороший день, хорошие покупки, зачем обращать внимание на неприятности. Тем более, это не его неприятности и стоит только хрустнуть пальцами, как палач…»,  – додумывать паша не захотел. Может, в другой день. А пока его полностью устроила низко склоненная голова Кудеяра.
«То-то» – мысленно хмыкнул Калаш. – Знай, холоп, место. А то перечить вздумал. – Он еще раз оглядел щуплую фигурку отрока. Чересчур тонкий, ребра вон, выпирают, как на стиральной доске. Но если подкормить…»,  – удовлетворившись увиденным, паша шагнул к свежее обструганным ступеням.
– Да, – он обернулся, уже держась за ручку открытой двери, ведущей в покои. – Чуть не забыл. И этого, Ганьку, накажи немного. Думаю, пяток батогов хватит. Чтобы не расслаблялся. А то так и норовит против подумать, а я все чувствую.
Добравшись до прохладных коридоров Таш-кале, захлопнул за собой тяжелую дверь.  Шагая по гулкому коридору, уводящему в покои, он думал о мальчишке. Представив новое  приобретение на своем ложе, паша сладко улыбнулся.
– Ничего, и не таких обламывали.
Навстречу попалась служанка. Низко склонившись, она постаралась проскользнуть мимо. Но паша, еще не зная зачем, поймал ее за руку. Служанка испуганно съежилась.
– Посмотри на меня, – паша поднял подбородок женщины пальцем.
Служанка, холодея от ужаса, подчинилась. Серые глаза, чуть прикрытые выбившимся из-под платка седым волосом пожилой женщины, смотрели затравленно и не доставили Калашу никакого удовольствия. Скорей, почувствовал, как она неприятна. «Фу, какая старая и некрасивая. И забитая. И чего они так боятся? Я их и пальцем не трогаю. Как правило». И он от души хлестанул женщину ладошкой по щеке. Служанка отлетела к противоположной стене и затихла, свернувшись в клубочек. Неожиданно Калаш почувствовал, что настроение заметно улучшилось. Он потер покрасневшую ладонь и, уложив руки за спиной, зашагал по длинному коридору в глубь дворца.
Пашу ждали важные дела по подготовке крепости к возможной осаде. И хоть он не верил, что голозадые казаки смогут даже приблизиться к Аздаку на выстрел из пушки, но султан Мурат в Стамбуле требовал от него предпринять все меры к отражению возможной атаки.  Не без оснований считая себя добросовестным хранителем крепости, Калаш-паша намеревался честно выполнить все распоряжения султана, в независимости от того, что сам думал по этому поводу.

Глава 5
Дня через три, когда бывшие невольники начали понемногу привыкать к вольной жизни, на заре Муратко Рынгач подогнал к бараку телегу, которую тянула пара длинногривых лошадок. Из барака никто не вышел, и Муратко набрал в лёгкие воздуха:
– Казаки, дрыхните чё ли?
Таким голосом до Азова докричаться можно. Парни, протирая заспанные глаза, горохом высыпались на улицу. К этому времени в Черкасске из освобожденных гребцов осталась пятерка казаков, пожелавших воевать с турками. Остальные все уже пристроились. Серафим, отыскав в Черкасске родсвенников с Днепра, пока поселился у них. Он тоже собирлая идти с Татариновым. Кто в сотню к своим перебрался. Некоторые по станицам разошлись, собираясь нагрянуть в войско ближе к выходу. Или вообще остаться на Дону, чтобы защищать родные курени от разных татар да ногайцев, пока остальные казаки во главе с Татариновым Азов воюют. Человек восемь бывших гребцов, поклонившись напоследок казакам, освободивших их с галеры, направились домой в Россию к родным очагам.
Раннее солнце только показало золотистый краешек над городской стеной из двухметровых кольев, и желтовато-розовые отблески потекли по улице, окрасив в яркие цвета и дорогу, и мазанные стены куреней. Валуй, потеснив выскочившего раньше татарчонка, выбрался вперед:
– Чего случилось-то?
Дождавшись, пока последний парень выберется на улицу, Муратко пробасил:
– Сидайте живо, за лошадьми поедем. Не гоже казаку безлошадным на турку идти.
Космята с Дароней запрыгнули в телегу одновременно. Следом молчком сиганули Пешка и старший Лукин. И только Борзята, приседая на оставленный ему краешек, догадался поинтересоваться:
– А как же мы, не поемши?
Муратко усмехнулся, арапник  звучно щёлкнул в воздухе. Лошади, опасливо косясь на зажатый в кулачище возницы кнут, потрусили упругой рысью. Ворота распахнулись, и двойка вытянулась на пыльный шлях, теряющийся в залитой солнцем степи. Парни, теснясь на телеге, запрыгали в такт движению.
По дороге обсуждали нежданное счастье. Лошадь для казака – второе «я». Татарчонок размечтался о вороном жеребце, с высоким крупом и бешенными глазами. «Уж я его укорочу», потирал он маленькие почти коричневые ладошки. Космята считал, что лучше послушной и спокойной кобылы в бою быть не может. Дароня тоже хотел лошадь, «резвую и умную, чтобы всему научить». Валуй всю дорогу помалкивал, а Борзята, мечтательно закатывая глаза, рассуждал о сером в яблоках дончаке, что «любого турку на обед проглотит и не подавится». Лошадки неспешно трусили, помахивая нестриженными хвостами. Муратко, изредка шевеля слабыми вожжами, уклончиво отвечал на расспросы. Валуй, вспомнив о «двойной» фамилии атамана, повернулся к Муратко.
– Слышь, Рынгач.  А чего это вы давеча атамана Ивановым назвали, а вам ответили про какого-то Татаринова?
Тот неохотно покосился на Лукина:
– Его малым татары увезли. Родителей пришибли, а его забрали. Лет поболе десятка назад. Вырос при мурзе в Крыму. Обрезали его даже. Все стерпел. С его сыном вместе в салки играли. Те думали, Михайло уже татарином стал. В набег парня взяли, а он ночью сынка мурзовского прирезал, да к нашим на Дон убег. Потом признался, что все время, что там рос, мечтал когда-то поганым отомстить. А когда долго ждешь, чаще всего получается. Вот и Иванову случай представился. Наши его уже потом татариновым сыном прозвали. А кто он? Татаринов и есть. Сейчас, хучь в татарское платье его одень, среди них посели, не отличишь.
Лошади, будто тоже заслушавшись Рынгача, вдруг встали, крутя мордами. Правая рыжая кобыла задрала хвост. На землю хлынула толстая струя. Казаки невольно отпрянули.
– Но, сыкуха, пошла давай, – Муратко поднял арапник. 
Лошадь, скосив глаза, всхрапнула. Постромки натянулись, телега сдвинулась.
– А Каторжный тогда почему такой? – Борзята, пока Рынгач разговорился, решил выспросить сразу и про Ивана. – Он, что у турок на каторге много плавал?
– Каторжный-то? – Муратко, подергивая вожжи, оглянулся на младшего Лукина. – Тот, верно много на галерах ходил. Но не  у турок, а у казаков, бестолковая твоя голова. Наши годков пяток назад у османов две галеры отбили. Ну, на них и начали по всему побережью шастать. И крымскому, и турецкому, до Царьграда доходили, все окрестности тогда подчистили, Ивашка, когда бошки туркам рубил на стенах, крепко матерился, рассказывают. Те аж разбегались. То ли от сабли егошней, то ли от матюгов, – Муратко махнул хитрым глазами по серьезным лицам парней. – А выставить супротив наших своих хваленых янычар своих побоялся. Основная рать-то его в Персии неправильным мусульманам кишки выпускала, тут только гарнизон оставался.  – Муратко довольно усмехнулся. – Славно тогда погуляли.
Кочка подкинула телегу, и парни дружно подпрыгнули, хватаясь друг за друга. Выровнявшись, Борзята напомнил:
– И чаво дальше?
– А чаво дальше? Почти год Каторжный на этих галерах-каторгах поганых мучал. Пока они совсем не обозлись и на Ивана целый флот не выпустили. Да и то, Каторжный наш объегорил этих. Когда они его в плавнях зажали, Ваня турские каторги утопил, а весь хабар, что ни них вез, вывез стругами. И даже пушки все. Вот и прозвали его Каторжным.   
Заинтересованные историей, парни попытались еще поспрашивать Рынгача о судьбах атаманов, но тот, словно выполнив дневную норму слов, замолчал, отделываясь короткими междометиями.
Вскоре, убедившись, что больше от него ничего путного не услышишь, парни  оставили Рынгача в покое.
Шлях пылил под копытами выцветшей летой из косы невесты, ранние жаворонки кружили над высокой в сажень сухостойной травой, изредка выводя длинные запевы. Парни щурились на восток, негромко переговаривались. Валуй даже успел придремать.
Телега, покачавшись на крутом бугре, ускорившись, скатилась в низинку. А как пошли опять на подъем, вильнула с дороги на малопроезжую полевку. Все разом взбодрились, завертели головами. Но видимость упала до двух-трех локтей. Высокая трава обступила телегу, сухие метелки нависли над макушками, за шиворот посыпалась труха. Муратко хранил молчание, будто каменюка на развилке дороги. Притихли и парни, понимая, что осталось совсем немного. И точно. Саженей через двести травяной тын неожиданно расступился, и внизу открылась неглубокая балка. Дно и дальний склон ее, словно кто раскрасил в пегие, серые, вороные и рыжие оттенки. Везде, куда доставал глаз, паслись лошади, очень много, наверное, несколько тысяч. Длинные гривы взлетали, рассыпаясь на сотни мелких косичек – это ветер подкидывал, путал и перебирал конский волос, словно ребенок лохматил прически игрушкам.
Крайние жеребцы тут же встревожено повернулись навстречу телеге. Пара лохматых, здоровых собак напряженно замерли, оскалив даже издалека видно, мощные клыки. В стороне у шалаша чуть дымил слабый костерок, вокруг него расселись три казавшихся на дальнем расстоянии маленькими казака. А к ним уже спешил незнакомый кривоногий пастух. Махнув рукой собакам и что-то прокричав, он ускорил шаг. Собаки, потеряв инетерс к прибывшим, убежали.
– Сколько же здесь их-то? Вот богатство! – Пешка пытался охватить табун расширенными глазами. Но  у него плохо получалось.
– Да уж, – только и протянул Космята.
На ближайшем склоне парни углядели загон из жердей, в нем, подняв морды, прибывших разглядывал десяток лошадей самой разной масти.
Телега остановилась, запряженные лошадки дружно потянулись к траве.
– Здорово дневал, Муратко, – закричал казак, приближаясь. – А я уж заждался. Думал, чего случилось.
– Слава Богу, – отозвался Рынгач, лениво откладывая вожжи и кивая назад. – Во, молодёжь тебе привез, олошадиться.
Парни попрыгали с телеги. Разминаясь и потягиваясь, столпились у загона.
Облобызавшись с Муртко, пастух повернулся к казакам:
– Значится, за лошадьми прибыли?
Вопрос ответа не предполагал, но Борзята промолчать не мог:
– И за жеребцами тож.
Казак хитро прищурился:
– А управишься-то с конем?
Борзята уже не так уверенно оглянулся на ребят:
– А чего не управиться? Али мы не казаки?
–Чего уж ты их пугаешь-то? – пробасил Муратко. – Мы сюда не шутки шутковать прибыли, а по делу. 
Пастух хмыкнул:
– Казака разве ж жеребцом испугаешь? Нет, ну раз опасаетесь, тогда конечно. – И опустил глаза, пряча прыгающих в них карих бесенят.
Парни встревожено переглянулись: «Как же, кто-то подозревает их  в трусости. Даже если, и свой – все одно не дело». Борзята выставил грудь бочонком:
– А давай своего коня, испробуем.
Валуй опустил голову к плечу брата, губы чуть шевельнулись, не хотел, чтобы услыхали:
– Зачем тебе это? Точно подвох тут. А ежели грохнешься?
Но Борзяту сейчас бы и Татаринов не остановил: при товарищах и друзьях усомнились в его смелости и верхоконном умении. Проигнорировав слова брата, он потянул из-за пояса нагайку:
– Где ваш жеребец?
Пастух оглянулся на загон:
– Да вот он, ангел чистый, пегий тока. Видишь?
Крупный красавец с белыми широкими пятнами по вороному телу обманчиво смирно замер в стороне от остальных лошадей, придавливая верхнюю жердь загона длинной шеей. Мощный круп, мускулистые ноги, уши чуть прижаты. Борзята, как и все казаки разбирался в лошадях. С первого же взгляда понял, что конь только и думает, как бы вырваться на волю. Сильный и не укрощенный, будет сопротивляться, пока сил хватит. Впрочем, у себя на острове Лукиным приходилось справляться с необъезженными скакунами.
Муратко тоже оценил жеребца:
– Хорош! А чего вы его сюда загнали. Он же еще не годен к седлу?
– Потом расскажу, – пастух не желал откровенничать перед парнями. – Айда, если готов. Подсоблю малость.
Лукин младший не стал отказываться от помощи опытного коновода. Одно взнуздать – и то попробуй. Чужого может и не подпустить.
Оба перелезли в загон. Парни, возбужденно переговариваясь, выстроились вдоль жердей,  только Муратко остался на месте, невозмутимо теребя длинный ус. Остальные лошади  лишь равнодушно глянули на людей, не отвлекаясь от клочков сухой травы, разбросанной в загоне  а вот пегий встревожено развернулся. Каким-то образом он сразу понял: идут к нему. Уши еще больше прижались, ноздри возбужденно зафыркали, шея выгнулась дугой, жеребец не собирался сдаваться без боя. Борзята невольно залюбовался пегим. Широкий, высокий круп, покатая спина породистого дончака, мощные ноги, напоминающие жерди в загоне.  Каждая мыщца так и переливалась под тугой кожей. Белое пятно на густо-черной шкуре заиграло переливами, расплылось и, показалось, сменило форму. А, может, лучи поднявшегося солнышка высветили рисунок под другим углом. В этот момент младший Лукин понял, что не отступит, даже если суждено пару раз позорно сверзнуться. Чтобы не произошло, конь обязательно станет его. Парень решительно направился к пегому. Сбоку, на ходу разматывая веревку, катился на кривых ногах пастух.
– Не торопись шибко, счас я на него недоуздок накину. И это, сухарик возьми, – он протянул незаметно руку.
Борзяте стало стыдно: он не догадался захватить чего-нибудь съестного для лошади,  а это первое правило, если хочешь установить контакт с животным. Слава Богу, пастух за него сообразил. «Надо будет потом поблагодарить».
Борзята чуть окоротил шаг. Опустив морду, конь напряженно наблюдал за приближавшимися людьми. Пастух, спрятав веревку за спину, зачем-то улыбнулся. Конь не оценил. Стоял, как каменный, лишь ноздри подрагивали. Казак провел пальцами по конской щеке. Тот вскинулся, глаза зло блеснули. Борзята протянул руку, в потной ладони лежал сухарик. Жеребец знал, что такое хлеб. И не удержался. Уши поднялись – скорей всего, не укусит. Лиловый глаз скосился вниз, а губы уже тянулись к угощению.
Развивая успех,  парень погладил пегого по шее. За спиной затихли парни. Борзята почувствовал, как побежала струйка пота по спине. И в этот момент пастух накинул на коня недоуздок. Тот неожиданно воспринял его, как должное. Но в огромных глазах Лукин прочел другое: «Ну, ну... Наивные, сейчас-то я вам покажу… Еще посмотрим, кто кого». Выхватив чумбур из руки пастуха, Борзята одним движением взлетел на жеребца.
И в первый же момент чуть не грохнулся. Жеребец, похоже, ожидавший подобного, взлетел на свечку. Пастух упал  рядом, но тут же подскочил, краем глаза Борзята углядел его дергающиеся лопатки в такт бегу под стареньким зипуном. Дальше стало не до наблюдений. Конь с высоченной свечки упал на раздвинутые ноги, опустив морду почти до земли. Голова парня оказалась намного ниже зада. Лукин вцепился, как клещ. Задние ноги резко взбрыкнули, и Борзята за пару секунд чуть второй раз не оказался на земле. Только каким-то чудом ему удалось удержаться на ставшем вдруг скользком, как мыло, крупе. Жеребец завернул морду, пытаясь укусить наездника, но тот успел оттянуть коленку. Из-за жердей что-то кричали, но парень не слышал. Чумбур, судорожно зажатый в руке и дикий танец знающего, что делать жеребца. Это все, что умещалось в его сознании сейчас.
Конь, напрыгавшись и накозлив на месте, сообразил, что так просто нахального человека не скинуть. Вывернув длинную шею, он с места ударил в сумасшедший галоп. Борзята не помнил, когда ездил так быстро. Жеребец закрутил дугу вдоль ограды, изредка пытаясь козлить. Лошади при приближении пегого, шарахнулись в сторону. За лошадиными спинами пропали парни. И тут же головы друзей появились вновь – казаки забрались на забор. Борзята со всей дури стискивал конскую шею, не опасаясь малость и придушить – послушней станет. Но пока не становился.
Резко развернувшись, пегий галопом пошел на заграждение. Жерди прыгали перед глазами, стремительно приближаясь. Тут Борзята струхнул по-настоящему. Если до этого как-то и некогда было бояться, то теперь пришло самое время. А если он не остановиться? И со всего маху удариться об ограду? Как бы крепко не держался, а слететь – раз плюнуть. Борзята, зажмурившись, мысленно перекрестился. Внезапно жеребец, круто развернувшись, затормозил всеми четырьмя ногами. Парня понесло набок, он понял, еще чуть-чуть, и съедет. Из последних сил, он сжал ногами брюхо коня. И на какой-то момент замер. Жеребец не шевелился. Звуки голосов, словно сквозь толстую стену, пробились к сознанию парня.
Подняв голову, он увидел перед лицом потрескавшиеся сухие жерди. Позади кричали друзья, но что – не разобрал. Зато понял, что победил. Жеребец, вздрагивая кожей, тяжело дышал, но не двигался.
Подскочивший пастух, придержал сползающего парня. Ноги Борзяты дрожали, но улыбка растянула губы на все 32 зуба.
– Силён! – пастух довольно причмокнул. – Давно такого не видал. Он давеча одного нашего так уделал, что тот до сих пор, поди, не отошел. Ребра переломал. Во как.
Борзята прижался к потной шкуре пегого. Тот повернул морду, в его распахнутом лиловом глазе Борзята прочитал ясно: «Твоя взяла». 
Дыхание постепенно успокаивалось. Пастух кивнул в сторону выхода, где поджидал Муратко:
– Идем, что ли. Ты-то своего нашел. А друзья твои пока безлошадные.
Кивнув, Борзята, потянул за чумбур. Пегий послушно развернулся, повинуясь движению хозяина.
Муратко, склонив голову, ожидал их.
– Ну, рассказывай. Чаво его сюда загнали. Говорили же только про готовых к седлу? А про энтого полудикого речи не было.
Кривоногий стрельнул невинными глазами:
– Шибко кобыл любит. А силенок против вожака пока маловато. Тот бы загрыз его, и все. Пришлось спасать.
– Ясно, – он повернулся к Борзяте, тихо поглаживающему вздрагивающего коня. – Точно его возьмешь? Он же еще ничего не умеет. Учить придется. А времени-то уже нет почти.
Борзята блеснул счастливыми глазами:
– Научу. Он умный.
 – Точно умный, – встрял пастух. – Такой умный, что беда прямо.
– Ну как хошь, – Муратко отвернулся к парням, окружившим Борзяту с конем. – Выбрали лошадей?
Оказалось, все уже присмотрели себе скакунов. Пастух махнул рукой казакам, приглашая за собой в загон. Парни выстроились за ним.
Дароня, как и собирался, взял спокойную бурую лошадь и подпалинами на кончиках гривы и хвоста. Валуй выбрал опытного каурого жеребца, хорошо знакомого  с седлом. Его недавно пригнали в табун после смерти хозяина – казака-бобыля. Космята присмотрел себе тонконогую золотисто-буланную кобылу. А Пешка нашел трофейного коня, еще несколько месяцев назад ходившего под татарским седлом. Конь, словно сразу признав родственную душу, положил голову на плечо Пешки. Тот, светясь от радости, что-то шептал на ухо жеребцу по-своему. Пастух выделил казакам комплекты сбруи и назад ехали уже впереди телеги на своих лошадях.

Глава 6
– Не так малость, смотри, как я, – повернув коня, Муратко толкнул пятками.
Умный конь с места прыгнул в галоп. Есаул вскинул саблю над головой. Десяток саженей до выстроенных рядком лозин конь не проскакал – пролетел.  С легким свистом, провернувшись в полете, грозное оружие рухнуло на тонкий прут. Взгляд не уловил – попал или нет, блеснувшая голомля слилась со слепящей небесной синью. Прут даже не вздрогнул. Прошли секунды, Муратко, окоротив коня, уже разворачивался. Парни дружно в голос успели досчитать до пятнадцати. И только тут верхняя часть лозины плавно поползла по ровному срезу, а есаул, не глядя на дело рук своих, улыбаясь, направил коня шагом обратно. Валуй почесал затылок:
– Как же это у тебя получается?
– Дай-ка я ишшо разок, – Борзята объехал задумавшегося брата. Покрутил саблей, разминая плечо.
– Эх! – пегий жеребец поднялся на дыбы и, опустившись, рванул галопом.   
Парень вскинул саблю. Вжикнуло гибкое железо, и кончик  лозины, задержавшись до счета четыре, укоротился еще на вершок. Дождавшись, пока младший Лукин возвратится на исходную, есаул одобрительно кивнул сдерживающему довольную улыбку Борзяте:
– То добре, хлопец. Видно, что уменье есть. Только подправить надоть. Глянь ишшо разок. И все тоже гляньте. Вот так, вот так.., резче. С проворотом, – есаул уже который раз показывал выстроившимся перед ним всадникам приемы сабельной атаки.
Особым щиком считалось у казаков, если срубленная лозина не сразу сползет по срезу, а, словно не веря известию о своей смерти, задержится как можно дольше. Умелая рука могла так направить саблю, что тонкую камышинку даже ветром не качнет. А бывали, говорят, такие мастера, у которых срубленные лозины вовсе не падали, и срез снова затягивался. Может, сказки…
С конем Борзате повезло. Пегий быстро сообразил, что хозяин требует от него полного подчинения, и в каждой ситуации старался демонстрировать почти собачью преданность. Однако у него был пунктик: жеребец никого из станичников к себе не подпускал. Конь видный, многим казакам хотелось подойти поближе, рассмотреть его, а то и пощупать. Но угадав желание человека приблизиться, конь зло скалился, прижимая уши. Охота погладить жеребца у постороннего казака сразу пропадала. И только при появлении младшего Лукина жеребец как по мановению волшебной палочки преображался в смирного и послушного коня. Борзята нарадоваться не мог на четвероного друга.
Сотня Муратки Рынгача, входившая в тысячу Ивана Косого, набранная в большинстве из молодых ребят, многие из которых, как братья-близнецы, уже успели побывать в плену, тренировалась в Монастырском урочище. В эту же тысячу зачислены были  и другие знакомцы ребят, сейчас занимающиеся где-то на другом конце огромного поля, раскинувшегося меж двух донских проток. Сёмка Загоруй, Ратка Иванеев, коваль Гарх Половин… Правда, опытные бойцы не столько сами оттачивали навыки владения саблей, тут им равных особо и не находилось, сколько молодежь подтягивали.
Тренировки продолжались вторую неделю. Есаул Рынгач и старшина Фроська Головатый  гоняли народ с утра до вечера. К освобожденным гребцам с каторги Кудей-паши старые казаки относились снисходительно. Частенько, вместо того, чтобы отправлять парней на стрельбы из самопалов, возвращали к котлу – за внеочередной порцией каши. Ребята, под беззлобные смешки товарищей, охотно направляли коней к едальне. Поесть лишний раз завсегда на пользу, да и  понимали – без силы много не навоюешь.
К исходу второй недели бывшие пленники начали понемногу округляться. Уже не так выпирали ключицы, не вострились подбородки с первыми кудряшками вновь наметившихся бород (старые – неухоженные все посбривали), и ребра на голых торсах уже не все можно было сосчитать с первого взгляда. Да и уставать стали значительно меньше.
Продвигалось и обучение ратному делу. Почти все парни, натасканные в семьях отцами и дедами, неплохо владели саблями и ножами. Опытным наставникам оставалось только малое: кому-то подсказать новый прием, где-то отработать не очень четкое движение. Сложней всех ученье давалось Дароне. Парень из мужицкой семьи, предки из оружия только вилы знали да цеп. Вруну пришлось познавать сабельную науку с нуля. К исходу десяти дней у настырного парня кое-что начало получаться, но, все понимали, идти с такими знаниями на татар – чистое смертоубийство.
Прознав про его уменье заговорить кровь, залечить рану, лихоманку какую одолеть, ведун Гераська предложили парню перейти в обоз, где организовывалась лекарня. Но Дароня категорически отказался.
«Все воевать, а я болячки врачевать? – объяснял он товарищам. – Нетушки. Ежели чего, и так помогу, чем смогу. Но с лошади не сойду».
Атаманы уважили решение парня. На смерть идет, не в кустах отсидеться, тут не запретишь. И оставили в покое. Фроська, видя, что с саблей у того дружба не очень ладится, предложил вооружить парня кистенем. Силушка в руках имелась, с головой дружил. А техника у кистеня проще, за пару недель можно главные приемы освоить. Так и вышло. Дароня целыми днями вертел ядро, прилаженное прочным кожаным ремнем к кистенищу. Бился с чеканом и с коня, и пешим, и вскоре наладился сшибать головки камыша, почти не целясь и времени не теряя. В целом атаманы были довольны пополнением.
В этот раз сотню поделили на полусотни. Первые пятьдесят бойцов вместе с есаулом отрабатывали конную атаку, остальные под руководством старшины на другом конце широкой поляны, где когда-то стоял казачий городок, разоренный татарами, рубились между собой деревянными, а кто поумелей, и настоящими саблями, разбившись на пары.
В эти дни все Монастырское урочище на правом берегу Дона напоминало огромный тренировочный лагерь. Рядом тренировались другие сотни воинов. Всего к середине апреля лета 7145 от Сотворения Мира или в 1637 году, как будут считать спустя более чем 60 лет, после петровской реформы,  атаманы собрали около 6 тысяч казаков – огромная сила по тем временам. Последний раз такую ораву сабельников казаки видали лет десять назад, когда собирали объединенное с запорожцами войско против турок. Тогда удачно сходили. И крымские работорговые города, и предместья Стамбула надолго запомнили опустошительный набег. Одних только славянских рабов освободили более пяти тысяч.
Но чаще в походы уходили по полусотне, редко когда в ватагу сбивалось триста-четыреста бойцов. А тысячи две-три – это вообще раз в год-два на особо крупные дела, когда казакам противостояли многочисленные, в три-пять раз превышающие казачьи формирования армии ногаев или крымчаков. А то и тех и других вместе. Да еще и черкесами приправленные. И такие относительно небольшие отряды бивали врагов в девяти случаев из десяти. Успехи татар обычно случались, когда они нападали внезапно, вероломно, а казаки не готовились к обороне. А теперь-то, с такой силищей, сам Бог велел наказать нерусь за все их прегрешения, коих накопилось изрядно.
Крепость Азов давно уже костью сидела в казачьих глотках. Нашкодив в станичных городках, турки, татары, ногайцы, черкесы – желающих наловить казачьих да русских людей хватало с избытком – прятались за высокими крепостными стенами. Поди, выкури их оттуда. Казаки так врагов и называли – людоловы.
Почти треть казачьих сил составили запорожцы, несколько недель назад внезапно появившиеся на берегах Дона. Днепровцы планировали добраться морем до Персии, чтобы предложить свои услуги персидскому шаху, воевавшему в это время с Турцией. У себя на Днепре слишком много атаманов появилось, всем места и власти не хватало, вот и собрались казаки в чужие земли. Как раньше говорили – других посмотреть, да себя показать. Донцы, выслушав товарищей, сделали им встречное предложение – поучаствовать в походе на Азов и, после взятия крепости, остаться в ней жить навсегда. Донцы и днепровцы со стародавних времен  почитали друг друга как братья и в случае чего всегда приходили на помощь. И тут запорожцы не долго колебались. Между чужими персами и своими казаками и выбирать нечего. Тем более что воевать так и так с турками пришлось бы. Так хоть на своей, русской земле. А Азов, как убежище для турских войск, и запорожцам немало обид причинил. В общем, подумали для форсу более и… согласились. К землякам с Окраины, разместившимся на другом берегу узкой здесь протоки, на второй же день ушел Серафим Иващенко и не вернулся. Видно, нашел знакомцев.   
После занятий ребята собрались у шалашей, выстроенных кругом, на небольшом майдане перед костром. Борзята и еще несколько казаков поджаривали на прутах кусочки разломанной лепешки, для экономии припаса состряпанной пополам с рыбной мукой. Ее только что приволок от котла Пешка-татарчонок. Михась Колочко – опытный казак – один из немногих женатых, натирал саблю войлоком, чтобы если не острием, так блеском своим врагу урон нанесла. «В солнечную погоду зайчик, вовремя попавший в глаз турку, может жизнь спасти, – учил Михась. – Оно вроде чепуха, а в бою иной раз и соломинка оружием покажется. Нет там неважных мелочей».  Парни слушали и тоже войлоком запасались.  Тут же чинил порванную у ворота рубаху старшина Фроська Головатый.
– Ждем станицу из Москвы, – не отрываясь от занятия, тихо отвечал на вопрос Фроська. – Каторжный должен подвести боеприпасы и продукты. Своих маловато, особливо пороха и селитры. А на такую громадину идти с голыми руками – смысла нет.
–  Когда же он вернется? – высокий и чубатый Дароня Врун  пододвинул сапогом отлетевшую головешку. – Скоко еще тут сидеть будем, до лета што ли?
Старшина перекусил дерюжную нитку, оставившую на тонкотканной рубахе грубый шов:
– Сказывают, на подходе атаман Каторжный. Идет стругами, потому медленно. И вроде как царь казаков уважил – припасу боевого выдал, и жалованье, и тканей, и муки, и сухарей три воза. Как придет, так, атаманы говорят, и двинем.
– Так, когда же? – Борзята вытянул губы к поджаристому куску лепешки  и, обжигаясь, надкусил. –  Невтерпеж ужо. Сидим тут, сидим, и все без толку.
– А куда вы торопитесь-то? – вскинул брови Михась. – Ты вообще, Лукин, только недавно толще тени стал, саблю выше головы поднимать начал. А туда же: «Сидим-сидим».
Казаки тихо захмыкали. Пешка хихикнул громче всех. Валуй покосился на него неодобрительно. Татарчонок, не заметив взгляда Валуя, прищурил хитрые округлые глаза. Надув щеки, он с притворной натугой поднял саблю в ножнах на уровень плеча. И тут же вскочил, возмущенно втягивая воздух через зубы. Смачная затрещина Валуя чуть не скинула Пешку с бревна.
– Ты чего, э.., - дерёсси?
Казаки сдержанно засмеялись, и даже Михась Колочко хмыкнул, оставив ненадолго и так уже блестящую саблю в покое.
– А смешками не бросайси.
– Так я же не на тебя, а на Борзяту.
–  Мы с братцем завсегда заодно. Правда, младшой? – он приобнял брата.
Борзята смущенно опустил голову:
– А то. Но тут ты зря вмешался, – он мягко высвободился и, пригнувшись, дернулся к татарчонку, хватая его шею в замок. – Я бы и сам справился.
Татарчонок тоненько заверещал, притворяясь, будто очень больно. Казаки грохнули смехом. Космята серьёзно прокомментировал, мол, все, лабец татарчонку, Лукины его зараз заставят Спасу молиться. Фроська обеспокоенно поднял голову. Увидев, что парни дуркуют, промолчал, улыбнувшись в усы.
– Будешь ишшо над казаком хихикать? – не замечая притворных воплей Пешки, Борзята еще крепче сжал шею.
– Не, не, не буду.., чё ты, шутков не понимаешь? – он вцепился в крепкую руку Борзяты.
– Не-а, не понимаю.
– Не буду, честно, честно, клянуси…
– Спасом клянись.
Пешка дернулся, пытаясь вырваться. Но не тут-то было. Борзята держал крепко.
– Ну так чё? Бошку отломать тебе, чё ли?
– Не, все, все.., сдаюся. Клянусь Спасом, истинный крест, – он попытался перекреститься, но зажатым и завернутым набок получилось плохо.
– Ну вот, чего я говорил, – Космята снова не улыбнулся, зато казаки рассмеялись. – Еще малость, и он по-нашему молиться начнет, бусурманин-то.
Борзята отпустил татарчонка, и тот, потирая шею и морщась, неторопливо уселся:
– У, бугай здоровый. Ниче, я тебе отомщу. Как ты без брата будешь. Это ты с Валуем такой смелый...
Борзята дернулся в сторону татарчонка, и тот подхватился, отбегая на несколько шагов.
Дружный гогот перекрыл удовлетворенное «то-то!» Борзяты.
– Ну, а всё-таки, – Валуй, дождавшись, пока отсмеются, вернулся к прерванному разговору. – Когда атаманы станицу ждут? Завтра, через неделю..? Хуть так-то скажи.
– Скоро, – отрезал Фроська, надевая через голову зашитую рубаху. – Вам ишшо знать рано. Молоко на губах не обсохло.
Борзята вздохнул, принимая от брата разломанный кусочек лепешки.
– Мужик врага ждет, казак врага ищет.
Фроська вскинул подбородок:
– Ищет-то ищет, да и головой думать надо. Силу сначала собрать, оружие, подготовиться. А как казаки все подъедут, так собором и черта поборем. А вам еще тренироваться и тренироваться.
– Так уже ж получается. И неплохо.
– До «неплохо» тебе, як до Индии пешим, – поддержал товарища Михась Колочко. – Вот у меня – неплохо, у Фроськи тоже. У атаманов – хорошо. У Косого, к примеру, Михайлы Татаринова, Васильева Наума, Каторжного Ивана. Так на то они и атаманы. Казаки многие, что постарше, тоже науку сабельную туго знают. А вам, желторотикам, еще расти и расти.
Поднявшись, старшина кинул саблю в ножны.
 – Верно Михась говорит. И на сегодня все. Доедайте лепеху и на боковую. Завтра раненько подниму – скоро в бой, а вы.., – он поискал слово, – про глупости спрашиваете.
Казаки проводили глазами удаляющуюся спину старшины и, дожевывая хрустящие скибы, тоже начали подниматься.
Космята, порывшись в дорожной суме,  извлек из нее кинжал в простых кожаных ножнах.  Повертев в руках, бережно приладил его на пояс рядом с еще одним, упрятанным в деревянный чехол.
Валуй, заметив движения друга, остановился:
– На кой тебе второй?
В него уткнулся Борзята. И тоже заинтересованно замер.
Степанков поднял голову:
 – Запас завсегда не лишний. А вдруг один потеряю али сломается? Чаво тогда?
– Ага, как ты без ножа станешь турку-то бить? – Борзята ехидно улыбнулся. – Его же одной саблей не возьмешь.
Старший Лукин хмыкнул:
– Не удобно же. И так на поясе всего навешано: и лядунка, и пульница, и кошель. А ишшо два ножа. Куда все?
– Вы за меня не переживайте. Мой пояс, мне удобно, – Космята резко поднялся, всем видом показывая, что  ему здесь больше нечего обсуждать.
 – Ты глянь на него, – младший Лукин дурашливо покачал головой. –  И спросить ничего нельзя.
– Что вы до меня докопались? – Космята обернулся, уже уходя. – Вообще, спать команда дадена. А не… балаболить.
Степанков спешно нырнул в шалаш.
Лукины дружно усмехнулись, полезли следом.
Ночь опустилась прохладой, зазвенели первые комары, путаясь в камышах. Парням не спалось. Борзята махнул рукой. Долгоносик, возмущенно зазвенев, увернулся.
– Вот, кровопивцы, шиш уснешь.
Дароня, поерзав, пододвинул голову к его уху:
– Слышь, Борзя. Не спишь ведь?
– С этими комарами поспишь.
Дароня Врун вздохнул:
– А я все о той дивчине думаю.
– Какой дивчине? – не понял Борзята.
– Ну, той, что тогда в Черкасске видали, с коромыслом.
– А.., помню. А чё думаешь?
– Да вот это. В душу запала. Думаю, как Азов возьмем, поеду – найду ее. Поможешь посватать.
– Эге! – Борзята даже привстал на локте. Ну ты, Врун, даешь. Какой из меня сват? Старшину попроси, али есаула. Им можно – они старые.
Дароня, почмокав в темноте губами, тоже уперся локтем:
– А не откажут?
– А это как себя на штурме покажешь.
– Да.., – протянул Дароня. – Показать себя – то не сложно, сложно, чтобы атаманы заметили. Ну не тереться же мне подле них все время? Че это будет? Черт-ти что это будет.
– За это не переживай, – Борзята опустился на солому. – Ежели они не увидят, мы подскажем. На что друзья?
Врун, опустившись на спину, твердо сказал:
– Точно, вот совершу подвиг какой-нибудь и попрошу казаков посватать. Родители мои под Валуйками пропали. Земля у нас там. Всей семьей гурты ставили, да все безоружные. И тут татарва налетела. Всех побили. А меня да сестренку малую в плен утащили. Мне тогда шестнадцать всего было. Эх, жаль далеко от города землю работали. Так бы из крепости помощь могла успеть. Там же казаки. Они бы уж с татарвой справились. Кроме как атаманов да вас никого у меня нет нынче.
– Слышь, Врун, все спросить хочу. Ты где шептати выучился? Да так складно.
– У меня дед колдун. Был. Тогда и его порубали. – Дароня вздохнул и помолчал. –  Он и научил. 
– Так ты эту дивчину приворожи. Умеешь, поди.
– Не..е, - Дароня закинул руку за голову. – Этому дед не учил. Да если бы и учил. Тут надоть по-настоящему, чтобы и она на меня запала. А то, что это за семья будет, если сразу с колдовства и с хитрости. Нет, так не годится.
– Валуй приподнял голову:
– Хорош, что ли? Спать охота.
– Все, все,  – прошептал Дароня, – спим.
Казаки еще немного поворочались, и в шалаше затихло. Борзята вскоре засопел. Валуй, уткнувшись носом в прелую солому, чуток похрапывал. Космята толкнул его в плечо, и тот замолчал.
Дароня не спал. Мечтал о дивчине с синими глазами. Вспоминал ее звонкий смешок, свою неловкость, как запнулся на тропке. И в смущенной душе распускались синие цветы, первоцветы. Этой ночью он поверил, что обязательно найдет девушку. И посватает. А там уж, как Бог положит. О том, что у нее уже может быть жених, и она не захочет пойти за него, да и его могут убить при штурме крепости, он даже не думал. Парень, не переставая улыбаться светлым мыслям, уснул почти под утро, когда рассвет еще не разливался в безоблачном небе, но первые признаки светлеющего востока уже зарождались в его глубине.
На  следующий день есаул Рынгач выстроил сотню сразу после завтрака и легкой разминки. Ее казаки делали самостоятельно. Братья Лукины и Пешка, тепло относились друг к другу еще в плену, а здесь, несмотря на частые перепалки, по-настоящему подружились. В строю они обычно становились гуртом, старясь пристроиться под боком у Михася – умного и опытного казака. Рядом с  ними чаще всего пристраивались Дароня Врун и Космята Степанков. Как-то так получилось, что Михась более всего выделял эту дружную пятерку. Но и более других гонял, стараясь научить всему, что знал сам. Парни перенимали быстро, учились охотно, как и остальные молодые ребята. Старые казаки, меж собой тихо похваливали молодежь, теребя длинные усы. Но вслух об этом не говорили и даже виду не показывали. Не зачем молодняку ведать, что хороши. Нехай считают, что еще много не знают – для дела больше пользы будет.

Глава 7
Утро выдалось теплым. Туман над таящейся в зарослях протокой уже растягивался в прозрачные полоски. Низкое солнце слепило казаков, и они, щурясь, строили над бровями козырьки ладонями. Сотня лошадей, тихо позвякивая удилами, перетаптывалась под пытающимися удержать их на месте всадниками.
Муратко заломил шапку на затылок. Чуть дернув повод и бросив руку с нагайкой вдоль тела, медленно прошествовал мимо выстроившихся неровным полукругом  станичников. Проехал до середины строя, внимательно вглядываясь в лица ребят, словно решая в уме какую-то трудную задачу. Остановив коня напротив близнецов, поиграл нагайкой в руке:
– Казаки, – от зычного голоса конь вздрогнул и есаул, прежде чем продолжить, придержал его. – Ныне мы с вами в игру поиграем. Казаки-разбойники, называется. Установка такая: с верхов Дона в крепость Азов пробирается лазутчик. Несет врагам тайные сведения о нашем войске. Ваша задача – его туда не пустить. Другими словами, споймать и доставить к атаману, то бишь, к нам со старшиной. Для этого разобьем вас на пятерки и отправим по разным сторонам, кому куда выпадет, – он помолчал, разглядывая бойцов. – Вводная понятна? Вопросы есть?
Борзята, конечно, не промолчал:
– А лазутчики-то всамделишные будут? Али мы так, в пустую погуляем?
Муратко пригладил по очереди сначала один ус, затем другой:
 – Лазутчики будут. Кто такие, вам знать не обязательно, но предупреждаю, поскольку они тоже наши, а вы, покамест, не на войне, лупасить их и обижать разно не рекомендую. Для вашего же здоровья. Потому как казаки отбираются в шпиёны уважаемые. И вас пятерых уделать могут, как Бог черепаху. Понятно? – он возвысил голос.
Казаки недружно загудели  в ответ:
– А ежели они первые начнут, нам чё, и сдачи не дать?
– Не начнут, потому предупреждены: молодежь не обижать шибко. Понятно?
– Ха, еще кто кого обидит, – Космята сказал негромко, и его услышали только рядом стоящие.
Остальные дружно гаркнули:
– Понятно!
– Так и быть, старших шибко обижать не будем, – Валуй многозначительно потёр выставленный кулак. 
– Но-но, – Муратко удержал рвущихся из глаз бесенят – настрой у молодёжи создал нужный, они теперь наизнанку вывернутся, а «лазутчиков» споймают, – Шибко-то не балуйте. – Он пригнулся к заворачивающему шею коню. – Казаки, слушай мою команду: на пятерки разойдись.
Валуй ухватил за локоть брата, тот зацепил Пешку. Неровный строй дернулся и понемногу раскололся на маленькие отряды. Рядом с Пешкой и братьями остались Дароня и Космята.
– Кажись, пятерка есть, – огляделся Борзята. – Ясно, меня старшим выбирайте.
– Это почему, тебя? – поинтересовался Валуй.
– Так больше ж некого, – он пожал плечами.
Дароня усмехнулся:
– Я за Валуя голосовать стану.
– И я, – поддержал его Космята.
Борзята с наигранной растерянностью оглянулся на татарчонка:
– А ты, Пешка, тоже не за меня?
Пешка, блеснув хитрыми глазами, ответил нарочито равнодушно:
– А мне барабер  кого слушать, если не меня выбираете, – и не удержался – хихикнул. – Ясно, я за Валуя. Он не такой дуболом, как ты, и шею мне не давил давеча.
– Кто это тут дуболом? – слегка обиделся Борзята.
Брат положил ему руку на плечо:
– Ладно, не куксись. Все равно я тебя старше.
– Ага, старше! На час?
– Ну, на часок, а все старше. Так что поклонись большаку.
– Тем боле ты один против троих, – уточнил Космята. – А то гуртом наваляем, и брат не заступится.
Борзята хмыкнул:
– Да добре-добре. Все равно он без моего совета и с места не съедет, – и быстро пригнулся – ладошка Валуя пролетела над самим затылком.
Не дожидаясь, пока брат повторит движение, он завернул повод жеребца:
– Сильный, сильный.., а я быстрый.
– Ладно, шустрый, айда до старшины направление получать.
Улыбаясь, казаки тронули коней.

В лиманах шумел ветер, и кричала разная водоплавающая птица. Последнюю неделю, как потеплело, на здешних берегах ее появилось немерено. Голодные апрельские комары пищали в весеннем воздухе.  Валуй, пришлепнув на щеке одного особенно назойливого, оглянулся на товарищей-рыскарей, засевших в чекане:
– Борзята, Дароня, давайте-ка переберитесь вон на тот уголок заливчика. Если кто там амором  проскочит, мы можем и не поспеть. Тут через протоку переплыл и все – гоняйся за ним до самой крепости.
Борзята кивнул. Махнув рукой Вруну, призывая двигаться за собой, скользнул в густую прошлогоднюю траву, большими комками слежавшуюся на берегу протоки. Он все-таки назначил себя главным, хотя бы среди двоих.
Казаки устроились в чекане по-над берегом, вытоптав в середине его небольшой пятачок. Чтобы не вымочиться в прибрежной слякоти, застелили ее сухими жердями. Сидели уже часа три. Отсюда хорошо просматривалось, а больше прослушивалось все небольшое, свободное пространство впереди, поскольку стояла сушь, и лес, и камыш хрустели под любыми самыми тихими шагами. Походный атаман снова вгляделся в разворачивающийся перед ними широкий плес, почти сплошняком заросший камышом, другой берег, спрятанный за такой же стеной чекана, выходивший к протоке лесок, забитый ивой, лещиной и ракитой. Тихо и мирно. Старшина определил им этот самый спокойный, по мнению младшего брата, участок донских проток назло. Чтобы понапрасну мучились. И никто не появится, никакой «лазутчик». Они все наверняка на других участках пойдут. Валуй, хоть и не стал спорить с братом, но такую возможность не исключил. Однако смотреть все едино надо внимательно. Вот будет потеха «старичкам», если парни кого пропустят.
Через эту протоку вообще-то не так просто пробраться к крепости. На пути встретились бы помимо этого ерика еще широкая болотина и дебри алевады, в которых заплутать – раз плюнуть. Да и утопнуть можно в легкую. Казаки не сомневались, сюда вражий гонец сунется в самую последнюю очередь. Но задание – есть задание, хочешь-не хочешь, а отработать его надо добросовестно, чтобы потом не пришлось отводить глаза в ответ на неприятные вопросы старшины.
Атаман проводил товарищей, проскочивших, пригибаясь, свободное пространство, внимательным взглядом. Дождавшись, пока они скроются в густом камыше, опустился на выпирающую жердину. По раскачивающимся вершинкам камыша легко  определил, где они, примерно, устроились. Кивнув, отметил удовлетворенно:
– Хорошо сховались.
И только устроился поудобней, как Пешка тронул его напряженной рукой. Валуй медленно, чтобы не привлечь внимания врага, если таковой появился, оглянулся. Татарчонок тыкал пальцем в сторону от реки, куда-то в глубь леска. Космята, зажимая ладонью сразу два ножа на поясе, тоже вглядывался туда. Старший Лукин продолжил взглядом линию вытянутого пальца товарища. В густых тонких ветках диколесья он разглядел сначала чернявую голову, а затем и руку человека с зажатой в кулаке саблей. Казакам повезло. Если бы Борзята с Дароней только что не привлекли внимание незнакомца, перебегая на новое место, тот вряд ли бы высунулся. О существовании остальных казаков он, похоже, не догадывался.
– Вот те на, – прошептал Валуй. – А что это он с оружием-то в руках? Чай, не на врагов идет?
– Станет сильно баловать – по башке получит, – прокомментировал Космята.
– Ага, и по морде тож, – согласился Пешка.
Тем временем человек, выяснив, где находятся два обнаруженных им засадника, пригнувшись, отправился вокруг плеса с другой от виденных им казаков стороны. По всему, в его планы не входила встреча с людьми. Он двигался ползком, ловко лавируя между прошлогодними травяными кочками и направляясь прямиком на атамана с товарищами.
Казаки прижались к лагам. Стоило «лазутчику»  проскочить мимо островка чекана, в котором притаились засадники, и путь на Азов, хоть и опасный, путанный, но при определенном везении и опыте одолимый, открывался ему.
Качался чекан над головой, шумел в его сплетениях вольный ветер. Комар присел на щеку Валуя и, быстро отыскав подходящее место, напивался крови. Атаман терпел, боясь неосторожным движением выдать себя и засаду. Казаки, несмотря на то, что перед ними сейчас явно развертывалось действие условной игры «казаки-разбойники», и к засаде приближался, не враг, а свой, такой же, как и они, казак, намеревались действовать решительно. Наверняка, атаманы потом расспросят «старичка», как его ловили.
Человек подполз к самой границе камыша и замер, тревожно оглядываясь. Лицо его скрывали заросли, но часть напряженно повернутой спины в зеленом зипуне казаки наблюдали через прорехи в былках. Лучшего момента для нападения нельзя было и придумать. Валуй прижал турецкий сапог к лагам и, резко оттолкнувшись, прыгнул первым. Уже в прыжке он понял, что «лазутчик» каким-то образом успел развернуться, и нападение не стало для него неожиданным. В доли секунды старший Лукин успел отбить  направленную ему в грудь саблю и всей тяжестью рухнул… на траву. Почему-то человека там, где казаки видели его мгновение назад, не оказалось. Краем глаза атаман заметил, как из зарослей, словно камышовые коты, яростно выскакивают товарищи. Пешка успел захватить уворачивающегося «лазутчика» за шею, Космята двумя руками сдерживал кулак с зажатой саблей. Человек свирепо морщился и с рычанием пытался вырваться, вторая рука его изо всех сил колотила татарчонка, по чему придется. Тот уклонялся, но шею не выпускал. Все это Валуй уяснил для себя, пока вскакивал на ноги. Долго не раздумывая, он подхватил попавший под руку обломок сухостоя, забракованного  недавно им же, как слишком короткий для настила, и от души приложился к вывернутому вбок затылку незнакомца. Руки его тут же обмякли, и казаки, только что из последних сил удерживающие матерого «лазутчика», упали рядом, громко дыша.
– Здоровый, гад, – Космята поднялся первым.
– Сильный, еле дерзал, – Пешка, вывернув из его ладони саблю, поднялся.
Валуй встал на колено, заглядывая незнакомцу в лицо. Позади раздался приглушенный топот ног: Борзята и Дароня остановились за спиной:
– Вы его, чего? Убили? – младший Лукин ошалело захлопал ресницами.
– Не боись, дышит, – Валуй быстро оглядел лежащего без сознания «вражьего посланника».  Он оказался высоким и крупным. Широкие плечи, обтянутые тугим зипуном, лопатообразные ладони с толстыми пальцами,  аккуратно подстриженная  борода с клоком седины, кудрявый волос, падающий на плечи – он мог быть кем угодно, хоть турком, хоть греком, хоть казаком. Но среди своих парни его не видели. Правда, это еще ни о чем не говорило. Атаманы могли попросить сыграть «лазутчиков» товарищей из других тысяч.
– Связать бы его, пока не очнулся, – Космята разминал натруженные пальцы. – Что-то он того, шибко крученный.
Дароня молча распустил приготовленной отрез веревки.
Связав по-прежнему несопротивляющегося пленника по ногам и рукам, казаки уселись вокруг, по-татарски скрестив ноги.
– Знатная сабля! – Борзята подтянул эфес, украшенный уральским стеклом, к глазам. – Поди, старинная.
– Он меня ею чуть не проткнул, – атаман покосился на острие, играющее в ярких весенних лучах. – Еле отбил. – Дай посмотреть.
– Зачем тебе сабля, – поинтересовался Космята. – все одно ничего не понимаешь.
– Ага, – обиделся Валуй. – Ты понимаешь.
– А как же. Сразу видно – так себе сабля. Дай-ка.
– А вот шиш тебе. Два ножа повесил, и две сабли хошь?
Парни хмыкнули.
– Ему что в руки попало, то пропало. Не давай, – Борзята откровенно хихикал над другом.
– Сами вы… такие, – Степанков демонстративно отвернулся.
– А вдруг он не очнется? – качнувшись вперед, татарчонок прижал ухо к груди пленника.
– Должон очнуться, – неуверенно протянул Валуй.   
– Турецкая сила! – Космята резко отпрянул.
«Лазутчик», резко выгнувшись, перевернулся на бок, дергаясь всем телом. От его злобного взгляда Дароня даже подскочил.
– Э..эй! – Валуй упер в грудь незнакомца его же саблю. – Ты чего это? Чего дергаешьси? Не нравится, что споймали?
Пленник на миг замер, подняв глаза на казаков:
–  А ну, развяжите, сучьи дети. Вам же лучше будет. Сам ослобожусь – всех порешу.
Борзята потянулся пятерней к затылку:
– Нет, ну какой борзый. Не смог незаметно проскочить – признай, что не вышло, тогда развяжем.
Атаман присел рядом на корточки:
– Ты, может, обижаешься, что по голове стукнул? Так, я же это.., не нарочно, сам виноват, шибко вертелся.
– Развязывайте, едрит вашу, пока добрый, – пленник снова задергался. – Казачье долбанное, сейчас сам вам по голове настучу.
Парни недоуменно переглянулись. Что-то не вязалось. Не мог свой, казак, бросаться такими обидными словами.
Почти одновременно они подсели поближе:
– Казака и под рогожкой видать, – задумчиво протянул Космята. – А этот на казака и не похож.
– А ну, – Валуй склонился к нему, – а ты вообще кто таков?
Тот прищурился:
– Не видишь, что ли? Я посланник самого турецкого посла Фомы Кантакузина. Следую по важному государственному делу. Вы не имеете права меня останавливать, я нахожусь под защитой могучей Турции. Послов вообще не можно трогать. Вот, дремучий лес!  Давайте, развязывайте, и будем считать, что я вас простил.
– Вот это он брешет, – Пешка широко улыбнулся. – А ведь, мы, казаки, распойника памали.
– А верно. – Борзята усмехнулся. – Скажи-ка нам, друг ситный, что ты, посланник важный, в этих протоках делаешь? Тебе, если ты по государственному делу на казачьей земле находишься,  самое то по широкому Дону на струге идти. А не в тай алевадами пробираться. То-то я сразу смекнул, как-то странно он себя ведет – саблей в грудь тычет.
Пленник ненавидяще уставился на казаков:
– Ну, это вам еще зачтется. Всем наши янычары головы порубят.
Атаман выпрямился:
– Вот он себя и назвал. Янычары у него – свои! Ну-ка, други, руби носилки, понесем вражью морду в лагерь. Нехай Муратко полюбуется, какую мы дичь в силки споймали.
Дароня и Космята дружно выдернули из ножен, притороченных за спинами, сабли. Татарчонок уже нагибал молодую ракиту, намереваясь срубить ее под корешок.
Дорога в урочище Монастырское затянулась. Там, где налегке проскочили, не заметив, теперь тащились еле-еле. Приходилось всякий раз придумывать, как переправить связанного через очередную узкую протоку. И хоть не так уж их много встретилось казакам, но намучались изрядно. Еще и пленник норовил вывернуться из носилок, не прекращая стращать казаков местью янычар. После двух падений, казаки накрепко привязали его к носилкам и дальше уже продолжали путь без остановок. Но все равно, отягощенные тяжелой ношей, а в лазутчике определили не менее восьми пудов, двигались медленно. К Монастырскому урочищу парни добрались в первых сумерках.
Лагерь не спал. По всему огромному пространству горели десятки костров. Уставшие бойцы ужинали, другие чистили оружие или натирали травяными валками коней после напряженного тренировочного дня. Сопровождаемые участливыми вопросами – казаки думали – несут раненого, рыскари, нигде не останавливаясь, проследовали к шалашу Рынгача и старшины. Пока дошли до места, объясняя по пути, что несут шпиона,  за ними увязалась добрая полусотня любопытных товарищей.
Муратко, заслышав шум, сам вышел навстречу из камышового домика.
– Что за шум, а драки нет? Лукины, вы, что ли, народ баламутите?
Дароня и Пешка аккуратно опустили носилки. Пленник лежал смирно, похоже, смирившись с участью.
– Вот, принимай лазутчика, – Борзята протянул атаману трофейную саблю. – Хотел нас порубить.
Рынгач, не глядя, принял оружие.
– Ба, а мне твое обличье знакомо! Никак Василий-грек? – Муратко передал саблю подоспевшему на шум старшине. – Какими судьбами? Развяжите!
Борзята и Дароня склонились над пленником, ухватившись за узлы веревок. Тот невозмутимо смотрел куда-то мимо всех. Дождавшись, когда его освободят, лазутчик присел, массируя запястья:
– Как вы посмели задержать посланника Кантакузина – знатного вельможи турецкого? Быть вам за это кнутами  битыми, – важно поджав губы, он отвернулся. – Зовите атамана. Пора уже прекращать этот балаган.
Муратко поднял глаза на казаков:
– Где вы этого… посла отловили, говорите?
Борзята чуть опередил Валуя:
– На дальней протоке, где ты нам велел сторожить. Сам на нас вышел.
– Ага, на дальней, значит. Очень интересно, – он перевел взгляд на пленника. – Как ты это объяснишь, а, Вася? Что, заглянул рыбки половить? – он присел перед лазутчиком, насмешливо заглядывая в его лицо.
– Не твое дело, – не так уверенно пробубнил тот. – Ничего больше не скажу.
В толпе казаков рассмеялись. Выпрямившись, Муратко тоже усмехнулся:
– Это ты так думаешь. А вот я по-другому кумекаю. Так, казаки, поднимайте этого… Васю и айда за мной к Татаринову. Вы его словили, вам его и на атаманов суд доставить.
Валуй и Космята, ближе всех оказавшиеся к лазутчику, живо подхватили того под руки. Одновременно дернув, поставили на ноги. Он не сопротивлялся, лишь в глазах мелькнула легкая растерянность. Похоже, от только сейчас начал понимать, что так просто его не отпустят.
Есаул, раздвигая плечом любопытных казаков, а их набежало уже больше сотни, двинулся вглубь становища. За ним, придерживая пленника под руки, пошагала пятерка Валуя.
– Плетки казачьей испробует на вкус, як соловей, запоет, – крикнул кто-то вслед.
– Ага, дазе, как в детстве в пеленки писал – вспомнит.
Валуй, узнав голос Сёмки, с улыбкой оглянулся. Загоруй, толкавшийся в группе «старых» казаков, широко разщеперя рот, смеялся вместе со всеми.
Татаринова на месте не оказалось. В халабуде нашелся только батюшка Тихон. Склонившись над самодельной картой Азова и окрестностей, нарисованной на полотне грубой ткани, он что-то внимательно разглядывал. Казаки подвели пленника к Тихону, заинтересованно поднявшему глаза. Выслушав парней, батюшка довольно потер ладони и развернул лазутчика спиной:
– А ну подставляй руки, вязать тебя буду, шо бы ничо не учудил.
Тот понуро подставил ладони.
– Кто споймал?
Муратко кивнул на скромно потупившегося Валуя:
– Вон энтот, Лукин, с такой же молодежью, только вчера на галере веслами махал, а сегодня уже, вишь, отличился.
– Молодец! – батюшка, хлопнув Лукина по плечу, обернулся к Рынгачу. – Как говориться, кому есть талан , тот будет атаман. Если так начинает, апосля в знатного казачину вырастет.
– Этот могет, и брат-близнец у него такой же шустрый.
– Буду Косому говорить в десятские его ставить. Не возражаешь?
– Отчего возражать, нормальный казак, серьезный.  Справится.
– Отче наш знаешь? – Тихон повернулся к Валую.
– А то, с детства научен.
– Вот это казак, я понимаю, – батюшка одобрительно похлопал засмущавшегося Валуя по спине.
Дождавшись, пока пленника накрепко увяжут, казаки попрощались с Тихоном. И только уже приближаясь к лагерю, они узнали, почему нет на месте Татаринова: пробегавший мимо какой-то заполошный казак сообщил новость – к берегу причалили струги с московской станицей атамана Каторжного.

Глава 8
Темнело на глазах. Струги, с разгону взлетев на низкий берег и задрав носы, словно важничающие павлины, попали в водоворот накинувшихся казаков. Хотели разгрузить суда до темноты и потому спешили. На берегу, как стога в пору сенокоса, росли кучи из мешков, набитых зерном и мукой. Выстраивались целые этажи просмоленных бочек с военным припасом. В груды сваливались ядра самого разного калибра, сундуки с сеченным дробью, выстраивались рядком лафеты, отдельно стволы мортир  и тюфяков  – «Эх, царь-молодец, уважил казаков!»
Составлялись в пирамиды мушкеты и самопалы, тоже всякие. С особым вниманием, на ходу рассматривая, чуть ли не на зуб пробуя, таскали казаки узды, седла, попоны. Шум и радостные крики, смех и шутки разлетались от берега во все стороны под холодными гулкими небесами. Наблюдатель от турок, если бы такой отважился засесть где-нибудь неподалеку, решил бы, что у станичников не иначе праздник. И почти не ошибся бы. «Теперь-то уж двинет турку, – потирали казаки руки. – Только щепки полетят да головы басурманские. С таким-то запасом»!
Одновременно со стругами берегом до лагеря добрались рыскари из Валуек. Две сотни казаков-добровольцев под предводительством седоусого сотника Порфирия Лукаша. Иван Косой, взяв валуйских в оборот, куда-то увел, пропав на добрый час. А появился вновь один уже в сумерках.
Но, как не спешили, все равно малость не успели.  Вечерний полумрак по-весеннему неожиданно сменился наплывающей тьмою. Струги быстро теряли очертания, размывались в вечернем сумраке. Толпа казаков, сновавших вокруг судна, редела вместе с наплывающей чернотой. Это темные зипуны растворялись невидимые в ночи. Иван Каторжный, крепкий, с широкими плечами и крутой выпирающей грудью, выдающей недюжинную силу, наконец, повернулся к Михаилу Татаринову, внимательно разглядывающему десяток пушек, уложенных друг на друга:
– Завтрева доразгрузим. Чего ночью ноги бить?
Татаринов – с виду ничем непримечательный казак, обладатель среднего роста, средних плеч и обычных совсем не крупных ладошек, показалось, с неохотой оторвался от оружия:
 – То  верно, почти все выгрузили, трошки осталось, – он вытянул шею, и прибрежную тишину огласил зычный голос. – Шабаш, казаки. Отдыхать всем. Завтрева кончим. – Повернувшись к скинувшему с плеча увесистый мешок Муратке Рынгачу, коротко распорядился.  – Дежурных поставь и отдыхать.
 – Это зараз, – Муратко с трудом выпрямил натруженную спину.
Косой спешным шагом приблизился от стругов. Уже слыша последние слова,  он вытянул палец в темноту:
– Айда со мной, казаки. Там шалаш. Ваня, атаманы хотели нонче тебя расспросить, но я сказал, что ты устал, завтрева расскажешь.
Каторжный расправил зипун под широким княжеским кушаком.
«Видать, на Руси уважили», – Косой кинул внимательный взгляд.
– Тоже верно. Уморился. Сейчас бы седло под голову, да чтоб до утра никто не трогал.
– Обеспечим. У меня заночуете оба. Места хватит. А по утру уже к себе.
– Ну, веди, – улыбнулся Татаринов. – А пришлых валуйских куда дел?
– Шесть тысяч разместили, а для двух сотен-то места-то не найдем? Поселили, как турского посла Кантакузина. Горсть вшей ему на загривок. Уже отдыхают. Смотрю на них –  шибко уставшие, а виду не подают. Крепкие хлопцы.
– Так, не мудрено. Столько верст верхоконными!
– Добро. Ты уж их не обидь. Добровольцы все. Могли бы в своих Валуйках в ус не дуть, а они, вишь, в рыскари записались. А почти у всех семьи. Не побоялись. А их сотник Порфирий Лукаш – из старых казаков, рубака, не хуже меня. Мы с ним как-то от скуки схватились. Веришь, не одолел.
Татаринов уважительно качнул головой:
– Силен, видать, раз даже такой бугай, как ты не справился. Такие нужны.
– Может, ты бы, Ваня, и осилил. Ты, хоть и в руках послабже, так умение имеешь и головой посильнее будешь.
Татаринов усмехнулся:
– То еще не известно. Да и чего нам промеж себя рубаться? Вон, скоро уж будет с кем крепость рук проверить. И головы. 
– Да уж, – кивнул Каторжный. – Когда выступать решили?
– Тебя с припасом ждали. Теперь на днях пойдем. Завтрева посоветуемся и определимся. Тянуть смысла нет. Думаю, послезавтра же и двинем.
Иван Косой заскочил немного вперед. Ему все хотелось поговорить о валуйских казаках Больно по нраву пришли.
– А атамана ихнего Лукаша я хотел к себе забрать, так не пошел, со своими остался.
Михаил Татаринов буркнул, не поднимая взгляда от невысокой тёмной травы, оглаживающей голенища сапог:
– А ты бы пошел?
– Да, это понятно.
Выбрались на тропку. Зашагали – Косой впереди, Каторжный и Татаринов плечом к плечу позади. Мягкая травяная прослойка прогибалась под упругими подошвами чувяков. На густое, охваченное заревом заката небо выкатился тусклый месяц. Густой голос Каторжного звучал призрачно, словно тайну вековую рассказывал.
– Потому и долго так. Царь Михаил вроде помочь не прочь, но и с Турцией ссориться не желат.  Понять его можно. Государство еще в себя после смуты не пришло. Армии крепкой нет, верности в войсках мало, народ бедной, того и гляди, бунтовать соберется. Ляхи все никак не смиряться, что такой куш потеряли. Ведь на троне московском уже сидели. Вот и бузят, то одних подговорят, то других, а то сами нагрянут. Граница, веришь, в двухстах верстах от Москвы ныне стоит. Дело разве?
– То не дело, – прогудел, оглянувшись, Косой
– Что государю делать? С юга татары на Русь лезут, будто медом им тут намазано. Народ бьют, в полон угоняют. Те деревни, что до засечной черты, совсем обезлюдили. Да и по черте не намного спокойней, не хватает сил у казаков да черкас линию под надзор взять. Стрельцов тоже мало. А мужики, они мужики и есть. И себя то оборочь не в силах, не то, что землю свою. А за всем этим безобразием Османия стоит. И ведь особо и не скрывается. Мол, вот ты где у меня, Русь-то, – Каторжный потряс, и в темноте заметно, огромным кулаком. – Только попробуй супротив вякни что, зараз крымских холопов пришлю, а то и сама наведаюсь. А под Османией ныне пол Европы стонет. Короли ее, словно огня, боятся. Все с ней, проклятущей, мира ищут. Как тут против нее в открытую идти? Понимаю я царя, на его месте и любой так бы ответил.
– Ты еще раз повтори, как Царь Михаил-то сказывал. Да слово в слово, – Татаринов тронул его за рукав.
Иван поднял глаза к небу, затянутому невидимыми тучами, припоминая:
– За слово в слово не ручаюсь, поскольку мне их воевода Иван Колтовский сказывал. Но вроде так: «Казакам же передай. Ежели они Азов у турок отобьют – великое дело для православного люда сделают. Чем смогу – помогу. Но не в открытую. Лоб в лоб с Османией биться у Руси сил покамест маловато. Задавят полчищами. Одних татар крымских у них сколько! А еще ногайцы, черкесы..! А, не дай Бог, армию султан на нас поведет, капец Руси надолго придет, если не навсегда. Так что вы там сами изловчитесь. Султану, когда он на вас жаловаться начнет, я так и отвечу, мол, не ведаю ничего. А казаки – люди вольные, они меня не слухают. Может, даже постращаю вас для порядку. Вы на то не смотрите. Делайте свое дело и все. Как завсегда и делали. На том вам мое царское благословенье».
Некоторое время шагали молча. Еще раз переваривали услышанное. «Значит, поможет, чем сможет, – Иван Татаринов незаметно для себя шумно вздыхал. – Что ж. И за то спасибо. Припасу-то хорошо Михайло прислал. Помощь большая.  А то, что в открытую никак, так это понять можно. У них у государей жизнь, ох, нелегкая. Вертеться приходится, не хуже того ужа на сковородке. Главное ведь для него что? Русь сохранить. А там окрепнет, уже турку хвост прижмет. И Крым наш будет. Обязательно будет. И проливы. А про Азов и не говорю. То казачья земля испокон веков. Кому, как не нам ее возвращать?»
Незаметно приблизились к атаманскому шалашу, и последние слова Михаил произносил, уже стоя напротив его темного входа.
– Добро пожалуйте, атаманы, – Иван Косой вытянул руку, пропуская товарищей. – Отдохнем, а завтрева с новыми силами, там уж, как говорится...
– Это верно, – Каторжный скинул через голову перевязь сабли. – День тяжелый выдался.
– А других теперича и не будет, – Татаринов шагнул за ним. – Так что привыкайте.
– А будто оно когда-то по-другому было, – Иван Косой нырнул в темень шалаша последним.
Еще некоторое время внутри вяло переговаривались, пока устраивались на соломе. Но вскоре стихли.

Атаман Иван Косой встретил Валуя, только что назначенного десятским, у входа в шалаш, где провожал какого-то здорового казака в дорогом лазоревом зипуне, перепоясанном «княжеским» кушаком, из-за которого выглядывали два пистолета. Распрощавшись с товарищем, атаман кивнул Лукину, приглашая зайти в шатер, и сам шагнул следом.
 – Вон, видел,  – кивнул он вслед ушедшему казаку. – Дела лихие закручиваются. Иван Каторжный то был, атаман, что припасы от царя доставил давеча. На днях вместе на крепость пойдем. Басурмане, разведка доносит, засуетились, к обороне активно готовятся – прознали-таки про наши приготовления. 
 – А откуда узнали? Мы же тут тайно. И лазутчика споймали.
Атаман указал рукой на копну соломы в углу и тоже уселся, уложив ноги татарским калачом:
– Если бы этот один был… Соображаю, еще посланцы бегали. Да и татары могли выглядеть.
– А что с тем лазутчиком, что мы анадысь  привели, сознался?
Косой покивал:
– Куда он денется? Все поведал. И даже больше. Точно, Кантакузин – посол турецкий его заслал. Мы уже в Черкасск сообщили, чтобы Фому под замок посадили, а то шибко шустрый.
– А с лазутчиком что?
– А что с ним может быть? Карачун  его схватил. Туда ему и дорога. Да что ты о пустяках беспокоишься? Знаешь, на какое дело важное идем?
– Знаю.
– А ты ишшо послухай. Азов раньше-то казачьим был, еще при наших прадедах. Это потом его турки взяли. И вот с тех пор не стало житья в донских городках. Скоко зла они, да татары, да ногаи нам принесли – никакими мерами не измерить. Да ты и сам на своей шкуре испытал. Объяснять не нужно, что они с пленными делают. А последнее время и  путь на море казакам закрыли. А что такое казак без моря? Это только половина казака. А как жить половине?
– Никак.
– Вот то-то. А ты говоришь: «Знаю».
Атаман вгляделся исподлобья в сидевшего с задумчивым видом Валуя и вдруг спросил:
– Знаешь, почему я тебя вызвал?
– Нет, – признался Лукин.
Атаман почесал шею ладошкой:
– Тут такое дело, – он покряхтел. – Пешку-татарчонка, знаю, в свой десяток определил?
– Ну?
– Как он тебе?
– Да нормальный хлопец. Толковый. Это он первым лазутчика заметил.
– Да? – атаман задумчиво качнулся. – Ну, это дело не меняет. Надо бы на первых порах присмотреть за ним.
Валуй удивленно вскинул брови:
– А зачем? Наш он. Ручаюсь. Его отец на каторгу продал. Пешка теперь на него и всех турок, что в плену над нами измывались, до смерти обижен.
– Ты погоди ручаться. Где соколы летают, туда ворон не пускают. Наш он или не наш, только в бою станет ясно. Вот поэтому и говорю – присмотри. Окажется, зря беспокоились, хорошо, а не окажется – так, готовы будем. Предательства никак нельзя допустить. Думаю, ты все верно понимаешь, – атаман начал подниматься, показывая, что разговор окончен. – Договорились?
Валуй тоже поднялся:
– Не нравится мне это.
– Думаешь, мне нравиться? Но сейчас речь не о том, что кому нравиться, а о судьбе дела. Так что тут лучше, как понимаешь, перебздеть. А татарам, даже окрестям, мы, если честно, завсегда не доверяем. И, знаешь, бывали случаи – предавали они в последний момент. И запомни,  казак только на казака может положиться. Все остальные – так, попутчики временные.

Глава 9
На Азов вышли рано утром следующего дня. Последние дни тренировки стали еще более жесткими, атаманы гоняли парней до седьмого пота, и они уже не чаяли, когда же наконец отправятся на крепость.
Тысяча Косого, в нее входила и сотня Рынгача, выстроилась на широком донском берегу. Играло весеннее солнышко, спины пригревались через кафтаны, зипуны и чекмени . Казаки из городков разоделись, как на праздник. Один явился в лазоревом атласном кафтане с серебряными нашивками и жемчужным ожерельем. Другой – в камчатном или бархатном полукафтане без рукавов и в темно-гвоздичном зипуне, опушенном голубою каймой, третий – в камчатном или бархатном кафтане с золотыми турецкими пуговками и серебряными застежками... У некоторых шелковые турецкие кушаки и за ними булатные ножи с черенками рыбьего зуба в черных ножнах, оправленных серебром. Красные или желтые сафьяновые сапоги и кунья шапка с бархатным верхом. Многие оделись в богатые турецкие, черкесские, калмыцкие платья, украшались оружием, оправленным с азиатской роскошью серебром и золотом под чернь . На фоне таких красавцев Валуйская десятка, кроме, пожалуй, Михася Колочко, выглядела скромными подмастерьями. Космята, недовольно передернув плечами, буркнул под нос:
– Ниче, мы из Азова ишшо не такими придем.
– Да буде тебе, – Валуй качнулся в седле.
Беспокоящиеся из-за обилия людей и животных, лошади перетаптывались, норовя дернуть чуткими губами былки первой, самой сочной травы. Казаки им не мешали. Добираться до крепости придется своим ходом, а тут сила требуется и людям и лошадям. Но сперва нужно переправиться на левый берег. Донцы терпеливо дожидались своей очереди, пока  в струги грузились запорожцы. Они пойдут впереди.
После назначения десятским Валуй сам набрал десяток, просто присоединив к своей уже сформировавшейся пятерке еще столько же бойцов. Почти все ребята молодые, знакомые по тренировкам в полусотне. Михась Колочко, самый старший в десятке, сам попросился к нему. Как объяснил – не гоже ляльке без няньки.
Валуй, чувствуя легкий мандраж, часто оттирал потеющие ладошки о шкуру каурого жеребца. Тот стоял спокойно, словно только его не касалась суета последних сборов. Конь вообще оказался на редкость уравновешеным. Пару раз ему доставалось копытом в грудь от более молодого и задиристого пегого, но каурый и обиды сносил спокойно, лишь отходил немного в сторонку. При этом команды хозяина знал туго и, сразу признав сильную руку Валуя, слушался беспрекословно.
Борзята, похоже, тоже ощущал нечто волнительное. Во всяком случае, этим утром он необычно много молчал, лишь изредка вставляя незначащие замечания в непривычно тихие разговоры бойцов. Его пегий чуть поигрывал сильными ногами, успевая поглядывать на соседских кобыл. Но не приставал – уже научен.
Валуй незаметно оглядел десяток. Большинство парней откровенно волновались. Некоторые пытались скрыть волнение за излишней бравадой. Это Космята Степанков. Он что-то разговорился. Видать, на него новое ощущение действовало немного иначе, чем на остальных. За последние недели с лица парня полностью сошла короста, и на ее месте теперь утверждалась тонкая красноватая кожа. «А шрамы, похоже, останутся», – почему-то подумал Валуй.
Не улыбался татарчонок. Насупившись, как воробей, он, казалось, что-то обдумывает. Ясно, что – то же, что и все. Лукин пытался для себя уяснить, способен Пешка на предательство или нет. И чем больше наблюдал, тем сильнее убеждался – нет, не способен. Да и в плену татарчонок держался достойно. Не подличал, не подставлял. А когда отлупили его за поздние разговоры в шалаше – случилось как-то раз еще по первости, не пытался свалить на других, принимал, как должное. В плену все себя показали, там второе дно, трусость не утаишь. Валуй глубоко вздохнул, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Не вышло.
Кто спокоен, так это Дароня Врун. Или сосредоточен. Вроде и слушает, как Космята что-то веселое рассказывает, губы вздрагивают в улыбке, а глаза не улыбаются. Устроился  в седле расслабленно, будто на прогулку собрался. Кистень перекинут поперек седла. За последние дни Врун ловко с ним навострился, почти, как кровь заговаривать. Да, крепок Дароня. Сам Валуй в себе такой твердости не ощущал. Остальные тоже, кто как. «Эх, ладно. Говорят, в первом же бою волнение пропадет напрочь. Если жив останешься», – десятский, вздохнув, быстро перекрестился двуперстием. И незаметно оглянулся – никто не заметил? Это всего лишь минутная слабость. Не гоже неуверенность в победе показывать. Атаман должен быть сильным, даже если под тобой всего десяток. Нет, казакам не до него. Со своими бы переживаниями бы справиться.
Парни откровенно разглядывали отличных от донцов молодцеватых запорожцев. Все черкасы обриты на голо, только на затылке у каждого спрятанный под шапкой длинный оселец. Только кончик локона, закинутый за левое ухо, виден. Усы, лежащие у многих на вороте рубах, почти ничем не отличались от донских. Вон у того же старшины Фроськи Головатого каждый ус заворачивался в кольцо на ключице.
– Глянь-ка, у того, что на сивой кобыле, кака сабля, – Борзята восхищенно прищелкнул языком. – Ручка-то изумрудная.
– А рядом с ним, смотри, казачина какой здоровый, – восхищался Космята. – У него самопал, поди, пуда два весит. Как он его тащит?
– Нормальный самопал, – не согласился с ним Михась. – У нас такие тоже есть. И казаков здоровых полно. Один атаман Каторжный чего стоит. Или Осип Петров. Повыше этого и в плечах поразмашистей будет. Слыхали, про Осипа сказывали, будто он ударом весла кобылу под татарином насмерть убил?
– Ого! – прозвучало дружное восхищение,  и казаки одновременно придержали дернувшихся под ними лошадей.
Валуй пару раз изучающее косился на Пешку, но сколько ни всматривался, ничего подозрительного не заметил. Как обычно, веселый, с легкой хитрецой открытый хлопец.
«Нет, – решил для себя десятский, – не может Пешка изменить, или я совсем дурак».
Вдруг их кто-то окликнул:
– Валуй, Борзята! Казаки! – от крайней сотни запорожцев, готовящихся к погрузке, отделился молодой худощавый чем-то знакомый казак. Каурая лошадь его с места взяла резвой рысью.
Все разом замолчали, присматриваясь.
– Шо, не узнаете? – он остановился напротив, широко улыбаясь.
– Серафим! Иващенко! – Дароня, тронув коня, выехал вперед. – Какой ты… и не узнаешь.
В следующий момент казаки обступили старого товарища. Серафима, и правда, трудно было узнать. Подстриженный на манер запорожцев, с выбритым подбородком, отъевшийся до стройности, он мало напоминал себя трехнедельной давности.
– Рассказывай, – теребили его казаки. – Как устроился, земляков нашел?
Серафим, посмеивась, тоже хлопал друзей по плечам, оглядываясь и придерживая шарахающуюся от непривычного шума лошадь.
– Хорошо приняли, и знакомцев нашел. Сразу назначили в десяток, на довольствие поставили. Все хорошо. Правда, гоняли нас молодых, как коз сидоровых.
– Так, и нас гоняли… Не меньше, поди. Вас куда ставить будут?
– Так-то только атаманам известно. Нам разве ж раньше времени скажут. Отсиживаться в тылу запорожцы точно не будут. Во, какой мне пистоль земляки выделили, – он извлек из-за пояса старенькое капсульное оружие.
Донцы закачали головами, потянулись потрогать – им таких не выдавали.
От стана запорожцев послышался громкий крик:
– Серафимка, подь сюды, наш черед.
Запорожец сразу посерьезнел лицом:
– Ну, бувайте, хлопцы. Ежели чего, не поминайте лихом.
– И ты тоже не плошай, – Борзята за всех хлопнул его ладошкой по плечу.
Серафим развернул лошадь, и широкая спина, обтянутая потертым зипуном, закачалась в такт неспешной рыси.
Наконец, настала очередь грузиться в струги и сотни Рынгача. Казаки, выстроившись нос - в затылок, направили коней к  сходням. Копыта застучали по деревянному настилу. Откинувшись, всадники отпускали поводья, и умные животные сами осторожно переставляли ноги через борта.
Набрав два десятка верхоконных, судно отчалило. За ним тут же оттолкнулся вагой от берега рулевой следующего. Несколько минут и три десятка казачьих стругов выстроились в цепочку, словно протянув мостик с одного берега на другой. 
Плыли недолго, помогал попутный ветерок, поднявшийся, словно по молитве казаков. Лошади на удивление стояли смирно. Похоже, понимали, что на покачивающемся дне струга лучше лишний раз не двигаться. Выгрузившись на подготовленный настил, казаки быстро построились походным гуртом. Где-то в голове прозвучала команда Михайлы Татаринова на выход, продублированная тысяцкими и сотниками, и войско с ходу двинулось вниз берегом Дона. Шагали по четыре в ряд, и более чем шеститысячная колонна вытянулась на добрых три версты.
Старый шлях местами зарос камышом выше верхоконных, и там по краям виделись следы свежее порубанного камыша. Кое-где полевка прерывалась глубокими размытыми рытвинами, тщательно заложенными жердями и даже бревнами. Видно было, что кто-то изрядно поработал, чтобы неухоженная дорога стала проезжей на всем протяжении. Космята, лихо восседающий по левую руку от Валуя, кивнул в сторону очередной заваленной сухостоем промоины:
– Оказывается, эти недели казаки не только саблями махали да шпиёнов ловили. 
Валуй согласно наклонил голову:
– Да, атаманы свое дело знают.
– Интересно, а кошевары на этой дороге тоже уже где-нибудь стоят или нам на подножьем корму держаться? – Борзята оглянулся на растянувшееся до ближайшего поворота войско. – Как же этакую махину накормить? Одной каши, поди, десяток возов уйдет.
– Казак из пригорошни напьется, из ладони пообедает. – Михась Колочко даже головы не повернул.
– Из пригоршни это мы завсегда, – Борзята погладил пегого по шее. – А все ж таки от пуза пожрать молодому казаку – это не помешат.
 – Ниче, авось не отощаем, – Дароня  отмахнулся от налетевшего вместе с ветром комарья. – Атаманам мы крепкие и сильные нужны, а то как воевать будем? – лошадь Дарони шагала широко, и ему приходилось то и дело окорачивать ее, – Ну, ты, подруга,  не так шибко.
– Космята, откинув чуб, весело блеснул глазом:
– Да с такой силищей, мы и голодные турку одолеем, а ежели нас и накормить, то ему зараз хана придет. А, Михась, верно говорю?
      – Не хвались казак травою, хвались сеном. Там народу – мешалкой не провернёшь. Ишшо одолеть надоть. А это не зараз будет.
– Э..э, ладно, хорош нас с лихого настроя сбивать. – Борзята кивнул брату. – Споём Валуйка?
Тот степенно, как полагает атаману в его понимании, повел плечом.
– А то, – и, прокашлявшись, вывел протяжно. – «Ай, да ты, калинушка... Ай, да малинушка...»
Казаки гуртом подхватили:
«Ой, да ты не стой, не стой…  на горе крутой. Ой, да ты не стой, не стой…  на горе крутой …»
Песня белесым лебедем полетела над нестройным войском, с каждой следующей строчкой захватывая его окраины. Поддержанная тысячами голосов, отразившись от тугой донской струи, достигла самого неба. В этот момент казакам казалось, что нет на всем свете такой силушки, какая могла бы поспорить с их, казачьей! Столько тыщ когда еще собиралось? Таким войском, если захотят, то и всю туречину порубят, под корень их поганое племя выведут. Супротив казачьего духа, мощи, что боятся вороги, сами того не осознавая, не устоять им. Потому что с ними правда. А где правда, там и победа!
Тянулось и тянулось казачьей нагайкой вольное войско, казалось, без конца и без краю. Глухо, словно где-то глубоко под землей стонали колеса сотен телег, стучали копыта по пыльной земле. Бренчали удила, всхрапывали лошади, поскрипывали седла. А песня, заглушая все звуки, лилась и лилась над безбрежной степью. Над Великим Доном-батюшкой. Над всем поднебесным миром, в котором глупые паши и султаны думали, что вечно смогут безнаказанно бить казаков. И мучить православных на галерах и в казематах, в гаремах и ямах. И не найдется на них управы. А вот нашлась! И где бы они теперь не спрятались, куда бы не скрылись, везде достанет их справедливый направляемый божьей волей казачий клинок. 

К вечеру войско остановилось на широкой поляне чуть в отдалении от донского берега. В лесочке уже дымились походные костры, рядом кашевары помешивали тяжелыми поварешками в десятиведерных котлах варево. Ободренные увиденным, оголодавшие казаки спешно расседлывали коней. Для них тоже уже готовы были бухты лежалого сена. Прежде, чем кормится самим, обхаживали четвероногих товарищей. Оттирали пучками травы и приготовленными заранее тряпицами потные бока, водили под узцы по кругу – выгуливали. Дав остыть, поили в реке. И только потом у огромных котлов уже в сумерках вытянулись длиннющие очереди.
Наевшись, казаки разместились в шалашах, тоже загодя рядком выстроенных на опушке. Бойцы так устали, что над лагерем не слышалось песен. Наевшись, все, кроме караульных, попадали на солому, накиданную в шалашах.
Пока дорога давалась тихо. Что-то будет скоро?

К середине третьего дня на горизонте показались безжизненные Каланчинские башни – казаки Наума Васильева, про которого сказывали, что он с отборными рыскарями тайно уже находился в крепости, месяц как очистили их от янычар. А к вечеру, верстах в пяти по ходу, залитые лучами грозного Хорса, засеребрились зубчатые стены древнего Азова. Казаки с интересом разглядывали высокие, дубами укоренившиеся, башни по углам, неприступные на первый взгляд свеженасыпанные и поросшие густой травой земляные валы у подножия стен, за которыми скрывались глубокие, ощетинившиеся кольями, рвы. Донцы знали, что не так уж и неприступны эти стены – еще на памяти старших казаков отборная ватага удальцов уже поднималась в разбитый взрывом пролом. Правда, ворваться в крепость так и не смогла – янычаров оказалось много больше нападавших, и они отстояли крепость. Разорив предместья, казаки вернулись тогда в курени без победы. Но в тот раз не собиралась такая силища, что  ныне. «Теперь обязательно получится», – утверждали опытные станичники.
Тысячи делились, расходились в стороны, словно стрелки, нарисованные  на карте атамана Татаринова. Сотни и десятки знали свои места, и за какие-то часы крепость оказалось обложенной со всех сторон. И даже с моря на отдалении от крепости кружили хищными щуками около двух десятков казачьих стругов.
Иван Косой завернул тысячу на берег Дона.  Встали на виду у крепости, в полуверсте.
Расседлавшись, пустили коней пастись под присмотром назначенных дежурных. Засуетился народ, застучали топоры, – заготавливали колья и ветки для шалашей и дрова.   Иван Косой передал по цепочке команду пошуметь – атаманы решили заранее попугать врагов, мол, пущай понервничают. Потому на самом видном месте под крайними деревьями встали станом запорожцы – «Нехай видят, к нам на подмогу с Днепра пришли». Да и остальные тысячи выбирали для станов места заметные, если не со стен крепости, то со шляха. Не  забывая разместить вокруг секреты и посты.
Следующая команда Косого велела казакам палить костры, да разводить их почаще – хотели ввести противника в заблуждение по численности войск. Пусть думает, что казаков здесь немерено.
Только начали рассаживаться вокруг огня, как прискакавший на взмыленном коне всадник сообщил о вызове к Татаринову атаманов. Иван Косой тут же запрыгнул в седло, – он, словно зная о скором вызове, не расседлывал лошадь, – и умчался вместе с гонцом.
Борзята, проводил взглядом удаляющуюся спину атамана, хитро прищурился. Валуй, заметив как изменилось лицо брата, осуждающе покачал головой. Но смолчал. Ежели что надумал – ни за что не послушает. Борзята повернулся к татарчонку, ковыряющемуся в котомке:
– Пешка! – гаркнул он зычно. – Ты чего еще здесь? А ну, к Муратко бегом.
Татарчонок подскочил с точилом в руке так быстро, как будто сел на ежика. Повинуясь первому порыву, он даже сделал шаг в сторону атаманского костра. Но спохватился. Подозрительно всмотревшись в  серьезную физиономию Борзяты, недоверчиво бросил:
– А зачем он мне звал?
Десяток Валуя, разместившийся около двух соседних костров, грохнул хохотом.
– Зачем-зачем, – Борзята смеялся вместе со всеми, не пытаясь выкручиваться – шутка-то получилась. – Соскучился.
Пешка махнул рукой в сторону близнеца:
– Эх, шутника тоже нашелся, – и уселся, обиженно отвернувшись.
Валуй, пытаясь сдержать смех, укоризненно взглянул на брата. Убрав улыбку, Борзята подсел к татарчонку:
– Ладно, ты не обижайся. Я же для всех стараюсь – настроение перед боем поднимаю.
Пешка, поднял саблю на свет, примерился к ней точилом:
– Я и не обизаюся, что на дурака обизаться?
Десяток захохотал еще раз, но уже тише.
Космята лезвием ножика тщательно скоблил деревянные ножны, наводя глянец. Улыбнувшись на шутку, ни к кому не обращаясь, коротко бросил:
– Оружия надо с собой больше брать. В бою все пригодится.
Борзята резко, словно услышал важную новость,  развернулся к другу:
– Откуда знаешь? – ехидная улыбка чуть скривила верхнюю губу.
Но Космята, не поднявший голову, понял вопрос серьезно:
– Так, опытные казаки говорили. Спроси хоть кого.
– И спрошу, – младший Лукин сделал пару шагов в сторону, очутившись перед задумавшимся Михасем:
– А, Михась, верно Космята говорит?
Тот лениво потянулся:
– Брешет.
Десяток снова захохотал.
К кострам подбежал старшина Головатый. Найдя взглядом Валуя, одобрительно кивнул:
– Добре устроились. Знатные костры получились, – подкрутив ус, подмигнул. – А что настроение хорошее – то на пользу. Может, завтра в бой, так, когда с весельем, оно сподручней.
– А что завтра точно в бой? – Дароня, сидевший спиной к старшине, развернулся всем телом. – На крепость пойдем?
Головатый качнул густым чубом:
– То мне не ведомо. Теперича, как атаманы решат, так и буде. А нам, станишникам, чаво бошку забивать? Наше дело маленькое – видишь ворога – пали, да саблей махай. А не видишь, спать лягай. Так что, давай, казаки, зараз закругляйтесь и на боковую.
– Оттого казак гладок, что наелся и на бок,– подхватил Михась Колочко.
– Точно так, – он повернулся уходить. – Добри начивания.
– Слава Богу, – ответили ему нестройные голоса.
Старшина подскочил к следующему костру. Станичники, послушав дельного совета старого вояки, начали готовиться ко сну. 

Глава 10
Утро разбудило казаков дымным ветром. Дохнув во сне распаленного воздуха, Валуй закашлялся и поднял голову. Вокруг просыпались товарищи. Со стороны степи порывами несло густые дымные полосы. Одна из них как раз накрывала лагерь. Десятский подскочил, шустро кидая через голову перевязь сабли. Рядом так же споро снаряжался Борзята. Пешка и Космята собрались быстрее.
– Я за лошадьми, – Космята крикнул уже на бегу, звеня зажатыми в руке уздечками. – Пешка, бери остальную сбрую и давай со мной.
– Хоросо.
Бойцы убежали к берегу, где, прижавшись к воде, тревожно переступали кони. Там уже суетились другие казаки, разбирая верных друзей. В небе набирали высоту сразу несколько орлов, среди них кружил чуть поменьше размером коршун. В стороне заходил на дичь сокол. Хищникам степной пожар – раздолье, из горящей травы, не помня себя от ужаса прямо в острые когти и клювы прыгали тысячи мышей, сусликов, байбаков , зайцев. Снова порхнуло дымом, и Валуй зажал нос, стараясь не дышать.  Над лагерем поднимался густой шум встревоженных голосов. В стороне у реки постепенно скапливалась тысяча, разбиваясь по ходу на сотни. Дым то налетал на казаков, и тогда нечем было дышать, и они кашляли, закрывая носы рукавами, то его относило порывами ветра в сторону. Нельзя было понять, откуда он берется и что же горит.
Прискакали Космята с Пешкой, удерживая в вытянутых руках повода остальных коней десятка. Разглядев на гарцующем жеребце в самой гуще бойцов Косого, Валуй запрыгнул на слегка волновавшегося каурого. Скомандовав казакам двигаться за ним, направился к атаману.
Ивана Косого осаждала внушительная толпа станичников. С трудом удерживая горячившегося коня, он отвечал одновременно всем, и оттого, наверное, его плохо понимали и переспрашивали. Наконец ему это надоело, и атаман приподнялся на стременах:
– Слушай мою команду. Полусотенные ко мне, остальным занять места по распорядку.
Казаки потянули чумбуры, разворачивая коней. Так и не узнав, в чем причина сполоха, повернул своего и Валуй. Только суеты сейчас не хватало.
По пути ему попался скачущий навстречу рысью Головатый. Кивнув друг другу, разъехались.
Десяток в составе сотни выстроился на дальнем от крепости участке поля, определенном загодя.  Валуй занял освобожденное братом место и отмахнулся от вопросов:
– Ничего не знаю, сейчас старшина вернется – расскажет.
Казаки затихли, неторопливо обсуждая версии происходящего. Все грешили на татар или турок, мол, это они подожгли степь. К счастью, ветер нес огонь на реку в стороне от стана, а тысячу накрывало самым краешком дымного облака.  Но и этого хватало, чтобы моргать покрасневшими глазами и сдержанно кашлять. 
В кустах колючего терновника и крушины, еще не охваченных огнем, мелькали заячьи по-весеннему серые спинки, рыжие метелки лисьих хвостов. Визжали в далеке, будто их режут, дикие поросята, несколько степных куриц – дроф, суматошно лавируя, пробежали прямо через лагерь и скрылись в густых зарослях.
Показался старшина. Одернув коня у полусотни, внимательно оглядел войско:
– То наши ночью траву подожгли. Рассчитывали, что на крепость пойдет, а ветер поутру сменился. Вот и тянет куда попало.
Нахмурились в рядах казаки-усачи. Понимали, что теперь рубиться с ворогом придется на ограниченном участке – на выжженные луга коней гнать - смертоубийство, да и тяжело там будет – гарью только дышать. Иные забеспокоились – а не сменится ли ветер еще раз – не пойдет ли пал прямо на них.
– Не хватало еще в собственном огне спалиться, – проворчал негромко Космята.
Пешка услышал и покачал головой:
– Не надо раньше бояться, время придет, тогда и будешь  в кусты головой лазить.
– Это кто боится? – воинственно выпятил грудь Космята, – и не думал даже. Так, мысли вслух.
Старшина приподнялся над гривой лошади, махнул рукой:
– Бой, казаки принимаем. На подходе тысяч шесть-семь татарского войска, ерунда для нас. Джан-бек Гирей ведет.  Остановить надо супостатов, иначе крымчаки в спину нашим, что сейчас у крепости ногаев и других татар рубят, зайдут.
Тысяча зашумела.
– А справимся ли?  – раздались голоса.
Старшина ожидал вопроса. Казаки, конечно, народ героический, но благоразумия не утратили.
–  Тот не казак, кто боится собак. Ничего, братки, бувало хуже. А тут-то справимся. К тому же с нами будет тысяча Осипа Петрова. Они по той стороне за чеканом готовятся.
Заулыбались казаки, повеселели:
«То, добре, Осип – знатный атаман, с ним, да не управиться?!
«Он и сам без нас шесть тыщ побьет».
Им ответили: «Наш Ванька Косой тоже не слабой».
«А разве мы что против говорим?» – шли на попятный первые казаки.
И тут за спиной старшины на расстоянии выстрела из самопала вынырнули из дымовой завесы  первые татарские всадники. 
– Татарва, глянь, – Прищурившись, Борзята потянул из ножен саблю. – Спас, не дай сгинуть.
Другие казаки тоже ухватились за рукоятки сабель, у кого самопалы – слезли с коней и, выстроившись цепью, приготовились стрелять с колена. Эти первые боевое крещенье примут. За ними в два ряда тотались кони пикников. Зажимая острые трехметровые пики под мышками, казаки сосредоточенно высматривали врага в дыму. Ветер пушил меховые оторочья шапок, волоски лезли на глаза, заставляя щуриться. Валуй знал, опытные казаки воюют пиками, похлеще, чем саблями. А враги боятся пикников до ужаса.
В третий ряд пробирались самые опытные «двурукие» бойцы – им вступать в бой сразу за пиконосцами. Выстроившись цепью, они, разминаясь, размахивали одновременно двумя саблями без гард , накручивая восьмерки.  Уже скоро, разворачивая перед собой взвизгивающие от нетерпения смертельные для врага цифры бесконечности, они врубятся в первые ряды татар, выкашивая перед собой головы, руки, тела, словно косари на покосе. Никто не подойдет к воинам ближе сабельного острия, пока не устанут бойцы, или не подкрадется к ним кто с сзади, и тогда предательский удар собьет станичника с коня. Но, чтобы не допустить этого, есть остальные казаки. Многие готовились к атаке, вооружаясь метательными ножами. Прежде чем сойтись с неприятелем в лобовую, эти казаки успевали метнуть встреч несколько ножей. И только потом доставали сабли. 
Нет для врага ничего страшнее казачьей лавы и особенно ее первых самых грозных воинов, которым, говорят, покровительствуют даже небесные древние силы и сам казачий Спас.
Тем временем татарские всадники развернулись и стремительно умчались в дымное облако. Их никто не преследовал – опасно, можно и на засаду напороться. Валуй незаметно покосился на татарчонка. Пешка слегка побледнел, но воинственности не утратил. Прикусив губу и опустив голову, он оглядывал исчезающих в дыму врагов из-под бровей. Десятский, устыдившись навязанной ему подозрительности, решительно отвернулся – нет, не предатель Пешка. Позади что-то быстро зашептал Дароня Врун.
– Ты чего? – Валуй обернулся.
– Богородицу прошу защитить – первый раз все-таки в бой, – закинув кистень на плечо, он нервно теребил в руках трещётку, одним своим свистом наводившую ужас на врага при сабельной атаке казачьей лавы.  Такие раздали еще давеча многим.
– Богородицу проси, но и сам готовься. Не зря нас почти месяц гоняли, много нового узнали, должно пригодиться.
– Должно-то должно, а все же.., – Дароня не договорил – из снесенной ветром дымной пелены саженях в трехстах вылетели вскачь татары. До ушей донесся дикий вой и крики – враги неслись галопом. Развевался на ветру татарский темный флаг – казаки не разглядели, что на нем – не до того. Знаменосец около атамана, развернув стяг, встряхнул его струящееся полотно. Казачий Спас сурово глянул на приближающихся врагов.
Валуй почувствовал, как от напряжения, защекотали спину тонкие струйки пота. Потела рука, сжимавшая саблю. Но лоб оставался сухим. Как и щеки, горевшие алым румянцем. Он крутанул пару раз клинком, проверяя, не выскочит ли из влажной ладони. Нет, держался. Вытирая ладонь о зипун, еще раз оглянулся на своих ребят. Все напряжены, но виду стараются не показывать. Один Михась деловито сосредоточен. Для него бой – не первый.
– Не дрейф, Лукин, – поддержал его Колочко. – Я, ежели что, завсегда рядом буду. Валуй сглотнул, не ответив. И так все понятно. 
Иван Косой поднял коня на дыбы:
– Сабли вон, пики к бою! Вперед, казаки! Покажем врагам, что есть воля казачья! – дождавшись залпа самопалов, выкосившего первый ряд татарской конницы, он первым бросил коня вскачь.
За ним с места в галоп с улюлюканьем и свистом погнали коней казаки. Зашипели, запели на разные голоса трещотки.  Валуй в первый же момент ослеп и оглох. Но испугаться не успел. Тряхнув головой, вдруг понял, что видит четче и слышит лучше. Мгновенно до болезненности обострились чувства. Он увидел каждого из товарищей, скакавших рядом. И понимал, что для этого не нужно оборачиваться.  Казалось, он сейчас сможет почувствовать вес комара, севшего на запястье, а зрачки зрят зависшего над затылком коршуна. И саблю ощутил, как продолжение руки.  И дикую первобытную силу. Силу предков, дедов и прадедов, что сейчас незримо, но ощутимо наливала крепостью руки, ноги, укрепляла ясностью рассудок. Он почувствовал, как сами собой расправились плечи под бешенные звуки криков и трещёток, и ушла без возврата неясная робость новичка-воина. Осознал себя частичкой этого огромного грозного организма – казачьей конницы. Увидел внутренним взором в себе ее мощь и ощутил ее, с того момента ничего больше не страшась. И с нетерпением ожидая встречи с первым татарином. Валуй неизвестно почему теперь твердо уверился: они победят любого.
Через несколько долгих мгновений две конницы сшиблись в лобовой смертельной атаке.
Ребята стояли в четвертых-пятых рядах строя, потому, и разогнав лошадей в рысь, вступали в бой последними. Как Валуй мысленно ни готовился к этому, но рослый татарин в зеленом зипуне и низко надвинутой на широко распахнутые глаза шапке оказался перед ним неожиданно. Десятский не увидел занесенного клинка, но тело, наученное годами тренировок, которые начинались у казака чуть ли не с младенческого возраста, само отпрянуло в сторону, пропуская кривую саблю над собой. Татарин проскочил мимо, на мгновенье показав закрытый меховой шапкой затылок. Этого оказалось достаточно, чтобы рука непроизвольно закончила движение, и сабля, почти не встретив сопротивления костей и кожи, снесла голову врагу. Он не успел осознать, что сделал – сбоку уже хрипел потными губами татарский жеребец, а из-за его головы вытягивалась рука с саблей.
Тело знало, что делать. Инстинкты, вбитые в голову накрепко, пробудились моментально. Единственное, что удивило Валуя, так это легкость, с которой он справился и со вторым врагом. И первое головокружение от кажущейся доступности побед чуть не сослужило ему последнюю службу. Вдруг что-то звякнуло над головой, и он машинально пригнулся.
– Не зевай, Валуйка, – Михась вытягивал клинок из бока оскаливавшегося от боли и уже заваливающегося татарина.
Десятский понял, что товарищ только что спас его от неминуемой смерти. Но благодарить некогда – рядом на Сёмку Загоруя насели сразу четверо врагов. Тот рубился яростно. Один татарин, получив скользящей саблей по голове, морщась, отъехал в сторону. И тут же упал, пронзенный казачьей пикой незнакомого казака. Сёмка вскрикнул – татарская кривая сабля прошлась по правому плечу, к счастью, не глубоко. Спустя мгновение, перехватив оружие в другую руку, снова кинулся в драку. Валуй занес саблю и резко вдарил коня пятками. И краем глаза заметил, как туда же спешит Борзята.
Бой продолжался до самого вечера. В какой-то момент Лукин сделал вывод, что  большинство татар рубятся довольно умело, но не выше  уровня среднего казака, пару раз прошедшего через тренировочные сборы. Многие татары владели саблей не хуже самого Валуя, а то и лучше, но, не зная казачьих хитростей рубки и родовых обманных приемов, которым казака обучают с детства, простодушно на них попадался.
Сам десятский впервые прибыл на другой конец острова в тренировочный лагерь, где молодых казаков на три месяца погружали в атмосферу битв, вылазок и риска, пару лет назад, еще пятнадцатилетним. За последующие годы тренировок он успел вырасти в хорошего бойца.
И как только Валуй это понял, с той секунды он уже дрался хладнокровно, как в тренировочном бою, не выпуская из поля зрения все фигуры врага, находящиеся в непосредственной близости, и бездумно выбирая следующий удар, которых у него на вооружении оказалось неожиданно много. В пылу битвы вдруг вспомнилось все, чему когда-то учили, показывали опытные мастера, и он методично отрабатывал навыки на врагах. Несколько раз пересекался с братом, так же, как и он, заляпанным чужой кровью, немного оглушенным и злым, и так же расходился, повинуясь драматургии боя. Раз спас Пешку от татарина, замахнувшегося на него со спины дубиной. Тот, свирепо рубящийся с врагом, этого  даже не заметил. Краем глаза видел Дароню, ошалело размахивающего кистенем. И татарина отлетевшего от него, словно выпущенного из гигантской рогатки. Успел подумать: «Добре получается», и вновь отвлекся на новых врагов. Только что Космята пулей пролетел мимо, пытаясь догнать пригнувшегося к гриве обезумевшего от страха татарина, без руки. И надолго исчез за спинами яростно рубящихся казаков.
Во время всей битвы десятский старался держаться недалеко от брата и ребят десятка, но в какой-то момент уже после проскочившего мимо Степанкова пропали в сутолоке рубки Дароня, потом куда-то запропастился Пешка, а незадолго до конца схватки он, оглянувшись, не нашел взглядом Борзяту. Зато увидел рядом Михася и еще несколько знакомых ребят. И в этот момент получил рубленый удар слабеющей вражеской руки по левому плечу. Успел сообразить, повезло – враг уже заваливался, сам раненный, закатывая глаза. Короткая невнимательность стоила ему первого ранения.
Валуй успел дернуть коня, выскакивая из-под удара следующего татарина. А развернувшись, увидел, как Сёмка охаживает врага саблей. На втором ударе тот начал медленно разваливаться на две половины – Загоруй рубанул через шею. Жутко улыбнувшись забрызганным кровью лицом десятнику, Сёмка стеганул лошадь, умчавшись к следующему врагу. Валуй, на ходу перетянув рану приготовленной тряпицей, не вышел из боя, а, чувствуя в себе силы и раж, продолжал летать по полю, махая направо и налево. И почти каждый удар находил цель.
Закончилась битва так же внезапно, как и началась. Вдруг в один момент он не нашел взглядом следующего врага и почему-то даже своих рядом не углядел. Хрипящий  татарских конь бился почти под копытами, норовя в смертельной агонии задеть фыркающего каурого. Остерегаясь, Лукин  потянул повод на себя, и жеребец чуть отступил. Порубанные трупы крымчаков, среди которых кое-где встречались и казачьи, устилали поле. Не сразу, разгоряченный боем, он сообразил, что татары бегут, и казаки мчатся за ними, рубя согбенные спины.
А когда понял, правая рука неожиданно налилась неподъемной тяжестью, заныла рана на левой, а тело вдруг ощутило непомерную усталость. Валуй, с трудом попав окровавленным клинком в ножны, тронул коня, чувствуя, как с каждым шагом из него вытекают последние силы, как из дырявой корчаги . Каурый жеребец, одуревший от запаха крови, пытался соскочить на рысь, но Валуй крепко тянул чамбур, и жеребец, смирившись, осторожно перешагивал тела.
Тела, рубленные и стрелянные, скорченные и раскинувшиеся во весь рост,  лежали кругом. Позади, наконец, затих жеребец, но на окраине поля дико, предсмертно заржала раненная лошадь, пытаясь подняться, но без ноги не могла. Справа кто-то тихо звал сестричку. Сил обернуться не хватило. Неожиданно затошнило.  Склонившись, он вылил вчерашний ужин на вражеское тело без головы.
К реке Лукин добрался опустошенным. По берегу бродили лошади, потерявшие седоков, свои и татарские. Несколько казаков, присев у воды, обмывали кровь, другие здесь же перевязывали друг другу раны. С веток прибрежных ясеней и тополей, оплетенных густым плющом, равнодушно поглядывали на них несколько ворон.
– У, собрались, бисовы птицы, – ругнулся кто-то за спиной.
Оглянувшись, Валуй узнал старшину Головатого. Один глаз его был залит кровью, но второй блестел грозно. Он тоже узнал Валуя:
– Жив, хлопец. Гарный боец. Видел я, как рубился с ворогом. Грозный казак из тебя получится, – и вдруг, сморщившись, склонился к гриве лошади.
Валуй еле успел его поддержать. Подскочившие казаки, перехватив старшину,  бережно опустили на землю. Старшина, приоткрыв здоровый глаз, прошамкал окровавленным ртом – несколько зубов впереди отсутствовало:
– Ничего, братки, прорвемся, хуже бувало, – и уронил голову, теряя сознание.
Казак склонился над ним, слушая сердце:
– Стукает, – он выпрямился, и Валуй признал в нем еще одного знакомца – Ратку Иванеева.
Валуй сполз с коня. Чувствуя, как наваливается тошнота, попытался сглотнуть, но вдруг земля поплыла под ногами. Мягко заваливаясь на бок, с последней искоркой сознания придержал раненую руку. Глаза закрылись сами собой.

Глава 11
Валуй очнулся ночью. В темном небе, затянутом сизой дымкой, редкими вкраплениями блестели крупные звезды. Пахло потухшими углями костра. По-прежнему в воздухе носились дымные полосы, но, уже не такие густые. Повернувшись,  понял: кто-то заботливо подложил под голову седло. Слепой рукой ощупал рану. Она оказалась туго перевязанной. Рядом похрапывал Борзята. Еще дальше, закругляясь вокруг густого кострища, лежали остальные ребята десятка. Он хотел посчитать, но навалилась слабость. Почувствовав, как задрожала рука, на которую опирался, снова повалился лицом на жесткое седло. И замер, ощущая, как громко бухает сердце в груди. Дыхание медленно восстанавливалось. Немного подождав, он перевернулся на спину и закрыл глаза.
Второй раз он проснулся, услышав во сне смех. Кто-то знакомо и заразительно хохотал поблизости. Он приподнял веки. Утро разгоралось.  Рядом дурачился брат, отбиваясь от пытающегося его стукнуть Пешки.
– Я тебе ударю, – пыхтел татарчонок. – Ты у меня допросилси.
– Отстань, поганый, – ржал Борзята, выставляя руки и придерживая за плечи подпрыгивающего невысокого товарища. – Отстань, а то старшине нажалуюсь.
– А иди, жалуйся, – Пешка, наконец, улучив момент, крепко стукнул Борзяту по голове ладошкой. И сразу отступил. – Получил, сволось?
Валуй приподнялся и сел. Борзята, оборвав смех, склонился к брату:
– Как ты?
Тут же вокруг собрались остальные ребята десятка. Валуй огляделся. Вроде все на месте. Кроме Михася. Он почувствовал слабость, сил хватило только на кивок:
– Нормально, жить буду.
– Ну, ты даешь, напугал нас давеча. Пришли, а ты лежишь, как неживой. Думали, все. А Дароня над тобой поколдовал, и ничё. Старшина сказал, много крови потерял.
– А старшина где?
– Его в тыл отправили – без глаза Головатый.
– Жаль, хороший казак. А что наши, все целы, Михася не вижу? – Он с надеждой поднял глаза.
– Все живы, – улыбнулся брат. – И даже этот, Пешка который. Но ранены трое.  Самое серьезное у Колочко – ногу до кости располосовали. Его тоже вместе с Фроськой отправили. Ну, и у тебя хотели. Мы не дали. 
– Молодцы, что не дали, – он неудачно шевельнулся и еле удержался, чтобы не сморщиться от боли. – Значит, все живы. Здорово!  А что, вообще, наши? Победили же вчера?
– Да он ничего не знает.., – Космята Степанков оттеснил Борзяту. – Гнали верст пять татар – не вояки бусурмане, только визжать умеют и скопом из-за угла нападать, – он оглянулся на Пешку. – К тебе это не относится. Ты теперь наш, казак.
Пешка преувеличенно равнодушно отвернулся:
– Я татарский казак.
– Так вот, – продолжил Космята. – Почти всех положили вчера.  Может, немного уцелело тех, что в воду бросились. А в степи все полегли. Сам видел.
– Ты видел, а я наперегонки с ними бегал. – Борзята недолго терпел роль слушателя. – Загнали их в заросли, а оттуда стрелки Осипа Петрова самопалами как давай лупить. Что мы не добили, они закончили. Похоже, это атаманы так придумали, чтобы татар под пули подогнать. Головы!
Разговаривая с друзьями, Валуй понял, что слабость начала уходить. Словно он подпитывался их силой и дружелюбным теплом. Даже рана стала ныть меньше.
– Есть хочешь? – к нему склонился Дароня. – А то они тебя тут совсем заговорят скоро. Тебе выздоравливать надо, а сила сама не восстановится.
– Хочу немного. Не помню, когда ел последний раз.
Пешка досадливо взмахнул рукой:
– Что это мы, совсем забыл, – достав кресало из сумочки на кожаном поясе, он шагнул к костру.   
После завтрака, на который Пешка сумел раздобыть где-то знатный кусок кабанятины, к костру подъехал посланец от Ивана Косого.
– Лукин Валуй кто из вас? – он не стал спешиваться.
– Я, – десятский поднялся.
– Косой вызывает. Он на берегу, вон шалаш его.
Всмотревшись, Валуй увидел вдалеке остриё камышового сооружения, скрытого за кустами:
– Сейчас буду.
Посланец, повернув коня, так же неспешно уехал.
– Интересно, зачем атаман зовет? – Борзята оглядел товарищей вопросительным взглядом.
Ему никто не ответил. Быстро оседлав, Дароня подвел Валую коня:
– Осторожней там, руку береги.
– Справлюсь, – Валуй, уцепившись за луку седла одной рукой, неловко взобрался на круп. – Вы оружие пока проверьте, почистите… Мало ли чего атаман нам придумает.
– Не переживай, ступай себе с Богом, – Борзята и тут не удержался от смешка.
Валуй, показав ему кулак здоровой рукой с зажатым поводом, поворотил коня к видневшемуся в отдалении атаманскому шалашу.
Конь шагал как-то необычно мягко, словно чуя раненного хозяина, старался не растрясти рану. В чистом, ярком небе, накручивая круги, забирался на самый вверх, бесстрашный жаворонок. Еще выше застыл в поднимающихся потоках теплого воздуха, будто  уснувший буркут. Тенистую ближайшую сторону Азовской стены переваливал на безопасном расстоянии клин гусиной стаи. Валуй заметил, что по ним из крепости стреляли, но, похоже, не попали.
Стан уже проснулся. Десятский обратил внимание на обилие раненных казаков. В большинстве он видел неопасные колотые или резаные раны. Почти у каждого костра станичники занимались перевязками. Где-то завтракали, кто-то зашивал разорванную и располосованную одежду. У леса беглые мужики из городков копали в ряд могилы. От куч свежей земли поднимался легкий пар. Валуй начал считать выкопанные могилы и на третьем десятке сбился. Дорого далась победа.
От одного костра его окликнули:
– Эй, паря, погодь  малость.
Валуй оглянулся. Этого казака он не знал. К нему подошел коренастый станичник с густыми черными усами и длинной острой бородой:
– Я тебя думал сейчас идти искать, а ты вот он сам приехал.
– А чаво стряслось? – Валуй придержал коня.
– Поблагодарить хочу. Спас ты меня ноне. Не помнишь?
Валуй честно пытался вспомнить, но не получалось. Он отрицательно качнул чубом.
– То не важно, – он обернулся к казакам  у костра, внимательно прислушивающимся к беседе. – Я с одним рубился и вижу краем глаза – еще один с боку летит. А в сторону даже голову повернуть не могу – этот так и лупит своим ятаганом. И тот уже замахнулся. Ну, думаю, вот и карачун мой пришел. И вдруг этот вот паря, – он кивнул на Валуя. – Откуда ни возьмись: хлесть того татарина и располовинил. А я как раз со своим управился. Смотрю – татарин уже на земле, а этот херой, – он улыбнулся десятскому, –  уже дальше на кого-то кидается. Отчаянный парень, хоть и зеленый ишшо.
Валуй смущенно улыбнулся:
– Благодарствую за добрые слова.
Казак перебил его:
– Да не ты, я должон благодарить. Тебя как зовут-то?
– Валуй Лукин.
– Из каких ты?
– С Острова мы, юртовые. Брат у меня еще есть, близнец. Так, может, это он тебе помог? – пришла Валую неожиданная мысль.
– Не, твою ухватку ни с какой не спутаешь. Да и зипун я твой малиновый хорошо запомнил. А у брата какой?
– Серый у него.
– Вот видишь! Быть тебе характерником, попомни мое слово. И еще скажу. Зовут меня Пахом Лешик, десятский, из чигов, кубанских черкасов мы. Я теперь твой должник. Ты у кого в сотне числишься?
– Муратко Рынгач наш атаман, – Валуй не знал, кто такие чиги, но спрашивать постеснялся.
– Знаю, добрый казачина. Ты не против, если я с товарищами, – он обвел рукой казаков, согласно кивающих головами, – в его сотню попрошусь перейти? Очень охота поближе к таким богатырям воевати и за добро добром отплатить.
– Переходи, если так решил.
– Ну, и добре, – он оглянулся на внимательно слушающих товарищей. – Нас сюда пятнадцать пришло,  теперь меньше. Двоих потеряли, один ранен. Если б не ты, то трое на тот свет отправились, – казак отвесил глубокий поклон и посторонился, пропуская всадника.
Валуй, тоже слегка склонившись, тронул коня. По дороге Валуй вспомнил, что и он тоже должник. Сёмка же его спас. Сразу как-то и забыл про тот случай. Хорошо, Пахом напомнил. «Как только время будет, надо Загоруя отблагодарить как-нибудь».
В шалаше его ждали. Только он, склонившись в низком проеме, вошел, как Иван Косой, перевязанный белой тряпицей по бровям, кивнул ему через головы оглянувшихся казаков, среди которых десятник узнал Муратко, и махнул рукой:
– Заходи-заходи, Валуй. Присаживайся. Мы как раз о тебе говорили.
– А чаво говорили? – десятник, подтянув охапку сухой травы, присел в уголке по-татарски.
Косой, пальцем поправив повязку, уперся рукой в колено:
– Татаров мы хоть и побили, но и наших полегло немало. На войне толковые казаки быстро вверх растут, – он грустно покрутил ус. – Такие вот дела. Так что принимай полусотню Головатого. Он пока не боец, глаз потерял. И сразу забирай ее – пойдешь к крепости, – Поднявшись, Косой потянул полы кафтана вниз. – Татаринов просил казаков понадежней выделить. Вот мы тебя и решили отправить.
– Почему меня? – не понял Валуй. – Есть же другие, знатные казаки.
Атаман приблизился:
– Знатные есть, но таких везучих мало. Это ж надо через такое сражение пройти и из десятка всего одного потерять, да и то раненным, – он заметил повязку на рукаве Валуя. – Так тебя тоже зацепили? Чего не сказали? – он обернулся к Муратко.
– Так, и я не слышал, – он тоже привстал. – Как тебя, серьезно?
Валуй поднялся: неудобно разговаривать, глядя на атаманов снизу вверх:
– Ерунда, через пару дней заживет.
– Во, – Муратко заулыбался. – Я же говорю: херойский казак. Хучь и молодой.
– Казак молодой, а сноровка старая,  – подержал его пожилой седоватый сотник из Валуек Порфирий Лукаш. – Молодость, то не грех, грех – трусость. А он и его ребятки такого не ведают.
– Добрые казаки, – зашумели сотники. – Всем такими быть – поражений не ведали бы.
Атаман, вернувшись к своему месту, оглянулся:
– Ну, раз так, то решения нашего менять не будем. Возвращайся к сотне. Муратко тебя представит. И сразу же собирайтесь. Рынгач, проводишь ребят  потом до Татаринова. Он с утра ждет.
– Может, все-таки сотней пойдем, он же так просил.
Атаман посуровел лицом:
– Сотню не дам, и так треть почти потеряли от тысячи. Чем я татар встречать буду? Так Татаринову и скажешь. Пусть полусотней справляется.
Тот кивнул. Прихватив Валуя за здоровую руку, направился к выходу. Кони, привязанные у временной коновязи, заслышав хозяев, вскинули морды.
Пробираясь через лагерь, снова встретили Пахома Лешика. Увидев издалека Муратко с Валуем, он скорым шагом перехватил их по дороге.
– Здорово ночевали, атаманы.
– Слава Богу. Чего хотел?
Кубанец, кинув взгляд на приветливо улыбнувшегося парня, поймал Рынгача за стремя:
– Тут такое дело. Хотим десятком в твою сотню перейти. Возьмешь?
Атаман задумчиво почесал через густую бороду подбородок:
– Ты же у Лукаша валуйского?
– Ну, да, но мы чиги, сами по себе.
– Сами, по себе, говоришь.., – он оглянулся на людей Пахома. – Один я это решить не могу. Поговори сначала со своим атаманом. Если отпустит, я не против.
– Ну и добре. А с Порфирием мы договоримся.
Муратко, вытянув из-за голенища нагайку, приподнял ею шапку на лбу:
– А чего это к нам потянуло? Не все ли равно, где с татарвой рубиться?
Пахом снова переглянулся с Валуем:
– Да вот, хотим поближе с вашим везунчиком биться, да и должник я его. А долги надо отдавать.
– Ну, ты, Валуй, и шустрый, – Муратко взмахнул свернутой нагайкой. – Уже и тут поспел.
– А я чего? Я тут ни при чём…
– Конечно, тут только я при чём, – он обернулся к Пахому.
– В общем, так, если хочешь к Валую в полусотню, беги прямо сейчас до атамана. Через час их здесь не будет – уходят под начало Татаринова.
– Ух, ты, – искренне восхитился казак, – он уже и полусотенный. Ну, я же говорю – везунчик.
– Беги шустрей, а то пока туда-сюда будешь ходить, он уже и сотню поведет, с него станется.
Отпустив атамана, Лешик скорым шагом направился к шалашу.
– Да ладно тебе, Муратко. Какой из меня сотенный?
– То не тебе решать, – построжал Рынгач. – Скажут атаманы – будешь и сотенным. А если потребуется казакам, то и лягушкой заквакаешь.  Понятно?
– Ясно, чего не ясного.
Всадники почти одновременно тронули коней: надо поторапливаться, а то и так задержались с этим Пахомом. А кто такие чиги, Валуй решил обязательно узнать у  десятского, как выпадет подходящая минутка.


Как ни торопились, а в расположение Татаринова прибыли уже в потемках. И вроде старались побыстрей, но разные дела задержали. То у Валуя кровь пошла из раны, и Дароня, разорвав запасную рубаху из котомки, заново перевязал товарища. Потом, получив разрешение от атамана на переход в другую сотню, подъехал Пахом со своими. Пока обсудили всякие мелочи, тоже время прошло. После оказалось, что буланая кобыла Космяты захромала на переднюю ногу. Хорошо, Муратко еще не уехал. Отработанным движением ухватив копыто и крепко прижав к ноге, зачистил ножом. Как он и предполагал, лошадь словила шип – вокруг в траве полно колючек.
Пока выехали, пока добрались, да отыскали стан атамана, время и прошло. Оставив полусотню дожидаться в стороне от основного стана, Валуй и Муратко приблизились к шалашу Татаринова уже затемно.
Вдалеке играли бликами вершины угловых башен Азова. Турки жгли дежурные костры, опасаясь просмотреть ночной штурм. Шумел многолюдный лагерь, устроенный казаками за вытянутой полосой рощей, сквозь которую и проглядывали крепостные огни. Становище атамана в скоплении тысяч казаков и лошадей сами бы и за что не нашли. Но язык штука нужная – расспросили рассевшихся перед кострами  станичников. Муратко узнали и с готовностью подсказали путь. Вскоре подошли к невысокому шалашу, укрытому под разлапистым дубом. Часовой у входа, признав сотника, посторонился, пропуская внутрь. Три атамана сидели в центре на сене, разглядывая разрисованную карту крепости, разложенную здесь же. Качался неуверенный свет слегка коптящей лучины, атаманы тихо переговаривались.
– Надо еще один подкоп вести, – донеслось до Валуя, – чтобы сразу с двух сторон рвать… – Услышав шаги у порога, они подняли головы.
– А, Рынгач, – Татаринов легко подскочил и, остановился напротив, поправляя пистолет за поясом. – Заходи-заходи, кто с тобой?
– Здорово вечеряли, казаки.
–  Слава Богу, – отозвались сразу в три голоса.
– Валуй Лукин, – он пропустил молодого казака вперед. – Полусотней с нынешнего дня командует.
Валуй держался уверенно, хотя покрасневшие щеки выдавали легкое волнение. Он еще не привык вот так запросто разговаривать с самыми геройскими атаманами Великого Войска Донского.
– Не молод ли? – остановившись напротив Валуя, Татаринов взял его за плечи. Развернул к свету.
Муратко покачал головой:
– Отважный хлопец. Рубака, каких мало. И удачливый, с татарами бился – так из десятка только одного потерял, да и то раненного. Михася из Раздор. Подлатается и вернется через месяц.
– То добре, – отпустив еще более заалевшего щеками Валуя, он вернулся к карте. – Валуй, значит… Ну, знакомься, – палец указал на дородного старого казака со сморщенным коричневым лицом и живыми серьезными глазами, одетого в дорогой кафтан. На коленях лежала сабля, украшенная каменьями. – Дед наш, Черкашенин. Он воевал, когда еще ни тебя, ни меня в задумках не было.
Старик опустил голову, не поднимаясь.
– А это, – он кивнул на высокого, крепкого казака с мощной грудью и руками. – Каторжный Иван. Наш славный атаман. Он недавно от царя снаряжение привез и продукты. Слыхал, небось?
– Вестимо, слыхал, – оправившись от смущения, Валуй кашлянул. – Кто же про таких славных атаманов не слышал?
Иван Каторжный усмехнулся в усы:
– Разговоры разговорами, но пора и делом заниматься. Муратко, ты тут зубы нам не заговаривай. Говори – сотню привел, как просили?
Рынгач почесал вспотевший под шапкой лоб:
– Полусотню Иван дал. Больше, говорит, не может. Татары опять на подходе. Кто, мол, рубиться станет? И так почти третью часть потеряли с ранеными.
Татаринов, подойдя к карте, указал на нее нагайкой, свернутой в кулаке:
– А это, по его мнению,  игрушки все. Один он воюет, что ли? Нам с кем стены рвать? С мужиками?
Каторжный, недовольно нахмурившись, глянул на Черкашенина, явно ожидая поддержки. Тот примиряющее поднял руку:
– Не шуми, Михайло. Косому с Петровым сейчас тоже не сладко приходится. У них, почитай, весь татарский Крым на подходе. Тоже, поди, отбиться надоть. Как говорят, спаси нас Боже от папы Римскаго, да от хана Крымскаго.
–  Да уж…Ты, деда, давай ближе к делу. Чего заступаешься?
– Да не заступаюсь я. Его понять можно, говорю. А предлагаю вот чего. Пока не пороть горячку. Пусть завтрева начинают с полусотней. Пока и этого хватит. А потом, как основных татар атаманы отвадят, возьмем еще казаков в помощь. Косой верно говорит,  ту сторону тоже оголять нельзя.
Атаманы помолчали, обдумывая сказанное. Шумно галдели казаки у ближнего костра. Где-то заводил песню про атамана Ермака незнакомый рылешник . Зазвенели звонко струны донской рыли . Не менее десятка высоких голосов подхватили близкие казачьему сердцу слова, и над многотысячным станом полетела история об удалом атамане с подвижниками, перед тем как на Сибирь пойти, подсобившем Ивану-царю взять Казань. Валуй прислушался. Он еще не знал этой песни, но первая  же фраза сразу запала в душу.
Как проходит, братцы, лето теплое,
Настает, братцы, зима холодная.
И где-то мы, братцы, зимовать будем?
На Яик нам пойти — переход велик,
А за Волгу пойти — нам ворами слыть,
Нам ворами слыть — быть половленным,
По разным по тюрьмам порассаженным,
А мне, Ермаку, быть повешенным.
Как вы думайте, братцы, да подумайте,
Меня, Ермака, вы послушайте".
Ермак говорит, как в трубу трубит:
"Пойдемте мы, братцы, под Казань-город,
Под тем ли, под городом, сам Царь стоит,
Грозный Царь Иоанн Васильевич.
Он стоит, братцы, ровно три года,
И не может он, братцы, Казань-город взять.
Мы пойдем, братцы, ему поклонимся,
И под власть его, ему покоримся!
– Эко, как выводят! – Муратко постарался разрядить обстановку. – Чисто мастера!
Татаринов кивнул на карту:
– Как думаешь, Ваня?
Каторжный, тихо вздохнув, провел пальцем линию от небольшой рощицы, изображенной здесь в виде трех деревьев к стене крепости:
 – Ладно, может ты, дед, и прав. Пусть начинают полусотней. Если потребуется, пару десятков можно у нас набрать. Пока для начала должно хватить. Если пополам, то это казаков по тридцать за смену, – он поднял голову. – Справятся. Главный удар, уверен, надо именно сюда, на Ташканскую стену направлять. 
– Добре. – Татаринов устало потёр слезящиеся глаза ладонью, и Валуй понял, что атаман еле стоит на ногах. – Ну, вы пока располагайтесь, ночевайте. А  по утру подошлю к тебе, Валуйка, нашего мастера по взрывным работам. Как ты  понял, с утра начнете подкоп рыть. Работа серьезная, большая, отдохните хорошо. Завтра отдыхать будет некогда.
Валуй качнул густым чубом:
– Понял.
– Ну, а раз понял, то прощевай. До завтрева. Точнее, уже до сегоднева.
Поклонившись, Лукин вышел из шалаша. Муратко поспешил следом.
«Вот так оказия», – Валуй не знал, как отнестись к новости. То ли честь оказали, то ли наказали за что-то. Вот только прегрешений за собой он не находил. Валуй задумчиво потирал лоб на ходу. Муратко понял его настроение:
– Ты в голову не бери, а то, смотрю, задумался, мол, чем я перед Татриновым провинился. Так ажёж ?
– Ну, – Лукин неопределенно пожал плечом, мысленно удивляясь догадливости Рынгача.
– Вот тебе и гну. У тебя на лице все мысли написаны, – усмехнулся Муратко и тут же стал серьезным. – Вот что я тебе скажу.  На войне задание не ты выбираешь, а атаманы. А твое дело маленькое – выполнить все тютечка в тютечку. И чтоб ни шага в сторону. Не потому, что командиры этого не любят, а потому, что, ежели, каждый начнет своевольничать, то это не война получится, а казаки-разбойники какие-то. Тебе понятно, – он заглянул в опущенное лицо Валуя.
Тот распрямил плечи:
– Да я разве ж что говорю. Вот только думалось, воевать, это как давеча с саблей, да на ворога. А тут землю рыть.
– С саблей да на ворога любой смогет. А ты вот попробуй ход выкопать, да так, щоб казаки тебе апосля «благодарствую» сказали, да в пояс поклонились. А турки от злости кушаки свои поели. Дело-то тебе и твоим станичникам поручено самое, что ни на есть важное – в крепость ход прорыть, а потом взорвать ее к чертовой бабушке, казакам дорогу в Азов открыть, к победе.
– Да согласный я…
– Согласным мало быть, – перебил его невольно заволновавшийся Рынгач. – Треба нутром важность дела прочувствовать и своим бойцам объяснить, если потребуется. Ты думаешь, царь Казань наскоком взял?
Валуй, чувствуя, как пропадают последние сомнения, заинтересованно поднял глаза.
– Шиш там. Казаки ход прорыли и мину заложили. Еще и первыми в город ворвались. А так бы еще неизвестно сколько Иоанн там бы простоял. Ну, теперича понял всю важность задания?
– Да, понял, понял, дядька Муратко.
– То-то, – Рынгач удовлетворенно оглянулся. – А станичники как тянут! Ну, молодцы!
Уже в отдалении, позади, оставалась песня, звучавшая в сотни голосов. Но слова разбирались легко.   
… Заприметил там Ермак пороховую казну
И с тем вернулся он к товарищам.
«Да вы, братцы мои, атаманы-молодцы!
Да копайте вы ров под пороховую казну!»
Скоро вырыли глубокий ров донские казаки,
Как поставил там Ермак свечу воска ярого,
Во бочонок ли поставил полный с порохом,
А другую он поставил, где с Царем сидел.
И сказал Ермак Царю Грозному:
«Догорит свеча — я Казань возьму!»
Догорела свеча — в Казани поднялось облако!
Как крикнет Ермак донским казакам,
Донским казакам, гребенским и яиковским:
«Ой вы, братцы мои, атаманы-молодцы!
Вы бегите в город Казань скорехонько,
Вы гоните из города вон всех басурман.
Не берите вы в плен ни одной души:
Плен донским казакам не надобен!»
Ермак тремястами казаками город взял,
Город взял он Казань и Царю отдал,
Избавил Ермак войско Царское от урона,
За то Царь пожаловал Ермака князем
И наградил его медалью именною,
Да подарил Ермаку славный, тихий Дон
Со всеми его речками и проточками.
Как сказал Ермак донским казакам:
«Пойдемте, братцы, на тихий Дон, покаемся,
Не женатые, братцы, все поженимся!..»

Отдохнувшие кони шагали быстро. Старались двигаться от костра к костру, все какой-никакой свет. Вокруг полно норок, копыто провалится  – конь ногу сломает. По дороге подпевали про Ермака, и расстояние до своих пролетело незаметно. К тому времени, как песня закончилась, уже приближались к стану.
Казаки, не дождавшись атаманов, расседлали коней. Стреножив, пустили тут же меж догоревших костров. При подходе их окликнули, и Валуй порадовался, что не забыли выставить охранение. Вся казаки полусотни спали, завалившись прямо на холодную землю. Валуй и Муратко тоже не стали ничего придумывать. Кинув под головы приготовленные для них седла, улеглись. Тем более, что и весь лагерь, отшумев дружной песней, уже помалу затихал. Валуй заснул незаметно, еще раз обдумывая новое задание атаманов.
На рассвете Муратко выстроил всех казаков из полусотни Головатого. Туман облаками тянулся над темной водой, бардовый полукруг восходящего солнца просвечивал через редкие деревья прибрежной рощи. Казаки, позевывая, подставляли лица под редкие лучи, словно пробившиеся через дуршлаг пока еще не горячего светила, с наслаждением щурясь.
Валуй с интересом оглядел воинство. Все как на подбор: бородатые, в высоких шапках, глаза с прищуром: изучают, что за атамана им назначили. Многие Валую знакомы – те улыбаются по-доброму. Вот Ратка Иванеев, тот даже палец большой поднял, мол, рад за тебя. Пахом Лешик со своими пока держится обособленно: чиги еще никого не знают. Они сосредоточены и серьезны. Уже знают, каков атаман Лукин в деле, им доказывать ничего не требуется.
Кафтаны и зипуны у всех изрядно потрепанные, некоторые станичники  перевязанные. Но раз не ушли в лекарню, значит, к спросу готовы. Сбоку к ним пристроились парни Лукина. Такие же уставшие, но веселые. Пегий Борзяты, малость привыкший к лошадям десятка, на незнакомых косился недружелюбно. Если бы не хозяин, уже бы и подрался-покусался с кем-нибудь. А так лишь похрапывает недовольно, да уши прижимаются. Чувствуя себя малость не в своей тарелке под оценивающими взглядами старых казаков, Валуй придержал коня рядом с Рынгачом.
Муратко, собираясь с мыслями, нахмурился. Конь его, позвякивая уздечкой,  перебрал передними ногами. Есаул натянул повод.
– Казаки, – он не напрягал голос, но в гулкой утреней тишине его слышали и на краях, не хуже, чем в середине. – Вот вам новый атаман, – он указал рукой на пытающегося не смущаться Валуя. – Не смотрите, что молодой, он парень бедовый. Вам понравится.
– А ежели не понравится? – выкрикнул из строя пожилой казак с короткой обожженной бородой. 
Все оглянулись: кто таков? Муратко тоже повернул голову на голос:
– Ты, Лапотный не меньжуйся. Атаманы у нас с головами, кого попало не поставят. Ну а если уж, и верно, чего сразу не получится, так, а вы на что? Тольки саблями махать? На это кажный способен. А вот атаманить – тут талан нужон. Подмогнёте, по первости, а там он вытянет, – он оглянулся на Валуя. – Вытянешь?
Лукин набрал воздуха:
–  С Божьей помощью и вашей, братья-казаки. Тем более ход рыть много ума не надоть.
– Это точно, – уже прознавшие про приказ Татаринова, казаки зашевелились, догадавшись, что представление атамана  закончилось.
– Ну что, атаман? Первое приказание како будет? – Ратко Иванеев расплылся в щирокой улыбке
Валуй, еще волнуясь, отправил всех казаков, пока не прибыл взрывник, на Дон привести себя в порядок. После сражения с татарами станичники выглядели не самым лучшим образом. Казакам, судя по смешкам и веселым голосам, приказание пришлось по душе.
Рынгач, коротко попрощавшись с казаками, отправился назад к своей поредевшей полусотне. Оставив на месте становища дежурного, Валуй тоже повернул коня к реке. Надо было отмочить присохшую, пропитанную кровью повязку и заново начисто перевязаться.
Пока добирались, выглянуло радостное апрельское солнышко. Обсидев все окрестные деревья, щебетали птахи уже почти как в мае, задорно и без опаски, подчиняясь стихийному призыву к продолжению рода – тут уж не до скромности. Разгорался день 23 апреля 7145 лета или 1637 года.
Казаки, отъехав на полверсты от крепости, остановились в укромной алеваде на берегу. Выставив постового, тут же поскидывали одёжку. Повизгивая и охая, полезли в холодную воду, брызгая друг на друга. Бойцы дурачились и  негромко смеялись, словно и не было вокруг войны и это не они только что сходились в кровавой сече с врагами. Молодость и сила быстро зализывают душевные тревоги.
Рана на плече почти не кровоточила, лишь немного выдала тонкой, густой струйкой, когда Валуй слабо промочив повязку, грубо оторвал ее. Подозвав Дароню, попросил перевязать по новой. У Вруна это получалось лучше других, к тому же он охотно брался за врачевание, давно открыв в себе талант лекаря и шептуна. Валуй серьезно подумывал освободить Дароню от ратного дела, поручив ему раны и синяки казаков. Останавливало атамана лишь сопротивление Вруна. Уже ж предлагали, так отказался. Еще и возмущался потом: как же – все воюют, а он в тылу отсиживаться будет.
Вот и сейчас, вытащив из котомки какой-то мешочек, Дароня посыпал рану его содержимым – истолченной высушенной травой. Валуй, доверяя товарищу, даже не поинтересовался какой именно. И только он затянул повязку, как из-за деревьев на коне выскочил казак, оставленный на прежнем становище, и вместе с ним усатый, но безбородый немолодой казак с сероватым лицом и остро блестевшими глазами. Валуй догадался: прибыл взрывник.

Глава 12
Появившиеся перед крепостью казаки заставили Калаш-пашу перенести знакомство с новым мальчиком на более поздний срок, до появления соответствующего настроения. Кудеяр докладывал, что мальчишка ест нормально и постепенно поправляется. Однако за все время не сказал ни одного слова. Ни как его звать, ни откуда он, выяснить так и не удалось. Конечно, если бы уважаемый Калаш дозволил применить к нему более жесткие меры дознания, раб, наверняка, выложил бы все, что знает и даже то, чего не знает. Но раз паша не велит портить внешний вид мальчишки, то придется терпеть его наглую молчаливость.
Калаш вполне сознательно не давал власти над мальчишкой своим людям, зная по опыту, до что она может довести дерзкого раба. После всего нескольких часов пыток человек превратится в окровавленный ошметок мяса, который пашу уже не заинтересует. А терять такое сладкое юное тело он не желал. Есть и более гуманные способы сломить сопротивление раба. Многими из них паша владел в совершенстве. Он собирался лично поработать с нахальным мальчишкой, но немного позже. Как только уберутся с побережья Дона эти опостылевшие казаки. Он рассчитывал, что его верные янычары очистят окрестности Аздака в течение нескольких дней, в крайнем случае, недель. Не будут же донцы, в самом деле, бросаться с голыми руками на неприступные каменные стены крепости. Десятка три пушек, что они выкатили на прямую наводку перед крепостью, для ее каменных много саженных монолитов, что куриный чих. К тому же пара точных попаданий двухпудовыми ядрами из тяжелых орудий Аздака могут лишить казаков артиллерии напрочь. Не дураки же они совсем. Но все равно ситуация неприятная. Грозному турецкому гарнизону приходится прятаться за стенами от почти безоружных, безумных казаков. Нелепость какая-то. И ее необходимо исправить как можно скорее.
Когда утром ему доложили о полном уничтожении шести тысяч отборный войск Джан-бек Гирея и гибели или пленении восьми мурз и самого хана, Калаш в первый момент не поверил. Решил, что где-то на этапе передачи информации произошел сбой. Кто-то не так понял или выразился неправильно. И отправил вестника обратно уточнять неприятное сообщение. Но тот вернулся спустя всего полчаса в сопровождении Керим-аги, чорбаджи орты  грозных янычар, который и подтвердил информацию. Вот тут-то паша и задумался. Он дал знак своим людям не мешать ему. Присев на резное деревянное кресло, на котором обычно принимал высоких гостей и подношения от купцов и послов, он погрузился в размышления. Турки застыли изваяниями, отвернувшись в разные стороны, и не желая встречаться взглядами с хозяином Аздака – может принять за вызов. Ну его, от греха подальше.
За крепость Калаш не волновался – ее казакам не взять даже собери они вдвое большие силы. Тревогу вызывал сам факт присутствия казачьих отрядов у стен Аздака. Сколько эти дикари собираются тут простоять? Если они вдруг вдохновятся первой победой над татарским войском и начнут думать, что силы, дружественные великой Турции можно одолеть, то, не исключено, их ватаги задержатся надолго.
В результате тщательной подготовки к возможной осаде сюда завезли продуктов, пуль, пороха, снарядов минимум на полгода боевых действий. Потом же придется туго. Аздак может продержаться и дольше, но янычары не привыкли к трудностям, голоду, лишениям, они будут недовольны. А это чревато бунтом. К тому же султан, занятый войной с Персией, вряд ли сможет прислать подкрепление к устью Дона. Наверняка, в ответ на такую просьбу он посоветует обходиться собственными силами. А потому нечего и пытаться просить. Рассчитывать придется только на тех бойцов, что сейчас в его распоряжении. Надо признать, янычары – хорошие воины. Собранные со всех подвластных Турции земель, в основном славянских, еще мальчиками, большинство как девширме – «кровный налог» с христиан и воспитанные безжалостными искусными бойцами, они наводили и до сих пор наводят ужас на всех недругов солнцеликого султана.  Янычары должны без труда справиться и с казаками. С этим необученным сбродом, возомнившим о себе невесть что.
«Нельзя давать казакам послаблений, – решил Калаш. – Пока они в полной мере не осознали значения победы над нашими союзниками – татарами, необходимо в один из ближайших дней, рано утром, лучше до  первых петухов, отправить, скажем, тысячу янычар на короткую вылазку. Легкая победа, а она, несомненно, будет легкой, потому что казаки не ждут нападения из крепости, укрепит боевой дух ее защитников и покажет нападающим, что крепость взять гораздо труднее, чем они ожидали. Да, – паша стукнул себя по коленкам. – Именно так и следует поступить».
Легко поднявшись, кивком подозвал Керим-агу и личного  гонца, все это время терпеливо ожидающих решения. Приблизившись, ага склонил голову в легком поклоне:
– Слушаю тебя, Калаш-паша.
Управляющий крепостью, чуть скосив на него глаза, важно вытянул руку. Вообще-то с неглупым и простым, как большинство вояк, Керимом можно было обойтись и без театральщины, но натура, склонная к эффектам, взяла свое:
– Дня через четыре, когда казаки совсем расслабятся, с рассветом отправь на вылазку тысячу лучших янычар. Пусть они незаметно подберутся к лагерю казаков и перебьют там как можно больше дикарей, – опустив руку, подошел поближе, играя теперь роль заботливого командира. – Следите внимательно, я потом спрошу. Как только казаки организуют хоть что-то похожее на сопротивление, сразу отзывайте их назад. Держите у ворот побольше людей, чтобы они могли быстро распахнуть створки и прикрыть отход основных сил. Нельзя, чтобы погибли славные воины империи. Я этого не допущу! – помахав перед лицом аги пальцем, глянул на гонца. Тот подобострастно улыбался.
«То, что надо». Довольный собой, Калаш перевел взгляд на спокойное и будто неподвижное лицо Керима. И мысленно вздрогнул. На миг ему показалось, что этот солдафон чуть-чуть усмехнулся, самым краешком губ. Он вперил в его лицо внимательный взгляд, но тот стоял не двигаясь, с полуопущенным лицом, как и полагается стоять перед одним из самых важных чиновников великой империи. Решив, что ему показалось, Калаш приблизился к чорбаджи, и сразу стало заметно, насколько тот выше. Строгое, слегка  вытянутое лицо с аккуратно подстриженными густыми усами и гладко выбритым немного удлиненным подбородком возвышалось над ним, словно высеченное из камня. И вся его подтянутая фигура, в которой даже невнимательному взгляду виделась взрывная сила, мощные руки, переплетенные тугими жилами, толстая шея борца, создавали такое ощущение превосходства, что Калаш спинным мозгом ощутил свое несовершенство в сравнении с ним. И это впечатление  вдруг испортило все тщательно создаваемое у самого себя ощущение мудрого, заботливого управителя. Ему так захотелось вспылить, наорать на этого по большому счету ни в чем не повинного  офицера, что паше пришлось с хрустом сжать зубы, чтобы удержать в себе рвущийся наружу вопль и несколько раз отмахнуться рукой, обрывая посещение. Посетители по-разному: один отвернувшись с вытянутой в струнку спиной, другой – ее не разгибая и задом, вышли.
Насилу дождавшись, пока они покинут зал и закроются входные двери, Калаш, выпустив воздух через так и не разжатые зубы, устало опустился в кресло: все-таки руководить городом-крепостью, тем более находящемся в осаде – тяжелый труд. Но, к счастью, хорошо оплачиваемый. Взгляд упал на последние подарки, только что принесенные слугами: дорогой персидский ковер, развернутый на полу, саблю с запаянными каменьями в рукоятке и шелковый халат с набитым вычурным узором в виде непересекающейся змейки. Калашу понравилось все. «Откуда этот неизвестный доселе купец, как его там? – кажется, Наум, узнал о моих вкусах? Догадался? Если так, то у него поразительная интуиция. Впрочем, нет. Скорей всего дело обстоит гораздо проще – за несколько монет о предпочтениях управляющего крепостью любой из его подчиненных и не такого расскажет. Надо будет как-нибудь пригласить его на прием – поболтать. Купец будет счастлив и, наверняка, еще чего-нибудь подарит – не придет же он во дворец с пустыми руками? Людям, умеющим уважить, Калаш симпатизировал.
Еще некоторое время бездумно разглядывая подаренную саблю, он вдруг понял, чего хочет. Ему просто необходимо сейчас выместить на ком-нибудь накопившееся неудовлетворение и казаками, и этим тупым раздатчиком похлебки, и этим… непослушным мальчиком.  Звонкий хлопок в ладоши эхом разлетелся по внутренним помещениям. Дождавшись, когда на пороге появится слуга, паша приказал позвать Кудеяра.
Распорядитель явился почти тот час, как будто ожидал вызова  в конце коридора. Чуть склонив голову, он остановился у двери, поглядывая на пашу все тем же бессмысленным глазом. Если бы Калаш точно не знал, что у этого человека есть и второй глаз, скрытый сейчас за нависшей тканью тюрбана, он бы усомнился в его наличии.
– Чего изволите? – Кудеяр склонился ниже.
Задумчиво взглянув на дверь, ведущую во внутренние покои, он почесал пальцами жидкую бородку. Толстые губы прошамкали:
– Как поживает новый мальчик?
Кудеяр огорченно покачал головой:
– Молчит, упрямый. Как будто не  слышит. Уж не знаю, что с ним и делать…
– Он поправился? Как, вообще, себя чувствует?
– Начал поправляться. Кормим же с твоего стола, как велел. Скоро  такой круглый станет, у себя дома таким, наверное, не был.  Все для уважаемого паши. Стараемся.
Калаш, заложив руки за спину, прошелся от стола к окну:
– Насколько скоро?
– Думаю, недели две еще подкормить. И тогда уже точно все места станут мягкими  и нежными, как ты любишь…
– Две недели.., – задумчиво повторил паша. – Ну, что ж. Подождем. Да и не до него сейчас. Что-то не хочется. Казаки под стенами. Вот прогоним, тогда и займусь им вплотную. Он у меня не только заговорит – запоет. А что у нас новая наложница? Как она себя ведет? Готова ли предстать передо мной?
Распорядитель сладко и понимающе улыбнулся, чем невольно вызвал у повелителя легкое раздражение:
– Вот уже несколько дней, как готова, уважаемый паша. Прикажете позвать ее?
Калаш подавил назревавшее раздражение: не дело срывать его на преданных слугах, в это тяжелое время найти новых непросто:
– Зови. И сам больше не возвращайся, – он резко отвернулся, чтобы не видеть слащавой улыбки распорядителя, почему-то сейчас показавшейся неприятной.
Услышав скрипнувшую дверь, Калаш медленно отвернулся от окна. Пару секунд прислушивался к внутренним ощущениям. Наконец, сообразив, чего хочет, ускоряясь,  приблизился к противоположной стене. Здесь почти незаметный, слившийся с разукрашенной красками стеной, скрывался вход во внутренние покои. Выйдя через вторую дверь, не замечая дежурного поклона евнуха,  быстро прошагал по коридору. Толкнув дверь в спальню, откинул тяжелую занавесь. Здесь было привычно сумрачно, единственное окно, выходящее во двор, прикрывалось ставнями. Плюхнувшись на кровать, скинул через голову шелковую рубаху. Собрался было стянуть с ноги сапог, но в последний момент передумал.
Наложница, закутанная в полупрозрачную вуаль, явилась через несколько минут. Похоже, чья-то невидимая рука втолкнула ее в распахнувшуюся дверь, и девушка, заскочив в комнату, нерешительно застыла на пороге.
– Подойди!
Наверное, она ничего не видела со света в темном помещении. Услышав голос, она вздрогнула и робко двинулась вперед.
– Ближе, не бойся.
Девушка шагнула еще, потом еще. Упав на локти, Калаш вытянул ногу:
– Снимай сапог.
Раздался глухой стук – упав на колени у кровати, наложница послушно взялась за пятку сапога.
Когда она стянула оба, Калаш молча поднялся. Выпрямившись перед стоящей на коленях девушкой, он вдруг с силой стеганул ладонью по ее бледному лицу. Наложница вскрикнула и упала, закрываясь рукой. Неожиданно паша почувствовал облегчение. С удовлетворением сообразив, что это именно то, чего он хотел с того самого момента, когда неприятный чорбаджи покинул резиденцию, паша упал на подушки.
– Эй, ну ты где там? Давай, люби меня,

Глава 13
Первые сажени прошли быстро. Верхние слои земли поддавались лопатам легко, сырой песчаный грунт рассыпался, и казакам оставалось только кидать его в корзины и привязывать к ним веревки. Сильные руки станичников вытягивали  землю наверх. Дальше дело прошло трудней. Ход, углубившись саженей на пять, теперь продвигался медленней, чем хотелось бы. Грунт осыпался, несколько раз потолок, который еще не успели укрепить, обваливался полностью,  и казакам приходилось повторно расчищать те же участки. Через пять дней напряженного труда подземный ход увеличился до двадцати саженей. Это был только первый шажок огромного, важнейшего для казаков дела. До Ташканской стены, по прикидкам мадьяра Ивана Арадова, оставалось еще около ста семидесяти саженей.
Извлеченную землю высыпали прямо здесь же, за входом в тоннель, строя одновременно высокую насыпь, на которой планировали разместить пушки. Чтобы у противника не возникло ненужных подозрений, на виду у янычар копали траншеи и выносили грунт на насыпь еще четыре сотни казаков. Насыпь поднималась быстро и, пожалуй, могла бы быть закончена недели за две, если бы не пристрельный огонь защитников крепости. Дождавшись, пока искусственный холм поднимется саженей на пять-семь, они брали ее в прицел крупнокалиберных пушек, и землю разносило взрывами по полю вместе с не успевшими скрыться донцами. Казаки, похоронив убитых и перевязав раненых, стиснув зубы, упрямо начинали сначала.
Валуй Лукин, не смотря на ранение, с самого начала старался работать, как все. Одной рукой, конечно, накапывал меньше товарищей и уставал быстрей, но друзья просто меняли его чаще, чем других, и Валуй не ощущал неполноценности. Рана мешала, от резких движений поначалу кровила, но старший Лукин не давал себе послаблений. Иной раз вылезал из подкопа вовсе без сил. Тогда брат помогал добраться до речки, Дароня срочно перевязывал наново, и Валуй, чувствую поддержку товарищей,  постепенно возвращался к жизни. Видя такое радение атамана, и другие казаки трудились на износ. Авторитет его рос быстрее углублявшегося хода. Через неделю рана уже меньше беспокоила Лукина. И хоть он по-прежнему копал одной рукой, но, так, без опасений раскровить порубленное место, работалось легче. Да и втянулся.
Выбравшись из норы, которую только что вместе с взрывником Иваном Арадовым укреплял деревянными стояками, Валуй оглянулся назад: из темного провала, по которому можно было пробраться только на коленях, отплевываясь и покряхтывая, выбирались остальные казаки: Борзята, Дароня и Пешка. Рядом уже счищал грязь со штанов Космята Степанков. Развернув штанины, расстроено втянул воздух через зубы: опять новые прорехи. Ему нонче достались корзины. Несколько часов на коленях, и штаны стираются до кожи, а ноги сбиваются в кровь. Атаман переживал: кожа – Бог с ней, новая нарастет, и болячки казак стерпит, но вот штаны! За смену уничтожались в прах, словно армия моли потрудилась. Никакие накладки не спасали. И хоть есаул Муратко Рынгач, вняв просьбам казаков, выделил копателям по паре запасных татарских шароваров, проблема оставалась.
Вдохнув свежего вечернего воздуха полной грудью, Валуй через силу покрутился в разные стороны, разминаясь. Там, под землей, тело затекало, словно, в него десяток пик всаживали.
Дождавшись, когда из хода выберется последний казак основной пятерки, на смену ребятам в нору тут же шустро нырнули бойцы из следующей, во главе с Пахомом Лешиком. Валуй устало опустился на пригорок. Больная рука ныла, суставы отказывали сгибаться, а спина, казалось, хрустела при движении, как песок на зубах.
– Ниче, остальным не легче, – успокоил себя атаман, оглядывая развалившихся прямо у входа в нору замученных казаков. – Война – дело такое.
Арадов установил распорядок по пятеркам. В норе одновременно помешались друг за другом три казака: один копает, второй отгребает, третий – кидает в корзины. Еще двое на подхвате – им выносить грунт. Это основная пятерка. Другая, перехватывая корзины у входа, поднимает землю на насыпь. Третья пятерка – в охране, заодно присматривает за лошадьми. Еще две в дальних рощах заготавливают лаги и жерди для перекрытия. Дерево доставляют к подземному ходу на телегах. Остальные отдыхают, чинят протертую до дыр одежду, или лихачат на конях вблизи стен крепости вместе с другими сотнями. Но таких немного, самые главные любители – младший Лукин с другом Космятой. 
А то уходят без лошадей. Атаман Татаринов распорядился связать из прутьев двойные щиты. Пространство между ними заполнили землей. Готовые конструкции поставили на колеса, и казаки, прикрываясь ими, как щитами, подходили к стенам на пару десятков сажень. Из пушек по ним не попадешь – слишком близко, мортиры тоже не отличались особой точностью. И рыскари к вящему неудовольствию защитников крепости, охотно вступали в перестрелки с выглядывающими над стенами янычарами. И иной раз не без успеха. Валуй не одобрял друзей, но и запрещать не хотел: сами взрослые. Хоть и устают не меньше других, но пока сил на баловство хватает. Надолго ли?
А вот стрельба из фальконетов врага не впечатляла. Слабая казачья артиллерия ничего не могла противопоставить мощным каменным сооружениям. Турки смеялись, показывая на казаков пальцами, пушечные обстрелы не приносили им существенного вреда. Иногда поддразнивали, поругивая сверху казаков безголовыми и бесштанными мужиками и обещая надрать им задницы. Казаки отвечали в еще более крепких выражениях.
Турки злились, над стеной появлялись ручницы  или кремневые карабины – новое удобное оружие. Казаки палили в ответ. Но намного реже. Так, чтобы много припаса не тратить, но и чтоб совсем уж не расслаблялись. У станичников тоже недавно  появились карабины – Каторжный привез из Москвы пятьдесят штук. Ими вооружили лучших стрелков, но те пока не участвовали в перестрелках. Нужды не было. Припас следовало беречь до решительного штурма. Это у турок его на пол года, если не больше. А у станичников пули и порох по счету. Конные казаки тоже старались лишний раз не доставать самопалы, а просто отъезжали подальше, не расстояние недоступное пулям.
Атаманы, руководствуясь старой истиной: «Смеется тот, кто смеется последним», особо по этому поводу не переживали.  По задумке Татаринова, станичники создавали у противника впечатление бестолковости казачьих приготовлений. Чем меньше те будут ожидать от осадников эффективных действий, тем неожиданней станет атака, подкрепленная взрывами стен.
Оголив плечо, Валуй скосив глаза на рану. Вчера он даже снял повязку. На месте сабельного удара зарубцевался свежий, еще розовый, но уже довольно крепкий шов. «Как на собаке заживает», – посмеивались ребята из полусотни. И были правы. Парень и сам не ожидал, что рана, наспех зашитая Дароней нитками и иголкой не особой чистоты, может зарубцеваться так быстро. Но факт оставался фактом. «Грешили» на Даронины заговоры. Ну, так, если оно на пользу общему делу – да ради Бога. 
Космята, наконец, более-менее очистил штаны от налипшей грязи. Сдернув кусок тряпки, присохший к разбитым до мяса коленкам, поморщился. Внимательно оглядев кровившие ранки, повернувшись к товарищам, устало разлегшимся на куче свежевыкопанной земли. Пробубнил недовольно:
– Нет, не так я представлял осаду крепости.
Иван Арадов неторопливо сел. Почесал рукавом запылившийся нос:
– А как ты представлял? С саблей наголо и вперед на стену? Так что ли?
Космята слегка смутился:
– Ну, не совсем так. Но что в земле, как кротам, копаться придется, не думал.
Борзята подтянул колено под подбородок, ковыряя палочкой присохшую к подошвам сапог глину:
– Война, брат, дело тяжелое, тут одной удалью не обойтись. Хитрость нужна.
Валуй приподнялся на локтях:
– А ты откуда знаешь, вояка? Или опытом богат?
– Ну, пока не богат. Но слышал, старики сказывали.
– Правильно сказывали, – поддержал его взрывник. – Без хитрости войны не бывает. Здесь тоже сражение идет: кто кого перехитрит, тот и на коне.
– И что, вот в этом копании много хитрости? – не утерпел Космята.
Губы Ивана слегка поморщились, но ответил спокойно, рассудительно:
– Молодые вы еще, а потому ершей в заднице два пуда сидит. А хитрость здесь не малая. Пока они насыпь разрушают и думают, что мы совсем из полена деланные, мы тем временем вот так, тихой сапой, до стены докопаемся и порох заложим. А если удастся стену разрушить, считай, полдела сделано – вот тогда уже на коня и в открытые ворота или в пролом, а там кто кого осилит без всяких выкрутасов.
– А правда, что Ермак с казаками вот так же, взрывом, и Казань помогай царю Ивану сломить? – высморкавшись, Пешка встрял в разговор. – В песне так слышал.
Иван усмехнулся:
– Истинная правда. У нас вот дед Черкашенин есть, так он еще мальцом участвовал в том походе. На едальне помогал. Он балакал, что царские войска несколько месяцев не могли город взять. Воеводы нос высоко задирали, к казакам за советом не ходили, а зря. Нашим надоело без смысла у неприступных стен топтаться, они и предложи подкопаться. Воеводам деваться некуда, согласились. Казаки за месяц ход выкопали. Заложили порох, свеча на бочке  прогорела,  и рвануло. И сами же первые в пролом кинулись. Стрельцы царские уже за ним шли. Так вот и победили.
– Мои тоже так говорил, – Пешка закивал головой. – Мол, если б не казаки, не за что Русь Казан не взял.
– Ничего, и Азов наш будет, дайте только время, – поднявшись, Иван стряхнул с колен песок. – Ну что, Валуй, отправляй людей мыться, отдыхать. Скоро снова за работу. И снаряди, наверное, еще одну пятерку на перевозку крепи. Как стемнеет, так и отправь. А то чего-то мало дерева.
– Добре, – Валуй поднялся. – Борзята, найди мне Гришку Лапотного-бороду паленую, нехай он отрядит пяток человек до меня.
Брат, упершись руками в поясницу, с трудом распрямился. Поднимаясь, закряхтел старым дедом:
– Уже иду. Слышь, а, может, мы за крепями отрядимся? Тут казаки с мозгами требуются, а?
– Я тебе отряжусь! – Валуй показал брату кулак. – Нам завтра к утру в подкоп лезть,  и никаких. Как под крепость баловать, так силы есть.
Борзята невинно развел руками, мол, и пошутить нельзя. И тут же, пока братец еще чего не припомнил, ушел.
Валуй, не долго думая, подтянул к себе седло с оружейной сумкой, уложенные в сторонке от лаза. Запахнувшись в подбитый мехом общинный армяк  – подарок Муратки, улегся. Пока дежурные готовят ужин из только что выловленных икристых осетров (запах ухи от котла долетал и сюда), он урвет пару часов сна.

Рассвет накатился на становище казаков неожиданными криками и стрельбой где-то у стен крепости. Небо, еще густо усеянное звездами, только-только начинало светлеть над башенными выступами.  Крепость угадывалась в предутреннем сумраке густым рельефом зубчатых стен. Валуй суматошно подскочил, ничего со сна не понимая. Уже стоя, бездумно кинув через плечо перевязь сабли, запихнул за пояс заряженный пистолет. «Это что? – мелькнула мысль. – Я и ужин проспал, и не разбудил ни один? Ладно, после выясню». Рядом уже толпились ребята из полусотни.
– Янычары!
Мимо промчалась казачья ватага. Валую крикнули, чтобы не мешкал. Он и не собирался. Вытянув шею, приподнялся на цыпочки:
– Казаки, по коням! – и поймал за плечо рванувшего было к пасшимся неподалеку лошадям брата. – А ты куда?
– Где тревога, туда казаку и дорога, – хищно оскалился десятский.
– Обойдешься, – бесцеремонно оборвал старший Лукин. – Оставайся с десятком – отвечаешь за тех, под землей.
Борзята, недовольно глянув на Валуя, усилием воли потушил рвущееся возмущение. И уже деловито крякнул:
– Понял. Дароня, казаки, все сюда.
События разворачивались уже вне атаманской воли. Казаки знали, что делать и без подсказок. Седлать не успевали. Спешно заведя между зубов удила, прыгали прямо на крупы. Лошади, словно дикие скакуны, бешено уносились прочь в густеющую воплями, стрельбой и сабельным звоном темноту. Валуй, торкнув коня пятками, на скаку выхватил пистолет. Решил для себя: сначала выстрел, потом саблей…
Незаметно казачья лава густела, как прокисшее молоко, становилось тесновато. Валуй с удивлением заметил, что большинство  верхоконных, видневшихся впереди, скакали в полном сборе, в тщательно завязанных зипунах и кафтанах, с поясами, а в руках сабли и ружья, видать, заряженные. И кони под седлом, из-под которых выглядывали тщательно уложенные потники. Понял – казаки готовились к вылазке янычар, ждали. А что же их не предупредили? «Значит, нужды не было, – понял Лукин. – Справились бы и сами. Но раз не гонят, видать, и подмога не помешает».
Спины в зипунах внезапно притормозили, и он, еще не сообразив, что находится в гуще боя, повернул коня в обход. Потолкавшись с казаками из полусотни и разглядев рысий оскал над обожженной бородой (Гришка Лапотный), вдруг выскочил на здорового янычара в красном кафтане и высокой белой шапке, с ложкой, закрепленной на лбу. Валуй узнал моментально: в плену насмотрелся.
Тот вскидывал пику, снизу вверх, целясь парню в горло. Ну уж нет. Не задумываясь, Валуй направил пистолет в перекошенное лицо, и гулкий выстрел мгновенно оглушил. И будто ослеп. И так еще не рассвело толком, а тут еще пороховой дым забил глаза. Гремели выстрели, кричали, не пойми что. Кое-как разогнав клубы перед собой, он разглядел, что рядом крутятся еще трое пеших янычар, выискивая противников. Один заметил Валуя. Одним прыжком подлетев к стремени и, громко «хакнув», кинул на казака занесенную кривую саблю.
К этому моменту Валуй, как советовали старшие товарищи, постарался полностью отрешиться от мыслей, с головой погрузившись в стихию боя. Уже не думая, на одних инстинктах, отбил сильнейший удар первого янычара и, уклонившись от тычка пикой второго, подобравшегося с другой стороны, рывком накренился. Первый – с саблей, самый опасный, сначала с ним. Рука сама подбила клинок, резко выкидываясь вперед, и достав-таки. Не разбирая, куда попал и насколько удачно, продолжая движение, отмахнулся назад и почувствовал на клинке тяжесть пики второго: сабля отбила оружие янычара. Глухой стук клинка пояснил направление повторной атаки. Валуй развернул каурого в противоположную сторону и, от души стеганув нагайкой, заставил прыгнуть с места. Враг не ждал этого. Он уже тыкал пикой в казака, как вдруг перед ним стало пусто. Пока он сокращал расстояние, подбегая, Валуй налетел сбоку, крутя саблей «восьмерку». Немного растерявшийся янычар, опешивший от такой прыти дикого казака, успел отбить три или четыре выпада, но следующий стал для него смертельным.
Валуй заторможенно проследил, как заваливается на бок уже мертвый враг. И тут суматошный крик «сзади» вернул его к действительности. Он бездумно нырнул вперед, почти ложась на гриву, и… пропустил над собой мощный кривой ятаган, дохнувший смертельным упругим воздухом. Чтобы не попасть под него снова, полусотенный, как учили, свалился с коня. Тут же, оттолкнувшись ногами, вновь влетел на круп задом-наперёд, в прыжке разворачиваясь и очерчивая саблей круг. Он не столько увидел, сколько почувствовал, что зацепил и, судя по тому, как крепко дернулось острие, зацепил глубоко. «Есть, еще один. Кто же меня предупредил?» Пока никто на Валуя не нападал. Воспользовался паузой, он быстро огляделся. Везде, куда хватало взгляда, звенела металлом жестокая сеча. Похоже, казаки наседали, ни одного янычара, не связанного битвой с соперником-казаком, он не увидел, а кое-где товарищи атаковали врагов даже по двое. Валуй перекинул ноги, усаживаясь, как положено. И кинул коня к ближайшему отбивающемуся турку, с удивлением узнав в станичнике, махающем топором, Борзяту. Янычар на мгновение отвлекся, увидев приближающегося полусотенного, и этого брату хватило, чтобы рубануть врага по плечу. Тот начал клониться под копыта коня. Пегий, словно брезгуя турецкой кровью, подкинул передние ноги, и копыто обрушилось на еще живого врага. Голова хрустнула, как орех, и мертвый враг успокоился на веки.
– Ты как сюда? – Валуй тоже вздыбил коня, разворачиваясь.
– Казаки из лаза выскочили, как шум услышали. Тоже все здесь.
Про топор спрашивать не стал. Явно янычарский.
Где-то у ворот крепости тонко и пронзительно, как гнусавый голос муэдзина, запел рог. Гулкое эхо далеко разлетелось над сечей и залитой кровью землей. Утренний полумрак уже отступал, и сквозь него проглядывала картина битвы. Шагах в десяти со здоровенным белолицым янычаром рубился Пешка. По сравнению с маленьким татарчонком-конником, турок в широком красном халате – даларме и высоком колпаке, хоть и стоял на ногах, казался огромным. Он с уханьем опускал тяжелую секиру, пытаясь попасть по плечу Пешки, но тот всякий раз успевал увернуться, постепенно отступая. Умный конь послушно шагал назад, понукаемый рукой всадника. Почему-то враг его не трогал, сосредоточив все удары на татарчонке, может, не желал понапрасну губить животину. Что ж, сам виноват. Валуй толкнул бока каурого пятками, и тот одним прыжком подскочил к Пешке, но чуть не успел. Незнакомый казак на всем скаку смахнул янычару голову и хрипло выматерился. Когда он обернулся, выискивая следующую жертву, Валуй узнал Тихона-батюшку. Вот те на! Оказывается, наш Тихон не только кадилом махать умеет! А ажеж казаки говорили, но он как-то внимание не обратил, думал, приукрашивают для красоты.
Несколько соседних янычар, словно по команде, отступили от казаков, оставив в промежутке несколько свободных сажень. Пока станичники, подтягивали каблуки к конским бокам, враги, закинув на плечи секиры и подхватив полы длинных кафтанов, со все ног рванули к крепости. Кони, подгоняемые пятками, мгновенно перешли в  галоп. Янычары пригибались и уворачивались, но недолго. Какой пеший в здравом уме соревнуется с конным казаком в скорости? Похоже, янычары переоценили свои силы, за что сейчас и расплачивались. Легко, в несколько конских махов, настигая врагов, станичники с оттягом рубили согнутые спины и шеи.
В пару саженях справа – Валуй скосил глаза – за испуганно оборачивающимся янычаром мчался Космята. Он дико округлял распахнутый в крике рот, занося окровавленный клинок и пытаясь дотянуться до врага. Впереди атаман углядел еще пару ненавистных спин, дергающихся в  такт прыжкам.  Пришпорив коня, он поднял саблю. Рядом ухнул знакомый голос и Лукин, бросив короткий взгляд, узрел Дароню, яростно размахивающего окровавленным кистенем. Еще мелькнула мысль: «Молоток, мужик-лапотник», и стало не до Дарони.
Со стен по казакам ударили пушки. Горсть дымных разрывов рассыпалась на подступах к крепости. Ржали кони, кричали раненые, уже не один казак упал с коня, увлекшись погоней. В ответ грохнули казачьи самопалы, не расстрелянные в сабельной атаке. Близкий разрыв бросил в лицо Валуя комья земли, и он резко остановил жеребца. Мимо просвистел в погоне Космята Степанков. Валуй только проводил его глазами.
– Отходим, братцы, – знакомый голос Ивана Косого долетел, как через ватную прослойку. В ушах звенело после близкого разрыва.
«Где-то на другом краю», – определил Валуй.
Под копыта попались два янычарских трупа, упавшие крест-на крест, и каурый, присев на задние ноги, длинно перепрыгнул через них. От неожиданности Валуй чуть не соскользнул с потного крупа. Почувствовав, как охолодило страхом сердце, он выправился. «Надо же, испугался. Когда на янычар спешил, даже не вспомнил, что бояться можно. Как понять? То ли смелый, то ли дурной?»
Оглядевшись, понял, что тоже подобрался слишком близко к стенам. Снова ударили пушки, два казака прямо перед Лукиным вздыбились на окровавленных лошадях и рухнули вместе с ними. Испуганные лошади без седоков уносились прочь от взрывов к Дону. Дым застил пространство перед крепостью. Придерживая тревожно переступающего коня, и уже готовый отступать, Валуй еще обернулся. Уцелевшие янычары затаскивали раненых в открытые ворота. По бокам распахнутых высоченных створок десятка три турок, опустившись на колени, стреляли по сдерживающим лошадей казакам. «Пора уносить ноги». Поймав за удила лошадь Борзяты, потянувшуюся рысью мимо него к воротам Азова, потянул за собой. Брат не сопротивлялся, только оглядывался и весело скалил зубы.
– Уходим, быстро, – склонившись ниже, Валуй бросил жеребца в галоп.
Рядом мчались и другие казаки.
У лаза он одним движением спрыгнул с коня и, придержав его, оглянулся. От крепости, замедляясь по мере удаления от ее опасных стен, возвращались казачьи сотни. От них отделялись свои станичники и, улыбаясь, направляли коней к окраине насыпи. Полусотенный тревожно оглядывал товарищей: все ли вернулись? Арадов, единственный не принимавший участие в бою, завистливыми глазами встречал забрызганных вражеской кровью казаков:
– Эх, везет вам, станичники! А что у меня за работа? Татаринов лично прибить обещал, если я на какие дела отвлекаться буду.
Валуй понимающе покивал:
– Он правильно запретил, мы и без тебя турок в лапшу покрошим, а вот крепость подорвать – это вряд ли.
Рядом спрыгнул брат. Погладив разгоряченного жеребца по шее, обернулся к казакам:
– Ах, красавец! Хороший коняга, в бою сам нужным боком поворачивается…
– Борзята, собери наших. Посчитаемся.
Ведя лошадь в поводу, к Валую приблизился Пахом Лешик:
– У меня один погиб, – Пахом остановился, и лошадь опустила морду на его плечо. – Остальные, вроде все на месте.
– Никуда не уходите.
Птицы уже вовсю кричали в ветках ближайшей рощи. В туманной реке била хвостами поднимающаяся на нерест голодная и бесстрашная  рыба. Казаки медленно собирались у лаза. Одни обтирали коней, другие водили питомцев по кругу, остужая. Некоторые показывали товарищам окровавленные клинки сабель. Верхоконный Пешка, несмотря на перетянутую тряпкой кровоточащую рану на ноге, что-то весело рассказывал Дароне и Космяте, сопровождая рассказ жестами.
– Пешка, давай сюда, – Валуй махнул рукой.
Татарчонок не спеша тронул коня. Атаман кивнул подбородком:
– Что там у тебя? Серьезно?
Пешка опустил голову, словно только первый раз углядел ранение:
– Ах, это. Да ерунда…
– А ну давай, слезай, Дароня, подсоби. 
Татарчонку помогли спуститься – сам он уже не мог. Аккуратно придерживая, уложили на землю. Пешка с недоумением поглядывал на товарищей, еще не понимая, почему у него кружится голова. Дароня склонился над раненной ногой. Ухватив за края располосованной штанины, резко рванул. Ткань затрещала и поддалась. Валуй подошел ближе, заглядывая через плечо. Пешка с каждым мгновением наливался бледностью. Захватившая его горячка боя, в которой парень не обратил внимания на рану, отпускала и вместе с возвращением в обычное состояние приходила боль. Вскоре его уже била крупная подеруха . Татарчонок приподнял голову:
– Что у меня там?
– Лежи уже, не дергайся, – Дароня обернулся к атаману. – Надо в тыл его, хорошо рубанули, я не справлюсь.
– Перевяжи пока, сейчас соберем всех раненых и гуртом отправим, – он заметил прискакавшего последним Космяту. – Собирайся, в тыл казаков повезешь.
Тот живо спрыгнул с коня:
– Ладно, воды дайте испить.
– Что, того янычара догнал али не успел? – Валуй протянул ему кувшин с водой.
Сделав несколько крупных глотков, Космята вытерся рукавом:
– Догнал вражину. Уже на мостках. Он прыти убавил, выдохся, наверное, я его и рубанул от души.
– А как же ты ушел, там же турки кругом с ручницами?
– А они меня, видать, поначалу не заметили. Сумрачно же, да и дым от зелья кругом стелется. А когда уж разглядели, поздно было. Палили, да не попали. Дай бог Буланке моей здоровья, – он погладил взмыленную лошадь по влажной щеке. – Вынесла, родимая.
После построения Валуй подвел первые итоги внезапной ночной стычки. Полусотня недосчиталась трех бойцов. Сейчас их тела уже, наверняка, вытягивала с поля боя санитарная команда. Еще семеро оказались ранены в разной степени тяжести. Тяжелые ранения получили трое: Пешка и двое из добавленных десятков: Илья Кислый и Васька Беспалый. Их тут же погрузили в пригнанную телегу и в сопровождении Космяты отправили в лазарет.
Остальным Валуй приказал заниматься по распорядку. Янычары янычарами, а подкоп никто не отменял. Им с Арадовым предстояло ставить новые крепи.

Глава 14
Лазарет раскинулся в удалении от крепости, верстах в пяти вверх по реке. Дорога проходила через диколесье. В тех местах казаки не держали постоянных застав, и по слухам, было неспокойно. Вообще, татарские отряды шалили по всему побережью. Вражеские ватаги периодически вычищали, но они появлялись вновь, собираясь из остатков разгромленных тысяч.
Перед выездом Космята Степанков вооружился, чем только мог: повесил саблю через голову, на плече ручница, два кинжала, само собой, на поясе, туда же сунул два заряженных пистолета. Мало ли что. Хоть Борзята Лукин и утверждал, ехидно кривя губы, что, ежели чего, с таким вооружением Степанков в легкую справится с сотней бродячих татар,  тот невозмутимо собрал по товарищам еще три самопала – по числу бойцов, способных держать оружие, (посчитал и Пешку). Следом, вызвав тихие смешки друга, в солому зарылось  небольшое ядро с фитилем, начиненное рубленными гвоздями. Такие «гранаты» казаки использовали в ближнем пешем бою.
Добавив к оружию от себя несколько сушеных рыбин и курдюк с водой, атаман велел смотреть по сторонам внимательно. Космята только улыбнулся в ответ. Мол, и чего переживать – дорога-то по тылам. Да и оружия вон сколько – нехай рискнут. Лукавил белгородец – коли бы так и думал, не захватывал бы столько, а тем более два лишних пистолета, от которых только неудобство и тяжесть.
Наблюдавший за сборами Ратка Иванеев поддержал Степанкова:
– Чего ты на него бузишь? На себе не тащить, кидай Космята больше. Не пригодится, назад привезешь.
Лапотный, теребя чешущуюся обожженную бороду, бросил, будто невзначай:
– Атаман молчит, а этот, младшой, вечно лезет поперек батьки.
Борзята примирительно улыбнулся:
– А я чего? Да нехай берет. Жалко чё ли?
Валуй поправил под бледным Пешкой солому:
– Ты там держись. А как поправишься, куда возвращаться знаешь.
Татарчонок, сглотнув тягучую слюну, кивнул.
– И вы поправляйтесь, – атаман повысил голос.
– Поправимся, дело такое, – отозвался Васька Беспалый, прижимая к груди обрубок руки.
– Ага, а то копать некому, – Борзята смотрел серьезно, но в глазах играли бесенята.
– А ну тебя. Запрыгнув боком в телегу, Космята поднял вожжи:
– Погоди, – младший Лукин вдруг подскочил к Пешке. Быстро наклонившись, что-то шепнул на ухо. Никто не заметил, как татарчонок крепко зажал круглый предмет в кулаке. 
Космята кинул кнут мимо лошадиных спин, но те, ученые, команду поняли. Развернувшись к дороге, две общественные лошадки потянули воз с раненными.
Перекрестив спину друга, Валуй беспокойно качнул головой: «Молодой, горячий, как бы не натворил чего». В этот момент он и забыл  – они с Космятой одних лет.

Двигались неторопливо. Хорошо, погодка стояла не капризная: с неба светило, под ногами не хлюпало. Лошадки весело помахивали хвостом. Космята шагал рядом с телегой, придерживая вожжи. После нудной работы под землей такая поездка казалась парню легкой прогулкой. Раненые притихли. Илья, получивший пулю в плечо, то сидел на краю, то соскакивал и шел рядом – он чувствовал себя лучше других. Васька Беспалый,  поглаживая укороченную на кисть правую руку, морщился.
– Эх, отвоевался, – переживал он.
Космята успокаивал:
– Ты и одной левой смогешь. Научен же?
– Ну, научен.
– И че переживаешь? А что янычар не порубишь, так на наш век этого добра хватит. Не здесь, так в другом месте. Татар-то вокруг скоко? В телеге у нас и то есть, – и смеялся, скаля белые зубы.
Тяжелей всего приходилось Пешке. Парень потерял много крови, и всю дорогу его знобило. Товарищи иногда тревожно трогали лоб татарчонка. К счастью, он оставался сухим и не горячим.
На берегу Великого Дона в эти дни было тесно от казачьих войск. Космяте то и дело приходилось съезжать с торгового тракта, пропуская отряды, перемещающиеся то  в одну сторону, то в другую. Лишь ближе к лазарету дорога опустела. Версты за две до конечного пункта телега въехала в густой смешанный лес, уже слегка зеленеющий. По веткам прыгали желтоватые зеленушки, заполошно стрекоча, будто кузнечики, задорно посвистывал серый в крапинку почти незаметный на ветках лесной конёк,  наполняли заросли весенним переливчатым писком яркие иволги. Прохладный ветерок забирался под запылившийся зипун, студил оголенную шею. Космята морщился и ёжился:
– Вот тебе и весна: и солнце светит, а большого тепла нет.
В лазарете стоял гул из протяжных стонов, бессознательных, пронзительных криков, доносящихся из шалаша лекарей, и разномастных голосов раненых, пристроившихся вокруг кто где, прямо под открытым небом.
Оставив товарищей на телеге, Космята отправился искать кого-нибудь из местных. По пути он не удержался и заглянул в один из шалашей, что рядком выстроились вдоль берега. Почему-то около него раненных сидело и лежало больше, чем у трех остальных вместе взятых. Лучше бы он этого не делал. На деревянном помосте трое здоровых казаков держали дергающегося и тихо хихикающего бойца, а четвертый, в нем парень с удивлением узнал ведуна Гриньку, утирая пот, пилил ножовкой ногу по белой кости.
Космяту передернуло. Как-то не вязалась ножовка в кости и смех раненного. Что за ерунда? Пот выступил под шапкой, и как-то дурновато сделалось в животе. Парень рывком отвернулся. Задержав рвотный позыв усилием воли, собрался уходить. Тут его окликнули. 
– Эй, братка, чего здесь ищешь?
К нему приближался тонконогий хмурый казак в линялом кафтане нараспашку, из ворота выглядывала затертая серая рубаха.
– Так, лекаря ищу, раненых привез.
Незнакомец оглянулся на дорогу, по которой прибыли казаки:
– Это вон на той телеге, что ли?
– Ага, на ней.
– Шибко побитые есть?
– Татарчонок токо, ногу распорол до кости, руды потерял много.
– Давай его ко мне, остальные в общую очередь, – повернувшись, незнакомец зашел в соседний шалаш. Навстречу ему спешил голый по пояс казак с белым лицом, придерживая окровавленную повязку на плече.
– Ты куды, Воловичёв? – собеседник остановил казака.
Тот опустил глаза:
– Никуда, подышать хотел.
– Какое подышать? Бегом на стол, я же сказал, счас приду.
Тот обреченно развернулся. Космята, не желая видеть, что будет происходить дальше, споро шагнул прочь.
У своей телеги еще издалека он углядел стройный женский стан и симпатичную головку в белом платочке. Приобняв татарчонка, незнакомка помогала тому опуститься на траву. Космята ускорил шаг – девка же! После освобождения парни мало пожили в станице и на девок еще не насмотрелись, а поговорить-то тем более не довелось.
Вокруг нее суетились раненные казаки, не столько помогали, сколько мешали. С ходу Космята подхватил бледного Пешку под другую руку. Девка глянула на него одобрительно, а парень чуть заволновался. Узнал. Это же она тогда в станице попалась им навстречу с коромыслом на плече. И Дароня чуть не грохнулся, засмотревшись.
Пешку усадили рядом с телегой, привалив к колесу. Он тяжело дышал, не открывая глаз. Девка перекинула светлую, тяжелую косу обратно на спину.
– Помоги отвести его к лекарю, совсем плох.
– Зараз помогу, – склонившись к татарчонку, он аккуратно перевалил его через плечо, как мешки носят, и, чуть охнув, выпрямился. 
– Куда ж ты один? – она хотела придержать татарчонка за ноги, но Космята решительно остановил:
– Не трогай, справлюсь.
Она послушно опустила руки.
Отдав казакам команду дожидаться здесь, Степанков направился к видневшемуся шалашу лекаря-ведуна. Он решил, раз к нему больше всего очередь, значит, не зря. Люди просто так сидеть не будут. 
Пешка громко дышал, в очередной раз потеряв сознание. Ноги его болтались словно у неживого и стукали по коленкам. Идти неудобно. Тут Пешка не легенький на плече, и еще кругом лежат и сидят раненные. Чуть не углядишь – и на руку наступишь. Внимательно всматриваясь под ноги, Космята отгонял грустные мысли. Выдержит татарчонок, не такое уж и страшное ранение. Почувствовав, что начал уставать, он повернул голову к семенящей сбоку девушке. Захотелось сказать что-то. Так ведь и расстанутся, а он потом жалеть будет. Да, с девками пострашней, чем в атаку на татар ходить. Вздохнув, Космята наконец, сообразил, о чем можно поговорить:
– А я тебя знаю.
Она склонила голову, вглядываясь в лицо парня, но, видать, не признала:
– А откуда. Я тебя что-то не припомню.
Космята чуть улыбнулся:
– А помнишь, в станице, когда Круг был, мы – бывшие невольники с галеры мимо тебя проходили. А ты с водой шла навстречу.
Девка тепло улыбнулась:
– А.., до войны еще. Помню, как же. Такие смешные, худющие… А один тогда чуть не свалился, белобрысый такой. Все на меня смотрел, – опустив взгляд, будто невзначай поинтересовалась. – А он где ныне, с вами, нет?
Космята мысленно вздохнул. Ну не хотелось ему сейчас говорить о друге, совсем другие мысли в голове витали. Но что тут сделаешь?
– С нами, у крепости ла… воюет, в общем.
Космята и сам не сразу понял, почему себя одернул. То ли из соображений секретности, у девок слово легкое, вылетит – не заметят, то ли неудобно как-то было – другие и верно, воюют, а им копать, вон, выпало. Но удержался и ладно. Так вышло.
– Смешной, – протянула девка, теребя тонкими, но крепкими пальцами косу. – А звать-то его как?
Пешка вздохнул. Нет, не о нем у девки мечты лазоревые. И что она в этом Вруне нашла? И ответил скупо:
– Дароня он.
Девка хмыкнула:
– И имя у него смешное.
– Ничего смешного, – Космята смахнул с виска каплю пота. – Обычное…
Они остановились у шалаша, откуда доносилось равномерное хихиканье. Космята снова почувствовал тошноту, резко поплохело. Память услужливо выдала картинку с пилой. И он понял, что потеет еще больше. Крепко сжав зубы, Степанков осторожно при помощи девушки свалил Пешку на залитую кровью траву между двух потеснившихся раненных. У одного наискосок грудь перехвачена тряпкой, густо пропитавшейся красным. Другой поправлял повязку на горле. Космята прислушался. Пешка дышал громко, грудь рывками поднималась в такт неровному дыханию. Девушка заглянула в шалаш.
– Подождать придется. А ты иди. Сама управлюсь.
Космята потоптался.
– Что с нашим-то? Пешка он, татарчонок. Борзый казак. Жить-то будет? – он поднял полный надежды взгляд, не решаясь продолжить.
– Будет, никуда не денется. У нашего ведуна и не такие оживали.
Кивнув, Космята неловко потоптался. И вдруг понял, почему никак не уйдет: Дароня не простит, если он сейчас не спросит. Грудь раздалась от набранного воздуха:
– А звать тебя как?
Она кинула серьезный взгляд:
– Мила я.
– Милая, – глупо улыбнувшись, повторил Космята.
– Не милая, а Мила. Иди уже. Нечего тут мешаться.
В шалаше раздался особенно громкий смех, будто человека щекотали гуртом, а, может, оно так и было, и густой мужской голос поинтересовался: «Мила, следующий готов?»
– Готов, готов, – она чуть толкнула замешкавшегося Космяту.
Тот, еще раз глянув на тяжело дышащего татарчонка, развернулся. Мила, позабыв про него, склонилась над Пешкой. Космята не удержался. Присев около одного из казаков, придерживающего перетянутую тугим жгутом руку, тихо поинтересовался:
– Слашь, браток, а чего это он там, – кивок на шалаш, – смеётси? С ума сошел чё ли?
– Сам ты с ума сошел, – беззлобно отозвался казак. – Ведун боль заговаривает, и болезному кажется, будто его щекочут.
– Ух ты!
– А ты думал, чего мы тут все у его шалаша собрались. Просто так?
– Ясно, – почесывая затылок, Космята выпрямился. – Ну, ты это, браток, выздоравливай.
– С Божьей помощью оклемаюсь.
Приложив руку к бровям, он выпрямился. Яркое солнце слепило. Сколько виделось, телеги нигде не обнаруживалось. Пошел на угад и только шагов через сто углядел своих казаков, привалившихся к колесу в тени первых деревьев леска. К тому времени от обилия крови и открытых ран, его уже не на шутку мутило. Последние сажени он откровенно торопился. Больно не хотелось на виду у всех проявить слабость. 
Усадив Илью и Василия, уже занявших очередь к ведуну среди раненых,  прямо на траву рядом с другими, и наскоро попрощавшись, Космята рывком запрыгнул на телегу. Кнут не больно упал на круп гнедой кобылы. Сообразительное животное, не дожидаясь повторного более крепкого удара, с ходу взяло крупным шагом. Вторая лошадка охотно поддержала скорость. Похоже, и животным не шибко нравилось здесь, среди крови и раненых.
Парень чувствовал, что еще немного и его точно вырвет – все вокруг, даже, казалось, сам воздух, так пропитался запахами разрубленных ран и проникся ощущением чужой боли, что ему с каждым мгновением становилось все хуже и хуже. Набиралась тяжесть в животе и начинала кружиться голова, да еще тошнота эта. «Нет, пусть уж лучше сразу карачун, чем сюда попасть», – Космята без всякого лукавства понял: ему и верно смерть сейчас казалась  предпочтительнее мучительного лечения.
Лошади сами выбрались с травы на тракт, и там малость прибавили, перейдя на мелкую рысь. Крупные ветки старых деревьев смыкались над узкой дорогой, блаженная тень, прерываемая кое-где жаркими пятнами света, поплыла над дорогой. 
В алеваде начало понемногу отпускать. Припекающее на открытых участках солнце заставило парня скинуть шапку. Повозившись с палочками-пуговицами, потные пальцы не сразу расстегнули  зипун. Вытирая взмокший лоб, прислушался к лесным звукам. Шуршал ветерок в зеленеющих ветвях, перепархивали птахи с дерева на дерево, старательно выводя весенние трели. Пустынная дорога тихо пылила за телегой. Поскрипывало правое колесо (надо будет сказать, чтоб смазали), мирно гудел надоедливый комар над ухом. Парень прихлопнул его ладонью и даже не глянул – попал, нет.  И так хорошо. Странно, но даже мысли о том, что Мила никогда не будет его, парня сейчас не сильно огорчали. Подчас определенность, пусть и не шибко приятная, наводила на душе порядок почище любой самой приятной надежды. К тому же он вез хорошие новости другу Дароне. Все знали, он всерьез запал на девушку. «Пусть хоть ему повезет», – Космята тихо вздохнул.
На войне редки минуты одиночества и потому особенно приятны. Космята расслабился, улыбка слегка сдвинула обычно сжатые губы.  Мысли сами убежали в безоблачное, как казалось, прошлое, домой, на Белгородчину.
Хуторок Зябликовых-Степанковых – двух дружеских родов, после возведения по соседству засечной черты, или «Засечки», как говаривали местные жители, остался на татарской стороне. Рода, хоть и дружили, но держались разных корней. Зябликовы – справные мужики от прадедов и до ныне. Степанковы – народ казачий. За годы прижились, набравшись друг от друга и обычаев, и ухваток. Но главные заветы дедов держали строго. Казак, значит сабля в руках чуть не с пеленок. Старики крепко блюли традиции, не давая молодым спуску. Летом, конечно, особо некогда саблей махать и в игры всякие военные биться, но как только урожай сгружали в закрома, тут уж, извини-пожалуй на казачий сбор. Старшие казаки с женками дела доделывают, а молодежь с утра до вечера с коней не слезает, постигая военную науку. Как и полагается, в поте, а бывает, и в крови случайной. Казаки, есть казаки, им негоже мужикам сподобляться.
Глядючи на товарищей-сверстников и иные мальчишки-мужички просились к старикам в ученики. Те, как правило, не отказывали. На хуторе ни одна сабля не лишняя.
Воевода Белгорода Тургенев  предлагал переселиться под защиту Черты, но казаки и мужики, посовещавшись, решили остаться на старом месте. Уж больно не хотелось бросать обжитые места: узенькую – переплюнуть можно, но прозрачную и богатую рыбой Везелку. Добротные избы, возведенные из крепкого и вечного дерева – дуба. Хозяйственные постройки, что у каждого рода насчитывалось до десятка. Скромненькие, но родные. Луга бескрайние, где трава выше человека родилась, если не успевали какой закуток вовремя оприходывать. Пашни, вольно раскинувшиеся на равнине перед Сторожевым холмом, к осени выгоравшим до седины.
Да и выгода показалась сомнительной. Только за последние лет пять то татары, то литовские черкасы раза три осаживали Белгород, до тла выжигая посады и окрестные пашни. А народ, попадавшийся им под руку, резали или уводили в полон. Время нелегкое, непонятное. Пользуясь слабостью и плохой защищенностью окраин, лихие  людишки, почти не боясь ответа, норовили урвать кусочек побогаче от обширного русского пирога. Крепостям на пограничье доставалось поболе всех. Года не проходило, чтобы кто-нибудь не подступал под Корочу, Хотмышль, Белгород – городки-крепости по границе дикого поля. 
Вот и пойми, где надежнее отсидеться, под защитой городских стен, обреченно наблюдая с ее зубчатых площадок, как гибнут и уничтожаются твои хоромы и хозяйство в посаде, или в тиши укромного хутора, куда не ведет утоптанных дорог и татары если и смогут найти, то случайно. А могут и не отыскать вовсе. А литвины сюда, за Черту, не ходят. И слава Богу.
Холм не зря назывался Сторожевым. На нем издавна стояли казачьи посты, караулившие татарские отряды. С холма виделось далеко, в ясную погоду до двадцати верст. А там поля, луга, болото, ивы над речкой. Открытых мест хватало, успевали вовремя врага засечь. Последние годы, с появлением Засечки, пост упразднили за ненадобностью. Разведчики, иной раз, поджидая неприятеля,  хаживали туда по старой памяти, а в остальное время покачивающаяся от старости вышка пустовала.
Мужики договорились восстановить пост, отрядив на Сторожевой дежурных по жребию. На что надеялись? На удачу, да на то, что татары редко стали появляться в этих краях, крепко защищенных почти непроходимой для лошадей линией из высокого земляного вала и острых кольев, на внешнем склоне. Да диких кленовых завалов. Но в том-то и дело, что почти. Завалы – самое слабое место Черты. Высохшие, они вспыхивали от первой искры. Случалось, татары сжигали, разок то ли молния, то ли так, случайная рука подпалила. Так и не выяснили тогда. Но здесь, напротив хутора, завалы пока держали границу.
Последний раз лето назад умудрились татары как-то попасть на нашу сторону. Много бед успели натворить, пока казаки и черкасы на помощь подоспели. Почти сотню русского люда увели. Уходили спешно, путая следы, отвлекая заслонами. Не догнали наши. Про хуторок тогда враги не прознали, переходили засечку в стороне. Дай Бог, и другие не прознают.
С той поры стоит на белой от меловых оползней земле тишина. Белая земля, от края и до края, покуда видать, меловая. А еще и потому Белая, что вольная. Тут казаки и другие русские люди издавна селятся. А последние годы, как на Окраине заварушки с ляхами, да с теми же крымчаками участились, и черкасы все чаще сюда перебираются. Здесь – воля, здесь поспокойней, понятней, что ли, чем  у них там. У Руси за пазухой, как-никак. Хоть и в дырках и заплатках зипун государственный, а все же лучше, чем под ляхами и татарами.
В то же лето, когда звал воевода, разомлевшую от зноя тихую улицу хуторка огласил сумасшедший крик малолетки Гаврилы из Зябликовых, пасшего коров на холме, а заодно и присматривавшего за пустынной далью.
«Татары!»
Он несся оглашенным под горку, суматошно размахивая руками, чудом удерживаясь от падения на пузо.
«Татары!» Вопль мгновенно разбудил сонный хутор. Мужики, хоть и велели мальчонке наблюдать на Сторожевом, но до конца не верили, что татары доберутся до родного уголка.  А вот же надо, добрались. И что теперича делать? Куда бежать? Кого спасать? Вообще-то, бежать куда знали: по соседству поднималась кряжистая дубовая и ясеневая роща с глубоким оврагом, выходящим уже перед засечкой. По дну балки обычно и перебирались на свою сторону. Нарочно оставили секретный проход. Да и не полезут татары в чащу, не любят они с коней слезать, а там по-другому не проберешься.
Но как бросать хозяйство? Скот-то по буреломам не уведешь. Хорошо, догадались детей и баб, не слушая возражений и причитаний, сразу  отправить в лес. Оба младших брата Степанковых, бабушка, мать и две сестрички Космяты спешно ушли, жалостливо и беспокойно оглядываясь. Он видел, как последними убегали другие мужики и подростки. Кто-то кричал Ермолаю Степанкову: «Бросай ты все, на тот свет за собой не утащишь». Но тот, словно не слышал. Задержались, пытаясь хоть что-то успеть припрятать. Отец, по мужицки прижимистый и малость скупой, не желал оставлять врагу даже мелочи. Скотина, Бог с ней, ее не спасешь и в кусты не схоронишь. Постарались, конечно, разогнать по дальним урочищам и коней, и коров. Понимали, что татары – народ ушлый, большинство животины все одно отыщут. Надеялись на их спешку, и на то, что местность плохо знают. Может, какой буренке или лошадке повезет и вражеский взгляд пронесет мимо. А вот утварь кое-какую утаить можно.
Космята – старший сын в семье вместе с отцом тянули здоровый четырех ведерный котел в лопухи на конце огорода, когда на хутор въехали на уставших лошадях мокрые от пота татары. Казаки, последним движением забросив котел в высокую траву, сами нырнули следом. 
Они не торопились. Лениво покачивались в поскрипывающих седлах, по-хозяйски оглядывая замерший и обезлюдевший хутор. Из-под копыт с возмущенным кудахтаньем вылетали запоздавшие куры, запрыгивая лапами на плохонькие плетни, заливались лаем оставленные для охраны собаки (авось побрезгуют заходить). Космята с ужасом выглядывал из зарослей, чуть раздвинув лопухи. Отец опустил тяжелую руку на затылок, прижимая сына к земле. Оба замерли, боясь пошевелиться. Татары тяжело сползали с коней, расседлывались. Похоже, они собирались тут остановиться. Во дворе загоготали встревожено гуси, почуяв чужих. Из-под крыльца на врагов истошно лаяла беспородная Тоська. Кто-то из татар швырнул в нее чем-то тяжелым, и собачонка с визгом рванула на конец огорода под защиту хозяев.
Степанковых вытащили из травы спустя пару минут. Космята помнил замораживающий холод, разливающийся от ключиц в низ, к паху. Потные ручейки сползающие по щекам. И животный страх! Самое сильное чувство, испытанное им к своим 14 летам. Он изо всех сил старался не показать боязни, но руки дрожали не зависимо от его желания и только сумасшедшим усилием воли Космата удерживался от того, чтобы не заскулить, не завыть по волчьи от безысходности, от осознания близкой смерти. И еще из-за отца, замершего рядом со связанными за спиной руками, с бешенным, непокорным взглядом, присущим казачьему племени, и его последним «Прости» перед тем, как низкорослый татарин, прыщавый и отвратительный, походя, отрубил ему голову.
Космята очнулся только через несколько часов, наверное, от тряски. Он лежал поперек крупа вонючей лошади, вышагивающей в середине уходящего на юг татарского отряда. Хотелось скрипеть зубами от безысходности случившегося. Кричать и биться головой о камень. Но не находилось рядом поверхности, прочнее кожаного стремени, и, что там греха таить, верилось в удачу. Несмотря ни на что. Молодой крепкий организм не соглашался признать плен вечным состоянием тела идуши.Космята по невинности и по наивности четырнадцати лет не мог поверить и принять нынешнее унижение. Разум цеплялся за последнюю призрачную надежду на побег. А, значит, надо жить.
Тот поход, как Степанков узнал позже, сложился для татар неудачно. За неделю мытарств они так и не смогли одолеть засечную черту. И, надо же было такому случиться, единственным успехом  татарской сотни стал оставленный жителями богатый хутор. В избах много чего полезного насобирали. По окрестностям наловили немного скота.  А из главного хабара – людей, за которыми и ходили, поймали лишь одного мальчишку. Пожилого казака, захваченного с ним же, пришлось казнить на месте. И старый уже – много на базаре не дадут, и больно взгляд непокорный. Такого еще ломать и ломать. Да и сломаешь ли еще? Проще, голову долой. Мальчишка тоже слабый какой-то оказался: потерял сознание, когда на его глазах, по пыльной земле покатилась отцовская голова. Его решили поберечь: хоть что-то выручат в Кафе.

Неожиданно выбивающийся из радостного весеннего звучания шум привлек внимание Космяты. То ли недалеко всхрапнул жеребец, то ли глухо стукнул приклад о ствол дерева. Или и то и другое прозвучало одновременно? Насторожившись, на всякий случай достал кресало, рука опустилась на пистолет. И тут хрустнули ветки под копытами пока невидимых коней. В голых зарослях разглядел силуэты татарских всадников в лохматых шапках, быстро приближающихся к дороге. Похоже, враги уже видели его. 
– Попал, – мелькнула мысль, а руки  уже действовали самостоятельно, словно и не его. 
Он ударил кресалом, и – повезло – первая же искра зацепила фитиль, повиснув на нем шипящей звездочкой. Татары уже вываливались из леса. Не спуская с них глаз, он запрыгнул на телегу, в напряженном воздухе особенно тревожно свистнул кнут, опустившийся на круп кобыл. Cразуумудрился захватить оба отливающихся на солнце сиренью мускулистых зада. Лошади поочередно вздрогнули. И с ходу понесли галопом. Татары завизжали, повода натянулись, лошади начали разворачиваться.
– Стой, урус, – крикнул кто-то. – Куда ты? Мы просто говорить.
«Человек двадцать, – прикинул Степанков, поддавая жару кобылам. – Сейчас.., поговорим, как же».
Усевшись в громыхающей и подпрыгивающей на ухабах телеге задом наперед, он вытянул из-под сена первый самопал,  мысленно считая до тридцати – время горения фитиля. Враги пока не стреляли. «Да они не хотят шуметь, – догадался парень. – Наши в полу версте, не больше. А мне-то сам Бог велел не стесняться». Приободрившись, он ухватил свободной рукой шипящее ядро. Шершавое, оно удобно легло в ладонь. Размахнувшись, парень зашвырнул его, как мог далеко назад, в самую гущу всадников. И тут же выстрелил в ближайшего татарина, наяривавшего коня уже саженях в пяти от телеги. «А не лезь поперек батьки в пекло». Следом грохнула граната. От взрыва заложило уши, а дым временно скрыл картину происходящего.
Но не надолго. Первые всадники один за другим уже выныривали из облака дыма, азартно надсаживая лошадей. Парень выдернул из сена следующий самопал и замер, выбирая мишень. Телега быстро удалялась, а позади сквозь сизую завесу постепенно проявлялись силуэты остальных врагов. Свежий ветер быстро уносил дым к лесу.
Семь или восемь лошадей, вместе с татарами повалившись на дорогу, бились в кровавых лужах. Трое уцелевших бойцов, успевших спрыгнуть с падающих коней,  сейчас вытаскивали из седельных сумок оружие. Еще один враг дико кричал, вытягивая раздавленную ногу из-под мертвого животного. Какая-то лошадь кружилась на месте с перебитой шеей, татарин пытался ее удержать, но кровь заливала ему лицо и руки, и он растерянно оглядывался на товарищей. Но и им не до него. Несколько всадников, не попавших под гранату, бестолково кружили на месте, натягивая повода. Кто-то кинулся на помощь товарищу, придавленному лошадью. Молодой татарин, чем-то похожий на Пешку, одной рукой с усилием удерживая дергающую шею лошади, медленно заваливающуюся, другой оторопело вытирал ладонью залитое кровью лицо. Его сосед, совсем подросток, вдруг спрыгнув с лошади, бросился к ближайшему кусту, на бегу выпуская рвотную струю. Все это Космята разглядел в долю секунды.
Остальные враги, не попавшие под взрыв, быстро догоняли телегу. Худой татарин, со злым круглым лицом, в дорогом халате, подпоясанный шелковым кушаком, уже вытягивал саблю, саженях в трех. В него-то и разрядил парень второй самопал. Враг вскрикнул и медленно приткнулся к гриве – попал. Пятерка врагов от выстрела, словно опомнилась.  Разом ударив пятками лошадей, они развернулись веером, на сколько позволяла не широкая дорога. Разогнавшаяся телега подпрыгивала на кочках, как сумасшедший танцор под дудочку скомороха в праздничный день.  Погоня приближалась неотвратимо.
Третий выстрел пришелся в «молоко», телега как раз подскочила. Космята бросил бесполезный ствол на сено, выдергивая из-за пояса пистолеты. Лошади, не понукаемые человеком, тем временем сбавили ход, и татары стали нагонять еще быстрей. 
«Хотите поближе, значит. Ну давай, раз охота», – Космята, прищурившись, спустил курок. Ближайшего татарина, уже заносившего саблю в двух саженях от телеги, смахнуло с седла, словно ветром. Парень  тут же выстрелил еще раз. И снова  удачно, хоть и не так, как хотел: на спину откинулся дальний боец. Неуправляемая лошадь, заворачивая, понесла его тело в сторону леса. А вот следующий татарин уже зацепился рукой за телегу, готовясь на скаку перепрыгнуть в нее. Этого Космята допустить не мог. Сабля легко скользнула из ножен. Вражеская рука, намертво вцепившись побелевшими пальцами в край, повисла на  телеге. Ее хозяин, с ужасом глядя на хлеставшую из плеча кровь, быстро отставал.
Оставалось двое. «Теперь повоюем». Удерживая равновесие, Космята вскочил на ноги. Напуганные запахом свежей крови, лошади снова наддали. Удержав равновесие, подпрыгнул. Телега понеслась прочь, а он мягко опустился на пыльную дорогу. И сразу повернулся, извлекая левой рукой нож. Проскочившие всадники тоже разворачивали коней. «Ну, давайте, бараньи шкуры, посмотрим, кто  из нас лучше рубится».
Похоже, мгновенное уничтожение всего отряда одним казаком обескураживающе повлияло на врагов, лишив их возможности соображать здраво. Иначе бы они обязательно кинулись одновременно с двух сторон, и тогда Космяте пришлось бы туго. Но татары приближались по очереди. Один почему-то осадил коня, наблюдая, как второй, матерый татарин, промахнувшись первым ударом, подставил казаку спину. Космята не стал ждать, пока он развернется. Одним прыжком заскочив на круп за спину врагу, невидимым движением обнял его. Тот не успел ничего понять. Скинув мертвое тело с лошади, Космята вдарил пятками.
Второй татарин, сообразив, что остался один на один с врагом, уже улепетывал по дороге, низко пригнувшись к гриве. Парень шлепнул татарскую лошадь саблей плашмя. Та, словно прыгнула с места, рванув размашистым галопом. Все равно догонять телегу. Общественные лошадки, хоть и сбросили скорость до легкой рыси, но пока уверенно двигались, постепенно выбираясь из леса на открытое пространство у реки. На рубеже зарослей и луга казак догнал татарина. Они уже оставили позади телегу, впереди проблеснула сквозь деревья синяя полоска Великого Дона. Татарин до того напугался, что когда парень, пристроившись на скаку рядом, замахнулся на него саблей, он лишь зажмурился. В следующий момент голова врага покатилась по дорожной пыли.
Космята остановил разгоряченного татарского коня. С губ почти загнанного животного сползала пена. Оглянувшись, он проследил за падающим на бок телом врага. Дождавшись пока оно свалится на весеннюю траву, потянул чумбур. Прежде чем возвращаться, парень наклонился. Не слезая с жеребца, вытянул из-под обезглавленного тела татарина ножны от сабли. Саму саблю кое-как выдернул из крепко зажатого кулака. Другого оружия у врага не увидел. Рваный, затертый халат и простенькая сабля подсказывали ему, что особого навара здесь не найдешь. Он даже слезать не стал, рассчитывая на добычу у других татар, остававшихся за спиной. А если кто еще жив, то им же хуже.
По дороге он пересел в телегу, замершую на обочине. Кобылы, еще чутко пофыркивая на кровавые запахи, тянулись к траве. Последнюю татарскую лошадь привязал к задку телеги. Развернувшись, дернул вожжи. Лошади послушно переступили копытами.
На месте взрыва уже хозяйничало воронье – единственные живые существа на дороге. Жирные наглые птицы садились на трупы людей и животных и никак не реагировали на появление человека. Неубитые татары, если они и оставались после короткого боя, предусмотрительно покинули место сражения. Залитая кровью полевка парила в нагревающемся воздухе. Снова светило солнце, а Космята вдруг почувствовал, что его начинает мелко колотить. Напялив поглубже шапку, плотнее запахнул зипун. Надо еще собрать оружие и посмотреть по кошелям. И собрать все штаны. Нынче в подкопе портки – самый дорогой товар.  Практичный парень не сбирался бросать в лесу законную добычу.
Вдалеке нарастал гул множества приближающихся копыт. То казаки спешили на помощь.

Глава 15
Подземный ход постепенно удлинялся. Казаки с утра до вечера пропадали под землей, даже обед им приносили туда, чтобы не теряли времени. Однако работа шла медленнее, чем задумывали. После тридцатой сажени напоролись на каменную глыбу. Гранитная громада не поддавалась ни киркам, ни лопатам. Посовещавшись, решили уводить лаз в сторону, вправо. Наверное, это было неверным решением, но менять его на повороте тоже посчитали неверным. В результате только через пять дней сумели обогнуть камень. И лишь на седьмой крепость снова начала опять приближаться.
Космята после того памятного боя  с татарским отрядом два дня приходил в себя – его и тошнило, и рвало, и голова кружилась от слабости.  Дороня так и не понял, чем же он заболел. Вроде, уже пару раз плотно рубился с татарами. Не новичок. Но то же вместе со всеми. А тут один. Решили, что шибко переживал, даже с опытными бойцами такое случалось.
В первый же вечер Космята нашел момент, когда рядом никого, кроме Вруна, измельчавшего в ступе какую-то очередную травяную смесь, не было, и, сделав над собой усилие, собрался рассказать тому о встрече с Милой. Царапина на сердце, появившаяся после ее невольного от ворот поворота, еще саднила. Разговаривали под навесом, где обычно обедали. Космяту из-за плохого самочувствия на работу в этот раз не взяли, побоявшись, что потеряет сознание прямо в лазе, и он помогал дежурному казаку на кухне.  А после тяжелой смены под землей, пятёрка парней разбрелась, кто куда, Врун же занялся любимым делом – готовкой лекарства. В этот раз он обещал за один день вылечить Космяту.
Усевшись напротив через стол и малость помявшись, Степанков, прокашлялся. Повертев головой и никого рядом не увидев, начал сложный для себя разговор. Зашел издалека, и друг не сразу понял, куда он клонит. А когда сообразил, спина выпрямилась, и он упёр восторженный почти немигающий взгляд в подбородок друга. Так и сидел, не шевелясь. Только рука автоматически помешивала траву. Когда он закончил говорить, и с сознанием выполненного долга облегченно выдохнул, Врун отставил горшок в сторонку, и, постепенно заливаясь краской, потер переносицу. 
– Значит, нашел, говоришь? – он снова взял горшок. – А ты чего сказал?
– Больше ничего не говорил, – Космята с легким удивлением глянул на друга: он ему только что почти слово в слово передал весь разговор с девушкой.
– Ага, – Дароня отставил горшок. – А до лекарни далеко?
Парень пожал плечом:
– Да нет, коли надо, провожу.
Дароня словно очнулся:
– Я тебе провожу, – схватив горшок, начал яростно толочь содержимое. –  Сам доберусь как-нибудь. Вот, посвободней будем, – взгляд его стал мечтательным. – И съезжу.
Космята, посчитав дело выполненным, поднялся. Дароня даже не заметил ухода друга.

Еще неокрепшего его приехали поздравлять главные атаманы.  В полусотню Валуя выбрались Михаил Татаринов, Алексей Старой и Иван Косой, даже дед Черкашенин пожаловал, желая лично взглянуть на героя. Атаманы, что помоложе, неспешно сползли с седел. Валуй с Борзятой,чуток волнуясь, встречали гостей.
Степанков выглянул  из шалаша. Догадавшись по чью душу суета, поплевал на ладонь. Сняв шапку, пригладил взъерошенные волосы. И снова напялил островерхий, как у всех казаков, головной убор. 
Утро разгоралось светлое, ясное. Нежно зеленая листва тихо покачивалась на легком ветерке. За спинами товарищей Космята не видел прибывших, но наперед не спешил, полагая, что когда понадобится, позовут. Вокруг, поправляя кушаки, толкались казаки, свободные от работы, человек двадцать. Еще давеча из главного шалаша приезжал гонец с новостью, и все уже знали, что за нужда привела атаманов. Валуй коротко рассказал, как идет подкоп: награды-наградами, но о главном в первую очередь. Черкашенин, сверху поинтересовавшись здорово ли ночевали, окинул взглядом столпившихся станичников.  Ему не в лад ответили «Слава Богу», и старик-атаман, не торопясь, сполз с кобылы. Растолкав расспрашивающих о делах атаманов, попросил указать на Космяту. Казаки дружно расступились, открывая взглядам покрасневшего Степанкова. Десятки глаз остановились на парне. Космята, невысокий, хоть и широкий в плечах, на богатыря явно не тянул. После перенесенного недомогания он осунулся и вроде как потемнел лицом.
– Да.., – протянул Татаринов, – а с виду и не скажешь.
– А наш брат, казак, на лицо хоть  и неказист, зато внутри стержень, как лом, – не согласился Старой.
Дед Черкашенин, пробравшись вперед, оглянулся на Валуя:
– Кто тут Степанков?
Лукины одновременно протянули руки, выцеливая пальцами друга.
Космята покраснел еще пуще. Темные впалые щеки пошли густыми красными пятнами.
– Не дрейфь! – приободрил Иван Косой, подмигивая. – Дед у нас только с виду суровый, а так добряк добряком.
Атаманы дружно засмеялись. Старой пригладил усы:
– Нашел добряка! Да он за свою жизнь столько ворогов перерезал, сколько казак таранок не съел.
Приблизившись, дед подслеповато прищурился:
– Это и есть богатырь? 
Космята, стесняясь, неловко переступил:
– Никакой я не богатырь.
Старик усмехнулся:
– То верно, на богатыря ты не похож. Ну, так мы с голозадых времен ведаем: Бог не в силе, а в правде. Так ведь, казаки? – он обернулся к атаманам. Те важно закивали. – Казак не плечами силен, а удалью и храбростью. Скольки живу, стольки и убеждаюсь, – подтянув к себе несопротивляющегося парня, крепко обнял. – Все бы так воевали, татар не осталось.
– И турок, – добавил Татаринов, вежливо отодвигая расчувствовавшегося старика и тоже обнимая парня. – Так и держи. Молоток! А это, – он повернулся к сопровождающему казаку, держащему на вытянутых руках саблю в дорогих ножнах, украшенных золотой росписью и каменьями, – тебе. Владей и бей супостата также геройски.
Космята, растроганно приняв саблю, замер, не зная, что с ней делать. На выручку пришел Валуй:
– Давай подержу.
Тут же  парень попал в крепкие руки Ивана Косого:
– Видал, какие у меня казаки,  все как один херои! –  хлопая смущенно улыбающегося Космяту по плечам, оглянулся на остальных казаков Валуйской полусотни. – А ты их – землю копать! Да им воевать, как нам с тобой кулеш лопать – больше пользы принесут.
– То мы обсудим, – пообещал Татаринов.
– Может, мне их отдашь? – Старой в свою очередь поздравил вконец засмущавшегося парня. – Мне такие нужны.
– Ха, держи карман шире. Своих воспитывай, – Иван Косой шутливо оттянул от Космяты крепко обхватившего его и не желающего отпускать Алексея. – Он один мне в тысячу два десятка сабель поставил, а у тебя такие есть?
Старой озадаченно почесал затылок, припоминая, и добродушно развел руками.
– Нетушки.
– То-то же.
Михаил Татаринов оглянулся на поднимающееся над дальними деревьями солнце:
– Ну все, поздравили казака, пора на службу. А то он еще слабый, гляди упадет.
– Не упаду, – прогудел счастливый Космята.
Атаманы забрались на лошадей. Дед Черкашенин покряхтел, возвращая на место съехавшее седло, даже охнул малость, словно примеряясь. Дароня было двинулся помочь. Но старик, неожиданно молодо подпрыгнув, уже из седла смешливо оглянулся на приближающегося казака.  Врун в первый момент смутился, а потом широко улыбнулся:
– Ну, ты, дед, силен!
Тот лишь усмехнулся в седые усы. Атаманы поочередно подняли руки, прощаясь. Натянулись, разворачивая лошадей, повода. Станичники, широко улыбаясь, в ответ тоже вскинули руки.
Только они отъехали, как Космята бессильно сполз спиной по столбу. Казаки бросились к нему. Парень побледнел, на лбу выступила испарина.
– В халабуду его! – скомандовал Валуй.
Несколько пар рук подхватили героя и понесли. Пахом Лешик, только что выбравшийся из лаза, вытянул за собой корзину с землей. Углядев процессию, глянул в след казакам с легкой завистью: он к атаманам не успел.

Рядом говорили. Слова разобрать не получалось, сквозь муть, застилавшую мир, доносился неразборчивый бубнёж. Почувствовав на лице холод, Космята очнулся.
Рука Дарони поправляла тряпицу, пропитанную водой. Капли, стекая по щекам, убегали за шиворот. Он повернул голову. В шалаше собрались ребята из пятерки, кроме раненного Пешки. Борзята внимательно слушал атамана, натирая полотно кинжала о кусок войлока. Валуй, заметив движение Космяты, улыбнулся:
– Ну, наконец, очухался. А то мы уже переживать начали.
Подскочил и пересел поближе Борзята. Поправив сено под головой, с самым серьезным видом склонился к уху:
– Саблю дашь поносить?
Приподнявшись, Космята уперся рукой:
– А вот шиш тебе. Сперва столько же татар угробь.
В шалаше засмеялись.
– А что тоже, как ножи, вторую саблю на пояс повесишь? – невинным голосом поинтересовался младший Лукин.
– А вот то не твое дело. Захочу и повешу.
В шалаше снова засмеялись. Борзята усмехнулся: 
– Огрызается. Значит, жить будет. А ты чего это вздумал в обморок валиться? – Борзята подхватил съехавшую тряпицу.
Поднял перед собой, встряхивая. Неловко примерился положить обратно. Вытянув руку, Дароня перехватил повязку у младшего Лукина:
– Слаб он еще, не понятно что ли? Думаю, завтрева совсем оклемается. Это как перед рассветом, самая тьма. Так и тут – перед выздоровлением самый тонкий момент – вот и свалился от переживаний.
Валуй подполз на коленях:
– Ты давай вставай – а то без тебя работа не идет. А теперь и без Пешки, кого-то к нам забирать придется.
Космята смущенно  отмахнулся:
– Завтре точно оклемаюсь. Врун знает, чего говорит.
Вход в камышовый шалаш загородила чья-то фигура. Все дружно обернулись.
– Ну и чего тут наш херой? – Пахом Лешик присел у края халабуды. – Очухался?
Космята мотнул головой:
– Очухался, кажись. Больше не буду.
– Конечно, не будешь, Дароня обещат. Да, Врун?
– Истинный крест, – он перекрестился двумя пальцами.
За тонкой стенкой халабуды раздался громкий голос Арадова, отправлявшего следующую смену под землю. Тихо переговариваясь, казаки собирались у лаза.
– Мы апосля них пойдем, – Борзята разгладил кожаную накладку  на коленях и сжал зубы: тряпица оторвалась от засохшей корки. Кровь тонкой струйкой сползла по ноге.
– Я с вами, – Космята скинул труху с шеи. – Я уже могу.
– Ага, – отозвался Дароня. – Не хватало, что бы нам вместе с землей еще и тебя оттуда тащить.
– Да ну, братцы, я…
– А ну замолчь, – оборвал его атаман. – Завтрева, может, пойдешь. Как себе чуять будешь.
– Так, меня возьмите, – Пахом Лешик,  обернулся к Валую. – Моя смена еще не скоро, а нынче я с вами спокойно могу.
Валуй недоверчиво покосился на Пахома:
– А завтра за тебя кто?
– Сам. Зачем за меня? Я дюже здоровый.  Три смены зараз отработаю, не то, что две.
Дароня покачал головой:
– Ох, и тяжко будет…
– Ничого, – Пахом показал белые здоровые зубы. – Мне не в первой. Мы – чиги, привыкшие.
– Ну, не знаю, – засомневался Валуй. – И верно, уж больно тяжко, подряд две смены. Ты же только что из-под земли.
– Не сумневайся, атаман. Мое слово твердое. Сказал – не отговоришь.
– Ладно, – сдался Лукин. – Разок сходишь, пока Космята слабый. Но только раз.
– Сколько надо, столько и схожу, – улыбаясь, Пахом подтянул кожаные наколенники. – А наш гроза татар нехай выздоравливает.
На улице стихли голоса. Смена копателей ушла под землю. Валуй задумался. Спросить или не спросить. Сколько вместе с Пахом уже воюют (пока в основном, кротами), а так и не нашел момента выспросить. Пахом продвинулся от прохода вглубь шалаша, и уже о чем-то беседовал с Дароней. Валуй решился. Подсев поближе, тронул товарища за руку.
– Слышь, Пахом, все спросить хотел. 
Тот обернулся. Заметив сомнение атамана, подбодрил:
– Спрашивай, ну, чаво?
– Ты вот из чигов, говоришь. Не обессудь, слышал обзывают северных по Дону чигами голопузыми, а кто такие, не знаю.
Пахом не удивился вопросу. Грустно вздохнув, уселся поудобнее:
– Не ты один не знаешь. Старички про нас ведают еще, а кто помоложе – те и не слыхали.
Валуй заметил, что в шалаше умолкли разговоры, парни замерли, прислушиваясь к неспешному говору Лешика.
– Казаки – черкасы Украины – наши сродственники, – продолжил Пахом негромким голосом. – Потому что с Кубанских земель туда пришли. Давно уже, лет сто, поди, как. А жили тогда широко: до Пятогор городки стояли. И в горах, и по Кубани, и в лиманах наши обитали. Наших тогда греки с Тавриды джанайцами кликали. Там еще наших помнят.
Потихоньку шибко тяжко на кубанских землях стало. Адыги с одной стороны бьют, шапсуги с другой, татары и ногаи наведываются – это с третьей. Наши прапрадеды до сорока тысяч войско выставляли супротив ворогов. Времена золотые были. Храмы по всей Кубани стояли, и в Тамани. Свой патриарх сидел, с Москвой, с Константинополем связи держал.
Апосля переселения на Днепр, деды уже – не больше пяти-десяти тысяч выставить могли. И начали они нас теснить помаленьку. То одну станицу разорят, то другую. А когда отцы власть имели – мор прошел по нашим землям. От татар, вроде бы, завелся. Мало людей выжило. Вот тогда, пришлось тем, кого зараза не одолела, дальше в горы и леса уходить. Часть в лиманах закрепились, те рыбари, они уже войско не выставляют. Больше на то, что на островах не достанут, надеются. Часть тогда же на верхний Дон переселилась. Вот их по старой памяти и дразнят чигами голопузыми. Перебирались-то без казны особой. Оружие только и унесли с собой.
А нас сейчас уж совсем мало осталось. Мы в предгорьях жили. Горцев в кулаке держали. Но сейчас уже не то, что раньше. Лет десять назад наша да соседняя станицы, последние уж, ушли в кубанские плавни. Так что мы теперь там осели.
Адыги про наше место новое уж прознали, да как захватить не ведают – больнее дорога к нам топкая, да дикая. Но пытаются. Двести сабель осталось. А супротив нас – тыщи. Потому и сюда под Азов не смогли прийти все, кто хотел. Атаман два десятка отпустил только. И то не хотел. Насилу уговорили. Его понять можно – каждый боец на счету. Враги-то не успокоятся никак. Все ищут, как бы до нас добраться. Нет-нет, отлавливаем лазутчиков. Думаю, рано или поздно, найдут они к нам дорогу и тогда.., – он опустил голову, не договорив.
В шалаше стало тихо. Валуй услышал, как Борзята выдохнул:
– Да, дела..
Космята наклонился вперед:
– А чего ж вы тоже куда-нибудь не переберетесь, к сродственникам там, или к нам, на Дон? Со своими завсегда лучше отбиваться.
Пахом преувеличенно бодро выпрямился:
–  Старики говорят, ежели и мы уйдем, то Кубань насовсем нерусской станет. А потом, когда царь-батюшка опять ее заселить захочет – кто ему поможет? Верим, дождемся этого времени. Вот и держимся изо всех сил. А надолго ли нас хватит, то одному Господу известно. 
В этот момент от едальни прозвучал гулкий голос готовника: «Кушать, казаки!», и все вдруг зашевелились, заулыбались. Валуй положил руку на плечо Пахома:
– Ты на нас, ежели чего, надейся. Подсобим.
– Добро, – не стал отнекиваться казак.
От едальни крикнули еще раз, громче, и станичники поспешили на выход. 

Глава 16
Днем на противоположном берегу протоки разгорелась жаркая сеча с ногаями. Туда только давеча перебрались полутьма туркменов и две сотни казаков, и вот сразу бой. Казаки собрались на берегу Дона и, тихо переговариваясь, пытались разглядеть, что там происходит. Прибрежные кусты и ивы загораживали сражение, и казаки старались  угадать по звукам. Оттуда глухо доносились людские крики, ржанье лошадей и звон сабель. По слухам туркменам и казакам противостояли две тысячи всадников. Валуй порывался собрать своих ребят и переправиться через Дон, но Иван Арадов остановил его, пристыдив: «От нас подземный ход ждут, а не геройских подвигов, одного Космяты хватит покеда». Казаки с тоской проводили взглядами станичников, не приставленных к строительству лаза, торопливо грузящихся в струги. Вздохнув, копатели снова занялись делом.
Валуй ухватил вязанку толстых жердин. Собираясь потянуть их за собой в темный лаз, перекинул завязь через шею. И вдруг услышал топот копыт. Всадник приближался, будто на пожар торопился. «Опять чего случилось»? –  атаман почувствовал, как на сердце шевельнулась тревога. Подняв голову, увидел незнакомого казака, осадившего коня рядом
– Кто здесь атаман Лукин?
Парень выпрямился:
– Ну, я.
– К Татаринову, срочно.
– Понял, – он скинул веревку от вязанки и кликнул дежурившего на насыпи Никиту Креста, – смени меня, я к атаману.
– Добре, – тот спешно спустился.
Арадов, все это время молча дожидавшийся Валуя, молча показал Никите следовать за ним и, опустившись на колени, скрылся в провале. Валуй отправился ловить коня.

В штабном шалаше Татаринова раздавались громкие голоса. Лукин кивнул знакомому охраннику, равнодушно постукивающему нагайкой по сапогу. Откинув плащ, заменяющий дверь, вошел. Несколько спин, обтянутых заношенными и порванными в разных местах зипунами и кафтанами, закрывали от него происходившее в центре. Только приглядевшись, он понял: там Татаринов, а вокруг него плотно столпились казаки-атаманы, что-то оживленно обсуждающие.
На него никто не обратил внимания, и казак скромно занял место в углу шалаша. Прислушавшись, он понял, что решают, когда начинать приступ крепости. Иван Каторжный, возмущенно пыхтя, так что один ус подлетал в такт его выдохам, горячился:
– Нельзя тянуть да ждать, пока подкоп будет готов, а его раньше, чем через месяц, не построят, надо начинать! Завтра же! Казаки расхолаживаются, все меня спрашивают, когда на штурм пойдем, а я что им отвечу? К тому же с продуктами сложно. Мильша, готовник наш, докладает, крупы на неделю осталось. Что потом делать будем?
– Ты, Иван, не пори горячку, – голос Татаринова звучал спокойно, уверенно. – У турок тоже продукты не на вечность заготовлены. У них сейчас не лучше нашего, а, может, и хуже.
– Михайло, ты забываешь, что в Азове сейчас Наум с товарищами. А как раскусят их? Турки до сих пор, поди, голову ломают, как так мы оказались готовы к вылазке янычар. А если заподозрят чего? Начнут всех сторонних внимательно проверять. Что тогда? – Валуй узнал в говорившем  своего отважного атамана Косого. – Тут, я так думаю, и спешить нельзя, но и ждать лишку опасно. Еще и флот турецкий на подходе, я бы, пока он на окоеме не появился, атаковал. На какой день Наум наметил засполошничать в крепости?
– Да день точно не определяли, как мы готовы будем. Как сигнал подадим, так и начнет, чтобы, значит, одновременно с двух сторон ударить. Но не раньше середины мая, чтобы и турки малость там  расслабились, и мы тут татар в спину бить отвадили.
– С татарвой вроде как трошки разобрались, – запорожец Петро Матьяш, такой же высокий, как Осип Петров, на пол головы возвышающийся над товарищами, разве что в плечах поуже, навалился кулаками на столешницу. – А вороги уже над нами со стен смеются. Не боятся, значит. По мне, так, конечно, нехай покамест хихикают, еще посмотрим, кто последним посмеется. Но все равно неприятно. Хотелось бы, раз под стены подобрались, что-то делать. Потому, считаю, ждать нечего, надо Наума поторопить. Смогем стену взорвать, али нет – то ишшо неизвестно, а попробовать янычар  на крепость я бы  рискнул. Гамузом  навалимся, не устоит турок. К тому же тут до середины мая всего-то несколько дней осталось.
Татаринов оглянулся на  сидящего за тем же столом и молчаливо постукивающего пальцами по тесовым доскам старика Черкашенина:
– Ну а ты чего по этому поводу сказать имеешь? Рассуди по опыту своему.
Казаки замолчали, оглядываясь на старика. Тот покрутил крупным, словно картофелина носом. Покачнувшись на чурбаке, упер руку в колено:
– Выслушал я вас, атаманы, и вижу, что каждый о деле зело болеет,  – начал степенно. – И каждый прав по-своему. Конечно, мне ближе слова Ивана Каторжного и Петра-запорожца. И мне хочется атаковать крепость.  Душа казацкая не выносит долгого топтания на месте, без дела. Был бы я моложе годков на тридцать, может, тоже так бы казал. Но вот к старости начал я по-другому мыслить. А все почему? – он оглядел безмолвно застывших атаманов. – Потому что за свою жизнь столько товарищей похоронил, да тризны справил, сколько вы и не видали зараз. Два-три войска таких, что у нас сейчас, можно было бы собрать. А скоко бы детишек у них народилось, ежели бы не сгибли? Да каких! Эх, совсем бы другая жизнь на Дону была. Татары бы наши городки дальним кругом обходили. И не турки нам, а мы бы им свою волю диктовали. Ну да ладно, не о том хотел сказать.., – старик, опустив глаза в пол, пожевал губами, и горящий взгляд  снова скользнул по головам атаманов. – Если к этому делу с рассудком подойти, то я так вижу. Не взорвав стены, много казаков на штурме положим. По опыту знаю, что защищаться завсегда сподручней, нежели с саблей в зубах на стену карабкаться. Хучь потому, что руки не заняты. А вот представьте на миг, не удастся штурм. Чего тогда? Правильно, – не дождавшись ответа, напористо поднялся. – Мы и здесь кучу народа потеряем, и там Наум со своими сгинет. И тут, прежде чем такой приказ отдавать, сотню раз подумать надо.
– Ну, если каждый раз думать.., – перебил Петр.
Старик решительно повернулся. Глаза блеснули:
– Ты ещё в бочке кис, а на мне уже мундир вис. Не след так казать. Надо думать! И очень долго думать, прежде чем тысячи казаков на бойню отправлять. Или они у нас лишние? Не родные?
Петро Матьяш, не выдержав пристального взгляда Черкашенина, опустил голову.
– Вот то-то. Я, конечно, не настаиваю. Вы атаманы молодые вам и решать, – устало бросив заскорузлые не разгибающиеся ладони вниз, старик повернулся к своему месту. – Так что, Михаил, ты сам думай, тебе перед совестью своей да вдовами и  сиротами отвечать за погубленные души.
Казаки немного расступились, давая возможность двум атаманам – старому и молодому встретиться взглядами. Татаринов воткнул пальцы за кожаный пояс, украшенный каменьями. Закусил темный ус:
– Ох, задачка… непроста. Ну, насчет флота мы уже порешили. Поутру запорожцы, – он глянул на Петро, и тот согласно опустил голову, – на стругах выходят встречь галерам. Нельзя их корабли к берегу пущать, – он почесал затылок и махнул рукой. – Ну, да так и быть тому. Старик прав. Подготовку к штурму не прекращать ни на час. Но на стены пойдем только после подрыва. Кто со мной не согласен, пусть скажет.
Атаманы задумчиво молчали. За всех ответил Алексей Старой:
– Правильно Черкашенин рассудил. Погодим лишние пару недель. Ничего они нам не решат, а люди живы останутся.
– Мы тоже согласны, – братья Разины,  похожие, как два яйца: куриное и гусиное, оглянувшись на других, заулыбались.
Атаманы словно груз с плеч сбросили. Заговорили разом.
– Добре, погодим еще малость, авось чем-нибудь прокормимся, – поддержал Каторжный.
– На том и порешим, казаки. – Татаринов прошелся по шалашу. – Ждем Арадова. На него надёжа. А ты, Осип, – он положил руку на плечо огромному, все это время простоявшему молчком Осипу Петрову. – Надумай, как весточку Науму передать, шо бы не торопился.
Осип опустил голову, задумавшись:
– Надумаем чего-нибудь.
– Добре. Ну раз всё порешали, давайте прощаться.
Еще переговариваясь, атаманы начали расходиться. Иван Косой, проходя мимо парня, весело подмигнул здоровым глазом:
– С возвращением!
Валуй недоуменно проводил его взглядом: «О каком возвращении говорит?» Так и не решив для себя новой загадки, отвернулся. Рассудил,  что скоро, должно быть, разъяснят. Иначе, зачем бы вызывали.
Дождавшись, покуда в шалаше останутся только Татаринов и Черкашенин, Валуй выступил на середину.
– А, это ты, Валуй, – Михаил устало оттёр лицо ладонями. – Подойди ближе, к тебе разговор есть.
Старик, узнавая казака, мягко улыбнулся. Парень остановился напротив, теребя в кулаке шапку. Татаринов, выдохнув, опустился на блестевший от частого использования чурбак. Указав парню место на соседнем, невольно бросил взгляд на его нашитые наколенники из грубой холстины, уже протертые почти до дыр:
– Ну как, работа идет? Сколько прошли?
Валуй тоже присел и, смущаясь, прикрыл колени ладонями:
– На днях сотую сажень минуем. Медленно идем, чем дальше углубляемся, тем тяжелее. И землю далеко тягать. От того и тише получается.
– Да..а, – Михаил переглянулся с Черкашениным. – Мы рассчитывали быстрей до стен докопаться. Но тут понятно, не все от нашего желания зависит.
– Делаем все, что можем, и даже, чего не можем, атаман. Казаки с ног валятся, колени до кости разбивают, а не жалуются.
– Это ясно. К вам вопросов нет. Ты мне вот что скажи, только честно,  – он поднял пристальный, но доброжелательный взгляд. – Надоело, поди, в земле копаться. Хочется, наверное, в атаку да саблей помахать? У тебя вон, какие молодцы собрались, один твой Степанков-белгородец двух десятков стоит, а?
Валуй, опустив глаза, помял шапку:
– Если честно, надоело. Пришли воевать, а сами…
В углу прокашлялся Черкашенин:
– А ход под стены копать, по-твоему, не дело?
Валуй смущенно потер заросший юношеским пушком подбородок:
– Дело, конечно, но атаман же просил «честно», я так и сказал.
– Да ладно, Тимофеич, не смущай парня. Мы же с тобой обсудили…
– Обсудили, обсудили, – проворчал старик и, кряхтя, поднялся. – Добре, говори с ним, а я пойду, отдохну малость, а то что-то кости ломает. К непогоде, видать.
Подождав, пока Черкашенин, что-то бурча под нос, выберется из шалаша, Михаил снова поднял твердый взгляд:
– В общем, мы так рассудили: надо вас, таких ярых хлопцев к настоящему делу определять, туда, где от вас больше толку будет. Копать-то любой казак смогет, а вот так, по-взрослому рубиться, не всем дано. Так что собирай бойцов, и завтра же поутру отправляйся обратно под крыло Ивану Косому. У него для твоей сотни особое задание есть.
– Полусотни, – уточнил Валуй.
– Нет, – улыбнулся Михаил, – сотни. Там от тысячи Косого, хорошо, если половина осталась, много хороших казаков погибло. Так что быть тебе сотником. – Татаринов поднялся, давая понять, что разговор окончен. – А на смену твоим казакам прямо с утречка другая полусотня прибудет. Сдавай дела и уматывай.
Валуй не смог сдержать радостной улыбки:
– Вот благодарствую, дядька Михайло, как ребята-то обрадуются.
– Ну, иди уже, порадуй казаков. Вам еще до завтрева в лазу копаться… чтоб двойную норму выполнили.
– Да мы, да я...
– Все, все, иди, – оборвал его Татаринов, – «да мы, да я…», от радости язык проглотил.
Валуй, нахлобучив шапку и коротко поклонившись, выбежал из шалаша. «Надо поспешить ребятам рассказать, вот новость так новость!», – не переставая улыбаться, он быстро отвязал повод. Седло скрипнуло под его весом, конь, получив тычок пятками под ребра, широко зарысил по хорошо натоптанной тропке.

Глава 17
Семёну Асксюте не спалось. После того, как записался в Великое Донское Войско, он вообще спал плохо. Ночами грезились страшные сабельные атаки. Войну казаки затеяли, а на войне-то рубки не избежать. Ясно представлялись располосованные тела, ручьи скользкой, парящей крови, оскаленные яростью лица… Бр…р. А как увидал на Кругу освобожденных из туречины близнецов Лукиных, сон пропал напрочь. Тогда, вероятно, Борзята или Валуй, кто их разберет, этих однояичных, его не узнал, но Семён все равно предпочел спрятаться за казачьими спинами. И теперь кошмары, в которых прямо на майдане его разоблачают Лукины, после чего разгневанные казаки с криками «смерть предателю» отрубают голову, грезились Семёну почти каждую ночь.
Он похудел, осунулся, из довольного, неунывающего мужика, каковым его знали погибшие жители юрта, превратился в ворчливого, малоразговорчивого, часто к чему-то прислушивающегося человека. Вскоре новые товарищи по сотне заметили, что с их товарищем творится что-то неладное. Решив, что он переживает по поводу погибших друзей с Острова, они, как могли, утешали Аксюту. Он больше отмалчивался, и постепенно его оставили в покое.
С началом боевых действий сотню вместе с еще одной придали в помощь полутьме туркменских воинов, что пришли на помощь казакам по товарищескому договору.  И уже через несколько дней объединенный отряд переправили на правый берег Дона, где разведчики обнаружили приближающихся ногаев.
Как же ему не хотелось воевать! Дрожь охватывала с ног до головы только от одной мысли о летящих навстречу ногаях. Не так давно он их видел вблизи, и даже общался. Никакого дружелюбия от степняков тогда не заметил. Напротив, зверские рожи. Оттого и потом пробивало, словно по жаре версту бегом отмахал.
Станичники где-то прознали, будто ногаев более двух тысяч. А казаков с туркменами и тысячи не наберется. Да и что за вояки эти вонючие дикари, вылезшие из бесконечных песков, никто толком не знал. Значит, надежа только на своих. Выходить на войско почти в десять раз многочисленнее – чистое сумасшествие! Он даже попытался поделиться этими соображениями со своим сотником, но тот, терпеливо выслушав бойца, так и не понял, для чего Аксюта это говорит. Казачина, что с него возьмешь!
Ох, как же не хотелось воевать! А ведь придется. Он понимал, как бы не хотелось, от схватки не отвертеться.
Майский ветерок сновал между выстроившимися бойцами, словно заплутавший в лесу путник, слепило солнце, зависшее в зените, старенький зипун, выданный ему на сборах, начал ощутимо промокать в подмышках.
Его поставили в третьем ряду за «верблюжатниками», как он называл про себя туркменов. Они, и правда, пришли на верблюдах. Здоровые вонючие животные, Семён старался не дышать, проходя мимо. И верблюды, будто чуяли его отношение. Завидя  Аксюту, животные начинали реветь, а крупный вожак оборачивался в его сторону с явными недружественными намерениями. Семён старался миновать их побыстрее. Но на этот раз  ни обойти верблюдов, ни уклониться от соседства с ними не мог – пятьсот бойцов в шапках с длинным мехом и войлочных чунях выстроились впереди диковинным частоколом.
Сюда, в последнюю линию, атаман поставил самых слабых бойцов: из недавних мужиков и совсем молодых. Конечно, Семёна тренировали, почти месяц, но против опытных ногайских воинов он все равно бы не сдюжил более того времени, которое мастер боя потратит на обманное движение и последний смертельный удар. Первый ряд, немного потолкавшись с туркменами,  добровольно заняли казаки. Для Семёна это их решение стало еще одним подтверждением дикости народа, рядом с которым ему определила судьба жить. Но кто в добром уме и твердой памяти самолично обрекает себя почти на неминуемую смерть? Нет, Аксюта не настолько глуп, он-то уж точно сделает все от него зависящее, чтобы выжить в бою. А там видно будет.
Он уже не раз и не два пожалел, что, как последний балаболка, исполнил наказ хана и записался в войско. Ну как бы Аззат прознал, сбеги Аксюта в другую землю? Да никак.  Ну, хотя бы на ту же Окраину. Рассказывали, будто там, под панами, жить тоже можно. Плати поборы вовремя, и никому ты не нужен. Ну, да что теперь кориться? Сиди и трясись, как тополиный лист на крепком ветру. Для себя он уже окончательно решил, если выберется живым из этой переделки, навсегда покинет казачий край. А пойти есть куда. Ни на Окраину, так хотя бы в ту же Турцию. Там наверняка спокойней, чем у казаков. Неужто не найдет себе занятие? Хлеб сеять умеет, немного в кузнечных работах соображает – помогал кузнецу еще на Руси. Определится как-нибудь.
То и дело он с тоской поглядывал на противоположный берег, где казаки накидывали огромный земляной холм. Отсюда, правда, самих станичников не видно, как и большей части насыпи. Из-за прибрежных зарослей выглядывала только ее плоская вершина. Как бы Семёну сейчас хотелось оказаться среди тех копателей. И почему только давеча ему не дали добро на переход из сотни? Атаман, выслушав немного путанную просьбу Аксюту, похлопал того по плечу.
 – Дурка, что за радость землю носом рыть? У нас тут воля и воздух. Живи да радуйся.
Аксюта настаивать не решился. Побоялся, атаман угадает его страх, холодцом  застывший в зрачках. Потому и глаза опускал, стараясь глядеть на носки сапог. Но не создан он для войны. Когда от ужаса поджилки сводит и в уборную срочно хочется, какая тут война? Но сказать об этом не мог. Просто не поняли бы.
Атака для Семёна обозначилась дальним топотом копыт и холодящими душу криками. Ногаи визжали так, словно хотели провизжать дырки в груди туркменов и казаков. Строй объединенных войск  дрогнул. Разом зашевелившись, сдвинулся навстречу врагам, постепенно набирая скорость. Вскоре животные мчались уверенной рысью. К удивлению Семёна верблюды не отставали от лошадей. Он тоже извлек из ножен саблю и даже насколько мог воинственно махнул ею. В глубине души Аксюта понимал, что в первой же стычке струсит. А вот, что он будет делать дальше, пока не знал. К тому же его беспокоили сами ногаи. Кто-то из них мог участвовать в том памятном набеге на Остров и узнать его. Чем ближе приближалось неминуемое сражение, тем больше Аксюта этого опасался. Обещание хана найти его, Аксюта всерьез не воспринимал, считая, что в рядах казаков никакие ногаи к нему не подберутся. А вот случайная встреча в бою… Тут как случай распорядится.  Ну почему его сотню не послали в бой с какими-нибудь другими врагами, крымчаками, например?
В следующий момент строй неожиданно распался, и в его разрывы, дико вращая глазами, ворвались ногайские всадники. Их атаковали с боков, били пиками, рубили саблями, но врагов, казалось, становится только больше. В какой-то миг Семёна вынесло на маленького крикливого ногая, который приближался, размахивая ужасной кривой саблей. Еще чуть-чуть, и Асксюта очутился бы прямо перед ним. Потеряв ощущение реальности, он натянул повод, разворачиваясь. Но какой-то туркмен, толкнув высоким верблюжьим крупом лошадь, внезапно загородил его. Семён, воспользовавшись моментом, развернул-таки лошадь, и на секунду замер, бешено оглядывая поле битвы и отыскивая направление для дёра. Но кругом дрались казаки, ногаи, туркмены…
Внезапно совсем рядом дико закричал молоденький дикарь, с ужасом вскидывая две обрубленные руки к лицу. Тут же крик оборвался: его голова скатилась с плеч. Оставив кровавое пятно, ударила Аксюту по колену. Затем, подпрыгнув мячиком, улетела под копыта. В следующий момент свет в глазах Семёна померк. Он не почувствовал, как грузно и больно свалился с лошади. Треснувшись головой о сухую землю, он остался лежать у ее копыт, зацепившись одной ногой за стремя. Это падение спасло Аксюте жизнь.

Глава 18
С того печального дня, когда казаки побили почти тысячу лучших янычар, прошел уже целый месяц, а Калаш-паша все никак не мог забыть оглушающего чувства личной потери, которое он испытал, узнав о возвращении в крепость всего полсотни воинов. Остальные пали. Паша понимал, что вина за проигранное сражение целиком лежит на нем. Он приказал сделать вылазку, не кто иной. Этот противный Керим-ага даже и не попытался облегчить его душевные страдания, взвалив хотя бы часть вины на себя. Когда разбирали неудачную вылазку, он отметил только, что казаки оказались совсем не такими глупцами, какими представлялись с  высоких стен крепости. Впрочем, это Калаш уже и сам понял.
Мысленно он ругал себя за главную ошибку – недооценку противника. Еще в медресе мудрые мужи говорили ему: «Нельзя поглядывать на врага свысока». Но, Аллах, когда же это было? Сейчас кажется, что в прошлой жизни. И вот он повторил старую, как мир, ошибку. Не он первый, не он – последний. Ошибались многие великие правители, за что потом платили высокую цену, иногда и жизнью. К счастью, в его случае  последствия не такие плачевные, и все еще можно исправить. Главное, сделать правильные выводы. Кто-то из умных говорил, величие правителя не в отсутствии ошибок, а в умении их исправлять и делать выводы. Так вот, он сделает.
Калаш был уверен, казаки не могли знать о вылазке, однако каким-то неведомым образом русаки встретили воинов не испуганными криками, а оголенными саблями и заряженными самопалами. Как такое могло случиться? Чорбаджи провел по свежим следам расследование в крепости, но ничего выяснить не удалось. Так и осталось загадкой – то ли казаки всегда на стороже находятся, то ли произошла утечка информации. Правда, ага как-то непрозрачно намекнул, что предательство могло выйти прямо из дворца вместе с кем-то из приглашенных гостей, которым он, Калаш, незадолго до атаки не без бахвальства поведал о скором уроке для казаков. Но он же ничего точно не говорил. Да и кто мог передать противнику весть? Кто-нибудь из купцов, приглашенных на прием второго дня. Так их всех не первый год знают в крепости, проверенные люди. Разве что этот, Наум, из новых. Но он такой обходительный и любезный… Нет, это точно не он. Да и как купец смог бы рассказать о своих подозрениях казакам – перелезть через охраняемую стену, что ли? Глупости! Пусть ищет измену, где хочет, но только не во дворце! Здесь ее просто не может быть. Не может, и все тут!
Калашу показалось ближе к истине первое предположение аги. Для души и репутации так спокойнее. Потому и запретил командиру янычар проводить открытое дознание среди жителей и гарнизона Аздака. Нечего злить народ, и так, если в ближайший месяц не удастся снять осаду, в городе не исключен ропот. Люди уже сейчас недовольны сокращением продуктовых пайков. А что будет дальше? Не понимают, паша вынужден на это пойти – похоже, казаки не собираются отсюда уходить не солоно хлебавши, на что поначалу так самонадеянно рассчитывали предводители в Аздаке.
Калаш поднес к глазам подзорную трубу и медленно повел ею по окоему. Отсюда, со стены хорошо просматривалось все пространство перед крепостью. Он легко углядел мелкие казачьи фигурки, снующие на растущей с каждым днем земляной насыпи. Пушки крепости уже три раза разрушали ее больше чем наполовину, но эти упертые русаки упрямо продолжали поднимать насыпь. «Вот уж бесполезный труд.  И охота им надрываться? – он усмехнулся. – Ну да пусть стараются, еще раз разнесем, припасов хватит».
Глаз поймал крошечного белого голубя, перелетающего через стену в сторону казачьих позиций, и паша даже немного позавидовал птице – вот для кого нет преград и войны. Вольное божье создание, не то что он – вроде и главный в крепости, а такое ощущение, что свободы у него меньше, чем у простого солдата. Вот как сейчас. Он же не хотел подниматься на стену: и боязно казачьих пуль, и высоты не любит с детства. А  пришлось. Положение, как говорится, обязывает. Разве откажешь Кериму в невинной просьбе – лично ознакомиться с расположением казачьих войск, тем более, высказанной в присутствии еще доброго десятка других военачальников?
Внизу мимо крепости галопом проскакала сотня казаков, нахально помахивая саблями в сторону стен. Из крепости в их сторону раздались разрозненные выстрелы из самопалов.  С неудовольствием Калаш понял, что ни одна из пуль не попала в цель. Он обратился к сопровождавшему Керим-аге, что-то настойчиво рассматривающем в небе.
– Что так неточно?
Керим даже не повернулся в его сторону:
– Расстояние для прицельного выстрела большое. Они тоже не глупцы просто так подставляться.
– Да, – протянул Калаш, – пожалуй, они, и правда, не дураки. Воевать, по крайней мере, умеют. Что, несомненно, неприятная новость.
В пределах видимости появилось еще десятка два казаков. Осадив коней, они быстро спрыгнули на землю. Хлестнув нагайками по лошадиным спинам, казаки вдруг исчезли с глаз. Он не сразу догадался, что русаки спрятались за передвижные туры, из-за которых иногда непонятно зачем обстреливают защитников крепости. Все равно урону никакого. Паша опустил подзорную трубу – отсюда и так видно. Что же они задумали? Неожиданно в щелях между плетёнок выглянули самопалы, и приземистые туры словно окутались легкими дымными облачками. И тут же несколько пуль цокнули по стене совсем рядом. Калаш в первый миг оцепенел, не сразу сообразив, что произошло. А во второй, сорвавшись с места и пригнувшись, бросился по переходу к угловой башне.
Гулко протопав по деревянным перекрытиям, он заскочил в ее холодное каменное нутро. Припав спиной к толстой стенке, перевел дух: «Аллах снова спас. Слава ему! Похоже, гяуры узнали меня на стене и специально послали отряд, чтобы подстрелить. Ух, повезло», – выглянув из прохода, он с удивлением увидел агу, по-прежнему стоящего на краю стены, будто и не стучали только что  казачьи пули по камням поблизости. Внезапно Калаш почувствовал, как загорелись и начали набираться алым цветом уши. «Вот же, джин, – ругнулся он. – Получается, я сбежал, испугавшись нескольких выстрелов казаков, прямо на глазах у солдат и Керима? Ах, как нехорошо получилось, – он огорченно зацокал языком. – Что же теперь делать? Уйти совсем, благо здесь есть лестница на первый этаж? Но тогда им никто не помешает думать, будто я струсил. Выйти, как ни в чем не бывало? При мне никто не посмеет ни то, что хмыкнуть в мою сторону, даже косо глянуть. Все знают, у меня на заднем дворе имеется дверь в небольшое подземелье, откуда иногда доносятся очень неприятные крики и плач. Да, пожалуй, именно так и следует поступить».
Калаш оправил слегка помявшийся зеленый кафтан, золотистый кушак стянул раздобревшую фигуру, и он уверенно шагнул на лестницу. Янычары, рассредоточившись за зубчатыми отростками стены, целились из ручниц вниз. Ему вдруг взбрело в голову, что это они специально, чтобы не смотреть на пашу и не кланяться. «А, может, показалось? Конечно, показалось. И нечего придумывать», – одернул он себя.
Решительно прошествовав мимо солдат,  паша остановился на прежнем месте. Керим мельком глянул на него. И... невозмутимо отвернулся, продолжая рассматривать позиции казаков.
– Это.., – паша прокашлялся. – Чего-то я поспешил уйти. Как-то несолидно получилось… 
– Угу, – отозвался ага.
Паша помолчал, раздумывая, что бы еще добавить:
– Ну, что тут у нас?
– Строят.   
Паша не догадался, почувствовал: для восстановления репутации он должен сказать что-то  очень важное и значимое. Чтобы они и думать забыли про его недавний побег.
– Нельзя позволить этим гяурам затащить пушки на насыпь, – не очень уверенно начал паша. – Крепости они не повредят, но какие-то ядра на голову нашим жителям упасть могут. Когда разрушите насыпь? – постепенно голос набрал силу, а вместе с ней прибавилось и уверенности.
Чорбаджи поджал губы. На миг паше показалось, что он сейчас усмехнется и не ответит. К счастью, показалось:
– Пусть повыше поднимут. Судя по тому, с какой скоростью ее сыпят, думаю, через пару дней начнем обстреливать.
Калаш снова поднял подзорную трубу. Внизу уже никого не было. Пустые плетенные туры, как символы его недавнего позора, сейчас покинутые донцами, в полном беспорядке, что, собственно, обычно для дикарей, выстроились за валом, на изрытой копытами земле. Паша, кивнув подбородком на земляные плетенки, поинтересовался у Керима, можно ли их уничтожить. Тот минуту разглядывал туры, словно что-то проссчитывая в уме. Потом объяснил паше, что это бессмысленно: казаки сделают новые. Только заряды, а точнее, гранаты впустую уйдут. Из пушек по ним не попадешь: близко. Паша, соглашаясь с доводами командира, задумчиво поджал нижнюю губу. Вдалеке на насыпи по-прежнему сновали, как муравьи, казаки, вываливая огромные корзины земли на ее вершину. Проклятые гяуры трудились безостановочно и, казалось, насыпь поднимается прямо на глазах.
– Что, от Джан-бек Гирея новостей нет?
Керим покачал головой:
– Нет ничего. Скорей всего, он или в плену или убит.
Тяжело вздохнув, Калаш сунул подзорную трубу в чехол у пояса:
– На все воля Аллаха. А что, войска в Крыму еще есть? Собираются нас выручать?
– То я не ведаю. Второй месяц сидим взаперти, новости до нас если и доходят, то с большим опозданием. Сам знаешь.
– Знаю… Ладно, пошли, проводишь, – не оглядываясь, Калаш пошагал вдоль стены к лестнице, на ходу напряженно прислушиваясь – застучат ли по доскам каблуки чорбаджи. 
Каблуки застучали.
Закрывшись в покоях замка Таш-кале, он некоторое время сидел не двигаясь. Взгляд, словно не живой, бездумно буравил одну точку на украшенных тканями стенах. В голове мелькали подробности позорного бегства. И глаза Керима, вроде бесстрастные, но в самой глубине зрачка, сейчас паша почти уверился в этом, мелькнул тогда еле заметный отблеск усмешки. Он вздохнул, и потухший взгляд обрел смысл. «Ну, хватит, наконец, – он решительно поднялся. – Надо как-то отвлечься от досадного недоразумения».
– Кудеяр! – паша хлопнул в ладоши.
Распорядитель обычно находился поблизости, угадывая или слыша, как  господин возвращается в комнаты.
Стукнули подошвы: кто-то спрыгнул с топчана в галерее, и дверь мягко распахнулась:
– Что желаете, господин?
Калаш приблизился к слуге вплотную. Тот привычно склонился, оставив паше для обозрения голубую чалму с прежним пятом на затылке.
– Как там поживает наш маленький раб?
Кудеяр качнулся в поклоне:
– О, раб поживает хорошо. Только вот недавно произошло маленькое недоразумение.
Паша вскинул брови:
– Что такое?
– Да нет, ничего страшного. Он просто упал и ударился лицом о стену.
– И что? – Калаш возмущенно дрогнул необъятным животом. – Хочешь сказать, что его вид не годится для того, чтобы предстать передо мной?
– Не совсем так, уважаемый паша, – невозмутимый глаз Кудеяра выглянул из-под чалмы. – Синяк и опухоль на щеке, конечно, портят его, но не так, чтобы уж очень…
Заложив руки за спину, Калаш повернулся к окну. За ним опускалось на крепостную стену огромное вечернее солнце. Казалось, еще немного, и оно раздавит крупную каменную кладку, не заметив и не почувствовав, как человек давит мелкого муравья. Калаш передернул плечами, словно сбрасывая наваждение. «Покажется же такое».
–  Мальчик, мальчик... Как он ведет себя?
– По-прежнему дик и неучтив, к тому же хуже ест.
– Почему мне не доложили?
Глаз распорядителя снова спрятался за краем чалмы:
– Не хотели беспокоить такими мелочами. Думали, это ненадолго, может, не голодный. Мало ли что, настроение там, еще что…
– Как давно он не ест?
– Неделю, достопочтимый.
– И за это вы решили приложить его лицом к стене?
– Что Вы, разве кто бы посмел испортить любимую вещь нашего господина? Да я бы сам за это убил наглеца на месте…
Паша хмыкнул:
– Ну, если только это не ты сам...
– Как Вы могли такое подумать? Да я…
– Хватит, – Калаш поправил ткань на головном уборе,  отыскивая глаз Кудеяра. На удивление он блестел вполне бодро, даже довольно, и никак не соответствовал тому, что его хозяин сейчас говорил. – Приведи мальчика ко мне. Я сам с ним пообщаюсь.
– Но, уважаемый, он ни с кем не разговаривает…
– Приведи и не возражай мне. Я сам разберусь.
Кудеяр, не разгибаясь, попятился к выходу.
Калаш примерно представлял, что могло произойти с мальчиком. Вероятно, они перестали его кормить, посчитав, что таким образом быстрее сломают казачонка. Но не тут-то было. Иначе, зачем Кудеяру бить его? Паша мог бы при желании выяснить, что там произошло на самом деле, но он понимал, что сейчас, во время осады крепости, проявлять излишнюю заботу о каком-то там рабе было бы непростительной блажью даже для правителя Аздака. Сейчас он не должен отвлекаться ни на что, кроме защиты крепости от врага. Подчиненные просто не поймут его. Это только непосвященным кажется, он – Калаш – царь и Бог в крепости. На деле его права очень даже ограничены, и на их рубежах стоят недремлющие стражи: его распорядители, евнухи, слуги, военачальники, даже купцы и повара. Одним словом, все. Паша подозрительно оглянулся на закрытую дверь,  ведущую во внутренние покои, и вдруг понял: он боится. А вдруг его мысли услышат. Усмехнувшись собственным страхам, Калаш облегченно выдохнул. К его счастью, не в человеческих силах подслушать, что творится в голове. Иначе, он бы сам первым озолотил изобретателя волшебного прибора, слышавшего чужие мысли или мага, если такой существовал бы. Взбив кулаком мягкие подушки ложа, он тяжело повалился на них спиной.
Мальчишка выглядел затравленным и злым волчонком. Он глядел так, словно неведомые звери загнали его в угол, из которого нет выхода, и сейчас в горячую плоть собираются впиться острые зубы. Синяки под глазами и опухшая скула не добавляли ему симпатичности. Чтобы не разочароваться в рабе, и не наделать глупостей, паша проговорил самому себе чуть слышно: «Следы побоев скоро пройдут, и он снова станет приятным желанным мальчиком».
Казачонок остановился там, куда его толкнул распорядитель. Отпустив движением руки Кудеяра и, дождавшись, когда за ним закроется дверь, Калаш медленно направился к мальчишке, разглядывая его.
Сжавшись в напряженный комочек, тот исподлобья уставился на пашу. Калаш невольно поежился. Из мальчишеских серых глаз на него  дохнуло такой ненавистью, что на миг паша испугался. Оглянувшись на запертую дверь, он вдруг осознал, что опасается оставаться с этим дикарем один на один. Мальчишка неторопливо, словно ничего не боялся, опустил бешенный взгляд, и... наваждение пропало. Паша сплюнул в ночную вазу. «Ничего, и не таких ломали! Справимся и этим казачком».
– Ну и что ты так напрягаешься? – он постарался придать голосу заботливость. – Тебе тут ничего не угрожает. Расслабься. Доверься мне, и твоя жизнь сразу изменится.
Паша в этот момент даже не подумал, что пленник может не понимать по-турецки. Мальчишка по-прежнему не шевелился, с подозрением следя за движениями паши. Последние отблески заходящего солнца били ему в глаза, и он щурился и моргал.
– Ну, дай мне руку, – Калаш протянул открытую ладонь. – Вот увидишь, тебе понравится.
Мальчик отшатнулся, изменившись в лице, словно паша протягивал ему гремучую змею. И все молча. «Может, он немой? Впрочем, это даже к лучшему, меньше болтать будет. Вообще надо подумать над тем, чтобы и Ганьке укоротить язычок. Хорошая мысль», – широко улыбнувшись, Калаш попытался погладить мальчишку по голове. Ладонь уже почти опустилась на его густые с чернотой волосы, как вдруг – паша не понял, что произошло – острая боль пронзила большой палец. Мальчишка, точно волчонок, рыча, вцепился в него зубами. В следующий момент паша взвыл, а другая рука хлестко врезала мальчишке по щеке. Голова раба откинулась, и он отлетел в угол, теряя сознание.
– Кудеяр! – взревел Калаш, поднося палец ко рту – из рванной раны тягучей струйкой бежала кровь, впитываясь в темнеющий дорогой ковер. – Куде.., – паша не договорил: на пороге появился встревоженный распорядитель.
– Что случилось, хозяин?
Паша разгневанно махнул здоровой рукой в сторону лежащего без сознания мальчишки:
– Забери его! В зиндан! Не кормить и не поить. Пока не исправится.
Кудеяр рысцой пробежал мимо паши. Подхватив тряпичное, словно игрушечное тело казачонка на плечо, он быстрым шагом вышел из комнаты.
– И пришли лекаря, – Калаш почувствовал, что ему становится дурно.
Еще не понимая, почему вокруг медленно кружатся стены, уже слабым движением  он обмотал рану свободным концом длинного пояса и закатил глаза. Ноги подогнулись, и он повалился на пол. Калаш-паше всегда становилось дурно при виде собственной крови. При этом он совершенно не реагировал на чужую.

Глава 19
Тысяча Ивана Косого расположилась в балке неподалеку от диколесной рощи, в которой Космята на их беду повстречался с татарами. Под навесом на костре готовилась ароматная пшенная  каша. Казаки, неспешно перекликаясь, бродили по лагерю. У тонкого русла ручейка, спрятавшегося в густых ивовых зарослях, толпились кони, там водопой. Утро уже разгорелось во всю силу, становилось даже жарко. Последние майские деньки радовали казаков хорошей погодкой.
Поспрошав по дороге, Валуй привел пополненную сотню к атаманскому шалашу, установленному в теньке, под отдельно стоящим огромным буком. Велев всадникам пока не расседлывать, сам в сопровождении Борзяты и Космяты поспешил в шалаш.
К удивлению в прохладном строении оказалось пусто. Немного растерявшиеся казаки остановились перед входом, соображая, что делать дальше: то ли искать Косого по лагерю, то ли подождать на месте. Остальные станичники выжидающе поглядывали на них, придерживая переступающих лошадей. Пахом Лешик, кинув чумбур соседу, приблизился к атаману:
– Ну, чаво там?
Валуй почесал затылок:
– Да нет никого. И где его теперича искать?
Пахом оглянулся на длинные ряды казачьих кружков, теряющихся  в густых кустах, заполонивших балку. В центре некоторых полупрозрачные поблескивали языки пламени. Легкий дым, собираясь в одно невесомое облако, почти не заметное в утреннем туманном воздухе, поднимался к вершинам деревьев. Лагерь просыпался. Станичники, не дожидаясь общественной гречки, сами что-то мудровали у огня. Где-то булькала в большом котле ароматная уха, где-то на вертеле крутился невезучий заяц. По стану растекались аппетитные запахи, голодные казаки вертели носами, принюхиваясь. На них поглядывали с интересом, но пока не приглашали, ожидая атамана. Зачем с утра пораньше в лагерь заявилась целая полусотня станичников, знал только он. Лошадей не расседлывают, значит, скорей всего, не надолго.
Иногда в кружках о чем-то совещались, оттуда раздавались громкие голоса спорщиков. Иные чинили сбрую, другие заряжали самопалы.  Михась Колочко, только давеча вернувшийся после ранения в сотню, не отрывал взгляд от сабли Космяты.  Ранение Михася еще беспокоило, и он малость похрамывал. Но казак рвался к друзьям, и лекари не решились его задерживать, рассудив – раз желает ехать – пущай едет. Не малый ребенок. Степанков восхищенный взгляд улавливал. Делая вид, что не замечает интереса товарища, сам поворачивался боком, давая тому возможность как следует разглядеть.
Наконец, Колочко не выдержал. Приблизившись, наклонился к плечу Космяты:
– Откуда сабля? Каменья-то, вижу, настоящие.
Степанков, польщенный невольной похвалой своего оружия, разулыбался:
– Наградная. От атаманов.
Разговор подслушал Борзята Лукин. Тут же встрял:
– Так ты же не знаешь. Наш Космята-то – герой. Один две сотни татар порубал.
Космята, смущенный, опустил голову:
– И совсем не две сотни, – поправил неуверенно.
Казаки в стороне хмыкнули, а Михась недоверчиво оглянулся, но они отводили глаза, скрывая смешки.
– Так уж и один порубал? – Колочко, с разрешения товарища, не снимая перевязь, бережно поднял ножны в руке. – Вот это сабля! Никак самого хана ихнего.
Космята пожал плечом, продолжая довольно улыбаться:
– Насчет хана, не знаю, но татарин точно знатный был.
– Так, правда, за что тебе дали? Или умыкнул где?  – Михась скосил прищуренный глаз.
– Сам ты умыкнул, – Космята забрал саблю из рук товарища, сделал вид, что обиделся. – Не веришь, не надо.
Станичники, поглаживая усы, собирались поближе. Интересно же. Когда Борзята Лукин, слегка ухмыляясь, к кому подбирается, жди представления.
– Точно-точно, татар порубил. Только не две сотни, а так, пару штук всего, – Борзята скривил губы в усмешку.
Космята возмущенно вскинул брови:
– Каких пару? Да их там, два десятка, и это самое малость. Не слышал, что ли, атаманы говорили.
– А штанов всего десяток приволок. Остальные, поди, как увидели грозного Космяту, так и разбежались.
Казаки, собравшиеся вокруг, расхохотались. Валуй отвернулся, но дергавшиеся плечи его выдали. Космята, обернувшийся за поддержкой к атаману, беспомощно заморгал.
Хохотали уже все, в полный голос, заставляя оглядываться местных казаков.
У Степанкова задрожали губы. Еще чуть-чуть, и слезы  навернулись бы на глаза. Но Борзята заметил. Мгновенно укоротив смех, он приобнял Степанкова за плечи.
– Да ладно, ты. Шуткуем мы, – и, повысив голос, строго добавил. – Герой, тут все ясно. Ты одно скажи. Почему сабель, атаманы говорят, два десятка, а портков только один?
Космята, оборачиваясь, через силу улыбнулся.
– Так, сабли в седельной сумке с запасом нашел.
Но его уже не слушали. Поржать казакам завсегда любо. Хоть, и над товарищем. А не подставляйся.
– Не а, остальные, просто, воняли шибко, вот Космята и побрезговал.
– А еще и тяжелые, поди, со страху-то, – смешливо крикнул кто-то, и казаки снова дружно грохнули.
На этот раз смеялись все. И сам Степанков, сообразив, что спором товарищам ничего не докажешь, и Михась, не совсем понимающий причину веселья. Но не сумевший удержаться. Шибко уж заразительно выходило.
Уже смех стихал, когда казаков окликнули. Голос показался Лукиным знакомым. Обернувшись, они увидели хромающего в их сторону и улыбающегося во весь рот татарчонка Пешку.
– Ха, Валуйка, братки! – Пешка, еще не доходя, раскинул руки, словно хотел обнять всех сразу.
– Какие люди! Пешка, выздоровел шшо ли?
Обнялись трижды, расцеловались. Невысокий татарчонок чуть не всплакнул на груди Валуя.
– Как я рад, как я рад, – повторял он.
От сотни отделились Дароня и Михась Колочко.
– Ну, здорово, чертяга!
В следующий момент ноги татарчонка оторвались от земли и закачались, словно были сами по себе, в объятиях Дарони. 
– Пусти, бугай, задавишь мене, – довольный татарчонок с трудом вырвался из объятий товарища.
Но только для того, чтобы попасть в руки Михася.
Когда первые восторги от встречи улеглись, казаки расселись на кинутых здесь же, около шалаша, бревнах. Татарчонок, не переставая улыбаться, вытянув раненную ногу, опустился на бревно на оставленное для него место.
– Ну, рассказывай, как тут очутился? Неужто, отпустили? – Борзята оказался ближе всех.
– Отпустили, ага, – Пешка, улыбаясь, мелко закивал. – Как я Косому весточку послал, так сразу за мной и приехали.
– Что за весточку? – Валуй медленно стирал улыбку с лица.
– Э, тут долго рассказывать. Вас поэтому из земелекопов и высвободили, будете теперь со мной воевать.
– Ты толком объясни, что произошло? – Михась Колочко теребил длинный ус.
– Э.., не торопись, да. Сейчас атамана придет, будем говорить, – татарчонок многозначительно покосился в сторону. – Я не могу сказать, он запретил.
Валуй пригляделся к Пешке. Татарчонок говорил загадками, да и выглядел как-то по-новому. Уверенней, что ли? Словно знал что-то такое, чего остальные не ведали. И оттого его немного заносило. Пока Лукин не мог понять причины перемен, произошедших с татарчонком. Может, ранение так на него повлияло?
Тот  между тем продолжал:
– Зашили меня, значит, начал помалу здороветь.
– Выздоравливать? – уточнил Дароня.
– Ну, так я и говорю. Ведун Гринька больно хоросо лечит. И не больна. Рана мало-мало зажила, теперь почти бегаю.
– На коне могешь? – Валуй выглянул из-за брата.
– А как же. Завтре вместе на дело пойдем.
– На какое дело? – Космята, нетерпеливо подскочив, остановился напротив.
– Ага, давай не темни, – атаман пристально уставился на Пешку. – Чего за тайны?
Татарчонок неуверенно закрутил головой, мучаясь внутренними сомнениями, говорить ему явно не хотелось.  Вдруг расцвел: по тропинке к ним уверенно приближался Иван Косой, за ним шагали Муратко Рынгач и Сёмка Загоруй.
– Ну все, теперь его спрашивай…
Станичники один за одним повернули головы. Даже лошади, прочувствовав напряжение момента, задрали морды, не надолго оторвавшись от молодой травы под копытами.
Казаки приближались широкими шагами. Завидев издалека прибывшее пополнение, о чем-то быстро переговорили.
С атаманом Косым поздоровались сдержанно, с его товарищами  расцеловались и обнялись тепло. Атаман оборвал начавшиеся расспросы:
– Потом наговоритесь. Давайте в халабуду, дело для твоих людей, Валуй, образовалось, – он кивнул, приглашая за собой, и первым собрался нырнуть в шалаш.
Валуй немного растерялся:
– Слышь, атаман,  – остановил он Ивана. –  А мне одному идти или с товарищами можно?
Косой на секунду задержался, разглядывая казаков, демонстративно смотревших в сторону:
– Давайте все, вы казаки проверенные.
Станичники, удовлетворенно кивнув, поспешили за атаманом.  И сразу столпились у входа. Мешая друг другу, крестились на подвешенную под островерхий купол икону Божьей Матери. Затем каждый посчитал своим долгом поклониться гербу казаков Дона с пронзенным черной стрелой оленем на синем фоне. И только затем расселись на выстроенные по кругу пеньки. В центре остановился Иван. Расправив кожаный пояс, привычно поправил на боку саблю:
– Значитца так, казаки.  Дело это для нас непривычное и потребует не столько умения саблей махать, сколько смекалки и даже хитрости.
Казаки недоуменно переглянулись. Валуй задержал взгляд на почему-то волнующимся татарчонке. Борзята хмыкнул:
– Говори уже. А то один темнит, другой непонятными вещами стращает.
Атаман кашлянул:
– Да никто не темнит и не стращает. Сейчас Пешка вам расскажет, и все поймете. Давай, Пешка, – и уселся в сторонке.
Татарчонок поднялся, теребя завязки ярко-красного кушака и немного смущенно поглядывая на казаков:
– Дело такое. Пока лежал, лечился, как-то мои родственники узнали, что я здесь. Раз вечером задержался в лесу: до ветру ходил и решил гулять мало-мало. Вдруг слышу – зовет меня кто-то. Оказалось, Рустик, мой старший брат пришел.
– Как же он тебя нашел? – удивился Михась. – Еще и к нам в лагерь пробрался?
– Наверное, в бою кто-то увидел и сумел от наших сабель уйти. А потом отцу нашему и рассказал, – Муратко постучал пальцами по коленке.
– На войне и не такое бывает,  – поддержал его Сёмка.
Атаман остановил жестом еще что-то желавшего сказать Дароню:
– Потом, казаки, потом обсуждать будем. Пусть сначала доскажет все. Продолжай, Пешка.
Татарчонок поправил шапку и продолжил:
– Ну, так вот. Ох, и ругал он меня за то, что я казакам продался. Я, вроде как, виноватого из себя строил. Говорю – заставили, когда с галеры освободили. Иначе, мол, смерть мне пришла бы. Но сам старался к своим перебежать – так сказал. Он поверил и говорит: «Теперь исправляй свой позор». Я говорю: «Как?» А он: «Проведешь третьего дня тысячу мурзы в расположение казаков». И время назначил, и место, где их ждать.
– И ты согласился? – Космята  с недоверием уставился на Пешку.
–  А что делать было? – Пешка внезапно покраснел. – Все ж таки старший брат. Как ему перечить? К тому же сразу подумал, если мы знать будем, откуда тысяча их пойдет, то можем засаду устроить. И всех перебить.
– Скажи честно, тебе родичей не жалко? – Дароня наконец спросил, что хотел.
Шмыгнув носом, татарчонок  отвернулся:
– Мне после плена казаков больше жалко. И сам я уже казак, хотя, покуда, и не настоящий.
Атаман поднял руку:
– Вы тут бучу не поднимайте. Пешка все правильно сделал. Теперь благодаря ему мы могем татаров в засаду завести. И наших поменьше потеряем и их – бусурман –  на целую тыщу меньше станет. Понятно?
Дароня спрятал глаза:
– Понятно, это я так, не подумавши.
– Не подумавши… Теперь думать будем. Сёмка доложи робятам, че мы тут накумекали.
Загоруй поднялся, расправляя рубаху:
– В общем, так. Тысяца уже на подходе, наши разведчики вычислили хлопцев. Верстах в пятнадцати станом стали. Ждут. Мы тут подумали – встретить надо у ручья в дубраве. Там полянка немаленькая такая, тысяци две развернутся и локтями не толкнутся, это отсюда с версту. Место тихое, насих там не стоит. Так, разве когда разведцики проскочат. С ними мы уже договорились. Цобы не пугнуть раньше времени, значит, пока они туда не заходят. Дальсе, – он обвел внимательно слушающих казаков рассеянным взглядом, видно, припоминал или соображал что-то свое. – Где примерно насу засаду разместить, мы присмотрели, а там, на месте, уже тоцнее определимся. Пока я в дубраве наблюдателей оставил, вдруг «гости» захотят пораньсе прибыть. Мы знать будем. Сами ноне туда в ночь пойдем. Займем позиции и будем здать. Ну, вроде у меня все. – Он вопросительно оглянулся на атамана.
Иван вышел в центр круга:
– Всем все понятно?
– Ясно, – ответили несколько голосов.
– Тогда так. Валуй, забирай под свое начало остатки Сёмкиной сотни. Сколько у тебя казаков? – Он нашел взглядом Валуя.
Тот кашлянул:
– Шестьдесят три казака.
– И у Сёмки чуть поболе двадцати. Вместе почти полноценная сотня набирается.
– А почему под мое начало? – поинтересовался Валуй. – Сёмка – казак заслуженный и опыта у него больше. Мне надо под него идти.
– Я сам так решил, – Сёмка не стал подниматься. – Ты казак и умный, и удачливый, а я почти всю сотню потерял.
– То не твоя вина, – перебил его Муратко. – У меня тоже вот много народу полегло.
Сёмка положил ладонь на руку друга:
– Я так ресил, пусть удача Валуя и на нас перейдет. В будусем деле она нам не помесат. А я завсегда рядом буду. Езели что, подсобим.
– Ну, ежели так, тады лады, – согласился Муратко.
– Ну,  раз все согласны, пора к ночному бою готовиться, – Иван Косой почесал затянутый кожей глаз. – Место там такое: луг в лесу. Думаю, они подойдут заранее, тайно и с секретами. Нельзя, чтобы нас раньше времени засекли. Надеюсь на ваш опыт. За нас – внезапность, наглость и, я надеюсь, удача. Против – малое число людей. Полные четыре сотни у нас против тысячи. Ну, да нам не впервой драться один против двух, а то и трех.
Теперь по делу. Твоей сотне, Валуй, последней в бой вступать. Будешь сидеть в засаде немного поодаль, – он выставил ладонь в сторону Борзяты, хотевшего возмутиться и успевшего набрать в грудь воздуха. – Споров больше не будет. Как скажу, так и выполнять. Ясно?
Борзята втянул воздух через сжатые зубы:
– Ясно.
– Тогда дальше. Место вам Сёмка укажет. Ваша задача – оставаться незамеченными до последнего. Как завяжется бой, обойдете татар, горсть вшей им за шиворот, и, приготовившись, ударите разом. Вам победу организовывать. Теперь понятно, какая задача перед вами?
Валуй, переглянувшись с Сёмкой, молча кивнул.
– На первой линии разместим стрелков. Около сотни. Каждому по три самопала дадим. Оружие есть. Как только отстреляются, вступают две сотни Трофима Иванова и Василия Корыто. Им сковать врага. Стрельцы в это время отходят к лошадям, что позади будут, меняют ружья на сабли и тоже в бой – это третья сотня, значит, в деле.
Пахом поднял руку. Атаман кивнул:
– Спрашивай.
– А где эти три сотни? Чего с нами не совещаются?
Иван, расправив пояс, натянул зипун на тугой груди:
– Как раз сейчас выдвигаются на место.
– Так, поди, и нам пора?
– Верно заметил, пора. Присядем на дорожку и выходим, – поискав глазами свободный пенек, Иван устроился на нем.
Все затихли. Валуй почувствовал, как мелко дрожит ладонь, сжимающая рукоятку кинжала на поясе. Его не пугал предстоящий бой, скорее, парень волновался, что не справится и подведет казаков. «Это самое худшее, что может, случиться завтра»,  – думал, он незаметно сжимая и разжимая пальцы.
Сёмка чуть толкнул друга плечом:
– Не меньзуйся. Мы с Муратко  тебя одного не оставим. Верно, Рынгач?
Тот склонился ниже:
– А то.
– Да я и не меньжуюсь, – не очень уверенно отозвался Валуй.
Атаман вытянул спину в струнку:
– Ну, с Богом! – и поднялся первым. – Храни нас Пресвятая Богородица и казачий Спас. – Он кинул на грудь широкий крест.
Дружно перекрестившись двумя перстами на образ, казаки цепочкой покинули атаманский шалаш.

Глава 20
– Вот тут самое удобное место для атаки, – Сёмка, улегшись за широкий дуб ногами к краю балки рядом с Валуем, вытянул вперед грязный палец.
Сюда добирались ползком, по еще сыроватой земле, заваленной прелыми листьями. Повыпачкались. Балку проскочили бегом. Атаман мысленно отметил, что ручеек внизу совсем узенький, меньше локтя. А по бокам – откосы, забитые сухой и молодой, еще низкой, но уже жалистой, крапивой. А меж нее слой скользких листьев. С лошадьми  идти сложно, лучше вообще не соваться.
По бокам устроились Космята, Дароня, Пахом Лешик, Гришка Лапотный, Михась Колочко, Борзята и Пешка – все десятские, кроме татарчонка. Ему отводилась в этой операции чуть ли не главная роль. Поэтому на разведку взяли и его.
– Вон там они, наверное, пойдут, – Загоруй кивнул в сторону широкой проплешины в густом лесу – просеке, выходящей на большую полянку, саженей триста в окружности.
Похоже, турки или их людишки рубили здесь деревья для какой-то своей надобности. Кое-где еще выглядывали подгнившие пни. – До нас будет далековато – не должны услысать. А мы, значица, потом тиском. Вот по этой балке. Апосля из нее выберемся и со всей дури им в спину вдарим.
Валуй заметил: только занялся делом – пальцы перестали дрожать. Вообще, очутившись в лесу, вместе с опытными казаками, совсем забыл о волнении. Теперь он, как все, вытягивал шею, сосредоточенно рассматривая поле предстоящей битвы и стараясь запомнить каждую мелочь – вдруг пригодится. Потерев переносицу, оглянулся:
– Что думаете, казаки?
Поерзав, десятские подтянулись поближе. Улеглись рядком, склонив головы к Валую.
– Да нормально все, – отозвался Борзята.
– Мы тут узе все облазили, – поддержал его Сёмка. – Луцсе плана не придумать. Да и Песка так же говорит. А он повадки своих знает.
– Татары тоже не дураки, – Валуй задумчиво погрыз веточку. – Давайте ишшо разок покумекаем. В этом деле, сами понимаете, лучше перекумекать…
Казаки замолчали, прислушиваясь и соображая. Каждый еще раз прокручивал в уме выбранную тактику и места расположения. В вечерней тишине чуть слышно звенел крошечный ручеек на дне балки, поскрипывали могучие дубы и голые стволы ясеней, кое-где затесавшиеся в дубраву. Пахло свежей зеленью, густо укрывающей кроны деревьев и полянку, звенели нахальные комары над головой.
– Я вот что думаю, – Валуй решительно выплюнул веточку. – По балке татары наверняка свой тыл прикроют – все-таки самое удобное место для обхода. К тому же идти по ней с лошадьми – гиблое дело. Ручеек там, а по бокам грязь и топь. Надо по-другому. Нахалятами прикинуться – зайти оттуда, откуда не ждут.
– Откуда это? – Пешка открыл рот, уважительно внимая атаману.
– Сзади ежели.., – Сёмка отогнал нахального комара, звеневшего над ухом. – Но тогда надо подальсе отойти, кругаля дать.
– Точно, – поддержал его Дароня. – Отойдем в сторону, к Дону, на версту. Где они пойдут примерно известно. Выставим посты и, как мимо проскочат, с тыла зайдем. Коней в поводу проведем через лес. По-моему, выйдет, а?
– Вот это уже похоже на то, што надо, – Валуй прихлопнул комара на щеке. – На пятки сядем, они за спину спокойны будут.
Подтянувшись поближе на локтях, Борзята удержал зацепившуюся за ветку шапку:
– Нормально, казаки, придумали. Татары – они же степняки, густоты не любят. А тут по лесу, где кони могут ноги переломать, они назад и не оглянутся. Если кого и оставят спину прикрывать, мы с ними сладим.
– Сложно в зарослях атаку разворачивать, – Пахом выпятил губу. – По своему опыту знаю – саблей и то шибко не махнешь. – А как не выйдет…
– Ты тут в сомненье не вводи, – Космята ткнул его в бок. – Верно атаман говорит. По балке они наверняка гостей ждать будут. А тут мы  сзади, как чертики из мешка, им же тоже неудобно между деревьев воевать. Так что мы с татарами тут в равных условиях.
– К тому же внезапность, – Гришка Лапотный почесал подрастающую на обоженном боку бороду. – Да мы их…
– Попробовать можно, резон есть, – поддержал Михась. К тому же почему между деревьями? Подождем, пока они на поляне увязнут с нашими. И выскочим сразу гуртом, а лес нас прикроет.
– Принимается. Ну вот, один голова – хорошо…
– А много – чистый змей-горыныч, – перебил брата Борзята.
Казаки улыбнулись. Старший Лукин подтянул саблю к ноге:
– Раз все согласны, тады до халабуды возвертаемся, – Валуй первым сдал назад, не вставая. – Пешка, ты оставайся. Топай потихоньку к месту встречи. Мы тоже зараз выйдем. И давай без геройства. Как только наши начнут палить, падай и ползи  под выстрелы. За дымом от самопалов кто там тебя увидит. А казаки, сам же слышал, будут знать о тебе.
Татарчонок нахмурил брови:
– Я буду сильна стараться.

Темнота нахлынула, как обычно, неожиданно. Вдруг растворились в вечернем воздухе тонкие ветки на дубах, за ними почти тут же исчезли сучки потолще, и вот уже размылись огромные толстые стволы, теряя очертания в быстро спускающихся сумерках, словно огромные сомы, погружающиеся в непроглядную глубину. Сотня Валуя  только что спешилась между деревьями на выбранном разведкой более-менее чистом от валежника участке леса, и сейчас бойцы неспешно устраивались на отдых, придерживая лошадей в поводу. Валуй выбрал молодое, но достаточно крепкое деревцо и, устало опустившись прямо на траву и листья рядом, оперся на него спиной. С другой стороны деревца упал Борзята и сразу заворчал:
– Как бы какого ядовитого муравья в мотню не запустить. 
Рядом остановился Космята Степанков. Поправил сползшее седло и, отстегнув удила, посоветовал:
– А ты туда какую вертишейку  посади.
– Это зачем ишшо?
– А чтобы она тебе муравьев отлавливала, – и, заметив недоумение на лице Борзяты, неожиданно развеселился. – А ты что подумал?
Валуй невольно хмыкнул. Несколько казаков рядом хохотнули.
– Очень смешно, – Борзята, косясь недобро на Космяту, наклонился к брату. – А давай его здесь оставим, шо бы не зубоскалил лишний раз.
– Это вот, значит, так ты  с героем поступашь? Я, понимаешь, уже мешок крови в борьбе с ненавистными татарами пролил, а он…
– Да ну вас, – отмахнулся Валуй. – Давайте отдыхать уже. На рассвете, скорей всего, выдвигаться. Как только разведка добро даст.
– А кто должен предупредить?
– Петро Кривонос, вроде как.
– Знакомый товарис, – Сёмка отозвался из темноты. – Мы вместе турок на Кагальнике били. Дело пластунское туго знает.
– Ну все, казаки, как хотите, а я подремлю чуток, – Валуй завернулся в накидку и, кинув повод в траву рядом, улегся. Каурый жеребец, сообразив, что его больше не держат, тут же шагнул в сторону: под кустами трава выглядела погуще. Его никто не остановил: по периметру выставили посты, в обязанности которых входило и наблюдение за животиной. Пусть пасется, не покидая пределы лагеря.
Еще немного поговорив в полголоса, стараясь не мешать атаману, казаки  вскоре тоже притихли.

Разведчик, как и предсказывал атаман, появился на опушке с первыми солнечными лучами. Петр Кривонос, невысокий живчик с луком и стрелами в колчане за плечами – разведчики не пользовались самопалами, да и сабли перед выходом тоже оставляли дома – появился перед дежурным казаком, словно материализовался из воздуха. Тот от неожиданности вздрогнул:
– Фу ты, леший, напугал.
Довольный Петро улыбнулся:
– Веди  к атаману, появились наши гости.
Дежурный, кинув самопал на плечо, кивнул разведчику следовать за собой. Миновав разлегшихся на траве и уже просыпающихся станичников, казаки остановились у деревца, где спал Валуй. Атаман, словно почувствовав их приближение, уже сидел на земле, вытирая ладошками повлажневшее от росы лицо.
– Ну, чего? – Валуй торопливо поднялся.
Разведчик оглянулся через плечо – вокруг уже собирались проснувшиеся казаки.
– Прошла татарская тысяча, где и ожидали. Только это.., похоже, их не тысяча там, а раза в два больше.
– Вот те на, – Валуй потянул руку к затылку. – Подарок решили нам сделать…
– Да не тушуйся, атаман, – Космята выглянул из-за казаков. – Справимся, скоко бы их там ни собралось.
– Точно, – подтвердил Сёмка, – в лесу у них превосходства нет.
– Что сейчас там? – озабоченно поинтересовался атаман.
Разведчик поправил колчан за спиной:
– Сейчас татарчонок ведет их к балке.
– Отлично, поспешаем, казаки, – одернув рубаху, атаман  негромко скомандовал. – Собирайте лошадей и выдвигаемся.
Его услышали. Стан ожил, зашевелился. Валую подвели каурого, выглядевшего отдохнувшим и сытым.
Копыта коней решили не обвязывать: все равно идти по густому и упругому подлеску, и так громкого стука не будет. Разве что треск валежника, а от него тканью не спасешься. А вот морды, посовещавшись, завязали – вдруг какой жеребец раньше времени окликнет татарскую кобылу. И прощай внезапность.
Лес постепенно просыпался, парили отсыревшие за ночь пни, поваленные исполины то и дело преграждали сотне путь. Кони спотыкались, перебираясь через завалы, казакам приходилось с силой перетягивать их через очередную груду валежника за повода. Старались не шуметь. Петро Кривонос сообщил, что продвижение татар контролируют его товарищи и предупредят, когда сотня начнет сокращать с ними расстояние, но все равно лишний гам не нужен.
Валуй взглядом велел Борзяте встать за спиной. Пахом Лешик понятливо сдвинулся в сторону, и Борзята молчком дернул повод пегого.  Как старший, атаман чувствовал ответственность за брата. Родичи скорее всего погибли. Единственная живая душа осталась на свете. Хочешь-не хочешь, а именно атаман определяет: жить или не жить и ему самому, и доверившимся ему товарищам. Нет, он не искал для брата легких заданий и безопасных мест, таких на войне и в битве просто нет, но старался, если получалось, не выпускать Борзяту из вида. И в случае чего вовремя подсобить. Иногда атаман замечал, младший Лукин точно такую же заботу проявлял и по отношению к нему. В общем, присматривали друг за другом. Конечно, в первых стычках с татарами, все время оставаться рядом не шибко-то получалось, водоворот боя захватывал без остатка на разные посторонние мысли. Но на этот раз Валуй решил сделать все, чтобы удержать брата в поле зрения.
Бабахнуло резко и, как ни ожидали выстрелов, неожиданно. Сотни птиц, суматошно хлопая крыльями, взвились над лесом. Кони вздрогнули и запрядали ушами, ловя звуки стрельбы. Валуй уже собирался отдать команду ускориться, но казаки сами зашагали быстрей. К счастью, самые густые завалы остались позади, потянулась почти безлесая низинка, залитая полой водой. Кони зачавкали копытами, казаки, жалея лошадей и сползая на землю, проваливались в холодную слякоть по щиколотки. Но уже маячил впереди спасительный  взгорок.
В отдалении громыхнуло еще пару раз, и выстрелы смолкли. Казаки с тревогой прислушивались к лесным звукам, но сабельного звона отсюда было не слыхать. Оставалась саженей десять болотца, как вдруг над пригорком чуть в стороне от маршрута сотни выросла голова в казачьей шапке. За ней поднялась рука, призывно махнувшая казакам. Петро Кривонос тоже вскинул ладонь, поворачивая голову:
– Атаман, то наш Гришка.
– Я понял, – Валуй дернул повод замедлившегося за спиной коня и свернул в сторону.
Последние сажени дались полегче: низинка потянула на взгорок и вода обмелела.
– Здорово ночевали, – разведчик поднялся навстречу,
– Слава Богу, – ответило сразу несколько голосов.
Атаман остановился, оглядываясь. Казаки медленно и устало выбирались на сухое. Пётр бесшумно скользнул к товарищу. Дождавшись, пока сотня соберется на берегу, Валуй, хлюпая водой в сапогах, приблизился к беседующим разведчикам:
–  Ну, чего там?
Гришка повернулся к Валую:
– Видать, уже бой. На путях отхода они оставили прикрытие, человек десять по лесу раскидали, но мы их сняли.
– А как вы так? Они что, не сопротивлялись?
– Татары в лесу, что ногайцы в море, как дети, право слово. Это было несложно.
– А в балке сели кто?
– По над балкой они три десятка посадили. Сверху глядят. Наш наблюдатель тоже за ними присматривает, но атаковать не решились – вдруг шум поднимут, да и маловато нас в лоб бить – пятеро всего.
Валуй поискал глазами куда бы  присесть и, не найдя, плюхнулся прямо на спутанную в валки прошлогоднюю траву:
– Сколько до них? – он по очереди вылил воду из сапог.
– Саженей триста.
– Пора на исходные, – он рывком встал и поднял руку, требуя внимания казаков.
Дождавшись внимания десятских, атаман махнул в сторону прошедших татар: выходим. Потом подозвал Космяту.
– Бери своих и Сёмку с десятком. Вам убрать татарское прикрытие над балкой, разведчики покажут, – он оглянулся на Гришку.
Тот согласно опустил голову.
– Значит, верно, что не пошли по балке, – Космята усмехнулся. – Не дураки татары, – и тут же рванул в сторону леса, на ходу отыскивая глазами Загоруя. Десяток Космяты уже тянул коней вслед за ним. Впереди всех безлошадным торопился разведчик.
– Сигнал от Косого какой решили? – Валуй обернулся к Кривоносу.
– Филином пять разов прокричат.
– Добро, – он зачем-то уже второй раз проверил подпругу.
И сам понял, что это лишнее. Ведь только что подтягивал. «Волнуюсь», – понял атаман.
Конь тоже беспокоился. Топтался на месте, вскидывая морду, словно тоже чуял приближение боя.
– Но, но, успокойся, – Валуй погладил каурого по шее.
И подумал, что сказал больше себе. Незаметно глубоко вздохнув несколько раз, рывком запрыгнул в седло. Космята уже гарцевал на пегом.
Шум боя докатился до казачьих ушей, когда они углубились в лес саженей на двести, не ошибся разведчик. Крики, уханья, ржанье лошадей нарастали по мере приближения к месту сражения. Кони и люди заволновались. Почуяв запах крови, почти не боясь казаков, мимо шныряли лесные  хищники: волки. В том же направлении, раскатисто каркая, пролетела стайка ворон. Навстречу сотне пробежала перепуганная лиса, почти бок о бок с ней прыгал в кустах косой. Лиса заметила зайца. Мгновенно развернувшись, она бросилась на него со скоростью пущенной стрелы. Косой, не успев даже вздрогнуть, заверещал в ее зубах. Плутовка подкинула увесистую добычу повыше и, задирая голову, скрылась в кустах.
«Кем-то мы сегодня будем? – Валуй задумался на миг. – Косым или лисой. Надеюсь, что все-таки лисой», – он решительно хлестнул коня.

Глава 21
Пешка вышел в назначенное место встречи перед наступлением темноты. Огромные деревья бросали густые тени, незаметно затихали голосившие весь день птицы. Татарчонок уселся на ближайшее поваленное бревно, ладошка подперла челюсть – он приготовился ждать долго. Брат обещал подойти ближе к рассвету.
Постепенно лес наполнился обычными ночными шорохами. Рядом пискнул мелкий зверек, наверное, мышь. Потом затрещали сучья в далеке, там пробежал кто-то тяжелый, кабан?  Пронзительно закричала над головой неизвестная лесная птица. Пешка вздрогнул. «У, дурная!» Поразмышляв, решил – сова. И снова замер, вглядываясь в темень. Устав сидеть в одной позе, поерзал. Рука нащупала в нашитом  на поясе кармане металлический кружок размером с алтын. Доставая, улыбнулся. Подарок Борзяты – мусульманский нательный месяц в круге. Где только достал? Хороший он человек, как и все казаки. Вздохнув, Пешка уселся поудобней.
Наверное, он задремал. Шорох, раздавшийся совсем рядом, напугал Пешку, и он подпрыгнул на ноги, в мгновенье холодея ладошками.
– Тихо ты, – голос брата татарчонок узнал сразу.
Они никогда не были близки. Среди девятнадцати детей от трех жён отца, Рустик, как называли его родные, ничем особым не выделялся. Будучи лет на пять старше Пешки, младших братьев и сестер он почти не замечал. Ну, бегает там мелочь пузатая. Ему до них и дела нет. Свои друзья, взрослые отношения. И не детская, тщательно взращенная родственниками, ненависть  к русским, а особенно к казакам, вечным врагам. Может быть, и Пешка стал бы таким со временем, но однажды отец, замученный тревогами за семью и долгами, не всех детей помнивший по имени, ткнул пальцем на шустрого мальчишку, боготворившего его, и Пешку вскоре продали за долги.
Такое случалось. Мать куда-то услали в это время, а  кроме нее заступиться за двенадцатилетнего подростка желающих не нашлось. Братья и сестры, воспитанные в уважении к любому решению родителей, приняли выходку отца с безропотной смиренностью  и страхом. Ведь мог и их также, одним движением руки. А кто-то, как тот же Рустик, посмеялись над ним. 
Пешка не простил ему насмешку, как не простил отцу свое рабство. И им – промолчавшим тогда. Рустик – брат, внезапно появившийся в его новой жизни, в миг превратился во врага. Сомнений Пешка не испытывал. Сомнения из него вытравили годы плена и унижений. Он не собирался вредить своим друзьям-казакам, ставшим за это время ближе родных по крови людей. Напротив, возможность в один момент отыграться за все страдания и ужас раба, пробудила в нем задремавшую было жажду мести. Ради нее стоит жить. Как все восточные люди, Пешка верил в фатализм событий и появление в его жизни брата воспринял, как предоставленный Господом шанс на мщение. И не собирался его упускать.
Выражение лица Рустика, скрытого самой густой предутренней мглой, он не видел, но по интонации понял: Рустик озабочен. На миг в душе колыхнулись сожаление и ужас. Он только на короткое мгновение представил, что ждет его брата и остальных. Все-таки родная кровь, хоть и матери разные. Колыхнулись где-то в глубине груди,  и… исчезли.  Рустик грубо толкнул его в живот:
– Чего, уснул что ли? Хорош лазутчик, хоть самого бери тёпленьким.
Татарчонок сморщился от боли и вдруг понял, что больше не колеблется. Неожиданно вспомнилось, как брат кривил рожи и хихикал, когда отец повел его к баю, чтобы продать за долги. Детская обида враз провела границу между ним сегодняшним и всем, чем он жил раньше, до рабства. Пешка вдруг понял: мир, где его и таких, как он могут запросто продать или обменять, не дождется его защиты. Он выпрямился, лицо разгладилось и стало почти спокойным – Пешка теперь казак, и его ничего не связывает с недавним прошлым в родительском доме:
– Тебе какая разница, что я тут делаю? Будешь выяснять или поведем тысячу? – за спиной брата уже собирались первые татарские бойцы верхом:  здесь начиналась старая  просека, по которой можно было проехать на конях.
Рустик с удивлением глянул на брата, но сказал другое:
– Веди. Надеюсь, ничего не напутаешь?
– Не бойся, здесь уже недалеко. Тысяча Косого за балкой, ближе к Дону, как я и говорил.
Оглянувшись на ближайших всадников, Рустик коротко распорядился двигаться следом. Похоже, он был проводником. Развернувшись, Пешка пошагал впереди брата. Накрывшая лес почти полная тьма была татарчонку на руку – единоверцы не могли увидеть его покрасневших от ненависти скул.
Шагалось тяжело, ступни цеплялись за корни, путались в густой молодой траве, мелкие деревца хлестали по ногам лошадей, те вздрагивали и упрямились. Татары лупили непривыкших к зарослям животных кулаками, хлестали плетками, гулкие удары сыпались барабанной дробью. Отряд растянулся далеко в стороны, не выдерживая даже подобия строя. И там, за деревьями, тоже трещали ветки и раздавалась ругань. О скрытности  передвижения можно было только мечтать. Пешка не замечал, чтобы татары беспокоились о производимом шуме, который могли услышать казачьи секреты. Наверное, они настолько уверились в беспечности врагов и своей хитрости, что не оставляли казакам шансов на достойное сопротивление. Что ж. Из двух противников побеждает тот, кто в засаде.
Наконец вырубка закончилась, впереди мелькнула освещенная рассеянным лунным светом полянка. Рассвет зарождался где-то над кронами деревьев впереди. Уже чуть-чуть посветлел краешек неба. Спина татарчонка покрылась холодным потом, он снова в который уже раз ужаснулся тому, что сейчас случится. Впрочем, отступать он не собирался. Не оглядываясь, смело вышел из-за деревьев. Трава здесь росла не такая густая. Лошади, почуяв свободное пространство и возможную остановку с кормежкой, ускорились за его спиной. Татары, тихо поругиваясь, выезжали десяток за десятком.
Через несколько шагов он остановился. Постепенно рядом собирались настороженные воины. Выстраиваясь в несколько рядов полукругом, вдоль опушки, они поглядывали по сторонам, внимательно всматривались в густую дубраву на той стороне поляны. До врага, как им сообщил Пешка, оставалось саженей пятьсот. Рядом уже могли находиться секреты русских, теперь они старались сдерживать даже дыхание. На взгляд татарчонка уже около тысячи бойцов выбрались на полянку из леса, и они продолжали прибывать. «Сколько же их? – мелькнула мысль, и он мгновенно понял: Рустик обманул, здесь гораздо больше тьмы, может, даже все две». Он оглянулся, чтобы возмутиться, даже успел найти взглядом брата, молчком подгонявшего отстающих воинов, и…  что-то произошло. Ему показалось, из кустов напротив прямо в него ударила острием многолучевая молния. А следом его оглушил гром десятков самопалов. Что случилось дальше, он не понял, не успел. Маленький и горячий орешек толкнул в грудь. Он качнулся. Комкая в кулаке почему-то мокрый зипун у сердца,  он вдруг ощутил, как земля, облитая луной, поплыла куда-то вверх. Рядом кричали татары, паниковали и бились раненые лошади. Бойцы тщетно пытались их успокоить. Глаза татарчонка медленно закрылись.
Пуля-дура, предназначенная кому-то из воинов-татар, досталась своему – Пешке. Казак, нажимая курок, не углядел, в кого стрелял. В сумерках попробуй разберись. Силуэт, да и тот  угадать надо. Несчастный случай это или выбор рока – не понять. Но не зря же говорят: роковая случайность… Пал Пешка…

Глава 22
Первые бегущие татары выскочили на сотню уже при выглянувшем пока еще неярком солнце. Казаки к тому времени вступили на просеку и теперь невольно торопились – звуки боя раздавались все ближе. Мягкий свет пеленой  растекался среди деревьев, и на его фоне десятка два врагов выделялись отчетливо и рельефно. За ними выплывали еще силуэты конников в мохнатых шапках.
Передовые воины заметили казаков на несколько мгновений позже, чем появились в их поле зрения сами. Отступать было поздно, но и лететь в атаку на превосходящие силы противника – смерти подобно. Татары замешкались, поджидая подкрепление, но казаки не собирались упускать преимущество. Пока мельтешат и кружатся на запаленных лошадях, самое время для удара. Станичники, двигавшиеся в первом ряду во главе с атаманом, резко пришпорили коней. Татары еще перестраивались, готовясь встретить извечных врагов хотя бы сплоченным кулаком, сзади спешно приближались остальные бойцы, а казаки уже налетели на них голодными, разъяренными соколами. Враги, не ожидавшие, свирепого натиска, дрогнули в первый же момент боя. Словно ошметки моркови,  прошедшей по металлической терке, летели смуглые головы под копыта храпящих, но слушающихся лошадей. 
Десяток минут, и рассыпавшаяся в страхе сотня татар перестала существовать. Атака завершилась так стремительно, что половина бойцов даже не успела взмахнуть саблями.  Большинство полегли, получая удары в спину – они убегали. Но разве ж могли казаки отпустить их? Только на самом краю просеки отбивался, широко размахивая кистенем, Дароня Врун. Ему попался опытный и умный  боец. И сейчас враг, умело уклоняясь от сильных, но неточных ударов станичника, сам подготавливал смертельный выпад. Петро Кривонос, так и продвигающийся с бойцами пешим порядком, скинул с плеча лук, и оперенная стрела легла на тетиву. Тонкий свист прутка с металлическим наконечником оборвался коротким стоном: пронзенный в шею татарин повалился с коня. Дароня с облегчением перевел дух и сразу же повернул скакуна за ускорившейся сотней. Больше никто не посмотрел на свалившегося татарина, отряд спешил: всем не терпелось вступить в настоящий бой. Побить растерянных и струхнувших татар – не велика заслуга.
Приблизившись к месту боя, замедлились. Кони сами, словно чувствуя желание хозяев, перешли на шаг. Блики поднимающегося утреннего солнца слепящими пятнами пробивались сквозь густую листву. Ветер приятно охлаждал потные спины. Казаки, придерживая тревожащихся лошадей, приподнимались на стременах, пытаясь заглянуть за границу леса, скрывающуюся в сходящихся клином деревьях. Там, за стволами  заповедных берестов и неприхотливых кленов, прикрытых кустами лещины, гремели разрозненные выстрелы, вопили и стонали раненные, глухо стучали  копыта,  испуганно ржали лошади. Свои жеребцы тоже норовили ответить. Хоть, морды и завязаны, а все же слышно. Станичники, чтобы кони не ржали, крепко стукали меж ушей ладошками. Вздрагивая, животные на время успокаивались.
Атаман, напряженно вытягивая шею, ждал сигнала. Он даже шапку снял, боясь пропустить вопли ушастого любителя мышей. До опушки оставалось саженей пятьдесят, когда крик филина разогнал кровь по жилам и краску по щекам станичников.
– Сабли вон! – подражая старшим атаманам, выкрикнул Валуй и, не оглядываясь, уверенный, что никто не отстанет, поддал пятками.
Последние сажени перед поляной, на которой уже виделись фигуры, яростно рубящиеся с врагами, сотня пролетела спешной рысью – самым быстрым аллюром, возможным на просеке. Валуй так и не вытер саблю после столкновения с татарскими дезертирами и сейчас окровавленный клинок ронял капли горячей влаги на заломленную шапку атамана и на кусочек обгорелой шеи, выглядывавший над безворотым зипуном. Но Валуй не замечал капель.
Рядом молча скалил зубы Борзята, на пол корпуса впереди мчались Пахом Лешик и Михась Колочко. Все десятки смешались в бешеной атаке. Казаки ни секунды не сомневались в собственной победе. Одна мысль билась во многих головах: только бы хватило татар для расправы. Нет, никому не устоять против такой мощи, как нет в мире силы, способной удержать летящий с горы камнепад.
Казаки ворвались в смешавшийся строй татарских войск, словно отточенная сабля в мягкое тело врага. Татары, бьющиеся спиной к нападавшим, с недоумением оборачивались  на грозные крики, вдруг раздавшиеся позади. А в следующий момент падали кулями, рассеченные и безголовые. Валуй махнул саблей, раскладывая спину врага на две половины, отвернулся от брызг крови, сыпанувших в лицо, и тут же толкнул коня вперед. В драке не до слюнтяйства. Это потом, отстирывая грязную одежду, он будет морщиться, стараясь отводить глаза от расплывающихся в корыте густо-красных разводов. Сейчас же только вперед. Не задумываясь и не брезгуя. Навстречу разворачивалось перекошенное злобой лицо следующего татарина.
Неожиданно Валуй напоролся на опытного бойца. Тот успешно увернулся от первого самого опасного выпада Лукина. Почти на месте развернув кобылу, он не кинулся сломя голову в рубку, а, пригибаясь в разные стороны и твердо поджав тонкие губы, напористо двинулся на Валуя. Внезапно татарская сабля мелькнула у самого горла, обдав легким ветерком, от которого Валуй чуть не грохнулся с дернувшегося каурого. Только в последний момент он успел отпрянуть, занося саблю. Но татарин уже заходил с другой стороны.
Валуй поставил коня боком под правую руку, взглядом контролируя каждое движение татарина. И тут краем глаза заметил поднятую над головой саблю с другой стороны. Ужаснувшись, он понял: не успевает. Не то, что развернуться, уклониться. Лукин невольно вжал голову в плечи, ожидая каждую секунду удара. Но вместо него вдруг увидел дернувшегося мимо татарина с так и не опустившимся оружием, а за ним характерный братишкин выдох: «ха». Сообразив, что враг за спиной уже не представляет угрозы, он выбросил клинок вперед и вовремя: первый татарин, желая воспользоваться короткой потерей внимания Валуя, рванул на него, на долю секунды утратив бдительность. Это его и погубило. Удачно увернувшись от удара, Валуй продолжил движение сабли, и ее конец опустился на ногу татарина. Тот взвыл, а в следующий момент его голова улетела под конские копыта.
Обернувшись, Валуй увидел Борзяту, поглаживающего по шее своего пегого, возбужденно раздувающего ноздри.
– Ты чаво?
Борзята выпрямился:
 – Это он тебя спас. Укусил татарскую кобылу за задницу, она и скакнула. Все не успокоится.
– С меня овса.
– Ладно, передам, – Борзята дернул повод, разворачиваясь: рядом маячили еще враги, отбивающиеся от наседающих станичников.
Мельком увидал налетевшего с казаками Космяту. Ворвавшись в драку, они совсем смешали татарские ряды, еще пытавшиеся сохранять хоть какую-то стройность. «Вовремя, – отметил про себя Валуй. – Там, видать, быстро справились».
Поднимая саблю, сотник поддал каурому. Конь резво шагнул к ближайшему татарину, пытающемуся удержать закружившую лошадь. 
Бой, а точнее избиение татар, закончился быстро, и многие казаки, не утолившие жажду мести, рыскали по заваленному телами полю, отыскивая недобитых врагов. И тогда слышались короткие «кхеки», и очередной безголовый поганый затихал навсегда.
На удивление атаманам, ожидавшим более упорного сопротивления, татары так и не смогли оправиться от двух подряд внезапных ударов – с фронта и с тыла. Многие не сопротивлялись, мечтая лишь  скрыться с места сражения. Но почти все пути отхода перекрыли еще загодя. Некоторых выбирающихся из кровавой сечи стреляли из луков дежурившие вдоль опушки разведчики. Однако в какой-то момент татарам все-таки удался решительный бросок назад, на спасительную просеку. Сколько вырвалось, никто не считал, но сотня ушла точно.
Иван Косой, весь в каплях крови, утерся тыльной стороной ладони с зажатой в ней саблей. Два десятка казаков лениво перешагивали тела, собирая разбросанное оружие. Один татарин сидел на коленях совсем неподалеку и пустым взглядом рассматривал свои вывалившиеся на ноги внутренности. Когда атаман отвернулся, он рухнул ничком.
Валуй устало брел, обходя трупы, вдоль опушки, собирая своих бойцов. Полянка и все ближайшие кусты красные от крови полнились телами людей и коней. Пройти пару шагов, чтобы не наступить на кого-нибудь, было невозможно. Почти все татары полегли сегодня здесь, мало кому удалось вырваться из мышеловки.
Иван Косой, кривя пораненные губы – сабля зацепила, – окликнул Валуя:
– Лукин, забирай сотню. Попробуй догнать беглых. Они наверняка к горелому лесу метнулись.
Борзята уже сворачивал нагайку, сидя в седле. Ворот зипуна разорван, полоска ткани болталась на животе – татарин, падая, ухватил последним движением. Дароня, закончив хлопотать над раненным, тщательно вытирал залитый кровью кистень сорванным с врага халатом. Пахом Лешик, склонив голову над раненным товарищем, слушал его сердце. Тот дышал еле слышно, белая перевязь на груди медленно пропитывалась кровью. Услышав приказ, он ухватил Дароню за руку:
– Скажи, жить будет?
Врун закинул кистень на плечо:
– Будет, еще на свадьбе спляшем.
Лицо Пахома разгладилось.
Рядом уже срочно проверяли подпруги и поправляли сёдла остальные казаки сотни. Космята хвалился Сёмке Загорую новеньким обоюдоострым ножом, только что снятым с богатого татарина. Сёмка, прищурившись и склонив голову, со знанием дела кивал: оружие, и верно, знатное.
Валуй навскидку углядел: не хватает человек восемь-десять. Не видел еще Пешку, тот как в воду канул. Решив, что разберется с потерями и  татарчонком после возвращения, неспешно забрался в седло. Поле битвы, перекрывая стоны, доносившиеся со всех сторон, окатил гулкий голос:
– По коням, станичники. Идем в догон.
Казаки, перекидывая повода, один за другим запрыгивали в седла не успевших отдохнуть лошадей. Ничего, потерпят. Далеко не должны уйти.
Вскоре неполная сотня Лукина скрылась в молодых зарослях просеки. Иван Косой, проводив  взглядом спину последнего удаляющегося казака, похлопал по холке свою лошадь:
– Молодец, Ласка, еще один бой с тобой протянули. Сколько-то их еще? – Кровившие губы с поперечным сабельным разрезом, скривились от боли.
Просеку прошли ускоренным шагом, добавь аллюр, и уставшие лошади запалились бы. Валуй прикидывал, что и уцелевшие татары двигаются на таких же заморенных животных. «Достанем!»
Горячий день бросал блики на густую листву. В тени легкий ветерок раскачивал кусты, звенели многочисленные комары. Казаки отмахивались ветками  и листьями лопухов. На ходу атаман, приподнявшись на стременах, бегло пересчитал бойцов. Отсутствовали пара человек из Пахомовского десятка и, как минимум, трое из Сёмкиных людей. Может, кто еще пропал, но так, навскидку, не определишь. Он все больше волновался из-за Пешки. Поговорив с  товарищами, узнал, что татарчонка никто не видел со вчерашнего дня. Как ушел к своим, так и исчез. Не хотелось думать о плохом. Атаман убеждал себя: еще отыщется Пешка. Не из таких передряг живым выходил.  Обмахиваясь рукой от наседавшего комарья, словно отбрасывал свербящее беспокойство за своих казаков: «Ноне не до этого. После посчитаемся и поскорбим».
По лесу татары шагали не быстро, кони, ведомые в поводу, цеплялись за ветки и задерживали отступающих. Они уходили по старому пути, и казакам не составляло труда преследовать врага. По следам определили, что впереди двигалось не меньше двух сотен татар. Валуй, озабоченно оглядев своих потрепанных в схватке бойцов, задумчиво поджал губы. «Справимся ли?» Некоторые казаки были ранены, но шагали вместе со всеми. И с каждым шагом дорога для них становилась труднее. Атаман озабоченно пересчитал раненых, кого увидал. У одного левая рука к телу прикручена, второй сползающую повязку на голове  поправляет, третий палец полу отрубленный на ходу ножом дорезал. Только поморщился. Дароня уже тут: помогает узел на тряпице завязать.
Крест Никита как-то бочком вышагивает: пуля в боку сидит. Но не отстает. Вот, упертые, нет чтобы остаться со всеми: никто же не звал. Видите ли, товарищей бросать им не по нутру. «Ну да ладно, пока держатся. А ежели чё, зараз под кустом оставлю. И Вруна к ним подсажу, нехай попробует сказать против. Атаман я или нет?» Перевел взгляд вперед, там спина друга маячит. Внимательно вглядываясь в истоптанный копытами и подошвами подлесок, пробирается опытный следопыт Сёмка Загоруй. С ним Валую спокойно. Знает – ничего не пропустит, каждую былинку, сдвинутую со своего места, приметит. А тут и замечать-то ничего, издалека видно: словно стадо коров прошло. 
– Атаман, глянь-ка, – Сёмка остановился перед сухой низинкой. За ней выглядывала целая россыпь небольших пригорков, густо поросших развалившимися кустами кизила и высокими берестами. Потом  начинались горелые участки леса. – Следы заворачивают.
Отряд остановился, станичники встревожено  вглядывались в заросли, Валуй толкнул каурого, и конь, устало переставляя копыта, приблизился к десятскому:
– Куда уходят?
Загоруй ткнул пальцем под ноги:
– Смотри, вот здесь они сли сюда, а теперь следы сворачивают к холмикам. Спрасывается, засем?
Борзята, выдернув из челки равнодушного пегого несколько веточек, передразнил:
– Засем, засем, знамо зачем, пакость хотят устроить, вороги…
Спрыгнув, Космята подтянул повыше сползшее седло и ухватился за подпругу:
– На это они мастера.
– Хочешь сказать, засада, – догадался Валуй.
Кивнув, Сёмка поднял голову, разглядывая вершины удаленных холмиков:
– Я бы точно сделал и именно здесь, осень удобное место.
Валуй обернулся:
– Казаки, привал. Коней не расседлывать.
– Что задумал? – Сёмка не отвел взгляда от леса.
– Отойдем.
Казаки затерялись в толпе станичников, располагающихся на отдых. Для верности закрылись от возможных наблюдателей лошадьми. Валуй приблизил голову к Сёмкиной:
– Они могли нас видеть?
Тот чуть задумался:
– Вполне.
– Значит, надо убедить их в том, что мы устали и хотим стан делать.
– А дальсе?
– А дальше ты возьмешь Космяту и незаметно по-пластунски обойдешь их с тыла.
– Самопалы, наверное, брать не будем, на ножи поднимем, – Сёмка размышлял вслух, с полуслова уяснив замысел атамана.
А замысел у Валуя созрел простой. Ударить с тыла, отвлекая внимание засадников. А главные силы казаков подскочат на лошадях в лоб. Тут главное, не попасть под картечь наверняка заряженных и направленных в их сторону ружей. 
– Верно, вам тишком надо, а от них только хлопоты одни.
Сёмка высмотрел в толпе Космяту Степанкова. Встретившись с ним взглядом, незаметно кивнул, приглашая отойти в сторону. Тот также молча ткнул пальцем на своих людей: «Десяток брать?». Загоруй снова кивнул. Поманив бойцов, двинулся за спины понятливо загораживающих их казаков. Воины, пригнувшись, скользнули следом.
Дождавшись, пока казаки скроются за деревьями в противоположной от холмов стороне, Валуй оглянулся в поисках Дарони. И тут же увидел его. Врун устроился на поваленном стволе в окружении товарищей. И уже раздирал зубами чью-то рубаху на полосы – готовился делать перевязку раненному в бок бойцу Пахомовского десятка Никите Кресту. Тот сидел здесь же и, морщась, придерживал кровоточащую рану рукой.
– Слышь, Врун, костер чего не разводишь?
Тот поднял голову:
– А что время есть?
– Давай, давай, шевелись, а то татары подумают, что мы здесь ненадолго встали.
Дароня задрал рубаху на боку раненого и примерился повязкой. Казаки, сидевшие рядом, начали подниматься. Сухих дров вокруг навалено много, собрать их – пара пустяков.
Вскоре в казачьем стане запылали несколько высоких костров. Гришка Лапотный ухитрился подбить зайца, когда удалялся в лес по нужде, и сейчас от его бивака разносило по всему лагерю ароматный запах жарящейся зайчатины. Станичники с завистью поглядывали на удачливого товарища. Сглатывали слюну и подтягивали потуже пояса – продуктов с собой никто захватить не догадался. Валуй присел на корточки рядом с Гришкой:
– Вы тут смотрите, сильно не расслабляйтесь, вот-вот наши должны татар атаковать.
– Это если они там, конечно, – резонно заметил Лапотный.
Валуй потер переносицу:
– Это так. Будем надеяться, Сёмка не ошибся,  – атаман резко выпрямился – какая-то мысль пришла ему в голову только что.
Быстрым шагом приблизился к костру Пахома Лешика, тряпицей оттиравшего лезвие ножа. Тот подвинулся, уступая место атаману рядом на поваленном бревне.
– Я вот что подумал, – Валуй наклонился ниже, будто их кто-то мог услышать. – Надо нашим помочь. Отвлечь татар. Бери свой десяток и дуй в сторону холмов, словно решил посмотреть, что там за ними, ну, или еще по какой надобности, сам реши.
– Ага, это, чтобы они за нами смотрели, а не себе за спину, – догадался Пахом.
– Верно. Прямо сейчас и топай.
Сунув нож в чехол на поясе, Лешик поднялся:
– Казаки, все слышали, чего от нас требуется?
– Слышали, – загудели товарищи, – самопалы брать?
– Берем,  а коней оставляем. Валуй, приглядишь?
– Добро, отгоню их к остальным, там Путило пастушничает.
Чиги наскоро проверили сабли и ножи. Закинули на плечи заряженные ружья. И, деловито переговариваясь, двинулись к холмам. Станичники понимающе уступали им дорогу. Все понимали: идут не на прогулку. Задержись Космята с Сёмкой, и чигам не несдобровать.
Держались казаки запросто, словно не на опаснейшее предприятие шагали, а прогуливались по весеннему лесу. Кто-то пошутил, проходя мимо крайних товарищей, отсюда шутку не услышали, но ответный смех долетел. «Отлично, – оценил про себя Валуй. – Так и надо. Будто мы о них не ведаем. Молоток, Пахом». Атаман в который уже раз подумал, что ему повезло с десятком чигов. Безбашенные казаки!
Волнуясь, он подвинул Дароню, закончившего перевязку, и присел рядом. Тот, отстегнув с пояса  лядунку, извлек снаряжение для ружья и твердой рукой начал забивать пулю в дуло самопала:
– Да не переживай ты, все будет путем.
– Хорошо бы.
Валуй приподнял ладонь, собираясь приложить к бровям, вместо козырька. Пальцы предательски дрожали. Тайком глянув на товарищей – не заметили ли – спрятал ладони под себя. Еще не хватало показать, как переживает. Как говорил Муратко, атаман – это скала. Это – стена Азова. Если в чем-то сомневаешься, не показывай. А то и станичники засомневаются и  тогда вере в атамана хана придет. А тут и до поражения не далече.
–  Так что, я скала, – Валуй пробормотал еле слышно. И оглянулся на станичников. На него никто не смотрел, все заняты своими мелкими делами. – И, слава Богу!
Спины казаков уже мелькали вдалеке, то и дело скрываясь за массивными стволами. Еще сотня сажень, и будет поздно! Татары ударят из самопалов. Им, конечно, себя выдавать раньше времени ни к  чему, но и казаков слишком близко не подпустят.
У костров притихли станичники. Густо пахло цветущим шиповником и превоцветом. В лагере слышались только треск сучьев в кострах, да крики сорок над головами. Почти все взгляды провожали десяток Пахома.
Казаки шагали непринужденно, глянешь со стороны – идут себе  вольные станичники по каким-то надобностям, не подозревая о близости врага. Кто-то из бойцов что-то громко рассказывал. В гулком лесу послышался взрыв смеха. Валуй скривил непослушные губы в улыбке:
– Хорошо идут.
Сейчас он говорил больше для товарищей, чем для себя. Нельзя показать волнение. «Ох, и не просто атаманить сотней!»
И тут на ближнем холме мелькнули какие-то фигуры. Не разглядел, чьи. И донесся треск выстрелов и крики. Дымка заволокла вершину одного их холмов. Началось!
Резко подскочив, Валуй амором рванул в сторону холмов. Казаки, караулившие движение атамана, без промедления вскакивали следом. Через несколько секунд вся неполная сотня, задирая стволы ружей (чтобы пыжи с пулями не выскочили), мчалась за Валуем. Летели, словно соревновались, кто быстрее добежит. Прореженный десяток Пахома при первых же выстрелах тоже  перешел на бег и сейчас уже переваливал на противоположный склон горки. Мгновение, и они пропали с глаз.
К счастью, низинка оказалась почти чистой, под ноги лезла только невысокая трава, лишь перед самыми холмами дорогу перегородили несколько упавших деревьев. Легко перемахнув их, казаки с разбегу выскочили на взгорок.
Впереди бились. На задымленном склоне рубились саблями и ножами три десятка казаков. Силы татар в несколько раз превышали казачьи, на каждого приходилось до трех-четырех врагов, и станичники отмахивались сразу на все стороны.
Атаман отметил некоторую растерянность врага: «Повезло, удалось застать врасплох». Пока татары, еще не оправившись от изумления и легкой паники, больше мешали друг другу, чем помогали. Но еще немного и они опомнятся и нападут организованно, как умеют. Казачье преимущество заключалось еще и в том, что татары не любили и не умели сражаться пешими. Станичников же, помимо основного – конного боя, учили воевать в самых разных положениях: и лежа, и сидя на земле, и на раскачивающемся струге. Учили работать саблями, ножами, другим режущим и колющим оружием, голыми руками. Учили душить противника, кидать приемами на землю, бить короткими смертельными ударами. И сейчас татары в полной мере ощущали на себе всю разницу в подготовке.
На миг остановившись,  станичники выпустили во вздрагивающие спины врагов по одной пуле. Больше четырех десятков раненых или убитых татар рухнуло. Зарядить снова уже не успевали. Самопалы полетели в траву. Валуй, вырезая саблей из густого воздуха восьмерки, первым ворвался в татарские ряды. Рядом на врагов обрушились его товарищи. Иной раз татары даже не успевали повернуться навстречу новой угрозе, их рубили с боку, со спины, кололи в грудь и живот, если в толчее не получалось вовремя вскинуть клинки.
Но вот враги очнулись от первой неразберихи. Те, кто еще мог, оскалившись, бросились на теснящих казаков в последнюю безнадежную атаку. Яростней с бешеными нотками в стыках запела сталь, высекая искры из встречного металла. Сила наткнулась на силу. Татар все еще оставалось больше, но они уступали свирепостью и напором разгоряченным казакам. Они убегали  с поля, где казаки – хозяева, от силы, сломившей татарскую.  Тикали из враждебного им леса, мечтая выбраться побыстрее в родную степь. Из края, куда пришли незваны. А, значит, уже дали слабину, прогнулись. И не имели моральной причины ненавидеть казаков с такой силой, с какой те ненавидели их. 
Мелькали перекошенные лица своих и врагов, в какой-то момент атаман с усилием остановил клинок, готовый обрушиться на шею казака, со спины мало отличимого от татарина. Ругнувшись на себя, Валуй развернулся на одной ноге и махнул саблей навстречу прыгнувшему врагу. Тот наткнулся на острие в воздухе и, пропоровшись насквозь, сразу отяжелел, сгибаясь и роняя руку с оружием, закатывая глаза. Атаман ногой столкнул мертвое тело с клинка и шустро отскочил в сторону: на него, одновременно замахиваясь кривыми саблями, набрасывались двое. Он пригнулся, пропуская удары, и от ступней дернул саблей вверх наискось. Татары взвыли и мешковато повалились друг на друга: отделенные в коленях ноги медленно падали в другую сторону.
Из толпы рубящихся бойцов вывалился весь окровавленный, но зло улыбающийся Борзята:
– Ты здесь, чё ли? – Он рывком развернулся, саблей перенаправляя в сторону удар ятагана, незримо для глаз вернул оружие в прежнее положение, только ниже и быстро отвернулся от разрубленного пополам врага. – Без меня, поди, не справляешься, как обычно.
Валуй молчком шагнул к брату, и они прижались спина к спине. Со всех сторон, похоже, вычислив в Валуе атамана, к ним летели не меньше десятка врагов. 
– Донцы, не раки, задом не пятятся, – Борзята рубанул очередного подскочившего.
Валуй, оттолкнувшись от крепкой спины брата, сам прыгнул навстречу врагам. На долю секунды татары замешкались, тесня друг друга на узком пятачке леса, а атаману больше и не надо. Срубив в ходу первого, не ожидавшего от казака такой прыти, он крутанулся на месте, в одну сторону, затем, присев – в другую. И порубленные татары, мертвые и умирающие, медленно завалились по бокам. Последних двоих со спины добил Пахом Лешик. Под ноги атаману скатились две бьющие черной кровью головы.
Валуй не так давно заметил, что бой всегда заканчивается неожиданно.  Вот и в этот раз. Последний раз удачно отмахнувшись от сильного и быстрого врага – сабля снесла ему руку вместе с плечом, атаман резко обернулся в поисках следующей жертвы. И никого не увидел. Неподалеку, стоя на нескольких сваленных в кучу телах, отбивался от двух упорно наседающих татар низенький Никита Крест из чигов. После каждого удара он морщился, наверное, болела рана в боку. Сёмка подбежал сзади. Не окликая врагов, молча рубанул одного и следующим ударом достал второго. Устало прижав ладонь к кровоточащему боку, Никита через силу улыбнулся:
– Вовремя ты.
– А ты что-то сегодня долго, – Сёмка вытер рукавом брызги крови на щеке. – Все уже до дома собрались, один ты вошкаешся.
– А я решил растянуть удовольствие, – он скривился, зажимая новую рану – порезанную выше локтя руку. – И чего так не везет.
– Какое же здесь удовольствие? – Пахом разглядывал обломанное лезвие ножа. – Один ущерб оружию.
– А у меня ничего,  – Лапотный выставил перед собой клинок сабли и прищурился, что-то увидев на нем. – Разве что зазубрилось малехо.
Валуй медленно оглянулся. Борзята мчался саженях с двадцати, перепрыгивая через трупы и раненных, куда-то к дальним деревьям. Туда же бежали еще несколько казаков. Приглядевшись, атаман заметил десяток удирающих впереди татар. Рядом оглядывались товарищи. Кто-то, еще не отойдя от схватки, бешено вращал глазами, в поисках следующего врага, кто-то уже деловито вытирал клинок о зипун неподвижного татарина. Другой выдирал кривую саблю из чужой руки. Валуй не сразу узнал в забрызганном кровью и чем-то белым казаке Космяту. Рука врага зажала рукоятку намертво, и он отдирал по одному пальцу. 
– Помочь? – рядом остановился Пахом Лешик, занося окровавленную саблю.
Космята, не прекращая занятия, отмахнулся:
– Справлюсь.
– А ниче мы их, да? – Михась Колочко подергал, освобождая, застрявшую в земле острием вниз татарскую пику. – И молодежь потренировалась. А это кто? – он вдруг поднял голову и, углядев поднятую в куче тел руку, живо шагнул вперед.
Валуй тоже двинулся туда. Под ноги попался раненный татарин. Сидя на валежине, он испуганно косил глазом на приближающегося казака. Руки не прекращали стягивать жгут на почти отрубленной ноге. Белая кость острием сабли торчала из раны. Атаман, не колеблясь, махнул клинком. Татарин не успел понять, что произошло. Безголовое тело заваливалось ниц долго, словно не верило, что уже мертво. Валуй спешно отвернулся. Хоть и враг, но не нападал же. От вида дурной крови, вытекшей из покатившейся головы, стало дурно. Словно сделал что-то не хорошее. Он поморщился и постарался забыть происшествие. Удивился про себя: «Надо же. Пока в бою рубил – не замечал ничего, а теперича как-то задевает. Даже тошно чего-то». Михась уже приседал у раненого. Валуй, узнав Вруна, спешно склонился:
– Дружище, что с тобой?
Дароня обессилено кинул руку с зажатой рукояткой кистеня вниз. Круглая в шипах гирька почернела от крови, на ней уже сидела жирная муха. Парень лежал на спине, неловко наваливаясь на мертвого татарина. На правой половине груди расплывалось широкое тёмно-красное пятно. Он поднял голову, синие губы вяло шевельнулись:
– Не углядел, – прикрыв глаза, он медленно откинулся назад, словно собирался поспать.
– Ты чего это удумал? – выпрямившись, атаман первым начал поднимать безвольное тело друга.
Михась подхватил с другой стороны. Медленно развернулись. Аккуратно перешагивая  через тела, двинулись к лошадям.  Дароня от тряски пришел в себя. Найдя мутным взглядом Валуя, еле слышно прошептал спекшимися губами.
– Кровь я остановил. Но рана глубокая.
– Держись, браток, бывало хуже, – припомнил Валуй старшину Фроську Головатого.
– Считай, по касательной остриё прошло, – Михась закинул вялую руку товарища на шею. – Не таких выхаживали.
– Космята, давай любую, – Валуй заметил, что тот ищет среди пасущихся под деревьями татарских лошадей кобылу получше.
Ухватив за повод ближайшую лошадь, Степанков потянул ее навстречу казакам. Бережно перекинув потерявшего сознание друга через седло, атаман подозвал раненного Креста:
– Бери его и дуйте в лагерь, там Гринька-ведун, он поможет.
Никита уцепился за чумбур и, придерживая раненную руку, повернул лошадь к низинке. Кобыла обошла чей-то труп и послушно, казалось, даже осторожно потянулась следом за человеком. Валуй неожиданно окликнул Креста:
– Слышь, Никита, погодь малость.
Остановившись, тот вопросительно оглянулся.
– Так, казаки, – Валуй быстро шагал по полянке. – Давайте внимательно осмотритесь – если где еще наши убитые или раненные, собирайте сюда, сейчас враз караван отправим, нечего по одному ехать.
Казаки разбрелись по заваленной телами низинке.

Глава 23
После того памятного боя, когда Семёну повезло остаться живым, он почувствовал себя среди казаков более уверенно. Очнувшись тогда от короткого беспамятства, вдруг увидел, что сражение вокруг него закончилось, и казаки вместе с туркменами уже вдалеке поворачивают коней в догон за уходящими в степь всадниками – ногаями. Те пригибались к гривам и, бешено оглядываясь, изо все сил стегали плетками скакунов.
Почесав набитую шишку на затылке, Семён понял, что это отличный шанс выйти из боя, не вызвав ненужных подозрений. Он выпростал ногу из стремени и неспешно забрался в седло. Голова чуть кружилась, но в  целом, отделался удачно. Потянув повод, Аксюта толкнул лошадь за казаками. Он тоже будет участвовать в погоне, а то, что никого не догонит, так то не беда – кобыла устала и быстро скакать не пожелала. Да и ногаи летят так, словно за спиной у них не обычные казаки, а сама смерть – Мара . Попробуй за такими угонись.
Как он и рассчитывал, никто из казаков сотни не заподозрил Семёна в трусости. Сами не ведающие страха, они заведомо наделяли бесстрашием и своих товарищей. Тем более товарищей, рубившихся рядом. Ну, а то, что никто не видел Аксюту, срубающего ногаю голову или яростно с ним схватившегося, так в бою разно бывает – тут за собой не уследишь, случается, когда смотреть по сторонам? Первое сражение, в котором он, все видели, участвовал,  пошло Семёну на пользу. Теперь он смело вступал в разговоры товарищей у костра и даже иногда мог беззлобно похихикать над кем-нибудь. Казаки смотрели на него, как на равного. 
Две казачьи сотни так и держались поблизости от туркменов. Азиаты оказались благодушными и гостеприимными. А после того, как увидали соседей в бою, они стали относиться к казакам с преувеличенным, как казалось станичникам, уважением. Воины быстро сдружились и по вечерам ходили друг другу в гости. Язык их казакам, ведающим татарский, был понятен.
Два отряда один большой – туркменский и другой поменьше – казачий разбили лагерь на правом берегу Дона. Ожидали повторение атаки ногаев, по слухам, те оправились от поражения и сейчас собирали в степи новое войско, объявив общий сбор. Командовал ими известный казакам жестокостью к пленникам темник Наиль. Каждый день казачьи и туркменские разъезды отправлялись на вылазки к ногайским улусам, пытаясь уловить момент, когда объединенное войско степняков двинется на  побережье. Несколько раз отправлялся в поход и Семён. Ничего опасного в таких выходах не случалось, и он с охотой вызывался в рыскатели, все больше привыкая к беспокойной казачьей жизни. Вот только мысли о следующем бое часто портили ему настроение.
Утром его разбудил сосед по шалашу веселый крепыш Изосим. Толкнув Семёна в бок, он гаркнул:
– Подъем, Сёмка, трубу не слышишь?
Повозившись, Аксюта открыл заспанные глаза:
– А че, труба была?
– Хе, ну ты дрыхнешь, браток. Так и судный день проспишь. Давай на выход, – подхватив снаряжение, Изосим выскочил на улицу. Семён, вяло позёвывая, сел на лежаке. Успеет выскочить. Хоть глаза разодрать, а то казаки совсем загоняли.
Первые дни июня выдались жаркими и пыльными. Вся зелень вокруг лагеря еще густая и яркая покрылась густым серым одеялом, словно ее покрасили. На вытоптанной до земли поляне казачьи атаманы каждый день по утру, пока не поднялась духота, устраивали  учения для незадействованных в вылазках казаков. Сотни разбивались на десятки и между ними устраивались учебные бои деревянным, а зачастую и настоящим оружием. Занятия помогали убить время и не потерять форму. Семён чувствовал, что с каждым учебным сражением все уверенней и уверенней держит в руках саблю. Конечно, до остальных казаков ему еще далеко, но, по крайней мере, пару ударов освоил совсем неплохо. Постепенно он привык к ежедневным занятиям, и по утрам уже не ощущал натруженных болящих мышц и ноющих суставов, как это было еще пару недель назад. Тело втянулось, и теперь, после вчерашних «боев», он выбирался из шалаша бодрым и готовым действовать.
Семён высунул голову на улицу, пытаясь сообразить, как выходить – если на учение, то достаточно и деревянного оружия. А если тревога боевая, то придется наряжаться по полной форме. На пятачке перед шалашом было тесно и шумно. Казаки его десятка, увешанные саблями и самопалами, спешно седлали всхрапывающих лошадей. «Значит, не учения», – Семён нырнул обратно в шалаш.
Уже опытный, собрался быстро. Подпоясавшись ремнем с болтающимся ножом, последним движением накинул перевязь сабли. Надо поспешать, нескладный, но послушный мерин, выделенный казаками,  еще пасся на окраине лагеря в общестаничном табуне.
Собрались вскоре. Маленький отряд толпился перед атаманом. Тот, подождав, пока последний казак, конечно же, им оказался Семён Аксюта, под укоризненным взглядом  десятского - прожженного казачины Матвея Чубатого, пристроится к товарищам, коротко обозначил задание. Выслушав приказ, Чубатый расправил под поясом рубаху и кивнул.
Десятский всегда отличался малой разговорчивостью, а когда задача ставилась четко и недвусмысленно, услышать от него лишнее слово и  вовсе было невозможно. При этом о его боевых умениях в рядах станичников ходили легенды. Некоторые вообще выглядели, как сказки. Семён считал – казаки сочиняют их самым наглым образом, чтобы поднять собственную значимость в глазах своих и инородцев. К примеру, рассказывали, как он однажды отправившись в степь с другом на охоту, заметил вдалеке приближающийся отряд крымчаков. Спрятаться не успевали. Тогда,  наскоро срубив в ближайшем тальнике несколько прутьев, воткнули их в траву вокруг себя.  Татары заметили суетящихся казаков и, уже высчитывая сколько монет получат за двух рабов, прибавили. Матвей в этот момент что-то прошептал, и враги неожиданно остановились, не доезжая до казаков саженей пятьдесят. Они просто не видели охотников! Станичники стояли за прутьями на виду у вражеского отряда, а те вели себя так, словно перед ними простиралась до горизонта голая степь. Наконец, татарам надоело бесцельно крутиться на одном месте, и они, видно посчитав, что поблажилось, сорвались с места. И только тогда казаки, переведя дух, повернули коней в станицу, чтобы сообщить о рыскающем поблизости татарском отряде.
Аксюта про себя хмыкал, слушая басни, но внешне делал вид, что верит, не желая привлекать к себе излишнее внимание. Все остальные слушали, разинув рты и, похоже, соглашаясь с каждым словом. Ну, то их дело.
Десяток, понукая лошадей, неспешно двинулся вдоль реки вверх по течению. Подразделению предстояло прочесать прибрежные плавни чекана, растянувшиеся на десятки верст в ериках Дона.
Приказ, на взгляд Семки, не выглядел простым. Заросли чекана покрывали огромную территорию, и охватить ее всю силой даже нескольких тысяч казаков разве что за неделю возможно. А тут десятком! Да они за месяц камышовое диколесье не осмотрят. Может, только вид сделают.
Подождав, пока отряд отъедет от лагеря с полверсты и справа потянется длинная зеленая лента густого камыша, Аксюта поделился сомнениями с Изосимом. Тот,  безмятежно сверкнув карим глазом, весело бросил:
– А мы весь чекан смотреть и не будем…
– Как так? Атаман же сказал…
– Проверить заросли, он сказал, а не лазить в грязи, как коты камышовые. Ты вот глянь под копыта кобылы, что там видишь?
Аксюта бестолково провел взглядом по густой травяной поверхности береговой линии. Высокая, по пояс человеку, а где и выше мурава блестела на солнце последними росистыми крапинами, качала набухающими семенниками. Верхушки гладили брюхо лошади, цеплялись за сапоги в стременах. Ничего необычного Семён не увидел, о чем и сообщил товарищу.
– Следы не видишь разве? – Изосим смущенно улыбнулся, он не ожидал, что Аксюте придется растолковывать такие элементарные вещи.
– Следы? Нет, не вижу. А кому тут топтать?
– Э, братец, кому топтать тут хватает. Вон смотри, будто темная полоска по траве протянулась, это наверняка олени совсем недавно бежали. Спешили, видать, нас услыхали. А вот глянь, – он указал рукой в другую сторону. – Там метёлки чуть шевелятся не по ветру. Там скорей всего дрофы прячутся, или гуси, если бы не при деле, подшибить пару штук на обед – святое дело. За деревьями, смотри, кулики всполошились. Кого испугались, нас?
– Ну, наверное…
– Не, мы далеко, для них не опасность. Похоже, к ним хышник какой подкрался, может, барс, а может, кот. Точно, смотри, из травы перья взлетели – одним сейчас кто-то закусывает. А ты говоришь, как мы ворога увидим? Да здесь, как на ладони, смотри – не хочу. Никто тишком не проберется. А тем более на конях. Оглянись, видишь, за нами какая тропка нарисовалась, опытный взгляд и через сутки определит, кто здесь прошел, сколько и куда. – Усмехаясь, он повернулся к Семёну и вдруг хлопнул в ладоши.
В сажени левее Аксюты внезапно заполошно захрюкало, и в траве мелькнула серая спина кабана, мелкими прыжками удалявшаяся к реке. Невольно вздрогнув, Семён дернул повод. Мерин от неожиданности споткнулся. Зашелестела трава, сплетая ноги животного. Испуганно всхрапнув, мерин с трудом выправился, укоризненно поглядывая на седока. Аксюта слегка покраснел: это надо же так испугаться! Изосим, усмехаясь, прихлопнул на шее примерившегося бздыка :
– Учись, мужик, казаком станешь.
Когда солнце уже перевалило за полдень, а Семён в который раз уже понял, что не рожден для  длительных конных переходов, Матвей Чубатый, размеренно двигающийся впереди десятка, вдруг поднял руку. Вторая крепко натянула чумбур. Конь послушно замер. Казаки тоже осадили коней, пытаясь последить взгляд десятника. А он смотрел куда-то вправо, на густую ракитовую рощицу, поводя носом поверху, словно принюхиваясь.
На толстой ветке одного из деревьев вертел головой огромный нахохлившийся коршун, не обращая внимания на казаков. Тихо шуршал листьями речной ветер, несший прохладу с Дона. Слегка покачивались хрупкие стволы ракит. Семён вместе со всеми прислушался и даже прикрыл глаза, сосредоточиваясь. Нет, ничего не слыхать, тишина. Он втянул ароматный луговой воздух. И совсем ничем не пахнет, ну разве что немножко речной тиной, и травяные дурманы нос забили. Так в них ничего опасного. Как всегда.
– Игорь, Грась, проверьте-ка рощицу, – атаман обернулся.
Два бойца,  отделившись от десятка, направили коней в сторону деревьев. Высокий, худощавый, с длинными руками Игорь положил ладонь на заряженный самопал. На ходу приладил его на колене, направив дуло в сторону рощи. Грась – уверенный в себе крепыш, поправил  лихо заломленную шапку. Рука тронула чумбур, уводя коня к деревьям с другой стороны. Конники разъехались.
В напряженной тишине шелестела трава, кричали мородунки  за спиной. Какой-то зверек забился в камышах, схваченный хищными зубами саженной щуки. Семён почувствовал, как разрастающийся страх выдавливает капли пота на лбу, и они скатываются к кончику носа. Сдув повисшую каплю, он взмолился про себя: «Господи, хоть бы там никого не было». Воевать не хотелось ужасно. Он незаметно оглянулся.
Станичники, показалось, ждали спокойно, лишь на всякий случай, приготовив самопалы, пистолеты или сабли. Но это было обманчивое спокойствие. Сейчас казаки внимательно оглядывали заросли, каждую секунду ожидая появление татарского отряда. Все, кроме Аксюты знали: атаман редко ошибается.
Семён тоже вытащил из ножен клинок. Зажал изо всех сил в согнутой чуть подрагивающей руке . Ружья ему не доверили – стрелять так и не научился.
Первым в тени рощи скрылся Грась. Не слезая с коня, он пригнулся и исчез под деревьями. На другой стороне рощи замер Игорь. Вытянув шею, всматривался в глубину леска. Неожиданно он соскочил на землю и, аккуратно ставя ступни, тоже скользнул под деревья. Коршун тяжело взлетел с ветки ракиты. Не поднимаясь высоко, он поплыл в упругом воздухе над травой по следам рыскарей.
Казаки, не дожидаясь приказа, начали неспешно рассредоточиваться, огибая алеваду,  занимавшую здесь саженей сто в поперечнике. За зарослями растекалась до окоема широкая горячая степь с уже поджарой травой. Семён придерживал лошадь рядом с Изосимом, стараясь держаться за ним. «Хоть какая-то защита». На свое умение орудовать саблей он сильно не рассчитывал, понимая, что может духу не хватить схватиться с врагом. А если и хватит, то первый же татарин и ногаец, играючи срубит его.
Трава ложилась под копытами лошадей, в открывающихся островках у ее корней мелькали серые спинки мышей и сусликов. Лесок выглядел безжизненным. Семён надеялся - там пусто, еще брезжила надежда, поблазнилось атаману. Неожиданно он понял, что нервно кусает губу. Покосившись на соседа, Аксюта крепко сжал зубы. Тот не отводил взгляда от рощицы, и на Аксюту не глядел. «И хорошо, зачем ему видеть мое волнение». Кони по дуге обходили подозрительно притихшую рощицу. Десяток растянулся, некоторые отстали, но Изосим продолжал двигаться по кругу. Семён старался не отставать.
Незаметно они оказались на противоположной стороне зарослей. Аксюта еще больше вспотел. И так жарит, а тут еще и волнение это. Почему-то в памяти всплыл ногайский хан Аззат. Вот бы с кем Семён не желал встретиться! А ведь он тоже где-то в этих местах сейчас рыскает, если не сложил голову в первых схватках с казаками. Хоть бы, и верно, сложил.
Выстрел грянул внезапно. С деревьев вспорхнули птицы, показалось, над зелеными верхушками поднялось облако разноцветных бабочек. Подминая траву, из рощицы в сторону от казаков рванул какой-то крупный зверь. Кабан! Их здесь, в плавнях, бессчётно. Атаман одним взглядом направил к деревьям еще двух станичников, а сам с остальными потихоньку двинулся по их следам.
Двое бойцов рысью приблизились к леску.  Они разом спрыгнули с коней и, вытащив из-за поясов пистолеты, осторожно шагнули в лесную тень. Миг, и их силуэты растворились в прохладном сумраке.
Вдруг впереди закричали. Казаки дернулись на голос, но атаман снова рывком поднял руку, останавливая товарищей. Казаки замерли, настороженно поглядывая на ракиты. Облизав пересохшие губы, Семён покосился на Изосима. Тот, казалось, совсем не волновался. Только слегка побелевшие пальцы на рукояти сабли выдавали напряжение.
Внезапно суматошно зашуршала трава, затрещали ветки, и с дальнего края рощи, саженях в пятидесяти от Аксюты из-за деревьев сломя голову выскочили пятеро всадников в зеленых и серых полосатых халатах. Азартно пришпоривая коней, помчались в степь. Станичники одновременно ударили скакунов пятками. Совсем чуть-чуть от них отстал Аксюта. Краем глаза он увидел, как из рощи вылетают казаки, все трое.  С разбега запрыгнув на лошадей, тоже бросаются в погоню. Четвертый рванул за ногаями с противоположной стороны рощи. Опустившись на одно колено, выстрелил в след конникам. Но не попал, те продолжали нестись вскачь. Волей-неволей пришлось и Семёну поднажать – не гоже отставать на виду у товарищей, еще что заподозрят. Впрочем, рядом с опытными воинами, которым противостояла всего пятерка ногаев, он чувствовал себя достаточно уверенно. И даже подумал, что способен побиться с ворогом. Не зря же его столько времени тренировали.
Как ни гнал мерина Семён, а все же потихоньку отставал. Уже где-то вдалеке маячили спины ногаев и первых казаков, похоже, постепенно их нагоняющих. Мерин, словно ощущая нежелание седока спешить, постепенно сбавлял ход. Этого оскопленного жеребца, по имени Помочка ему выделили еще в городе, когда он записался в войско. Кто-то из казаков, показательно оседлавший его перед Семёном, усмехнувшись, предположил, что будет мерин ему верным помощником, как помочь для штанов. Помочка оказался нрава самого мирного и даже слегка флегматичного, разогнаться до размашистого галопа Семёну на нем еще ни разу не удавалось. Он и не расстраивался – зато первым в самых опасных схватках, куда так рвутся все казаки, ему точно не бывать. Впрочем, и отставать сильно тоже не стремился, опасаясь остаться в степи один. И в этот раз, как Аксюта ни бился, стараясь хотя бы немного разогнать мерина, все его потуги пропадали втуне.
Очередной раз вытерев лоб потной ладонью и взглянув вперед, чтобы прикинуть, на сколько далеко находится от погони, он неожиданно понял, что казаки тормозят лошадей, а навстречу им из-за камышовой излучины ерика вылетают десятки ногаев. «Засада!»
Семён с силой дёрнул повод, и мерин, по инерции сделав еще пару шагов, остановился. Он уже собирался поворачивать назад, как впереди что-то изменилось: казаки ударили было замедлившихся коней и те, мгновенно перейдя в галоп, отчаянно помчались навстречу врагу. «Куда же вы, дурачье? – скрежетнул зубами Семён, – это же конец!» Несмотря на некоторые разногласия с казаками на почве отношения к героизму и собственной жизни, он уже как-то сроднился с этими часто безрассудными, но искренними и в целом, хорошими людьми и смерти им отнюдь не желал. Но и так быстро заканчивать свой жизненный путь Аксюта тоже не собирался. Если им уж так хочется на ногайские сабли наколоться – пожалуйста.
При всем уважении к станичникам, изменить что-то в их судьбе Аксюта уже не успевал, да и не смог бы. Разве б казаки его послушали? В лучшем случае, снисходительно покачали головами, незаметно усмехаясь и делая скидку на его мужичью породу. И даже спорить не стали, понимая, что у мужиков – свое понимание, а у них – казаков – свое. 
Еще раз с горечью глянув на то, как горстка казаков отточенным ножом вонзается в широкую полоску ногаев, которых на первый взгляд выскочило из-за камышей раз в пять больше, Семён, торопясь, потянул чумбур правой рукой. Развернувшись, он пустил уставшего мерина спешной рысью по следам отряда в противоположную сторону. Позади послышались крики, вопли, пару раз кто-то успел выстрелить, чуть слышно зазвенела сталь. Он не обернулся.

Глава 24
На второй неделе, проведенной в яме, Василёк потерял представление о времени. В его болезненном сознании день слился с ночью, а утро с вечером. Уже свет, днем стекающий вниз через круглое отверстие лаза, никакими воспоминаниями не тревожил замершего в полуобморочном состоянии мальчика. А темнота, жаркими ночами закупоривавшая окно на волю, виделась ему продолжением черных стен, и  в такие минуты он думал, что отверстия, через которое он попал сюда, нет вовсе. Турки заложили его, и теперь ему оставаться здесь до самой смерти. А она бродила поскуливающей собакой совсем рядом, и непонятно почему не набрасывалась на него. Может, ждала, пока он сам, устав бороться с неизбежным, подставит ей горло? Но мальчишка держался.
Временами Васильку казалось, что он, словно пушинка, поднимается над провонявшей человеческими испражнениями землей, его невесомое тело, подгоняемое ветром, вылетает из ямы, и затуманенные глаза подолгу жадно шарят по пыльным городским улицам в  надежде раздобыть еду. Он видел спешащих по своим делам людей, хмурых и чем-то озабоченных. Наблюдал, как толстый татарин загребает маленьким черпаком в большом котле жидкую похлебку, сваренную из солёной рыбы и горсточки ячменя, и вязкая жидкость плюхается в подставленную посуду выстроившихся в длинную очередь жителей. Как бы он хотел тоже занять место в этой веренице людей, пусть в самом конце. Подставить под черпак медную миску и… Странно, но он никак не мог домечтать видение до конца. Именно в этот момент тело Василька вдруг начинало наливаться тяжестью, и он снова проваливался в вонючую яму и в который раз обед ускользал от него. Это было особенно обидно, потому что мальчик понимал – и татарин, и очередь – это его сон. А уж во сне-то можно было бы и пообедать. Что стоило тому, кто посылает ему видения, чуточку продлить события, позволив умирающему от голода Васильку попробовать вкуснейшую на свете похлебку. Но пытка продолжалась, и мальчишка уже не всегда понимал, где заканчиваются его видения и начинается настоящее, бросающее в беспамятство и съедающее изнутри чувство голода.
Последний раз Василёк ел утром в тот день, когда его вызвал к  себе это мерзкий старик. Для Василька, в силу светлых 12 лет, любой мужчина старше сорока казался стариком. А мерзкому хану, наверное, набежало не меньше пятидесяти. Что он хотел с ним сделать, Василёк представлял смутно, а точнее совсем не представлял. Воображение рисовало ему изощренные издевательства, вроде тех, про которые рассказывали бывшие пленные, случалось, попадавшие к ним на Остров. Самым страшным из них ему виделось зажимание пальцев в щели двери и сдирание кожи живьем. Когда хан протянул руку к его голове, он решил, что тот собирается ухватить его за волосы, и выдрать их. И мальчишка решил сопротивляться до конца.
На утоптанном земляном дне ямы валялись засохшие человеческие экскременты, оторванный кусок грязного халата, почему-то два отрубленных пальца. Сдвинув всю эту мерзость к дальнему краю ямы, он расположился у другой стороны, стараясь дышать неглубоко – запахи, витавшие здесь, устрашали его больше, чем обещание слуги хана не кормить вовсе.
Оказалось, он страшился не того. Через несколько дней Василёк почти перестал улавливать гнусные ароматы подземелья, зато есть хотелось нестерпимо. Раз в день ему спускали в яму кружку с водой на веревке. Чтобы как-то заглушить голод, мальчик старался пить медленно, маленькими глотками, но это помогало слабо и ненадолго. Невидимый благодетель, терпеливо дождавшись, пока он выпьет,  тут же быстро вытаскивал посуду. Василёк подозревал, что водонос такой же, как и он, невольник и пару раз пытался заговорить с ним. Но человек лишь мычал в ответ что-то неразборчивое. Мальчик решил, что он немой и больше не пытался окликнуть.
Первую неделю он прожил более-менее легко, как понял потом. Помогло обильное питание первого месяца пребывания в Азове. Он, конечно, догадывался, что его кормят не просто так, а наверняка  для чего-то издевательского, но счел, что отказываться от еды в его положении глупо. Если с ним что и произойдет, то это будет позже, не сейчас. А пока надо руководствоваться простой мальчишеской формулой бытия: «Бьют – беги, дают – бери». Так он и поступал. И на исходе первых десяти дней пребывания в яме Василёк сообразил: он до сих пор жив, только благодаря той самой древней жизненной мудрости. Если бы он знал это слово, назвал бы ее фатальной.
А вскоре он забыл поставить на стене отметку, обозначающую очередной прожитый день, и на следующий – тоже. А когда вспомнил, было уже поздно – он не знал, когда царапал на стене последнюю чёрточку. В тот раз, без сил повалившись на грязную землю, мальчик забылся в тревожной полудреме.
С этого времени сознание стало все чаще покидать исхудавшее тело Василька. Наверное, он бы так и умер, летая над городом и мечтая о вкусной похлебке, если бы ангел-хранитель не сжалился над казачком и не предпринял энергичные меры по его спасению.
Однажды, когда Василёк полулежал на дне ямы, периодически теряя представление о реальности, но все же, где-то на грани сознания еще ожидая появления водоноса, над ее верхним краем нависла человеческая тень. Василёк попытался приподняться. Голова держалась слабо, истончившиеся мышцы шеи отказывались держать тяжелый, казалось, разбухший череп, и он то и дело ронял голову вниз, давая отдохнуть мышцам. Мальчишка к этому времени от постоянного чувства голода видел плохо. В светлом круге до того, как  затылок глухо стукнулся о твердую сухую землю, он сумел разглядеть лишь расплывчатый силуэт.
– Василёк, это ты?
Этот голос он не спутал бы ни с каким другим. Красава, сестра! Он резко подскочил. Хотя нет, это ему показалось, что резко. В действительности он с трудом поднялся на колени, опираясь на твердую земляную стену и сразу же запыхался, сил осталось только для хриплого:
– Я.
– Василёчек, миленький, – голос сестры моментально наполнился слезами. – Живой!
Мальчишка почувствовал, что и его глаза становятся влажными. Упершись рукой  в стену, он всмотрелся в силуэт над ямой. Сквозь набежавшую муть он увидел девушку, замотанную в платок, и придерживающую завязки рукой, такой знакомой рукой:
Сглотнув сухим горлом, выдавил:
– Ты откуда здесь, Красава?
Девушка быстро обернулась.  Сказав несколько слов невидимому человеку, снова нависла над ямой:
– У меня совсем мало времени, надо бежать, но я еще постараюсь прийти, может, даже на днях. На, лови, – она выставила руку, и на пол упал сверток лопуха.
Мальчик проводил его взглядом, но сил потянуться к нему сразу не нашел:
– Что это?
– Хлеб! Ешь, тебе надо совсем немного продержаться, говорят, наши под городом и скоро будут здесь.
Невидимый человек что-то обеспокоено промычал, и мальчик понял, кто находится с ней рядом – водонос.
– А как ты? – запоздало поинтересовался Василёк.
– Все, я побежал, потом поговорим, – силуэт девушки исчез, и в яме стало светлей.
Мальчик уже собрался потянуться за свертком, как над головой снова нависла тень. На этот раз водонос спускал кружку с водой. Ухватив ее, мальчик судорожно сглотнул. Мысль о том, что сейчас он будет есть и пить, пробудила в теле последние угасающие силы.
– Я потом отдам кружку, ладно?
В ответ водонос мыкнул что-то неразборчивое, но как показалось казачку, согласился.
Опустившись на колени и установив перед собой посуду с водой, от которой вверх убегала тонкая бечева, Василёк подтянул сверток. Лапух развернулся. На широком листе лежал пахучий сумасшедшее вкусный кусок лепешки. Как она его раздобыла в осажденном городе, одному Богу известно. Мальчик вгрызся в хлеб со всей яростью умирающего от голода. Однако в сухое горло кусок не полез. Он выплюнул его на ладонь. Рука потянулась к кружке. Сразу выпил почти половину. Теперь хлеб скользнул по пищеводу моментально. Прошло еще несколько секунд, и от лепешки ничего не осталось. Медленно допив остатки воды, Василёк дернул бечевку, сигнализируя, что кружку можно забрать. Посуда тут же взлетела вверх.
Он посидел еще, ощущая, как блаженное ощущение сытости разливается по телу. Устроившись поудобнее, привалился к стене. Глаза закрылись сами. Улыбаясь, он попытался вспомнить, как выглядели его братья Валуй и Борзята в тот страшный день, когда он видел их последний раз. Вспомнилось, как они тишком, чтобы никого не разбудить, уходили из дома. Мальчик знал, что братья собрались на рыбалку. Он даже попытался проснуться, чтобы попробовать напроситься с ними. Но сон оказался сильней, мальчик не смог оторвать голову от тюфяка. Где они сейчас, что делают, живы ли? Почему-то он был уверен, что такие сильные и ловкие парни, как его братья, просто не могли погибнуть или попасть в плен.
– Они точно спаслись, – прошептал он, улыбаясь.
Сегодня он не умрет. И вообще теперь не умрет. Только в бою или от старости, смертью настоящего казака, а не в этой вонючей яме!  В этот момент он поверил, что выберется отсюда, не завтра, так послезавтра. Главное дожить до штурма.  А там казаки его обязательно выручат. Он представил, как Валуй с Борзятой, наклоняясь над ямой, машут ему рукой, а на пол опускается широкая дробина.
– Да, так и будет! – мальчишка сжал слабые, тонкие, в синих прожилках кулаки. – А вам, сволочи, я еще отомщу!

Глава 25
Ранеными из последнего боя вышли четверо. Помимо напоровшихся на колотые удары Никиты Креста и Дарони, левой руки лишился Афросим Пышнограй, казак Пахомовского десятка и совсем молодой парень из другого десятка получил нож в грудь. Валуй распорядился отправить всех в лазарет. Трех казаков, погибших в последнем бою с отступающими татарами, и семерых, павших в схватке с основными силами врага, похоронили в тот же день вместе с остальными станичниками из тысячи Ивана Косого в братской могиле на высоком холме, с которого виднелся Великий Дон. И среди них опустили в могилу геройского Пешку.
Вечерело, на тихой речной волне белыми бусинками качались чайки. Мимо медленно на парусе прошел струг. Незнакомые казаки, завидев похороны, встали, придерживаясь за борта. Шапки, скомканные в кулаках, полетели вниз.
Валуй не смог сдержать слезы, хоть и спрятал ее от товарищей, отвернувшись.
Каждый воин из поредевшей тысячи кинул в могилу по горсти сухой земли. Все вместе засыпали могилу почти на половину. Копатели – бойцы тысячи – еще немного поработали лопатами, и этого хватило, чтобы могила превратилась в небольшой холмик. Иван Косой сказал короткое слово: «Благодарим, други, за то, что себя не пожалели за наше дело». Помолчали скорбно. Напялив шапки, не торопясь разошлись.
Парни долго ходили потом, как воду опущенные. Очень переживали за Пешку. Это он казакам победу обеспечил. А себя не уберег. Настоящий казак! Хоть и татарин.
Уже затемно добравшись до временного лагеря, разбитого на небольшой полянке в лесу, неподалеку от стана Косого. Отпустив стреноженных коней пастись, выставили часовых. Ночь наваливалась тяжелая, сонная, уставшие за напряженный день казаки еле держались на ногах. Наскоро перекусив вяленой рыбой с кружкой воды, без сил попадали прямо на землю. Слава Богу, ни дождя, ни непогоды. Хорошо нынче на улице. И жара спала. Звезды десятками высыпали на темнеющем небе. Костров не зажигали.
Валуй, уже засыпая, прислушивался с тихому голосу Муратки Рынгача. Привалившись к кинутому перед кострищем бревну, тот вяловато рассказывал собравшимся вокруг молодым казакам.
«Денек-то получился на редкость боевым. Я таких, пожалуй, и сам не помню. Аж, три сражения пережили. И с малыми потерями. Это, считай, повезло. Татар каждый раз врасплох заставали. В панике никто воевать не умеет, а крымчаки, давно заметили, ежели вдруг что не по их планам выходит, сразу половину запала теряют. Как и все восточные вояки. Вот янычары – те да!   Те в любых условиях биться будут. Но тоже есть ограничение – устанут сильно, или, допустим, не кормят их второй день. Они бузу могут поднять: «Пока, мол, не покормите, воевать не пойдем». У одних казаков никаких заморочек нету. Казак если врага видит – то сразу бьет. А ского его там, и как силен – то дело десятое. Иной раз за счёт токо нахальства и побеждаем».
На этих словах Лукин вырубился. Снилось ему поле, усыпанное побитыми татарами, и Муратко, почему-то высоченный, вылитый богатырь. И будто он один положил целую вражескую армию.   
Следующий день казаки провели в хозяйственных хлопотах. С утра явился посланец от атамана с вестью о завтрашнем выходе к крепости – приближался решительный штурм. Вероятно, казаки добили подкоп,  и бочонки с порохом заняли полагающееся им место под стеной. Валуй дал время станичникам привести себя в порядок. Да и то: одежонка обветшала в последних битвах, и сабли затупились.
Валуй расположился на новом бревне: бойцы под руководством Борзяты только что бросили его у догорающего костра. Брат опустился рядом. Зажмурившись от удовольствия, растер ладошкой грудь, видневшуюся в вырезе рубахи:
– Хорошо-то как, Господи!
Валуй, опустив иголку, осмотрелся, словно сам только что увидел и великолепную солнечную погоду, с утра балующую казаков, и тихий ветерок, неназойливо гуляющий между редкими клёнами в стороне,  и густую  луговую траву, еще зеленую, но уже начавшую желтеть по верхушкам, склонившуюся по ветру.
– Да, – согласился он, – и верно, хорошо нонче.
Борзята вздохнул и замер, уставившись взглядом куда-то на верхний край видневшейся вдали крепостной стены Азова:
– Как-то наши родные? Живы ли?
Атаман повторил вздох брата:
– Будем надеяться, живы. Нам бы только узнать, куда их отправили, а там вытащим.
– Думаешь, после того, что с ними там сделают,  они еще смогут жить дальше?
Валуй остановил движение руки с иголкой. Сказал строго:
– Должны жить. Чтобы там с ними не сотворили. Душу человеческую убить нельзя. Мы им поможем все забыть. Дом восстановим на острове, хозяйство заведем заново, отойдут потихоньку.
– Это так. Все сделаем. Были бы живы…
– А помнишь,  утром, когда уходили, Василёк уже почти проснулся, видно, хотел с нами напроситься, да сон повалил его.
– Малой же совсем. Что ему там было? Одиннадцать годков, – Борзята улыбнулся воспоминаниям.
– Сейчас уже двенадцать.
– Эх, нас бы дождался.
– Он крепкий! Он выдюжит.
– Где бы ни был, узнаем – заберем. В турок переоденемся, в Стамбуле осяду, В Кафе. Да везде пройду.
– И я с тобой.
– Это да. А Красава как там?
Валуй помрачнел:
– Красаву, нам скорей всего не видать…
Борзята резко напрягся:
– И не думай так. И ее вытащим, нам бы узнать куда отправили…
– Не знаешь что ли, куда наших девок турки отправляют?
Опустив руки, Борзята  сжал кулаки:
– Я им, гадам, ничего не прощу…
– А что с родителями, не узнать нам, наверное…
– Скорей всего побили их, татары старых не берут.
– Ладно, – оборвал атаман невеселый разговор, – давай лучше о деле думать. Сейчас это важней. Сходи-ка – собери десятских. Надо оглядеться, с кем и с чем на штурм пойдем.
Борзята неспешно поднялся:
– Добро.
Валуй старательно перегрыз веревку. Отстранив от себя, оценил работу: кривой красный шов украшал белую рубаху у воротника. Вздохнул: «Эх, Красава бы зашила и не заметно было. Ну чего поделать, и так пойдет. Другой нитки-то все равно нет».
Казаки пришли быстро. Валуй еще успел наложить заплатку на разорвавшийся под мышкой зипун: где разорвал – и не заметил. Углядев приближающихся гуртом станичников,  неодобрительно осмотрел широкую дырку на колене. Недовольно покрутив носом, кинул на нее кусок ткани, оторванной от трофейных шаровар: маленько не успел.
– Проходите, станичники, проходите, – не вставая, он указал им перед собой на соседние бревна.
Шутливо подталкивая друг друга, расселись. Пахом и Гришка Лапотный потолкались боками за место перед атаманом, победил Гришка. Пахом, смущенный веселым вниманием товарищей, уселся на единственное свободное место – на дальнем конце бревна.
Оглядев казаков, Валуй горестно поджал губы: еще меньше стала сотня. Почти два десятка казаков потеряли в последнем бою ранеными и убитыми. Пешка погиб. Золотой татарчонок был! Эх, не сберег себя. Вот, Дарони нет. Насилу человек шестьдесят осталось в строю. А ведь еще и не воевали толком – крепость-то стоит, вот она, злыдня! Мысленно одернув себя – не время на слабости – выпрямил спину.
– Ну, казаки, начнем по порядку, докладайте, чего у нас с оружием?
Космята качнулся, убирая улыбку с лица – разговоры пошли серьезные:
– С оружием все хорошо – припас еще есть, и у татар  новых ручниц разжились –  тридцать четыре штуки. Два десятка раздали бойцам, что безоружные были, остальные – в обоз. Сабли – тоже много – не считал, кому надо взяли себе по второй. Тут хлопот не мае.
Валуй кивнул, принимая к сведению:
– Так, чё по людям?
Сёмка тряхнул густым чуть седоватым чубом:
– Пока сли сюда, посситались малеха. Получается где-то 65 сабель в строю. Вместе с нами со всеми, – он оглядел притихших десятников.
– Да, – протянул атаман, – повыбивало станичников. Два десятка потеряли. А ты, говоришь, везучий.
– Атаман, ты, конечно, лихой, – встрял Пахом, – но в больших сражениях, сразу видно, не бывал. Да после таких мясорубок, что мы прошли, из другой сотни, бывало, треть оставалась.
– А то и меньсе, – подтвердил Сёмка.
– А таким потерям любой бы позавидовал, – Михась Колочко махнул рукой, разрезая воздух. – Хоть и грешно так балакать, но это небольшие потери, Спас нас хранит.
– Точно, и нечего на себя наговаривать, – насупился Гришка Лапотный, почесывая отрастающую на боку бороду. – Давай лучше о деле говори. Когда на Азов?
Валуй, выдохнув с заметным облегчением, подобрался. Среди своих слякоти в речах не заметил, такими и ожидал десятских увидеть:
– Завтра идем, по утру приказано выдвигаться, к обеду шоб на исходных встать.
– А где наши исходные будуть?
– То пока не знаю, на месте атаманы определят.
– Вот бы нас в первых рядах в пролом пустили, – Борзята хищно усмехнулся. – У нас с Валуйкой к бусурманам личные счеты.
– Мозно подумать, только у вас личные ссеты, – устроив саблю на колене, Сёмка аккуратно погладил ножны ладонью. –  Да тут у кажного к ним столько вопросов, век отвечать – не ответить.
– Это верно, – склонив голову, Муратко потянул себя за ус. – Столько зла от них казакам сделано, не пересчитать.
– Ладно, станичники, – Валуй поднялся, давая понять, что совещание окончено. – Вроде все понятно. Пора, что ли, расходиться – отдохнуть бы малость перед выходом.
Тряпица с порванных на коленях штанов свалилась, и казаки углядели дыру. Космята не промолчал:
– Ты, никак за татарами на коленях гонялся?
Казаки хмыкнули, а Валуй покраснел.
– Сам ты, на коленях…
– Не, – не согласился белгородец, – я на заднице, – повернувшись к казакам спиной, он продемонстрировал всем оторванный кусок ткани на ягодице. – Во, видали. – И сам же первым заржал.
Станичники дружно грохнули. Валуй тоже не удержался.

Глава 26
Еще один горячий, изматывающий день начинался как обычно. Ясырок  подняли на рассвете. Так было всегда, и Красава, бездумно и привычно скинула распухшие ступни на голую утоптанную землю барака, затерянного в глубине азовских улочек, где ее держали  вместе с еще двумя десятками таких же рабынь. Ясырки, на ходу подпоясываясь, выходили во двор, огороженный высоким дувалом. Злющая Феруза, надсмотрщица, – женщины боялись ее даже пуще хозяина, которого видели-то всего несколько раз, не церемонясь, вытянула отстающих кнутом по худым спинам. Красава успела проскочить чуть раньше, и  хлесткий удар ей не достался.
Верхний край поднимающегося из-за крепости Таш-кале  солнца, еще прохладного и нежного, слегка золотил округлые вершины каменных строений дворца паши, видневшегося отсюда совсем недалеко – саженях в трехстах. Несмотря на близость к центральной крепости города, вокруг высокого забора ни раздавалось голосов и почти не ходили прохожие – эта тупиковая улочка, отходила от центральной, ведущей ко дворцу. Раз в день здесь появлялись тощие и темноволосые непонятно какого народа мужчины-рабы, тянущие арбы, в сопровождении трех или четырех воинов. Молча погрузив приготовленные женщинами глиняные блоки, сутулясь, утягивали груз за ворота. Говорили, что  блоками турки укрепляли стены крепости. И снова пусто, тихо, а постыло так, хоть горлицей кричи.
Сегодня глина казалась Красаве особенно вязкой и тяжелой. Кое-как выдирая из холодной вязкой массы, перемешанной с соломой, босые ноги и, не замечая ноющих раздутых от постоянной работы ступней, тихо улыбалась, припоминая вчерашнюю встречу с Васильком.
Однажды ей повезло. Месяц назад Феруза выделила приметную девушку со  страшным шрамом через все лицо и, Красава стала иногда выходить за ворота двора-темницы, когда отправлялись за продуктами. Девушка так и не поняла, чем руководствовалась турчанка, вызвав ее из строя вместо одной из двух давно закрепленных за доставкой продуктов рабынь – гречанок. Потом подруги предположили, что причина в ее шраме – пожалела Феруза убогую. Красава так не считала.  Ну да, шрам. Так и что? Зато не в гареме у потного Наиля, и здесь – в Азове никто из турок на нее не позарился.  Ни разу девушка не пожалела, что покалечила себя.  Зачем красота, если через нее одни беды. Замуж ей теперь не выходить. Да и за кого? Что-то не особо-то много женихов вокруг отирается. И никакая она не убогая. Руки-ноги целы, голова тоже  на месте. А значит, не все потеряно. И родные казаки рядом, совсем недалече, версты не наберется. Она незаметно вздохнула, занимая место рядом с подругами.
За все месяцы плена Красава ни разу ни заплакала на глазах у турок, ни обратилась с просьбой, ни поругалась с другими рабынями. Выносливая  от природы, как большинство казачек, она работала честно, не прячась за других и не хитря. По-другому не умела. Это заметили и, как догадалась девушка, со временем ее имя стало вызывать у хозяев не то чтобы уважение – такого понятия по отношению к ясыркам в головах османов просто-напросто не могло появиться, но, во всяком случае, ее перестали лишний раз тыркать. Правда, теперь, из-за Красавы, греческая колония еще больше возненавидела скопом всех четырех русских женщин. Однако выказывать неприязненное отношение напрямую они не рисковали, опасаясь разозлить турок, да и связываться с дружными русскими лишний раз тоже не рвались.
И хоть корзина с лепешками – для охраны и кувшин с похлебкой – ясыркам до изнеможения оттягивали ослабевшие девичьи руки, она находила удовольствие в этих походах. Все-таки не топтать измученными ногами опостылевшую глину. Да и люди какие-то встречались. Здесь, за забором, вечно хмурые и всем недовольные рабыни: гречанки, болгарки, персиянки, валашки очень быстро перессорились, и большая часть их почти не разговаривала друг с другом. Веселой и общительной Красаве, сохранившей неунывающий нрав даже здесь, в плену,  терпеть эти непонятные и незнакомые ей отношения, было еще тяжелей, чем невыносимую работу. Красава держалась двух русских сестер Галы и Варвары Максимовых, не приглянувшихся туркам из-за выпирающих нижних зубов и казачки Дуни, сильно косящей глазами и оттого тоже избежавшей судьбы наложницы.
Вечерами женщины, занявшие соседние лежаки, тихо переговаривались, стараясь, чтобы их разговоры не разобрали соседки. Не хотелось, посвящать посторонних в отчаянные и смелые мечты и надежды на спасение. К тому же они могли донести Ферузке. Та не будет устраивать следствие, а просто отдаст солдатам. При Красаве  в казарму, что располагалась вроде бы в соседнем  дворе, увели двух девушек, провинившихся тем, что не слишком усердно, по мнению  надсмотрщицы, месили глину.  Назад они не вернулись. Что с ними стало, оставалось только гадать.
Продукты они получали на кухне,  соседствующей с внутренней крепостью. Грязный, вечно окутанный вонючими кизячными дымами и не самыми приятными запахами испорченной рыбы, из которой варили похлебку для рабов, глиняный барак примыкал к внешней высокой стене.
В огороженном от остального мира дворе под небольшим навесом у трех зинданов всегда дежурили два  янычара. Чаще всего они или играли в кости, или подремывали, развалившись в тени под крышей. Иногда там появлялся всегда молчаливый горбун – раб с кувшином воды, поивший неведомых пленников. Янычары не обращали на него внимания, словно это не человек заходил во двор, а какая-нибудь забитая дворняга.  Красаве очень хотелось узнать, кто же сидит в этих глубоких и страшных ямах (а вдруг какой знакомец), но случая долго не предоставлялось.
В один из выходов за продуктами Красава, уже получив все, что им причиталось, поджидала отлучившуюся по неведомым делам Ферузку. Чтобы лишний раз не маячить перед охранниками, она разместилась на крышках от зинданов, приваленных к стене. Здесь в это время суток образовался небольшой тенёк, и она наслаждалась редкими в плену покоем и тишиной.  От нечего делать Красава наблюдала за горбуном. Он только что вывернул во двор из-за барака, где, она знала, у турок был колодец. Поставив неполный кувшин между трех зинданов, горбун наполнил водой большую кружку, привязанную к веревке.  И, заинтересованно поглядывая на любопытную девушку, спустил посуду в отверстие одной из ям. Девушка решилась. Робко оглядываясь на отвернувшихся охранников, Красава на цыпочках приблизилась к зиндану. Горбун обеспокоено глянул сначала на янычар, потом на нее и, не углядев никакой угрозы, склонился надследующей ямой. И вдруг внизу кто-то тихо сказал мальчишеским голосом: «Молчун, будь человеком, принеси что-нибудь поесть, хоть косточку с кухни».
Красава вздрогнула и остановилась, прижав руки к груди. Голос Василька, братишки, она узнала бы даже в беспамятстве! Она не могла ошибиться. Вытянул пустую кружку из ямы, горбун, вопросительно поглядывая на девушку, наклонил над ней кувшин. В этот момент один из янычаров обернулся. Увидев ясырку в неположенном месте, охранник возмущенно зоцокал языком. Два других турка, одновременно оглянувшись, замахали ей руками. Мол, с ума сошла, к зинданам подходить.  Красава, смиренно потупившись, поспешно отступила. Янычары успокоились. Мальчишка внизу еще что-то добавил, но она уже не разобрала. В ее опущенной головке моментально созрело твердое и окончательное решение во что бы то ни стало увидеть своими глазами узника ямы. Ради брата она готова на все, а вот, если там не Василёк –  риск окажется напрасным.  Только бы не обознаться!
С той поры Красава только и думала, как бы ей исполнить данное себе обещание. Подружки горячо поддержали девушку, и теперь по вечерам они жарким шепотом разрабатывали план. И каждый раз он спотыкался о дежуривших янычаров. От горбуна они угрозы не видели и, как потом оказалось, не ошибались – парень оказался добродушным и даже готовым помочь, несмотря на нешуточную опасность. А вот что делать с охранниками, женщины так и не надумали. На удачу она потом пыталась пару раз приблизиться к ямам, но янычары в эти дни как назло попадались молодые, активные. Завидев ясырку у зинданов, сразу отгоняли ее. Увидеть Василька удалось только через две недели после того, как услышала его голос. Помог случай.
В тот день Ферузка с утра объявила Красаве, что после обеда они пойдут на кухню. Красава живо опустила глаза, чтобы не выдать вспыхнувшую радость. До полудня девушка трудилась так старательно, что одна из болгарок, женщина лет сорока с заячьей губой, топтавшаяся с ней в одной лохани, зло зашипела:
– И чего ты так стараешься? Думаешь, лишнюю тарелку нальют?
Вторая, ее землячка, поддержала шипящим шепотом:
– Она надеется, что ее солдатам отдадут, потешиться.
Обе, сдерживаясь, рассмеялись. Красава, в тот момент обдумывающая, как же ей подойти к зиндану незамеченной, даже не услышала болгарок. А те рассвирепели еще больше. Шипя и брызгая слюной, они обзывали девушку самыми погаными словами, за которые на воле, наверняка поплатились бы, как минимум, здоровьем.  Но, к их огромному неудовольствию, оскорбления отскакивали от невнимательной Красавы, как горох от стенки.
Наконец, женщины выдохлись и почти тут же девушку подозвала Ферузка, появившаяся со своим обычным кнутом в руке.
На кухне, как всегда все шипело, пыхтело, резалось и чистилось. Младшие повара и их помощники – свободные, но бедные турки, суетились на кухне. Фигуры в грязных фартуках и широких штанах мелькали в дверном проеме, открытом настежь. Над вываленной прямо посреди двора кучей желтой, сухой воблы и тарани жужжали жирные зеленые мухи. Двор был забрызган вонючей желчью, и густо засыпан чешуей, будто снегом. Один из поварят разделывал рыбу широким, коротким ножом. Набитая рука расправлялась с рыбой в три коротких движения, после чего готовая воблёшка улетала в приготовленную корзину.
Ферузка проследила за хмурым поваром, залившим в приготовленную тару положенное количество черпаков похлебки.  Сама отсчитала лепешки для охраны и вдруг, как-то по-новому глянув на Красаву, незаметно  подобрала валявшийся у дверей еще зеленый лопух: наверное какой-то посетитель кухни выбросил. Встряхнув помятый лист, турчанка зачем-то оглянулась, словно опасаясь слежки. Девушка с удивлением наблюдала за надсмотрщицей, пока не догадываясь, что же ей ждать от необъяснимого поведения Ферузки.Неожиданно, незаметно обернув лопухом кусок лепешки, та сунула сверток в руку ясырки:
– У тебя там кто? – она кивнула на зиндан.
От изумления девушка открыла рот, но горло выдало только сипенье. Вопрос застал врасплох. Она-то думала – никто ничего не знает. И пока соображала, что бы ответить, Ферузка, уже утопала к калитке, ведущей на улицу. Похоже, ее не особо-то и интересовал ответ рабыни.
Еще не отойдя от удивления и страха разоблачения, Красава медленно приблизилась к стенке двора, где всегда дожидалась возвращения надсмотрщицы. Мысли путались, пальцы дрожали. «Не дай Бог, заложит. Конец и мне, и братику, если это он, конечно». Раздумывая, что же это случилось с обычно не склонной к душевности Ферузкой, она присела на приваленную к стене крышку от зиндана. Дыхание медленно восстанавливалось. Но руки никак не успокаивались: пальцы так и рыскали по ткани мешковатой кофточки, такой же, как и у остальных пленниц.
И только тут заметила: под навесом, где чаще всего дежурили янычары, никого. Она быстро осмотрела двор. Охранники нашлись в его дальнем конце. Один развалился в тени высокого дерева, второй тряс кувшин с  костями, недовольно поглядывая на груду рыбы во дворе. Им не нравился запах! Еще бы, вонища стояла, как на помойке. Это был шанс! Если она им не воспользуется, то потом никогда себе не простит!  «Только бы горбун не опоздал  сегодня», – одними губами шепнула девушка и тут же увидела его. Водонос, не торопясь, выходил из-за угла кухни. «Быстрее, пожалуйста!» Красаве казалось, что сегодня он нарочно еле двигается.
Горбун заметил девушку. Кивнув ей, поставил кувшин у зинданов. Пока раб, наклонившись, наполнял кружку, Красава одним движением скользнула к нему, как когда-то на катанках по льду, в детстве. Повар, чистящий рыбу, сидел спиной к ним и видеть, что происходит у ям, не мог, Янычары, в этот момент увлекшиеся спором, тоже  не смотрели по сторонам. К тому же яму немного загораживала рыбная куча. Если присесть, так и вовсе не видно.
Горбун выпрямился с полной кружкой воды… и оторопело уставился на присевшую рядом девушку.
 – М… м.., – замычал он возбужденно, но тихо, грязный, кривой палец вытянулся в сторону охранников.
Красава подняла на него умоляющие глаза:
– Горбунчик, миленький, там, в яме, наверное, мой братишка. Разреши, я только одним глазком гляну.
Водонос оглянулся на янычар. Они по-прежнему выясняли отношения. Один с кувшином в руках что-то яростно втолковывал товарищу. Тот, злобно поглядывая на напарника, не соглашался.
Горбун мыкнул еще раз, и в этот раз мычание прозвучало разрешающе.
Девушка метнулась к яме…

Глина, залитая ледяной, из колодца, водой, сводила ноги, солома сегодня особенно колола ступни, но Красава мужественно сжимала зубы, стараясь, чтобы охранники и Ферузка, только что присевшая на лавку у стены, не заметили, как ей трудно. Сочтет охранник, что она недостаточно старается, и, кто знает, может, Ферузка больше не возьмет ее с собой на кухню. Ради того, чтобы еще раз кинуть умирающему от голода брату какой-нибудь еды, хотя бы кусок прогорклой рыбы, она готова вытерпеть и не такие мучения.
Красава подняла ногу повыше, стряхивая налипшую на шароварах глину. Болгарка злобно покосилась. Задумывавшаяся девушка даже не заметила. «Что же тогда произошло с Ферузкой?» – снова попробовала определить для себя Красава. Он считала, что от того насколько верно поймет мотивы необычного поступка надсмотрщицы, зависит очень многое. И прежде всего, возможность еще одной встречи с братом. Да и как теперь вести себя – тоже не понятно. То ли можно, уже не боясь Ферузки и не оглядываясь, спокойно искать подступы к яме с братишкой, то ли на бабу накатила минутная слабость,  и впредь не повторится. Прикроет она в случае чего, сделает вид, что не заметила, поднимет крик? Кикимора болотная ее знает.
Мнения русских подруг разделились. Сестры Максимовы считали, что это временное помутнение, лучше плюнуть на нее и забыть. И рассчитывать только на себя. Казачка Дуня не соглашалась. «Я бы еще разок попробовала, да прям  при ней. А вдруг и верно, совесть у злюки проснулась. По-другому не проверишь». 
Рядом в лохани с глиной сегодня опять топтались враждебно молчавшие болгарки. Изредка зло поглядывая на Красаву, они хмуро поднимали ноги в корыте. Но задираться не решались. Чего стоят оскорбления или смешки, если русская на них не реагирует? 
Красава постепенно склонялась к Дуниному варианту. Скорей всего, она так бы и поступила. Но в одну минуту обстоятельства коренным образом изменились.
У внешней стены крепости громыхнуло! Да так сильно, что надсмотрщица подскочила, словно укушенная змеей, а охранники, покрепче перехватив древки секир, завертели головами, пытаясь сообразить, что произошло.
– Никак гром такой, – одна из болгарок растерянно остановилась. – А, как думаешь?
Вторая, уперев руку в бок, засмотрелась в сторону невидимой отсюда Ташканской стены.  Там клубилось темное дымное облако. Обернувшись, многозначительно протянула:
– Нет, не гром...
Красава тоже вскинула голову. Дым поднимался все выше, растекаясь по сторонам и захватывая новые участки стены. Девушка не сомневалась ни секунды: взрыв – дело рук стоящих под стенами казаков. Как она ждала этого!  Ждала каждый день, каждую секунду. Дождалась. Это штурм крепости. И, судя по грохоту у стены, они уже здесь.
Охранники собрались в центре двора, о чем-то тревожно переговариваясь. Женщины застыли на том месте, где их застал гром. И вдруг громыхнуло еще раз, в другой стороне, и еще раз! Дымные шлейфы потянулись через весь город. И даже сюда, на холм начало потихоньку натягивать душную завесу. Барабанной дробью застучали выстрелы у стен, гулко бабахнули пушки, сначала разом, затем забухали вперебой. За стеной двора, совсем рядом, раздался гулкий сигнал рога. Красава догадалась – сигнал тревоги для солдат. Размахивая кнутом, к ближним рабыням, прислушивающимся к звукам и вяло укладывающим приготовленную глину в формы,  подскочила Ферузка.
– А ну, чего встали? Работать!
Ясырки распрямили спины. Красава, одним движением выпрыгнув из лохани, рванула к ним. Краем глаза заметила, что болгарки поспешили следом. Ферузка еще раз замахнулась на застывших женщин, но бить остереглась. Вместо этого она испуганно крикнула охранникам:
– Помогите! Чего застыли столбами, не видите, че творится.
Она выглядела растеряно. Не мудрено. Для нее такое развитие событий наверняка стало шоком: эти стены еще не видели бунта рабынь.  Охранники, получив конкретное указание, наконец, перестали бестолково пялиться на окутанные пылью и дымом стены города. Красные сапоги янычар затопали, приближаясь.   
Совместно с махающей кнутом, куда ни поподя, Ферузкой, отжимая ясырок секирами, они загнали женщин в барак. Глухо стукнул засов.
Ясырки, наплевав на угрозы, приникли к дверным щелям и маленьким отверстиям в стенах, служивших здесь окнами. Удивительно, никто не толкался и не ругался. Каким-то неведомым образом, самые лучшие места у двери достались четырем русским девушкам.  Те восприняли это, как должное.

Глава 27
Толстые стены Азова монументально высились впереди, в версте. Толстые, высокие, мощные, казалось, никто и ничто не сможет одолеть их. И разрушить.  В какой-то момент Валую подумалось, что и заряд, заложенный казаками под фундамент, не осилит такую громаду. Пощекочет, как граната с фитилем пятку огромной скалы, и все. Отбрасывая неправильные мысли, он оглянулся на растянувшуюся сотню. Казаки тревожно поглядывали на стены, ни шуток, ни болтовни. Даже брательник Борзята, выглядевший непривычно тихим, с молчаливым прищуром озабоченно рассматривал крепость.
Над стенами вились тонкие прозрачные облака. Вытянутые вечерние тени от них гуляли по мрачно топорщившимся зубам – бойницам. Огромная, хоть и наполовину разваленная земляная насыпь поднимался за спиной. Оплывший, умирающий от старости и боли великан. Последний раз ее развалила крепостная артиллерии неделю назад. Готовясь к решительному штурму и не желая тратить казачьи силы на бесполезную теперь работу, атаманы не стали восстанавливать насыпь. Главную задачу  по отвлечению внимания она уже выполнила – два подкопа готовы, и сейчас  подрывники, матерясь в тесноте земляных пещер, устанавливали на только им ведомые места последние бочки с порохом. Про тот лаз, что подходил к противоположной стене крепости, казаки Валуя знали понаслышке, зато к тому, что начинался почти у их ног, имели самое непосредственное отношение.
Всю дорогу пока приближались к крепости, им встречались казачьи части, готовящиеся к штурму крепостных стен. В отдалении от Азова бойцы скрепляли вместе  длинные по двадцать-двадцать пять саженей дробины, вязали на толстых веревках, заканчивающихся тройными крюками, узлы, чтоб сподручнее было взбираться. Кто-то задумчиво поправлял острие сабли о камень. Некоторые чистили и заряжали самопалы, другие у реки намывали коней… Кто-то, присев в сторонке, тихо молился. Все казачье воинство готовилось к решительной и, может быть, самой главной в своей жизни атаке.
Братья Лукины, остановив лошадей у безлюдного сейчас подземного хода, одновременно уставились на крепость. Позади, стараясь производить как можно меньше шума, расседлывались казаки. У Валуя снова собралось почти полное подразделение. После доклада о последних событиях в шалаше у Ивана Косого, тот укомплектовал сотню еще тридцатью верхоконными, оставшимися от разгромленного отряда Василия Корыто. Сам бывший сотник тоже перешел под начало Валуя.
На это раз Лукин не возражал. Вечером при последней встрече с атаманами Иван Косой, приобняв Валуя за плечи, отвел в сторону от толпившихся перед его шалашом станичников:
– Где думаешь дальше биться? Желание какое есть? – он поджал попорченные свежим шрамом губы.
Лукин пожал плечом, словно удивляясь вопросу:
– Конечно, хотелось бы в пролом с первыми казаками рвануть, – слегка волнуясь, признался он. – Мы давеча с товарищами обсуждали  – все желают.
Атаман чуть отстранился, пристально вглядываясь в чистые глаза Лукина.
– А ты понимаешь, что из первых многие  погибнут?
Валуй смотрел перед собой спокойно, лениво покусывая травинку. Но тут на секунду задумался: все-таки за всю сотню отвечать. Мимо промчался на лоснящемся, откормленном коне незнакомый казак, обдав их запахом конского пота и пылью. Позади, в шалаше, спорили о чем-то атаманы. В отдалении, у стены, рысачили на конях малые из-за расстояния станичники. На помятой копытами траве, безмятежно ползала зеленая ящерица. «Словно и нет рядом опасности от лошадиных и человеческих ног. То ли бестолковая, то ли храбрая без меры, – подумал Валуй. – Словно и смерти для нее нет. А ведь так и есть, нет смерти-то. Отченаш брехать не будет. Иначе ради чего живём? Чтобы умереть? Нет, не может быть такого. И в гибели есть смысл, если за дело пропадаешь». – Выплюнул травинку, поднял на атамана твердый взгляд:
– Чаво тут понимать? Где враг, там и казак.На все воля Божья. Суждено погибнуть, значит, так тому и быть. Сам знаешь, семи смертям не бывать, а одной не минуешь.
Опустив руку, Иван Косой повернулся к Лукину здоровым глазом.
– Рад слышать слова не мальчика, а матерого казака. Я, честно говоря, ожидал, что ты так скажешь, а потому перед Татариновым поручился за тебя и ребят сотни. Атаман собирает самых отчаянных на штурм, тех, кто в пролом ворвется. От нас ты со своими пойдешь.
Валуй крепко сжал губы. От внезапно накатившего волнения  разом вспотели ладони. Только сейчас он окончательно осознал – то, о чем так долго мечтал, грезил, – свершилось. Он и его друзья – в числе первых. Больше и мечтать не о чем.
 – Ну, уважил, атаман. Выживу, первого сына твоим именем назову. У меня к этим бусурманам личные счеты.
–Знаю, – казаки остановились напротив друг друга. Атаман привычно сунул руки за кушак. – Про личные счеты, когда в бой казаков поведешь, забудь. Тут лучше без тяжести на сердце, она помешать может.
– Да знаю я…
– Ты не перебивай, а слушай, когда старшие говорят.
Почувствовал, как затеплилось в кончиках ушей, Валуй быстро кивнул.
– То-то, – Иван Косой в раскачку прошелся по тропинке, Валуй двинулся за ним. – Ты в раж входить умеешь?
Валуй задумался. Сразу всплыли перед глазами отцовские наставления. Вспомнил, как уходили в чекан на несколько дней. Отец гонял братьев до изнеможения. Потом усаживал под раскидистой ивой и заставлял заново переживать события дня. Оценивать поступки, решения, находить ошибки, мысленно их исправляя. Затем начинал дыхательные упражнения, заставляя часами сидеть или лежать неподвижно и пристально наблюдая за сынами. И тут же резко объявлял тревогу, загоняя Валуя с Борзятой в реку.  Уже на бегу вытачивали изнутри тростинки и, с разбегу нырнув в зеленеющую от ряски воду, устраивались на мелководье, дыша через них.
Чему только не учил отец?! А сабельные бои,  в которых он требовал полного погружения в схватку, хоть и учебную, деревянными мечами. Заставлял забыть, что перед тобой брат. Учил видеть врага, ненавистного до зубовного скрежета. И все чего-то ждал от них, выискивая в поведении и движениях братьев только ему известные признаки, наблюдая и анализируя. Парни рубились бешено, забывая обо всем, не чувствуя боли и не ведая времени. Пока не падали изнеможенные, покрытые синяками и ссадинами на землю. И только много позже, когда мальчики стали юношами, отец объяснил сынам, что чувство, просыпающееся в тот момент, когда кончались силы в руках, и казалось, больше ничто не заставит их поднять саблю, а она все равно неведомо каким образом вопреки всему снова и снова била и била... И парни не только видели  и угадывали следующий удар соперника, но и, словно замедляя время, отбивали оружие только напряженными мышцами руки. И совершали такие прыжки и перевороты, какие никогда бы не смогли сделать в обычном состоянии. Это и есть тот самый Раж, о котором у казаков ходили легенды. Догадавшись, что не ведает, сможет ли повторить ощущение боя, появляющееся в редкие минуты прошлых учебных схваток, ответил честно.
– Не знаю. С отцом когда тренировались, он рассказывал, как это делать, учил, и вроде что-то получалось, но как-то в бою не вспоминалось пока, может, угрозы большой не было.
– Может, и не было. Сегодня повспоминай все, чему тебя батя и дед учили, завтра пригодится.
– Добро, попробую. И ребятам накажу, нехай вечерком память напрягут. Авось, кому-то и поможет.
– Тогда давай прощеваться. Увидимся завтра, нет, один Господь знает, – Иван, крепко обняв казака, трижды по обычаю расцеловал.
Валуй уходил от него задумавшийся и серьезный. Радости от новости не ощущал, первые восторги уже ушли, на смену появились трезвая забота и желание сохранить жизни своим ребятам. По системе Спаса казаков тренировали с детства почти всех, если только семья была не из  пришлых, недавно принятых в казачье сословие, но постигнуть основные умения науки характерников удавалось хорошо, если десятой части казачат. И лишь единицам она давалась во всей своей глубине и волшебных, как казалось посторонним наблюдателям, возможностях.  Бывало, казак узнавал о том, что владеет характерничеством неожиданно для себя. Вдруг в бою, входя в раж, замечал, как отскакивают пули от кольчуги, рассчитанной на защиту против стрел, и движения врага становятся тягучими, легко просчитывающимися, словно они существовали в этот момент в разных временных измерениях…
Вечер утихал. Кровавая краска залила синеющее небо на закате. Огромный край солнца, еще выглядывающий над древними водами Дона Ивановича, зацепил последним тусклым лучом выщербленный край крепостной стены, и на нее будто опрокинулся горшок с охрой.
Придерживая волнующегося каурого, Валуй поглядывал на высоченные стены, вспоминая уверенность взрывника Арадова и пытаясь вызвать то же чувство у себя. Пока не особо получалось. Стены выглядели непоколебимыми и вечными. Борзята, неслышно спрыгнувший с замершего скалой пегого, сдвинул на затылок шапку. Легкий свист обернул Валуя:
– Неужто и правду взорвет …..
– А тебе сё не верится? – Сёмка уже сидел в стороне, по-турецки скрестив ноги и, прищуриваясь, тоже поглядывал на алеющий в закатном солнце верхний краешек стены.
– Такая махина…
– Ниче, – успокоил близнеца Михась, – деды и не такие твердыни брали. Возьмем и эту.
– И в этой уже бывали, силов тогда не хватило . Выбили поганые. Янычары! – Муратко прихлопнул коня по крупу, и тот неспешной рысью потрусил к собираемому у реки табуну.
Из перелеска вышли и направились в их сторону взрывники.  Возглавляя процессию, катился на коротких ногах, упрятанных в широченные шаровары, старый знакомец казаков Иван Арадов. Издалека признав станичников, разулыбался:
– Никак совесть замучила, и решили-таки подсобить копателям? – Иван первым обнял Валуя.
Трижды расцеловались. Два молодых казака, сопровождавшие взрывателя, бережно опустили на землю тяжелый моток запального шнура, пропитанного «каменным маслом», которое турки называли нафтью. Скромно остановившись поодаль, они тихо поглядывали на довольных встречей станичников.
– Я смотрю, вы и без нас неплохо справились.
Улыбаясь, приблизились и остальные знакомцы Арадова: Пахом, Борзята, Космята, Сёмка…
Атаман, терпеливо дождавшись, пока традиционные объятия сойдут на нет, кивнул на прореху лаза:
– Неужто, докопались?
Арадов усмехнулся:
– А ты думал без твоих орлов не осилим?
– Ну, почему? – смешался Валуй.
Арадов стал серьезным:
– Ох, и тяжко было. Два раза проход обваливался. Заново начинали. Казака одного придавило – насилу вытащили, слава Богу, – он широко перекрестился, – жив. Вот осталось шнур кинуть и запалить… – Он оглянулся на устраивающихся по-походному, кружками, казаков сотни, – а вы чего здесь? Задание какое, чё ли?
Валуй оглянулся на сотню, взгляд отвердел:
– В пролом пойдем вместе со всеми рыскателями, первыми.
Взрывник по-новому глянул на Валуя:
– Видать, неплохо бились, раз такое дело доверили.
– Подраться малость пришлось, – подтвердил Борзята. – Татарам перепало по горлышко!
– Ну, дай Бог и в крепости вам выжить! – обернувшись, Арадов махнул рукой помощникам. – Айда в лаз.
Пока они подходили, он неуверенно потоптался рядом, почему-то молча и, показалось, как-то неуверенно. Дождавшись парней, Иван вдруг выпрямился и трижды, шепча молитву, перекрестил атамана и его казаков. Тут же отвернулся.  И, ссутулившись, первым нырнул в подкоп. Казаки переглянулись и тоже ничего не сказали.

Глава 28
Ночевали здесь же, под защитой полуразрушенной насыпи. Всю ночь, огромный земляной холм, казалось, вздыхал, словно раненный человек, запуская сухой ветерок по склону. Иногда осыпались высохшие до каменной твердости земляные комки, а то вдруг в глубине, под спинами и боками, раздавались непонятные гулкие стуки – то ли Арадов с помощниками орудовал, то ли какие-то подземные силы знаки казакам подавали. Вот только чего хотели сказать – непонятно.
Рядом расположились еще три отборные сотни казачьего воинства. Уже  в темноте к ним присоединился отряд сечевиков-запорожцев. Они заняли дальнее место под насыпью. Космята с товарищами было собрались наведаться к ним, чтобы узнать о судьбе Серафима, но Валуй посоветовал отдыхать и собираться с силами – завтра они, ой как, понадобятся. Казаки послушались.
Атаманом прорывной полутьмы назначили Осипа Петрова. Тот перед сном еще раз обошел казаков. Валуй Лукин уже встречал этого огромного очень сильного казака, и когда он появился в сгущающихся сумерках, без труда узнал силуэт человека-глыбы.
Казаки, тоже узнавая его, почтительно здоровались со знаменитым атаманом, водившим станичников на Азов около десятка лет назад. Валуй поспешил навстречу.
– Здорово, вечеряли, – остановившись перед Лукиным, атаман огляделся, насколько позволяла наплывающая темнота.
 – Слава Богу! – Валуй, сам не маленький, вдруг почувствовал себя рядом с ним как-то неуютно.
И невольно оглянулся. К ним уже спешили другие казаки. Валуй углядел уверенно шагающих Пахома, Михася, Лапотного. Чуть дальше приближались Борзята с Космятой и Сёмка. Не замечая неловкости, вызванной его появлением, Осип повернулся к Валую:
– Как казаки? Все готовы? Заболевших, раненых нет?
И только раздался его глубокий, густой голос, как спало, словно наваждение, непривычное ощущение неудобства. Приблизились, здороваясь, позади другие казаки, и  Валуй окончательно успокоился.
– Все в здравии и желают надрать турку задницу.
– Очень важное дело нам доверено. Сами понимаете. Ваня Косой давеча за вас ручался. Вы уж не подведите, хлопцы. Нельзя нам от крепости уходить не солоно хлебавши, совсем турок озвереет, решит, что казаков можно бить безнаказанно. А сколько там наших товарищей в плену томится!? Не сосчитать.
– Да что ты, Осип!
– Да не в жизнь!
– Да чё бы мы!
– И не сумневайся!
– Я и не сумневаюсь. А чтобы у вас тоже ни осьмушки сомнения не осталось, – он кинул на пол мешок, который все это время держал за спиной. – Вот, смотрите.
Борзята, переглянувшись с братом, осторожно развязал веревку. Развернул края мешка. И невольно отпрянул. На казаков смотрели несколько пар мертвых глаз. Обросшие, оскаленные,  жуткие человеческие головы заполняли мешок.
– Чьи это? – опешивший Борзята поднял взгляд.
– Наши! Казачьи и русские! Намедни турки со стен пятьсот голов скинули – пленных порешили.
– Зачем же они? – не понял Михась.
– Понятно зачем, – ответил Сёмка. – Сто бы мы их боялися.
– Точно так! – подтвердил Осип. – Но только просчитались вороги. Мы теперь только злее будем. Не успокоюсь, пока эту заразу под корень не выведем.
– Ни одного живым не оставлю, – сжал зубы Космята.
– За все ответят, – Валуй с трудом вытолкал слова через сведенные от ненависти, губы.
Осип нагнулся, накидывая завязку на устье мешка:
 – Так вот, казаки. Теперь думайте, как драться будете.
Тяжелое молчание стало ему ответом. Осип закинул мешок и, коротко попрощавшись, пошагал прочь.

Турки вяло постреливали из ружей, лучи огромных фонарей на утоптанной земле под стенами рисовали светлые дорожки. Раскидывая искры, летели вниз факелы, и вокруг них будто расплывались светящиеся круги. Тусклый свет охватывал в окружности не больше трех-четырех локтей, но факелов и просто горящей пакли янычары не жалели. Скоро под крепостью частые сполохи пламени освещали пустое пространство саженей на тридцать-пятьдесят. 
Словно чувствуя приближающийся штурм, османы в эту ночь вели себя беспокойно. Нет-нет напряженную тишину раскалывал гулкий пушечный выстрел, и ядро, крутясь в горячем летнем воздухе, как колобок на сковородке, улетало к насыпи, не причиняя вреда казакам.
Спалось плохо. Перед глазами стояли отрезанные головы пленных. Он думал о своих:  Красаве и Васильке. Как-то они, живы ли? Потом вспоминались погибшие при нападении ногаев родители, другие станичники, к горлу подкатывал невольный комок, и сон пропадал напрочь. Валую показалось, он так и не смог забыться, хотя команда на подъем все равно оказалась неожиданной. Наверное, все-таки малость задремал.
Стояла душная июльская ночь. Оглушающе гремели цикады в зарослях соседнего  перелеска. Где-то далеко за  мрачно молчащими стенами крепости еле заметно светало. Казаки уже топтались рядом, проверяя снаряжение, на позиции перед крепостью предстояло добираться ногами да тишком, не дай Бог что-нибудь звякнет. Коней оставляли под присмотром выделенных станичников.
Валуй рывком сел. Приклад самопала, заряженный еще с вечера, уперся в ладонь. Прямо на рубаху натянул тяжелую кольчужку. Накинув перевязь сабли через голову, подскочил, ощущая невероятную легкость и бодрость. По нужде отбежал в сторонку. И только  возвращаясь назад, вдруг почувствовал, как поднимается волной мелкая дрожь по телу, и начинают потеть подмышки.
Сотня, тихо переговариваясь, собралась в круг. Валуй не сразу понял, что стоит в середине, а казаки поглядывают на него, словно чего-то ожидая. Борзята кивнул, подбадривая брата. Он догадался, что должен что-то сказать. Как назло, все слова словно утренним ветром снесло.
– Казаки! – атаман глухо прокашлялся. Если уже ничего на ум не приходит, так и нечего огород городить. Валуй решил не мудрствовать. – Чего делать сами знаете, куда идтить и зачем – тоже. Так что говорить мне вам нечего. Что творят турки с нашим братом, мы вчера еще раз увидали… Отомстить им за это наш святой долг. И еще скажу: да хранит нас всех Богородица да казачий Спас. С Богом, казаки!
– С Богом, – тихо ответили ему десятки голосов.
Закинув ружье на плечо, Лукин повернул к крепости, держа курс на пятачок, загодя определенный для его сотни недалеко от стены. Казаки мелко крестили широкие плечи и пристраивались за ним. Тихо, строго, молчаливо. Все понимали  – впереди страшный бой, и не оставалось в голове других мыслей или слов, кроме как о предстоящей смертельной драке.
Валуй на ходу закинул голову к темному небу. Короткая молитва, произнесенная одними губами, наверняка сразу же попала в божьи уши. Как и сотни других молитв, звучащие в эти утренние часы вокруг крепости. Он осмотрелся. Ночная темень медленно, но неотвратимо впитывала в себя утренний свет и разбухала им, словно многолетний мох в густом лесу дождевой моросью. Почти пятьсот станичников, отобранных атаманами для самого важного боя в их жизни, бесшумно занимали места в строю.
Неожиданно у лаза, что темнел густым пятном шагах в двадцати от атамана,  раздалось громкое шептание и мимо, суматошно размахивая руками, пробежал один из помощников взрывника.
– Куда ты? – окликнул его кто-то из казаков, но тот промчался, не оглядываясь.
Заинтересовавшись, Валуй, отделился от немного замедлившейся колонны.  Вернувшись к подземному проходу, он замер, соображая у кого бы поинтересоваться, что произошло. Из лаза на коленях как раз выползал казак. Выбравшись на волю, он сел рядом с входом и принялся стаскивать сапог. Валуй узнал Арадова.
– Ваня, что там у вас? – атаман присел  рядом на корточки.
– Обвал, гадость. Завалил  шнур, – вытряхнув из сапога мусор, снова надел.
– Может, помочь чем?
– Уже делаем. Двое там – раскапывают. Хуть бы щелку на ту сторону выкопали, чтобы проскользнуть, – уже выручимся. Сейчас запасной шнур принесут – прокинем еще раз.
– А есть запасной?
– Есть кусок, последний. Давай быстрей, что тянешься? – вытянув руку мимо Валуя, он зло сплюнул.
Атаман оглянулся – к ним подбегал запыхавшийся помощник Арадова, прижимая к груди бухту шнура. Иван буквально выхватил драгоценную ношу. Рывком закинув моток веревки на шею, тут же нырнул в лаз. Помощник почесал затылок, не зная, что предпринять без команды старшего, и тоже опустился на колени.
– Слышь, паря, – Валуй тронул помощника – светловолосого юнца – за локоть.
Тот нехотя оглянулся.
– Чаго?
– А, может, лучше свечку там? На бочку поставить. А? Как, рассказывали, Казань взрывали.
Парень устало вздохнул. Ему не хотелось объяснять очевидные, как сам считал, вещи. Но спрашивал атаман, не уважить нельзя.
– Воздуху там мало, не горит свеча долго. Пробовали.
Валуй спешно кивнул, словно извиняясь за излишнее любопытство. Парень пригнулся, спешные звуки ползущего человека замолкли в глубине провала.
Подождав пока помощник скроется, Лукин выпрямился. Мимо, сосредоточенно и не глядя по сторонам, двигались казаки из других сотен. Свои уже ушли далеко вперед. Хмурясь, он сначала спешно пошагал, а затем побежал – надо было догонять сотню. Казаки, озабоченно косясь, поглядывали на сотника, но вопросов не задавали. Раз бежит, значит нужно. Не их дело – атамановы дела. Уже завидя впереди знакомые спины, решил не говорить станичникам про обвал в подкопе. На атаку надо настраиваться, а не чужими заботами голову забивать. В том, что Арадов сумеет вовремя подорвать стены, он почему-то не сомневался.   
Лукин догнал своих уже у каменистой насыпи по колено высотой, которую казаки сделали больше месяца назад – хоть какое-то укрытие при вылазках к стенам. Казаки деловито укладывались под ее защиту. Валуй нашел взглядом спину Борзяты. По дороге подумал, что не представляет, как бы он жил и воевал, не будь брата рядом. За все годы так привык, что Борзята стоит, лежит или бежит с ним бок о бок во всех их авантюрах и вылазках, а теперь и сражениях, что даже мысли не допускал куда-то идти или что-то делать без сродника. Откинув саблю на бок, чтобы не мешала лежать, упал рядом с братом. Тот поднял голову:
 – Чего там за сполох?
 – Ничего особенного, Арадов своим разгон давал – чего-то не усмотрели.
– Это он могёт,  – в посветлевшем воздухе видно было, как улыбнулся брат.
У Валуя защемило сердце: «Только бы вы все живы остались». Он прикрыл глаза, мысленно отгоняя минутную слабость.
– Ты чего? – Борзята что-то почувствовал.
– Да так, ерунда…
Брат испытывающее всмотрелся в сумрачное лицо Валуя. Старший Лукин попытался сохранить невозмутимое выражение. Наверное, получилось. Но Борзята, похоже, ни шибко-то поверил. Все-таки близнец. Тревоги брата он чуял на уровне спинного мозга, как и тот его. Но к чему придраться, не придумал.
Космята, повозившись, устроил на бугре перед собой ручницу с резным прикладом. Братья обернулись одновременно: они еще такую не видели. Борзята тут же поинтересовался, где взял. Старший Лукин тоже с любопытством выглянул из-за плеча брата. Степанков, проигнорировав вопрос, сосредоточенно и словно поддразнивая друга, выложил две сабли: одну – наградную, вторую простую татарскую из трофейных. Рядом легли два пистолета, три ножа… Задиристо улыбаясь, он глянул на Борзяту, мол, ну давай, придирайся, а я все равно вооружусь, как хочу.
– Ну, куркуль, – младший Лукин усмехнулся. – Зачем тебе две сабли? А как с тремя ножами воевать будешь?
Космята забрал в руки сабли:
– Не люблю, когда ладонь пустует, – ухватив две перевязи, закинул обе за спину на разные стороны. – И, вообще, не твое дело.
– А ружжо тако откель? - Борзята склонил голову, разглядывая узоры на прикладе.
– Ружжо? – Степанков, словно наслаждался любопытством друзей. – Ружжо в обозе нашел. Татарское.
– А чего я такого не видал?
– Не туда смотрел, видать, – он усмехнулся с видом превосходства.
Борзята не нашел, что  ответить. А, может, настроение не то, не до препирательства.
С другого бока Пахом Лешик поднял пальцем шапку, наползшую на брови. Негромко прогудел, наклоняясь к уху Валуя.
– Ты, Валуйка, давай, поаккуратней там. Я постараюсь близенько воевать. Ежли че, зови.
Валуй, уже открыл рот, собираясь решительно отказаться от пригляда, но в последний момент передумал. Сжав губы, кивнул. Кто его знает, может, и верно, помощь опытного казака понадобится. Не ему, так кому другому. Брату, вон. И, привычным движением почесав переносицу, громко вздохнул.
А в следующий момент, показалось, прямо под ними рвануло. Земля вздрогнула, словно не твердь была, а подпрыгивающее на огромных кочках дно телеги, казаков подбросило почти на локоть, и душная волна пыли, налетевшая от крепости, накрыла с головой. Задыхаясь и отплевываясь, оглушенный Валуй вскочил на ноги и в пыльном облаке, закрывшем огромный участок стены, и стремительно надвигающемся на них увидел, как выпадают  из нее и прыгают навстречу, словно лягушки, огромные куски крепостной кладки. Хищно пригнувшись, бросился вперед Борзята.
– Вперед, казаки, за Дон, за Родину! – атаман, ухватив поудобнее самопал и придержав брата за рукав, чтобы не забегал наперед батьки, дернулся навстречу разваливающейся стене.
Арадов все-таки не подвел! Валуй не видел, как в эти же мгновения за спиной и со всех сторон от крепости вставали в рост остальные бойцы всего пятитысячного казачьего войска и, ощетинившись дробинами, словно пиками, бросались к ее стенам. Как падали на бегу, сраженные осколками разрывающихся ядер. И как молча, не оглядываясь, занимали места погибших их товарищи.
Не видел, как с другой стороны крепости у противоположной стены, почти одновременно с этой вздыбившейся необъезженным жеребцом, рванули в осевший проем другие штурмовики, ведомые Татариновым. И как, словно наткнувшись на невидимый заслон – янычары встречали сплошными рядами, будто новой стеной, словно и не разваливалась каменная твердыня – растекались воины в островерхих шапках на тонкие ручейки и отдельные яростные капли. Как вспыхивала бешеная рубка, там где две силы сплетались, будто вязались неразрывной девичьей косой, гибельной, как коса одноглазой бабки-смерти. Как гроздьями слетали головы и подкошенными снопами валились располосованные тела. Своих и врагов. Станичников и янычар. Здесь, перед вечными стенами грозного Азова, намертво сцепились две силы, и ни одна не желала уступать.
Лишь потеряв почти половину полутьмы, казаки смогли прорвать отчаянную оборону турок. Все это он не видел, но знал: казаки в эти минуты, до белизны в пальцах сжимая сабли и самопалы, рвутся в город. И уже нет дороги назад. Даже потеряв голову, и падая с пулей в груди, казак будет стремиться сделать хотя бы несколько шагов. Тянуться уже слабеющими руками к курку и ножу, чтобы забрать с собой врага, а лучше двух. Теперь только мертвый казак, свалившись, прекратит двигаться вперед, да и то, может, и не дыша, скрипя судорожно сжатыми зубами, поползет на врага. Слово и не человек он, а сама смерть.
Не успели станичники добежать до развалин, как крепость вздрогнула от еще двух взрывов, это взлетела в воздух башня, поднимающаяся между Азовской и Султанской стеной, а следом Наугольная. Во все провалы одновременно бросились штурмовые отряды казаков, возглавляемые самыми отважными атаманами: Старым, Каторжным, Петровым. Со стороны Азова в стругах атаковала тысяча, а точнее то, что от нее осталось, после выделения штурмовых групп Ивана Косого.
Валуй бежал, не оглядываясь и не думая о том, что сейчас происходит вокруг него и за спиной. Мысли исчезли вместе с первым шагом к стене. Оставалось лишь  желание побыстрее проскочить разрушенную преграду и встретиться с врагом лицом к лицу. Как долго он об этом мечтал!
Рядом, не обгоняя и не отставая от него, неслись казаки, разевая рты в сумасшедшем «Ура». Кто-то мчался молча, каменея лицом и сберегая силы на скорую схватку. Первые станичники уже кидали связанные лестницы через глубокий ров. И тут же, балансируя, как канатоходцы, перебегали по перекладинам. Увидев краем глаза ускорившихся бойцов пахомовского десятка, Валуй поддал:
– А ну, за атаманом!
Вряд ли его услышали в оглушающем грохоте падающих булыжников, который заглушал, может быть, лишь яростный рев казаков. Когда он запрыгнул на первый обломок кирпичной кладки с него высотой, камни уже не скакали навстречу, но пыль густой завесой по-прежнему скрывала стену и все, что творилось за ней, расходясь клубами в ширину и захватывая все новые пространства. Такого густого и всеохватывающего пыльного облака Валуй никогда не видел. Кто-то толкнул его, запрыгнув на эту же глыбу. И тут же заботливо придержал под руку. Валуй покосился и, узнав Сёмку, сиганул на следующий кирпичный обломок стены.
Спина брата качалась уже саженях в пяти от него и стремительно поглощалась пыльной тучей. Один за другим и остальные казаки, словно исчезали в душной мути, несуществующей преградой встающей впереди. Валуй спрыгнул на каменистый навал, поднимающийся к стене, прикрыл рот рукавом рубахи и рванул в неведомое. Воздух снова, словно загустел и вздрогнул – это казаки Ивана Косого взорвали Азовскую стену, выходившую на залив. Под непрекращающимся ни на секунду обстрелом десяток отважных прорвался через глубокий ров, заполненный водой, и  умудрился на плечах донести под стену лодку с порохом. Никто из героев не выжил.
Кругом что-то кричали по-русски и по-турецки, гремели выстрелы самопалов, кто-то упал прямо под ноги, Лукин с разбега перескочил его, даже не глянув. Запорошенные пылью глаза все равно бы не успели узнать казака.
Щурясь, Валуй выскочил  на гребень разрушенной стены и с ходу врезался дулом самопала в живот набегавшего из мути турка с густыми усами и бритой бородой. Дуло легко пробило легкую красную рубаху и почти на два вершка вошло в тело. Изменившись в лице, турок выронил не нужную уже пику из ослабевших пальцев. Прижав ладонь к животу, тут же окрасившуюся в красное, начал валиться на атамана. Оттолкнув врага, Лукин вскинул голову: на него набегали, резко обрастая плотью мутные фигуры. Сразу несколько. На секунду показалось: он остался один на один с турками, а рядом никого. Невольно оглянулся. Где же остальные казаки? Но секундная слабость прошла, как будто и не было. Уже, свирепо скаля зубы, рубился, откинув ненужный самопал в сторону, чуть позади атамана Космята. Наседал на двоих турок слева сосредоточенный Пахом Лешик, справа кто-то валился вместе с врагом, сцепившись в последнем самом крепком объятии. 
А в следующий миг Валуй вскинул саблю, защищаясь от крепкого удара – аж, болью отдало в локоть. Он поморщился, переводя кривой ятаган противника под себя, и бездумно, но мощно тыкаясь лбом в переносицу турка, прямо под высокий колпак из красной ткани. Не ожидавший удара в лицо, враг закатил глаза и кулем осел перед ним. В плечо толкнули. Атаман вскинул саблю и тут же отпустил: на развалинах становилось тесно. Со всех сторон лезли, карабкались на насыпь, перебегали казаки. Толкнувший его незнакомый станичник с самопалом в руках, уже проскочил мимо. Валуй сиганул вперед, одним разом преодолевая сажени три. Удачно  приземлившись, успел подивиться собственной прыти, и тут же забыл: впереди на скапливающихся казаков полукругом наседали турки. «Не меньше сотни», – определил атаман на глазок. Пыль понемногу редела, и Валуй уже видел силуэты врагов почти в резкости. Ухватив в левую руку нож, вскинул саблю над головой. Широко шагнул, вливаясь в свирепую схватку. Успел удачно отмахнуться от невысокого и шустрого турка, зацепив того по шее. Внезапно вражеские ряды зашатались, и янычары, панически оборачиваясь, начали падать там, где стояли.
Ничего не понимая, Валуй замер. Остановились и остальные станичники, озадаченно поглядывая вперед. Прошло несколько секунд, и из пыли неожиданно выступили незнакомые казаки, продолжающие рубиться с уцелевшими турками. Штурмовые сотни поспешили им на помощь. С двух сторон сотню янычар порубили, как молодые деревца, почти без сопротивления.
– Наум! – крикнул рядом кто-то. Ты ли?
По голосу Лукин узнал Муратко.
– Я, – яростно ощерился стройный казак с длинной бородой и в дорогом купеческом кафтане, опуская окровавленный топор, – давно вас поджидаем.
– Чего там, впереди?
– Эти вас караулили, им лабец уже, но там их еще, как грязи.
– А вы как здесь?
– Долго объяснять. Нас тут всего два десятка, со мной половина, остальные ворота открывают. Если вышло, значит и остальные казаки уже внутри. Так что не отставайте. Думаю.., – он не договорил – в оседающей пыли проявились сразу около сотни янычар и с ходу бросились в драку.
Наум и его казаки первыми приняли их на острия сабель. Но следом выбегали еще десятки турок. Сражение закипело с новой силой.
Валуй бил, отбивал удары, прикрывался саблей от летящего на голову оружия. Тыкал куда-то в животы ножом. Попадал, мазал, снова бил, успевая уворачиваться. Падал и вскакивал, прыгал и вертелся волчком. Стихия боя захватила целиком. Валуй уже не разделял врагов на отдельных бойцов, он видел перед собой единое махающее мечами, кинжалами, булавами, бердышами и топорами, целящееся в него из арбалетов, янычарок  и пистолетов многорукое чудовище.
В какой-то момент он понял, что на долю мига опережает движение этого обезумевшего от запаха крови урода  и успокоился. Он никогда ранее не чувствовал себя в бою настолько собрано и точно. Валуй ни позволял себе ни одного лишнего движения, ни одного бесцельного взгляда. Глаз мгновенно выхватывал из толпы новую мишень, и тело самостоятельно находило нужное решение. В какой-то момент он перестал ощущать себя человеком, превратившись в разящее божество. Во всяком случае, ему так показалось, когда, оглянувшись, увидел вокруг, словно выкошенную полянку. В центре и по краям грудами накиданы были тела в войлочных колпаках, в окровавленных рубахах, без голов и разрубленные до пояса.
Он только один раз вынырнул из  горячки боя, заметив болезненно ссутулившуюся знакомую спину. Брат Борзята! Ранен? Заглянув в лицо родного человека, в первый момент не понял, кто перед ним. Челюсть брата, завернутая на бок, казалось, искусственным приспособлением. Он мычал, а палец показывал на лицо. При этом Борзята оставался спокойным и уверенным в себе.
Решение пришло неожиданно легко. Замахнувшись, Валуй коротким тычком справа врезал брату в челюсть. Раздался болезненный хруст. Вскрикнув, брат схватился за лицо. Глаза его мгновенно наполнились слезами. Зато челюсть вернулась на прежнее место. Удовлетворенно кивнув брату, Валуй подал выпавшую саблю. Тот замычал, благодарно кивая, и крепко ухватываясь за рукоятку.
– Держись рядом, – увидев выбегающих из проулка турок, атаман снова, словно трансформировался в боевой механизм.
Первым набегающих турок встретил Пахом со своими чигами. Врубившись в строй янычар, он обернул оскаленное лицо, мол, скоро вы там? Братья дружно бросились вперед.
Теперь все время он старался удерживать в поле зрения Борзяту. Помог вдруг проявившийся объемный взгляд. Не понимая как, Лукин видел не только перед собой, но и каким-то волшебным образом за спиной и по бокам. Он не мог объяснить словами то, что ощущал в это время, но потом, уже после сражения понял, как можно назвать это состояние одним словом. Раж! Система Спаса, вложенная в его голову отцом и дедом, проявилась в самый подходящий момент. Вряд ли бы он выжил в этом бою без умений характерника. Пару раз он спасал брата от неминуемой смерти.  Борзята вскоре отплатил ему той же монетой, приняв удар алебарды, предназначавшегося Валую, на кольчужку. Крепкий металл выдержал, а подоспевший казак из сотни помог добить врага.
Постепенно бой растекался по улочкам города. Казаки сумели передавить, перемочь вражью силу и, словно весенний поток через прорвавшуюся плотину, ринулись за обломки крепостной стены, оставив на ее каменистой поверхности не менее двух сотен бедовых русских головушек и раза в два больше турецких.
Беспощадная сеча с ворогами продолжалась внутри крепости. Турки не сдавались. Сами не жалеющие врагов, попадающих к ним в руки, вполне обосновано янычары и сипахи  не ожидали того же от извечного противника. Яростно вгрызаясь в брусчатку родных улиц, цепляясь за дома, заборы, углы, турки превращали каждый кусочек города в бастион…  Янычары умели воевать и, как и казаки, не страшились смерти. Сажени, которые станичники помаленьку отвоевывали у осажденных османов, обильно поливались казачьей кровушкой.
Валуй вместе со станичниками, с трудом преодолевая крепкое  сопротивление осажденных, продвигался к центру крепости по одной из улочек города. Сотни давно перемешались, и уже нельзя было сказать, где начинается одна и закачивается другая. Десятки еще старались держаться поблизости, но в яростном бою и это удавалось не всем. Лукин временами выхватывал из сечи знакомые лица станичников и тихо радовался, что они  живы и в строю. На одном из перекрестков куда-то свернули запорожцы, и больше в этот день Лукин их не видел.
Когда Валуй впервые сумел разглядеть врагов повнимательней, он на какой-то момент растерялся – против него стояли такие же казаки, как и он сам, только с голыми подбородками и одетые по-другому – в ярко красные высокие шапки и янычарские долармы – халаты, подоткнутые за пояса. Казаки тоже предпочитали кафтаны или зипуны ярких расцветок. Как и многие станичники, под халат янычары напяливали кожаные или металлические кольчужки. А лица!? Все казачьи!
Из легкого оцепенения его вывел Осип Петров, каким-то чудом оказавшийся рядом в самый нужный момент. Он отбил уже опускающийся на голову Валуя топор, ударом огромного кулака отправляя его хозяина в небытие. Осуждающе цокнув, качнул головой и обернулся к следующему противнику. Одним взмахом страшной сабли он рассек его в поясе на две половинки, прямо по кожаной рубахе. Верхняя часть врага отвалилась, на сапоги огромного казака, давно уже грязные от крови, ручьем полилась еще одна порция красной влаги.
Валуй, хоть уже и считал себя привыкшим к виду разрубленных тел, но тут отпрянул, чувствуя, как тошнота забивает горло. Осип исчез в сутолоке боя, а Лукину вдруг стало стыдно. Он понял, что злится на самого себя. Так, по глупости мог же и погибнуть! И не увидеть, как Азов станет казачьим городом, и на этих улочках начнется другая – мирная и честная жизнь. Зарычав, и сглотнув тошнотворный комок, он рванул в самую гущу сражения. И сразу двоим туркам ярость казака стоила жизни. Оба умерли, не успев сообразить, что произошло – сабля атамана снесла две головы одним ударом. Он больше не терзался муками совести, отправляя на тот свет очередного так похожего на его товарищей врага. 

Глава 29
Постепенно поднималась жара.  Здесь, на узких улочках старинного города, куда не проникал освежающий ветерок, она особенно донимала. Турки теснились, падали под ударами казаков, но на их место тут же протискивались другие. Иногда казалось, янычар становится даже больше. Валуй не знал, что в определенный момент  часть врагов, сбитая со стен натиском их товарищей, влилась в армию сражающихся на улицах, временно остановив продвижение казаков. Но и враги не догадывались, что это был их последний и недолговечный успех. Остановить казаков, почувствовавших слабину вечных врагов, уже не смогла бы и вся турецкая армия.
Улочка, по которой продвигался Валуй со своей штурмовой сотней, начала постепенно забирать в гору к видневшейся на ее вершине внутренней крепости Таш-кале. Под ноги то и дело попадали изрубленные тела, к удовлетворению Валуя, в основном турецкие. Залитая кровью земля скользила под сапогами. Мухи роями кружили над трупами. Разгоревшиеся горячие солнечные лучи  немилосердно палили казачьи головы. Руки временами отказывали от усталости, головы кружилась от сладковатых запахов крови и вывалившихся внутренностей. Где-то после обеда казаки невольно сбавили натиск.
Янычары тоже устали, но тут, почувствовав крохотную возможность остановить казачье продвиженье, уперлись на небольшом пригорке, куда до этого согнали штук пять телег, устроив высокую преграду. Укрывшись под ее защитой, они выставили в щели приготовленные янычарки и быть бы казакам убитыми, ка бы не Осип Петров, заметивший их приготовления чуть раньше. Его громовой голос, вовремя скомандовавший «на землю», спас, наверное, не меньше двух десятков жизней. Большинство пуль ушло в воздух. А в следующий момент казаки без всяких криков, молчком, бросились на тележный завал. Валуй одним прыжком перепрыгнул высокий тележный край, поднимающийся у стены, и, еще не опустившись, встретился взглядом со здоровенным янычаром. Тот, прищурившись, ожидал казака с выставленной саблей. Лукину ничего не оставалось, как продолжить прыжок. Подошва сапога скользнула по лезвию, и вероятно, расползлась пополам, но вторая нога с хрустом врезалась в горло врага. Булькнув, он откинулся назад, сминаемый весом Валуя, и затих на тележном колесе.
Рядом прыгали на выставивших оружие турок другие казаки. И не всем везло так, как атаману. Кто-то грудью налетел на вражескую пику, остекленели казачьи глаза и из уголка рта потек черный ручек. Пока турок освобождал оружие, подлетевший станичник, Лукин узнал Сёмку, раскроил его голову какой-то деревянной дубиной, может, куском оглобли.  Уже прорвавшись на ту сторону, Валуй вдруг услышал громкие хрипы и глохнущее рычание человека где-то рядом, внизу. Быстрый взгляд в сторону звука нашел содрогающуюся широкую спину янычара. Но хрипел не он. Звуки доносились из-под тела турка. Углядев под ним вихрастую казачью голову, Валуй рывком скинул уже мертвого врага в сторону. И не узнал станичника. Залитый кровью врага, мокрый, липкий, тот, отплевываясь, кое-как сел.
– Чего так долго? – были его первые слова, после того как казак прокашлялся. – Я кричу, кричу…
– Михась, ты что ли?
– Я, кто же еще?
Валуй всмотрелся в поверженного янычара. На месте его горла зияла страшная рваная рана, как будто оттуда вырвали кусок. Лукин уже притерпелся к крови, но здесь его снова передернуло – казак перегрыз врагу горло. Сделав над собой усилие, он отбросил, будто износившийся сапог, ненужные сейчас мысли:
– Ты как, не ранен?
– Нет, вроде.
– Ну, тогда догоняй.
Оставив Колочко подниматься самостоятельно, Лукин, торопясь, пошагал вперед – бой разворачивался уже саженях в двадцати выше на следующем завале из каких-то бочек. Янычары пока успевали  к моменту потери одного укрепления выстроить следующее. В рядах нападающих Лукин признал серый кафтан брата.
Неожиданно прямо на него из-за угла уходящей в сторону улочки выскочили несколько оборванцев. Худые, грязные, босые. Ветер трепал длинные растрепанные бороды. В первый момент они растерялись. Валуй на всякий случай поднял саблю, давая понять непрошенным гостям – здесь им без боя ничего не достанется. Доходяги переводили неуверенный взгляд то на сражение, постепенно поднимающееся выше, то на Валуя.  Все четверо были с пустыми руками, и Лукин чуть опустил оружие. Наконец, разобрав, что перед ними казак, оборванцы разом подскочили к атаману. И, не обращая внимания на выставленное лезвие сабли (могли и порезаться), радостно ухватили его за руки. Валуй не успел отстраниться, а в следующий момент его плечи затряслись, как в лихорадке: доходяги усердно выражали восторг.
– Да уймитесь вы! – он придал голосу свирепости.
Это подействовало. Один из доходяг, приложив ладонь к груди, склонил голову:
 – Братец, казак, мы русские,  с плену бежим. Охранники все попрятались, и мы тоже дай Бог ноги. Мы, – он обвел рукой живо слушающих его речь товарищей. – Вас искали. Хотим воевать с турками. Дадите оружие?
Валуй улыбнулся:
 – Оружия тут немерено – вот, – он указал подбородком,  – сабли и ятаганы валяются, кому чего нравится. Если умеете, берите и присоединяйтесь – мы любой помощи рады.
– Сумеем, небось. Не сложнее, чем топором. А им я знатно.
Второй высокий оборванец, потрясая двумя клоками седой бороды, прохрипел:
– Я их зубами рвать буду, ну и ятаганкой малость.
– Добре, действуйте. Наши – вон, – на всякий случай подсказал он и поторопился к сражению, перевалившему уже через завал из бочек.
Доходяги бросились собирать оружие убитых янычар.
На подходе его остановили. Оказалось, Осип распорядился разделиться на десятки и воевать по очереди – на узкой улочке все равно больше чем четверо-пятеро бойцов в ряд не помещалось. А так, не мешая друг другу, все понемногу отдыхали. Валуй, согласно кивнул головой и, с удовлетворением найдя взглядом своих станичников – Борзяту, Сёмку, Пахома и Космяту, направился к ним. Уставшие казаки подвинулись, и он, опершись о стену спиной, сполз по ней на утрамбованную землю – чем дальше уходили от торгового центра города, тем меньше брусчатки встречалось казакам.
Вдоль стен высоких дувалов по сторонам улицы сейчас отдыхало около пяти десятков казаков из разных сотен. Еще десяток глухо рубился буквально в двадцати шагах от крайних станичников. Несколько казаков по команде одного из атаманов переносили в первый попавший пустынный двор погибших бойцов. Валуй насчитал одиннадцать тел. Станичники, подхватывая их за руки и ноги, если было за что хвататься, скрывались за деревянными воротцами.  Лукин хмуро отвернулся – еще немного и он начнет привыкать к виду смерти. За последние два месяца душа волей-неволей зачерствела, и он уже не так сильно переживал, видя гибель человека. Но совсем не переживать не мог.
С другой стороны от него двое станичников перевязывали незнакомого казака, раненного в бедро. Один, обхватив со спины скрипящего зубами товарища, придерживал, второй пытался наложить повязку на разрубленное бедро. С горечью Валуй понял – не жилец. И в который раз пожалел, что нет с ними Вруна Дарони – он наверняка нашептал бы чего, и казак остался жив. Говорили, Дароня здоровеет на глазах, будто и рана почти затянулась, а из госпиталя не сбегает, поскольку у него там вроде как зазноба появилась. Валуй догадывался, кто такая. А вот начет раны сомневался – уж, больно опасно его стрельнули. За неделю не оправишься. «Ничего, главное руки-ноги на месте. Остальное заживет».
Напротив Путило Малков из Раздор накладывал длинный лоскут на голову Муратко, приговаривая: «Потерпи, миленький, это пустяки, заживет». Тот сидел, не двигаясь и никак не реагируя на движения товарища, словно это сейчас не ему оказывали помощь, а кому-то другому. Валуй окликнул бывшего сотника:
– Муратко, как тебя, шибко?
Станичник, не поворачивая головы, процедил:
– Ерунда, побрил янычар малость.
Валуй недоверчиво покосился на Путилу. Завязав узел на затылке товарища (вверх уставились два кончика повязки, словно у бабы платок-кичка), тот подтвердил:
– Жить будет.
От завала доносились ухающие и ахающие крики, лязг металла, иногда их перебивал предсмертный крик. В гуще сражающихся Валуй разглядел мощную спину Осипа Петрова. Он один занимал треть улицы.
Штурмовики продолжали теснить турок. Османы старались отвечать на каждый казачий удар, но уже той ярости, что встретили донцы у янычар в начале штурма, в действиях врага не угадывалась. Несмотря на несколько раз подходившие к ним подкрепление, враги понемногу отступали.
– А ведь сдулся янычар, – Сёмка прикрыл глаза ладошкой, разглядывая упавшего турка, через которого только что переступил кто-то из станичников.
Казаки дружно повернули головы в ту же сторону. Драка разворачивалась на гребне очередной кучи каких-то арб, Казаки с разбегу запрыгивали наверх, с ходу отбивая встречные выпады пик и сабель. Один за одним падали к их ногам неуступчивые янычары. А вот и казак свалился на спину, оглушенный сильным ударом. Нет, не оглушенный – казаки присмотрелись внимательней – мертвый.
– А чего там, наверху? – Космята поднял глаза повыше. – Ишо крепость какая-то?
– То их главная ставка, крепость Тас-кале – там наместник сидит, – Сёмка задрал голову, прищуриваясь на ее высокие и мощные стены.
– Там они, наверное, и засядут, попробуй, выкури, – к разговору подключился Муратко.
Валуй узнал его по голосу.
– Ничё, – Борзята с трудом сплюнул – выправленная ударом брата челюсть болела, – выкурим и ошуда.
Сёмка тут же хмыкнул:
– Во, ишо один низовой объявился, сепелявит, пости как я.
Казаки хохотнули, а Борзята, сдерживая болезненную улыбку, показал Загорую язык.
В эти минуты бои кипели по всему городу. Казачьи сабли с усилием рубили человеческую плоть, тупясь о кости и наручи. Сипахские щиты-калканы разлетались в щепки под топорами и кистенями, а крепкие металлические колпаки сминались в лепешки. И везде земля пропиталась кровью. По всем улочкам нельзя было ступить, не запачкав сапоги в красных лужах.
Откуда-то с востока поднимался высоченный черный столб дыма, словно там горела смолокурня. Чуть слышно, но часто стреляли с другой стороны Азова – вероятно, там янычары огнестрельного зелья богато припасли. Вдруг из узенького – одному пройти – проулка, саженях в десяти ниже по улице, вывалился вооруженный секирой янычар. Не успев сообразить, что перед ним казаки, он сделал несколько шагов навстречу. Следом выскочили еще три турка. Первый, наконец, разглядев врагов, резко остановился, выставив оружие перед собой. Остальные тоже замерли, лихорадочно шаря взглядами по серьезным лицам казаков. Крайние станичники уже поднимались.
– Сдавайся, янычарка, – по-турецки предложил кто-то.
Валуй тоже выпрямился, вытягивая саблю из ножен. Рядом вставали товарищи.  Борзята опередил всех. Выскочив перед врагами, он остановился, направив на них трофейный пистолет:
– Руки задирай!
Первый янычар неуверенно оглянулся на замерших товарищей:
– А не убьешь?
– Как вести себя будете, – Валуй приблизился к брату.
Турок невольно сравнил близнецов и, не найдя внешних отличий, вздохнул:
– Ваша взяла, – секира упала на землю.
На нее упали еще две секиры и перепачканный в крови ятаган. Янычары выстроились в ряд.
– Ты глянь, – Борзята кивнул на ятаган, придерживая болящую челюсть, – а кровушка-то, поди, наша, казачья.
Валуй поднял грозный взгляд:
– Чья?
Янычары занервничали:
– Эй, – первый обеспокоено глянул на братьев, – вы же обещали в живых оставить.
Вперед выступил Космята:
– Это кто тебе, вражья морда, обещал?
– Так.., – янычар, сообразив, что обещания не слышал, словно поперхнулся.
В следующий момент три крайних турка дружно дернулись к кинутому на землю оружию. Но тут же замерли, словно передумали. Три сабли свистнули одновременно, одна булава опустилась на затылок дальнего турка чуть попозже, и он еще успел вскинуть руку, защищаясь. Булава не почувствовала преграды. Четыре тела пустыми мешками рухнули на собственное оружие. Казаки деловито вытерли сабли о халаты врагов и брезгливо покосились на убегающие под откос головы, из которых хлестала темнеющая на глазах кровь. Никто даже не подумал их останавливать. Пахом Лешик, опустив булаву на землю, задумчиво уставился на вход в проулок:
– Посмотреть бы, чаго там, а? – он поймал взгляд Валуя. 
Тот поднял голову:
– Можно и глянуть, – Лукин оглянулся. Казаки уверенно продвигались верх по склону к внутренней крепости. На смену уставшим товарищам по команде Осипа поднимался по склону следующий десяток. Пока обойдутся и без него. –  Борзята, Космята, идете?
– А давай.
– Почему нет.
Пахом, пропуская Валуя, вскинул на плечо булаву. Космята, еще раз оглянувшись на рубящихся  товарищей, пристроился последним.

Глава 30
Проулок загибался дугой. Высокие стены огораживали его от дворов, за которыми, казалось, полностью отсутствует жизнь. Ни звука, ни шепота не доносилось до казачьих ушей. Шагали сторожко, в каждую минуту ожидая какой-нибудь пакости от турок. За третьим поворотом проулок уперся в крепкие оббитые металлическими полосами ворота. Казаки остановились.
– Сломать, что ли? – Космята подергал даже не трепыхнувшуюся калитку.
– Тут, поди, таран нужон, – предположил Пахом.
– А давайте перелезем, – Борзята, кинул саблю в ножны, передвинул их на спину. – А ну, подсади.
Валуй и Пахом, раскорячившись, подставили переплетенные ладони. Борзята, отступив на несколько шагов, с разбегу оттолкнувшись от приготовленной «ступеньки» ногой, взлетел на ворота. И уселся верхом.
– Ну, чего там? – Валуй вытер ладонь о штанину.
– Похоже, тут блоки для стен делали. Глину мешали.
– А люди есть?
Космята не ответил. Улегшись животом на кромку дувала, перекинул ноги на ту сторону, и тут же исчез с глаз станичников. Стукнули ступни во дворе, загремел засов, и калитка распахнулась.
Обширный двор, вероятно, покидали в суматохе. Посредине валялись брошенные лопаты, в огромной лохани затвердевала недомешанная глина. Здесь же подсыхали в формах саманные строительные блоки, некоторые оставались полу заполненными. Три приземистых барака, выстроились рядком в его дальнем конце. Не сговариваясь, казаки вытянули сабли, Космята ухватил в другую руку пистолет.   
Крайний барак поскрипывал распахнутыми дверьми. Космята осторожно заглянул:
– Похоже, здесь охранники жили.
– Пусто?
– Ага.
Барак с другой стороны, просвечивающий широкими щелями, – явно хозяйственное помещение. Гришка ударом ноги выломал хлипкий замок. Дверка с размаху стукнула о стену, Пахом остановился в проходе:
– Лопаты, носилки, всякий хлам, –  он махнул рукой.
К среднему бараку, внимательно поглядывая на его крохотные оконца,  приближались медленно. Все ощущали исходящее от строения тревогу и страх – война обострила чувства. Валуй одной рукой (во второй сжимал саблю) открыл внешний засов. Казаки изготовились. Атаман, толкнув дверь плечом, первым заскочил внутрь. Казаки, заглушая топотом сапог женский визг, рванули следом.  И остановились ошарашенные. Десятка два девушек и женщин с непокрытыми головами и в длинных одинаково серых платьях прижимались к дальней стене.
– Вот те на, – Космята  почесал затылок.
– Вы чьи, девушки, будете? – в сумрачном помещении Валуй почти не видел их лиц.
– Валуйка! – бешенный крик, вырвавшийся из толпы женщин, заставил казаков вздрогнуть.
В следующий момент, расталкивая соседок, вперед выскочила худенькая девушка. Через секунду она повисла на шее атамана.
Роняя саблю, Валуй крепко сжал тоненькое дрожащее тельце сестры.
– Красава, ты ли? – Борзята подбежал к ним.
Девушка отстранилась и, узнавая брата, крепко обняла его второй рукой. Слезы полились из глаз казачки. Рыдая, она все крепче прижималась к родным братьям, словно боясь, что они исчезнут, так же внезапно, как появились. Все трое на какое-то время потеряли ощущение времени. Казаки, смущенно и радостно улыбаясь, отворачивались.
– Надо же, вот так встреча, – пробормотал Космята, вставляя саблю в ножны. Пистолет пока оставался в руке.
Пахом скомандовал:
– А ну, красавицы, выходи на свет Божий.
И словно прорвало плотину. Враз заревев и, наконец, осознав, что свободны, женщины бросились обнимать окончательно растерявшихся казаков.
Когда улеглись первые страсти, Валуй забеспокоился. Пора уходить – там казаки сражались без них, но и оставлять женщин без защиты тоже не хотелось. Красава, то и дело утирая покрасневшие глаза, не переставая счастливо улыбаться, не отходила от братьев ни на шаг. Поворачиваясь к казакам, она пыталась прикрыть рукой страшный шрам на лице. Но разве его спрячешь. Рубчатый шов тянулся через все лицо, выворачивая верхнюю губу. Лукины, конечно, заметили, но, понимая состояние сестренки, старались не обращать внимание на уродство. Главное, живая, а шрамы – дело второе, а то и третье. Не из дома, чай, освободили.
– Слушай, сестренка, – наконец решился атаман, но договорить ему не дали – женщины кого-то лупасили у бараков. 
– Это что такое? – Космята подоспел первым.
Бывшие рабыни послушно расступились, и казаки увидели лежащую на полу смуглую немолодую женщину, разлохмаченную, в таком же платье, как и у остальных.
– Это Ферузка, – вперед выступила черноволосая девушка с большим родимым пятном на лице. – Охранница. 
– Она смыться хотела, вон как переоделась, – подсказал кто-то из толпы.
Подошли и остальные станичники. Ферузка, подняв расцарапанное лицо, смело взглянула на казаков. Валуй переглянулся с Пахомом:
– Чего делать будем?
Тот переложил булаву на другое плечо:
– А нехай сами  решают. Как скажут, так и сделаем.
– А ты что думаешь, Красава?
Ферузка перевела взгляд на девушку, на миг в нем вспыхнула призрачная надежда, и погасла. Она уперлась на руки и поднялась.
– Я бы ее отпустила, – тихо проговорила девушка.
Казаки удивленно вскинули глаза, а охранница потупилась. Щеки Ферузки вспыхнули.
Женщины неуверенно зароптали. Какая-то некрасивая девушка с выпяченными зубами спросила, скрестив руки на груди:
– Ты, чего, Красава? Она же нас била, издевалась.
Девушка тяжело вздохнула:
– Била же – не убила. Вот и всыпать ей плетей побольше, и пусть живет.
Женщины зашумели, мнения разделились. Ферузка напряженно замерла, не поднимая головы и не двигаясь. Прекрасно осознавая, что в эти минуты решалась ее судьба, надсмотрщица старалась не встречаться с бывшими ясырками взглядами, чтобы не раздражать их. Фаталистка, как многие мусульмане, она готовилась принять смерть достойно. Но маленькая надежда еще не оставила ее. И надежду эту звали – Красава. Ферузка надеялась, что казачка не забыла маленькое добро, сделанное ею по велению не окончательно зачерствевшей души.
– Ладно, – оборвал Валуй разноголосицу. – Всыпьте ей, как сестренка сказала, а казнить мы никого не будем – не палачи.
– Тем более бабу, – вставил слово Борзята.
Подхватив не сопротивляющуюся охранницу под руки, женщины повлекли ее к скамейке у стены. Кто-то побежал искать Ферузкин кнут, приговаривая: «Отольются тебе наши слезы». Братья отвели сестренку в сторону.
– Вы можете тут закрыться. Думаю, пока идет штурм, туркам будет не до вас, а потом и тем белее. А наши, сама знаешь, русских ясырок не обидят.
– Вы что, меня бросить хотите? – девушка вскинула брови. – Да ни за что. Я теперь вас ни на шаг не отпущу.
– Нам же воевать, – растерялся Борзята. – А это не бабское дело.
– Не бабское, зато я знаю, где Василька держат.
– Василёк тоже здесь?
– Живой братишка!
– И где?
Братья окружили сестренку, готовые бежать или прорываться сейчас хоть в самую крепость Таш-Кале.
Красава понизила голос:
– Здесь недалеко, во дворе у той крепости в яме сидит, – она кивнула на золотистые купола, возвышающиеся над ближайшей стеной. 
– Ты точно знаешь?
– Я его на днях видела и, между прочим, кинула ему кусок лепешки. Его вообще не кормят там. А лепешку мне Ферузка и дала.
– Потому и пожалела?
– Да, и поэтому тоже. Может, эта скиба нашему братишке жизнь спасет.
– Покажешь где?
– Конечно, покажу.
– Лады, зараз наших проведаем, и идем. Мало ли чаво там.
Оглянувшись, Красава вдруг замешкалась.
– Чего еще?
– Она опустила глаза:
-– Я бы это, подруг с собой забрала.
Валуй оглянулся: несмело поглядывая на них, недалеко переминались  с ноги на ногу три девушки.
– Эти что ли?
– Ага.
– Ну и что вы там все трое делать будете? – Валуй обреченно вздохнул, уже понимая, что сестренку не переспоришь.
– Как что? – она невинно хлопнула ресницами. – Раненых перевязывать.
Борзята хмыкнул:
– Да нехай идут, только подальше в тылу держатся.
Атаман вздохнул:
– Ну, как тебе откажешь.
Сестренка радостно крутанулась. Чмокнув брата в щеку, отбежала к подругам. Склонившись головами и поглядывая на казаков, они горячо зашептались.
– Казаки, – Валуй повысил голос, – айда отсель.
Космята словно только и ждал команды. Живо подскочил к братьям, приобнял их за плечи:
– Слышь, Валуй, ты это…, – он суетливо утер нос, – ну, познакомил бы с сестренкой, че ли.
Валуй, незаметно освобождаясь от объятий, изумленно глянул на друга. Такого смущенного Космяту он еще не видал:
– Конечно, познакомлю. А тебя ее шрам не смущает? Я, похоже, догадываюсь, как он появился.
– Я тоже, – тихо поддержал брат.
– Да ну вы чё? Причем тут шрам, вообще?
– Добро, – выйдя за ворота, Валуй оглянулся, – Красава, подойди до меня.
Космята, словно налился малиновым соком. Борзята с Пахомом дипломатично отстали.

Глава 31
К вечеру янычары заперлись уже за четвертым или пятым завалом из повозок. Видно было, как в щелях баррикады затаились красные пятна долармов. Янычары не стреляли, ожидая действий казаков. Станичники тоже не нападали – устали. Осип Петров, посоветовавшись с атаманами штурмовых сотен, дал команду отдыхать. Заморенные казаки отступили саженей на тридцать от телег, скрывшись  от глаз янычар за небольшим поворотом улицы, и выставив охранение, попадали на теплую, покрытую ржавыми пятнами землю. Солнце, бардовое, страшное опускалось за последним оплотом турок – внутренней крепостью. Яркие лучи освещали полукруглые маковки ее строений, выглядывавших из-за мощной стены. Сюда, на узкую улочку солнечный свет уже не проникал.
До крепости оставалось еще не меньше двухсот сажень.
Валуй, покричав, собрал остатки сотни вокруг себя. Казаки подходили, еле волоча ноги.
– Да, – протянул Сёмка, – нас таких и мальчишки победят.
– Они тоже не меньше нашего устали, – Пахом поправив повязку, сползшую с только что пораненного плеча, оперся на янычарскую пику здоровой рукой. Булаву он бросил – тяжела шибко для однорукого.
– Если не больше,  – Лапотный подошел последним.
Валуй хмуро пересчитал  выстроившихся дугой бойцов:
– Пятьдесят четыре, – он повернулся к Муратко. – Вот тебе и везенье.
– Да, много полегло товарищей, – согласился бывший сотник, поправляя торчащие завязки на голове. – Это ж с ранеными. И все же больше половины в строю. Вот о чем надо думать.
– Ты, глянь туда, – Путило обычно молчаливый кивнул в сторону соседей. Там вокруг атамана собралось десятка три казаков.
– Не им, нам перед родичами павших станичников ответ держать, – не согласился Валуй.
– Кто тут себя казнить собирается? – никто не  заметил выросшего за спинами Осипа.
– Потери у нас серьезные.
– А у кого они сейчас несерьезные? Штурмовики – те же смертники. Мы знали, на что идем. Так что ты тут болтовню заканчивай и народ распускай – смотри, – он слегка толкнул повисшего на пике Пахома, и тот чуть не рухнул – Осип в последний момент поддержал его. – Вот до чего люди дошли, стоя валятся.
Казаки заухмылялись, зашевелились, а Пахом смущенно буркнул:
– Такой медведь пихнет и лось свалится.
Вяловато засмеялись. Осип шутливо погрозил Валую пальцем, и тут же глубокая складка легла около губ:
– Говорят, сестренку из плена освободили?
Валуй кивнул:
– Повезло. Жива и невредима, – он катнул желвак, – почти.
– Спас поберег. Любит, видать. Так и дальше держать, молодцы казаки. А сестренка-то где сейчас?
– В конце улицы наши девушки раненым помогают, видал?
– Конечно, видал.
– Так это она с подругами.
– Молодец, дивчина, – Осип положил руки на плечи братьям и они невольно пригнулись.  –  Не успела из плена высвободиться, а уже воюет.
– Вся в нашу породу, – сморщился Борзята.
– Добре, – Осип скинул тяжеленные руки. –  Теперь смотрите, как бы не увели ее прямо из-под вашего носа. Такие дивчины в невестах долго не ходят.
– Не уведут.
– А если и уведут, то не далече, – Борзята выразительно глянул на покрасневшего Космяту.
Коротко оглянувшись, Осип склонил к братьям лобастую голову. Борода заходила ходуном, он горячо зашептал:
– К утру нежданчик им, – он мотнул головой за поворот, где ночевали за баррикадой турки, –  устроим. Послал станичников за пушкой. На рассвете вдарим. Быстрее дело пойдет. – И хрипло, сдерживаясь, засмеялся.
– Это дело, – оценил Борзята.
Валуй молча кивнул в знак одобрения.
– Ну,  тогда добре ночевания всем, – заговорщически улыбаясь,  Осип откланялся.
Как бы не убеждали его казаки, а Валуй переживал. За каждого погибшего переживал. Это же его люди, он за них отвечает. А, значит, и виноват в погибели. Как ни успокаивай себя, что у других больше пало, но сердце обманом не утолишь. «Как же тяжело командовать людьми,  – в который уже раз думал Лукин, незаметно оглядывая товарищей. – Кто-то из них упадет в следующем бою? Как узнать, как уберечь? Самому за всех грудь не подставить, саблей смерть не отвести. Говорят, перед гибелью человек вроде как меняется, на лицо, будто печать ложиться. Эх, знать бы какая она, печать эта? А если бы узнал, что бы  сделал?  – мысленно спросил себя Валуй. – В чулан бы того закрыл? Но раз печать на челе, выходит, выходит рок уже распорядился, и укрывай – не укрывай, судьба человека предрешена на небесах? Эх, знать бы все ответы... И Пешка в живых ходил. Да не в человеческих силах это.
Отбрасывая сомнения, Лукин, вытянулся в струнку. Над улицей маленьким вихрем пролетела команда:
– Десятские! Назначайте часовых и всем  отдыхать.
Казаки неспешно побрели по улице, многие укладывались прямо на землю вдоль стен. Когда в конце ее показались кашевары, замученные станичники даже не пошевелились.
– Эй, хорош дрыхнуть, каша простынет, – зычным голосом объявил главный из кашеваров Мильша, невысокий и улыбчивый.
Другой зычно застучал металлической поварешкой по крышке.
– Давай, давай, казаки, – поддержал его Валуй, – налетай. Голодный казак, что тупая сабля – вроде есть, а толку нету. Скоро нам силушка понадобится.
Казаки через силу начали подниматься.
Дождавшись, пока они выстроятся в очередь к казану, Валуй с Борзятой многозначительно переглянулись.
– Сёмка, – атаман окликнул проходящего мимо станичника, – ты за старшего станешь, мы с братом отойдем.
– Только давайте, никуда не лесте, а то я вас знаю.
– Да куда мы полезем? – в голосе Борзяты не было обычной уверенности.
Уставший Загоруй махнул рукой.
Поразмышляв, казаки, захватили турецкие арбалеты, за поясом устроились заряженные пистолеты. Еще раз оглянувшись на вяло жующих станичников, молча двинулись вниз по улице, где виднелись девушки, обхаживающие раненных. Шагов через десять их догнал Космята:
– Я с вами.
Валуй даже не замедлился:
– Хочешь, пошли. Опасно будет.
– А по мне, чем опасней, тем веселей.
Борзята подарил другу благодарный взгляд.

– Вот сюда правулок идет, – Красава наклонилась к самому уху Валуя, лежащего за непонятно как сюда попавшим высоким валуном. – Там недалече сразу ворота и тот двор.
– Да.., – Космята подтянул самопал. – Как же туда попасть?
Казаки еще раз внимательно оглядели диспозицию. Прямо перед ними, саженях в пятнадцати, на плоской крыше саманного дома сидели, свесив ноги, четверо дежурных янычар. Основной отряд, сколько там сабель, станичники еще не знали, расположился дальше по улице.
Пост на крыше заметила Красава. Она же и предупредила братьев. Прежде чем враги их обнаружили, станичники успели попадать под прикрытие камня. Сразу за этим валуном и уходил налево нужный казакам сверток.
Нечего было и думать пробраться мимо бодрствующих турок. С крыши дома перекресток просматривался как собственная ладонь. Самое неприятное, что и назад ходу у рыскарей тоже не было – янычары просматривали пространство не только перед камнем, но и за ним. Это просто чудо, что они не заметили их раньше. Совсем недалеко отсюда отдыхали штурмовые казачьи сотни. Если напрямик, то, вероятно, саженях в трехстах. Но по улочкам, чтобы сюда попасть, поколесили изрядно. Эх, как бы сейчас не помешала их помощь!
Уже почти полчаса казаки безуспешно ломали головы, соображая, как бы им отсюда выбраться, но решение не находилось. Остывающие стены глинянных домов отражали тусклые, но все же дающие достаточно света, чтобы разглядеть не желающих спать янычар, лунные блики. Длинная тень от дома напротив точно отмерила половину расстояния между казаками и турками. Парни ругались сквозь зубы: не могла тучка какая набежать. Гулко и испуганно брехала где-то в глубине района одинокая собака. Ей никто не отвечал – возможно, окрестных псов перебили еще днем.  На легком ветру поскрипывала неведомая дверь за стеной. Борзята подтянулся на локтях к уху брата:
– Слушай, Валуйка. А помнишь, нас дед учил морок ставить.
Валуй немного помолчал, припоминая. Обернувшись, задумчиво почесал переносицу:
– Помню. Так ведь не особо-то получалось.
– Так то же в мирной жизни. Никто в нас не целился, мы ничем не рисковали. А тут – другое дело. Должно сработать. К тому же на святое дело идем – братишку выручать, Спас подсобит.
Перевернувшись на спину, Валуй уставился в мрачное небо, пытаясь восстановить в голове дедовскую науку. У старика все выглядело просто. Тепло вдоль позвоночника, полная сосредоточенность. Потом пощупать, словно окутывая длинными нитями сознание людей, на кого напускаешь морок, и  выставить ложный образ. Вот только, сколько они с братом тогда не бились, ни старались, ни у кого так и не получилось. «Да, я тогда был ближе к успеху, но все же полного морока не получилось, дед, хоть и не сразу, но увидал меня. Но это в мирной жизни, прав брательник. На войне тем, кто не боится, Спас помогает. Сам не раз  убедился. Да и выбора нет. Не лежать же здесь до морковкиного заговенья. Придется рискнуть». Восстановив в памяти основные действия, атаман снова развернулся. Янычары по-прежнему болтали ногами на краю крыши, лениво посматривая по сторонам. С другого бока, оттеснив Красаву, к нему подобрался и горячо зашептал Космята:
– Попробуй, а атаман. Все равно у нас другого выхода нет. Нам здесь теперь до ишачьей пасхи лежать, пока казаки не подойдут.
Валуй мысленно усмехнулся – он подумал о том же, только другими словами. Нашел взглядом Красаву:
– Ну что, попробовать?
Та серьезно кивнула.
Валуй задумчиво пожевал губами, припоминая последовательность внутренней работы.
– Ну, рискнем! – он глубоко  вдохнул-выдохнул, настраиваясь на нужный лад.
Казаки замерли, приглядываясь и прислушиваясь к окружающим шумам. Пока, атаман «колдует», на них ложится ответственность за безопасность маленького отряда. К счастью, ничего нового ни рядом, ни далее  не происходило.
Валуй продышался и затих, прикрыв глаза и будто даже перестав дышать. Никто не двигался, ждали. Над глухой улочкой повисла такая тишина, что слышался полушепот переговаривающихся янычар. Казаки даже разобрали слова о  султане, который их обязательно выручит и пришлет армию. Святая простота! Султану нынче не до Азова – персияки его сковали по рукам и ногам. Говорят, Багдад пока держится. Хоть бы и еще подержался. А то, может, повезет, и надерет одно место турецкому солнценоликому. Казаки бы не возражали.
Вдруг атаман, ни слова ни говоря, поднялся во весь рост. Станичники испуганно задрали головы. Янычары продолжали обсуждать возможность спасения. Они не видели Валуя! Или просто не замечали. Сотник, медленно шагнув в сторону, остановился у турок на виду. Ветер шевелил потную рубаху, побелевшая рука – даже в темноте заметно – сжимала арбалет. Ничего не изменилось. Турки заспорили, кто-то весьма здраво предположил, что никакой помощи от султана ждать не стоит. Тот сейчас занят войной с Персией и, покуда там не победит, на Аздак отвлекаться не будет. Казаки мысленно с ним согласились.
Чуть оглянувшись, Валуй ладошкой дал знак своим подниматься. «Не торопясь! Вот так, вот так, – читали товарищи знаки. – Пристраивайтесь за спиной. Глаза не поднимать. Смотреть только на меня».
Выстроились цепочкой.  Первой прижалась к спине брата Красава. Валуй почувствовал, как она дрожит от напряжения. Несмело придерживая девушку за талию, следом пристроился Космята. В этот момент Степанков понял, что вот так, ощущая в ладошках тепло ее тела, готов идти хоть всю ночь. И пожалел, что до свертка всего несколько сажень. Борзята, сосредоточенно сжимая губы и хмурясь, замкнул. Он помнил, как не получался морок у них с братом. Не смотря на то, что сам уговорил его попробовать отвести глаза туркам, до конца в успех  не верил. И потому, не высказывая сомнения вслух, дабы не смущать остальных, арбалет все-таки изготовил.
Переведя дух, атаман двинулся, осторожно передвигая ноги. Остальные в точности повторяли его движения. Двигались очень медленно. В гулкой тиши, хоть и еле различимо, но раздавались легкие звуки шагов. Уже за углом до казаков донесся скрипучий голос с  крыши:
– Вы ничего не слышите?
Атаман замер, девушка плотно прижалась к брату, затихли и товарищи.
– Нет, ничего, – ответили ему. – А что тут можно услышать?
– Как будто идет кто-то.
Янычары замолчали, прислушиваясь. Как назло перестала тявкать далекая собака. Оглушающая, тревожная тишина заполняла пространство.
– Не сочиняй, – басовитый голос сверху оборвал молчание. – Нет ничего.
– Да и кому тут ходить? – поддержал его другой. – Скаженных нет. А казаки тоже не железные, отдыхают, поди.
Рыскари почти бегом проскочили несколько сажен. И уже, отдалившись, услышали все с тем же скрипом:
– А все-таки кто-то ходит.
К их счастью, другие янычары подняли товарища на смех.
Узкий проулок вилял похлеще степного водограя . Красава летела впереди, словно по родной улице на Острове. Шагов через сто высокие покосившиеся ворота снова преградили путь. Девушка отступила в сторону:
– Здесь.
Валуй осторожно потрогал калитку. К его удивлению, она легко открылась, стоило только чуть прижать. Из двора пахнуло протухшими продуктами и грязными телами.  Переглянувшись, казаки изготовили арбалеты. Неожиданно внутри раздались голоса. Станичники, не сговариваясь, присели. Кто-то невидимый громко возмущался:
– И зачем паше понадобился этот сопляк. Хоть бы он уже сдох, что ли.
Властный голос оборвал его:
– Ты эти разговоры брось. Раз сказали привести, значит, хоть мертвого, хоть живого, а притащим. Ты, кстати, и понесешь.
Первый обиженно засопел. К разговору подключился третий голос:
– Не знаешь что ли, зачем паша мальчиков во дворец таскает?
-– Зачем ему мальчики нужны, я понимаю, сам не прочь с каким поразвлечься, непонятно зачем ему этот полутруп. Его говорят, почти месяц не кормили.
– Целый месяц? – первый присвистнул. – То-то его там не слышно.
– Может, кинуть на него чего-нибудь, чтобы зашевелился.
– Я тебе кину, придурок. Лезь давай.
– Чё сразу я?
– Тебе повторить?
–  Ладно, – недовольно пробурчал он.
До казаков донеслось неразборчивое ворчание. Похоже, турок спускался в яму. Валуй наклонился к сестренке:
– Отсюда  другие выходы есть?
Она энергично замотала головой:
– Только этот.
– Ждем здесь, – атаман кинул арбалет за спину и огляделся. – Вон там куток есть.
Казаки, доставая на ходу ножи, скользнули в темноту. Только заняли место, Красава обернулась к Космяте:
– Дай ножик.
Тот, не задумываясь, протянул клинок. Красава, повертев рукоятку, ухватилась обратным хватом. И откуда только знает? Космята удивился молча, в глубине души восхитившись: «огонь дивчина». Вытянув из вторых ножен, еще клинок, чуть оттеснил девушку твердым плечом: Огонь-не огонь, а вперед казака лезть нечего. Красава, послушно затихла, доверчиво прижавшись к Степанкову горячим боком. Он, волнуясь еще и из-за близости девушки, напрягся. Валуй, шоркаясь спиной о стену, повернулся к брату:
– Первым идешь.
Борзята молча кивнул. Он единственный вооружился саблей, а с ней пространства надо поболе, потому и впереди.
Ждали не долго. Вскоре стукнула калитка, и недовольный голос прошептал уже рядом:
– Вонючий, падла.
– Зато живой.
В следующий момент Борзята высочил из-за угла, выставив, будто пику, оружие. И сразу же увидел перед собой выкатившиеся глаза янычара: сабля по рукоятку вошла в живот. 
Словно бестелесные духи, бесшумно выскользнули остальные. В темноте послышались два коротких сдавленных стона – казаки успели зажать жертвам рты. Последнего подняли сразу на два ножа. Космята уже валил его, зажимая закровившие губы ладошкой, когда подбежавшая с другой стороны девушка тоже с размаху воткнула нож в бок янычара. При этом она что-то  гневно шепнула. Станичник с легким удивлением покосился на Красаву, но ничего не сказал.
И снова тихо на улице. Борзята, освободив саблю, метнулся вперед. Вдвоем с  братом легко удержали почти невесомое тело мальчика. Он не шевелился. В лунном свете блестела бледная кожа лица и прикрытых век. Казаки склонились, разглядывая.
– Василёк, – прошептал Валуй, и столько в его голосе появилось нежности, что Красава не сдержала слез, а Борзята закусил губу, чтобы не разрыдаться.
Мальчишка почти высох, тонкие руки и ноги безжизненно покачивались от неловких движений родных. Степанков приложил палец к сонной артерии:
– Дышит.
– Василёк, – Красава не удержала слезы. – Что с тобой?
– Тихо, – оборвал Валуй. – Не слышит он, плох совсем.
– Надо скорей к нашим лекарям, – Борзята бережно принял братишку на руки. – Пошли?
– Ага, попробуем еще раз бошки им заморочить.
Первым двинулся атаман. Красава в это раз замыкала шествие. То и дело заглядывая через плечо брата, она поправляла падающие на лицо длинные волосы Василька.
Перед выходом к перекрестку, снова выстроились  цепочкой. Валуй поднял руку, давая знак подождать. Послушно притихли. На крыше продолжался негромкий разговор. Предательница Луна плыла в черном звездном небе, отбрасывая вытянутые тени на серую пыльную дорогу. Атаман, вытянув руку, шагнул. Казаки, затаив дыхание, на цыпочках последовали за ним.
Каждый шаг отдавался ударом крови в набухших венах. Валуй от напряжения моментально вспотел. Двигались еле-еле, шагая с носка на пятку, так бесшумней. В полной тиши слышалось, как чуть похрустывают суставы и косточки в ногах. Лишь бы враг не услышал. Они поворачивали за спасительный валун, когда уже знакомый казакам скрипучий голос резко оборвал разговор:
– Тихо!    
Валуй мгновенно остановился. За ним по очереди замерли остальные. Все молчали, стараясь даже дышать через раз. Струйки пота стекали за воротники, в глазах начинало щипать. И тут Василёк отчетливо пробормотал в бреду: «мама».
Янычары подскочили, бестолково оглядываясь по сторонам. Валуй скостил бешенный глаз назад:
– Ходу! – и первым рванул по улице, уже не заботясь о скрытности передвижения.
Затопали подошвы по утоптанной земле, засопели казаки. Борзяте бежать с братишкой на руках неудобно, и он, чтобы не отстать, перекинул расслабленное тело мальчика через плечо:
– Потерпи, Василёк.
Мальчик еле слышно застонал. И тут в спину пальнули из самопалов.  Пули вжикнули над головами, зарылись в глинистые стены дувалов, обдав беглецов крошкой и пылью. Поворот улицы закрыл их от янычар. Но за спиной становилось шумно. Кто-то отдавал команды, турки прыгали с крыши.  Скрипучий голос заверещал: «Это шпионы!» 
– Борзята, Красава, сыпьте дальше, мы прикроем!
Не споря, Борзята кивнул на свой арбалет за спиной. Космята Степанков, одним движением перерезав ножом балберку ,  подхватил оружие. Перекидывать через голову –секунды терять. Заряженное турецкое оружие тяжело придавило сгиб правого локтя, на левом он пристроил свой арбалет. Борзята, поправив сползшего братишку, наддал. Гулкие тяжелые шаги огласили улицу. Степанков на секунду замешкался, соображая, как стрелять сразу двумя болтами. Валуй уже выглядывал из-за угла, прицеливаясь из арбалета. Турки стремительно приближались. Красава, не успев выполнить или проигнорировав команду брата, вдруг повернулась к Космяте:
– Дай сюда, – пока он соображал, что  делать, девушка, выхватив пистолет из-за его пояса, легко скользнула в сторону, к брату.
Степанков проводил свой пистолет ревнивым взглядом. В это момент он понял: эта девушка создана для него. Но оружие он ей больше не даст: воевать – не бабье дело.
Янычары догоняли, топот нарастал лавинообразно. Они еще не видели засаду. Борзята, последний раз оглянувшись, ускорился уже вдалеке: жизнь брата теперь в его руках. Первый шлепок тетивы, выплевывающей болт, раздался в следующий миг. 
Турок упал лицом вниз, словно споткнулся. Остальные еще не успели сообразить, что происходит, как в ночи свистнули следующие два болта. Каждый нашел цель. На перекрестке осталась одинокая фигура янычара. Раздался оглушающий выстрел. Мимо. Красава в пол голоса ругнулась. Дымок, окутав дуло пистолета, потянулся по ветру. Янычар невольно присел, непонимающе разглядывая своих не двигающихся товарищей. Наконец, догадавшись, что их просто отстреливают, как дичь, панически закричал и рухнул за тело товарища. Со стороны дальней улицы уже раздавался грохот десятков ног.
– Валим, – Валуй развернулся, подтолкнув хищно раздувавшую ноздри сестренку. – Давай, давай, не тяни.
Девушка медлила. Космята, откинув один незаряженный арбалет, (второй духу не хватил выкинуть, а вдруг пригодится) ухватил ее за руку. Разгоняясь, потащил за собой. Красава пару раз оглянулась, словно собиралаясь вернуться, но парень крепко держал ладонь.
Замелькали дувалы, освещенные яркой луной, на пустынной улице громко бухали подошвы сапог и казачьи сердца.
Оклик «Стоять!» заставил всех вздрогнуть. Валуй бездумно выхватил саблю и с разгона направил ее в грудь выскочившему перед ним человеку. В следующий момент сабля подлетела к верху, а он сам получил крепкий встречный удар кулаком в лоб. Атаман свалился без чувств, не успев сообразить, что произошло.
Космята, тяжело дыша, уже набегал следом с занесенным незаряженным арбалетом, Красава немного отстала.
– Вот ты, бисова душа, куда же ты летишь?
Степанков, резко притормозив, ошарашено уставился на стоящего перед ним бойца. Тот вставил руку за пояс широких шаровар, возмущенно тряхнув свисающим за ухо одиноким локоном на голой голове. Как вихрь примчалась Красава. Размахивая пистолетом, бросилась на обидчика брата. Не известно, чтобы бы она натворила, если бы Космята не ухватил ее за талию. Девушка на секунду присмирела, разглаживая выбившиеся из косы волосы. Степанков разглядел в лунном свете знакомый оселец:
– Чу, запорожец!   
Тот шагнул ближе:
– А то! Вы куда прётесь, ни кого не видя?
– Так это, темно же…
– «Темно», а пришиб бы ненароком, тогда бы шо?
– Так не пришибли же, – Космята медленно опустил оружие, но девушку держал крепко. 
Красава постепенно восстанавливала дыхание.  Догадавшись, что им ничего не угрожает, она подскочила к лежащему без движения Валую:
– А брата зачем так бить-то?
– Так, – запорожец развел руками, –  а шо делать? Мог ведь и поранить, неподумавши. Не волнуйся дивчина, оклемается сейчас твой братуха,  я ему в пол силы присмачил.
Все трое склонились к Валую. Тот, словно почувствовав повышенное внимание, шевельнулся. А в следующий момент сел, осторожно открывая глаза и, придерживая рукой голову:
– Что это было?
– Так-то, ударился ты о шо-то, – запорожец хитро прищурился. – Вас тут вообще скильки? Недавно точно такой же, как вот ты, с парнишкой на плече прискакал, так тоже драться кидался.
– Борзята здесь? – почти хором вскрикнули все.
– Так, где ему быть? Обхаживают малого вашего, ажин, не помер. Порато слабый, голодом, видать, паренька морили.
Валуй, еще покачиваясь, поднялся на ноги:
– Где они?
– Айда за мной, – запорожец повернул в ближний проулок.

В глубине темной улицы он свернул в какой-то двор. В центре огороженного высоким глиняным забором с одной стороны и двухэтажным саманным домиком – с другой площадки горел невысокий костерок, рядом суетились несколько теней. У забора, укрывшись курпеями , вповалку спали десятки человек. Запорожец окликнул одну из фигур:
– Микола, давай подежурь за мене, я тут товарищам помогу.
– Добре, – отозвалась фигура от костра, – и молодой запорожец, приветливо глянув на прибывших, убежал за калитку.
Красава первой разглядела в силуэтах, маячивших в тени костра, брата:
– Борзята! – она подбежала к нему, – что с Васильком?
Тот бросил в подставленную ладонь невысокого запорожца с закатанными рукавами мокрую тряпку и обернулся:
– Терпимо. У вас все живы?
– Все, – отозвалась Красава. – Василёк, – сдерживая слезы радости в голосе, девушка присела рядом на колени.
Двое  запорожцев суетились вокруг мальчика. Один поправлял мокрую тряпку на лбу, второй протягивая ему ложку с варевом. От нее поднимался легкий парок, чуть заметный при свете огня. Пришедший с ними запорожец пощупал пульс на запястье ожившего мальчишки. Глаза Василька блестели, отражая покачивающиеся всполохи костра.
– Еле стучит, – он покачал головой. – Еще бы денек, и капут мальцу.
Донцы столпились вокруг. Казачок, блестя в отблесках костра черными зрачками, медленно тянул из подставленной ложки бульон. Завидев родню, он попытался подняться на локтях, но сил не хватило, и Василёк лишь выдавил:
– Братки, сестрица! – слезы заполнили широко распахнутые глаза, и он разрыдался, никого не стесняясь и не отворачиваясь.
Валуй почувствовал, как предательская слеза сама выступила в уголке глаза. Пытаясь улыбаться, заплакала Красава. И Борзята как-то подозрительно отвернулся.  Космята тоже почувствовал, что еще чуть-чуть и он присоединится к рыдающей компании. Он сглотнул подступивший к горлу комок и, склонившись, отобрал ложку у несопротивляющегося запорожца:
– Сам буду кормить, а то с этих, любителей влажности никакого толку все одно нет. Давай рот открывай. Добрый казак не брезгает, что попало, то и трескает.
Продолжая плакать, Василек улыбнулся и послушно открыл рот. Братья и Красава присели рядом, с жалостью наблюдая, как медленно он ест.
Проглотив еще пару ложек, мальчик устало откинулся на спину:
– Все, наелся. Слышь, Борзятка, дай что скажу.
Брат отодвинул Космяту и склонился к нему:
– Говори.
– Это, – прошептал мальчик, – воняет от меня. Помыться бы.
– Ах ты, Василёк мой, Василёк! – Борзята вытер слезящиеся глаза. – Эту малость мы исправим. Самое главное, жив…
– А мы ведь верили, да, Борзята? – Валуй слегка опустил ладонь на щуплое в косточках плечо братишки.
Ему так хотелось обнять его, расцеловать. Прижать к себе со всей силы, чтобы собственная сила каким-то волшебным образом перелилась в Василька. И только боязнь сделать больно исхудавшему мальчишке останавливала сотника.
Мальчик кивнул, успокаиваясь и закрывая глаза. Через мгновение он уже крепко спал. Ночь блестела горящими заездами. В черном небе висела уже не раздражающая станичников луна, гулял по двору охлаждающий ветерок. Донцы и запорожцы расселись вокруг костра, не торопливо переговариваясь. Они уже объяснились, и Валуй не держал зла на украинца. Стрекотала, иногда даже заглушая разговор, в углу назойливая цикада. Борязята нашел у днепровцев пару фляг воды и теперь осторожно раздевал спящего братишку, намереваясь его обмыть. Неугомонная Красава вежливо, но настойчиво будила спящих казаков, выбирая похлипше сложением. Дождавшись, пока очередной запорожец продерет глаза, она спрашивала каких-нибудь вещей. Девушка твердо решила переодеть братишку в чистое: его шмотки и в руки взять страшно.
В тот момент, когда очередной разбуженный доставал из походного баула запасные  шаровары, рядом заворочался и открыл глаза крупный запорожец в малиновом зипуне. Приподняв голову, он несколько секунд разглядывал девушку. Огонь костра освещал ее лицо, рассеченное страшным шрамом. Подвернув ногу, он сел:
– Кто же тебя так, бедная дивчина?
Перекинув косу на плечо, Красава  гордо задрала подбородок:
– А никто. Сама. Из ясырок я. Чтобы грязному турку не достаться, – она выхватила шаровары из руки застывшего от удивления второго  запорожца и, встряхивая их перед собой, удалилась.
– Вот это дивчина! – услышала она в след восторженный шепот.
– Настоящая казачка! – проснувшийся украинец, поднявшись, последовал за девушкой к костру.
Красава, подтянув фляжку с водой к себе, отобрала у брата тряпку, которой тот обтирал братишку:
– Все, свободен, я сама управлюсь.
Молчком отодвинувшись, Борзята повернулся к костру. Накинув чей-то зипун, лежавший здесь же, на озябшие плечи, он оглянулся на товарищей. Несмотря на глубокую ночь, никто не спал. Валуй, поглядывая на братишку, вяло ковырял веткой в углях. Космята вертел в руках турецкий арбалет, изучая его устройство. Запорожец, назвавшийся Андрием Контаренко, помогал ему, объясняя назначение деталей. Приблизившись, проснувшийся украинец потянул ладошки к огню. Поглядывая на девушку, он обошел замолчавших казаков и собрался уже присесть рядом, как вдруг замер на полпути.
– Валуйка! Неужто, ты? – в голосе его зазвенело столько удивления и радости, что все одновременно вскинули головы.
– Серафимка!
– Ай да, парубок!
Пока они тискали друг дружку в объятиях, поднялись Борзята с Космятой.
– Ну, а с нами облобызаться не хочешь?
– Други мои милые, как же вы, да откуда? Все живы, как я рад!
– Ух, заматерел как, – взвыл Космята, когда старый друг оторвал его от земли. –  Раздавишь.
– А ниче. Я раздавлю, я и здоровье поправлю, – отозвался запорожец, но товарища отпустил.
Андрий непонимающе переводил взгляд с одного на другого:
– Шо тут у вас за безобразие? Никак старые друзья повстречались?
– Еще какие старые, – Борзята потянул Серафима за рукав. – Присядем?
Тот, широко улыбаясь, поискал глазами место. Валуй и Борзята, ухватив его с двух сторон, усадили между собой. И сразу потекли разговоры.  Друзьям было о чем рассказать друг другу. 
– А что, Пешка? – наконец поинтересовался он.
Донцы опустили головы:
– Нет больше татарчонка.
– Он не за просто так сгинул.
– А что сотворил, расскажете?
– Расскажем, чего не рассказать.
Борзята приступил к повествованию о схватке с татарами в лесу. Потом вспомнили про Дороню. Серафим обрадовался, узнав, что  тот поправляется в лекарне. Вскоре Красава, устав слушать мужские разговоры, будто невзначай напомнила о себе:
– Вы бы потише, братца разбудите.
Валуй спохватился первым:
– Кстати, познакомься, – Борзята протянул руку. – Сестренка наша, Красава. Мы их с братишкой из плена освободили.
– Ух, ты! – Серафим от восторга чуть не задохнулся. – Вот так дела. Спас, не иначе, вам помогал.
– На войне и не такие чудеса встречаются, – пояснил Андрий. – Вот помню, у нас как-то… – договорить ему не дали. Своих рассказов накопилось не на одну ночь. «А где этот?» А как тот?» «А вот у нас…» – только и слышно было у костра в течение последующих часов.
Контаренко, давно завернувшись в курпейку, уснул прямо у костра. Красава тоже прикорнула, опустил голову на руки. Братишка слегка постанывал во сне. Тогда девушка вкидывалась, поправляя зипун, укрывший Василька. Только друзья так и не поспали в эту ночь.
Прощаться начали, когда заспанный запорожец, ненадолго менявший дежурного,  снова засобирался на пост. Глянув на посветлевшее небо и ни к кому не обращаясь, он проговорил:
– Заранка ужо, – потянувшись, он пошел за ворота, и казаки словно опомнились.
Прощались коротко. По очереди обнявшись, пообещали друг другу, если останутся живы, обязательно встретиться в Азове  после победы. И даже место назначили – у главных ворот, вечером второго дня, как окончательно добьют турка.

Поначалу Василька хотели понести на руках, но мальчишка уперся. С трудом поднявшись на ноги, сделал неуверенный шаг. Валуй обхватил его за плечи и, не взирая на слабое сопротивление, повел, придерживая. Крепкая рука брата оказалась очень стати – ноги подгибались, голова кружилась, но Василёк мужественно держался, до крови кусая губы. Где-то на полдороге Василька все-таки оставили силы, и он бы свалился, не будь рядом Валуя.
В остальном, добрались без приключений.   
Сёмка Загоруй встретил рыскателей тревожным взглядом:
– Ну, слава Богу! И где вас носило?
– Где только не носило, – Валуй помог опуститься на землю еще очень слабому братишке.
Сёмка, подняв недовольного Мильшу, распорядился накормить уставшую компанию. Наевшись, спать решили уже не ложиться – скоро дежурные собирались играть подъем.

Глава 32
До вечера Семён Аксюта укрывался в камышах. Он все ждал, вдруг кто из казаков уцелеет и ему придется… впрочем, что придется, он старался не додумывать. Собственно, варианта было два – или бежать, к тем же ногаям, авось, по старой памяти не выгонят, либо попробовать вернуться на Русь. Про Турцию он пока не думал – и далеко, и казаки дороги все перекрыли. Найти какую-нибудь вдовушку, да начать новую жизнь – чем плохо? Иногда на него накатывали неожиданные, словно ураганные волны, валы совести. Да, да, остатки этой субстанции еще не полностью растворились в трусоватой сущности Семёна. Тогда он сжимал зубы и пытался успокоиться, забивая душевные терзания трезвыми мыслями о нынешнем тревожном положении, внушая себе, что у него просто не было другого выхода. Ни тогда на Острове, ни здесь, в последнем выходе.
Досидев до темноты и не дождавшись казаков, скорей всего полегших в неравном сражении  с ногаями, он, наконец, выбрался из укрытия. Низкое солнце окрашивало в кровавый цвет верхушки чекана и небольшой рощицы, виднеющейся вдали. На одной из толстых веток, прогнув ее, устроился нахохлившийся коршун, может, тот же самый. Птица мрачно глянула на замершего человека, глаза зло сверкнули в вечерних лучах. Семён присмотрелся. Коршун, отвернувшись, наблюдал за колышущимися верхушками чекана. «Показалось», – выдохнул Аксюта.
Поколебавшись, он взял направление к месту последней битвы казаков. Что его повлекло туда, Семён и сам бы не смог точно объяснить. Возможно, непонятное беспокойство и желание хоть как-то отдать долг товарищам. Они были добры к нему и участливы.
У злополучной рощицы предателя застала темнота. Как во всех южных краях, она обрушилась на голову Аксюты внезапно, сразу оглушив ночными трелями лягушек и цикад. Где-то неподалеку раздался предсмертный визг поросенка и тут же оборвался. Семён поежился. К его счастью, на чистое небо выплыла яркая полная луна, и травяные заросли вокруг осветились слабым сиянием. Во всяком случае, куда идти, он видел.
Семён привязал кобылу у крайнего дерева и, еще раз напряженно оглянувшись и, не заметив ничего подозрительного, вышел из-под густой тени алевады.
Трава ритмично шуршала под ногами, надоедливо обвивая сапоги. Пару раз он упал, но когда до зарослей, откуда выскочили ногаи, оставалось саженей тридцать, Аксюта собрался и пошагал крадучись, словно хищник, подбирающийся к жертве.
В траве, цепляясь уздечками за высокие стебли, паслись не расседланные кони. Завидев приближающегося человека, один жеребец,  задрав морду, протяжно заржал. Аксюта узнал коня напарника – Изосима.
Первый труп ногая встретился ему почти тотчас. Тело лежало на животе, неестественно подвернув ногу. Аксюта обошел его стороной. И тут же чуть не наступил на казака. Из густой травы выглядывало покачивающееся древко стрелы, попавшей в грудь. Он не решился разглядывать – почему-то накатила тошнота, и ноги налились свинцом. С трудом переставляя отяжелевшие сапоги, он несмело двинулся дальше.
Трупы, словно раскиданные страшной неведомой силой, встречались сразу по два-три. Раскидав руки и пугая Аксюту бросающими в дрожь ненастоящими позами, они, казалось, все смотрели на него. Аксюта поежился, по спине пробежал холодок. На мгновенье он замер, прислушиваясь. Ни звука, ни шороха. «Да нет, показалось, - он выдохнул. – Мертвяки одни».  Но расслабиться не получалось.
Он старался идти неслышно, но предательская трава, будто назло, шуршала грозно и тревожно. Вдруг у куста, который он наметил обойти стороной, раздался слабый стон. Семён вздрогнул, обливаясь холодным потом. Резко присел. Что делать? Он чуть на сорвался с места. Так захотелось убежать отсюда как можно дальше, что ему пришлось приложит не мало усилий, чтобы остаться на месте. Кто там стонет, наш? Враг? А кто для него сейчас враг? Не так-то просто ответить. Однако любопытство пересилило. Он все-таки с оружием, а тот, под кустом, наверняка ранен, и, похоже, сильно. Иначе бы уже выбрался оттуда. Семён извлек саблю и бочком, готовый в любой момент драпануть, приблизился к кустам.
В траве без движения лежали двое. Склонив голову, пригляделся. Показалось, будто они обнимаются. Один наш, другой ногай. «Что они делают, зачем так»? Выставив саблю, он сделал еще шаг.  Неожиданно казак поднял голову:
– Ты кто?
Голос был тихий, почти беззвучный, только благодаря обострившимся от страха чувствам  Аксюта сумел различить слова.
– Я это, Семён, – так же тихо прошептал он.
Казак шевельнулся:
– Оттяни этого.
– Кого?
– Ногая!
Семён колебался. Они лежали лицом к лицу, плотно прижавшись друг к другу. Он еще боялся, но руки уже сами ухватились за халат врага. Упершись ногами, он с силой потянул на себя.
– Тише, – охнул казак, и Семён узнал  Матвея Чубатого.
Тот с трудом сел, упираясь рукой. Аксюта оттянул тело ногая и остановился, соображая. Только теперь он понял, что здесь произошло. Матвей и враг одновременно всадили в друг в друга сабли и, слившись в смертельном объятии, так и повалились на землю.  И сейчас он смотрел на казака, зажимающего кровоточащую рану в боку, глазами, полными ужаса. Да они же оба мертвые! Нельзя жить, когда из тебя вытаскивают вошедшую по  рукоятку саблю. А, значит, он сейчас разговаривал с мертвецом. Пошатнувшись, Семён без сил опустился на землю. Матвей поднял голову.
– Посмотри, как тот?
– Кто тот? – новый звук заставил его резко обернуться: ногай застонал.
В лунном свете Семён углядел: рука подтянулась к телу, враг уперся на нее и сел, покачиваясь. 
– Дядька, Матвей… а он тоже… живой.., – Семён, сидя, отполз задом за спину казака, не выпуская из руки саблю.
– Это плохо, – Матвей попытался поднять оружие, но сил не хватило.
Попытался еще раз. Не выходило. Он уронил тяжелую для руки саблю на траву.
– Не смогу. Придется тебе.
– Чего мне?
– Прикончи его, это хан какой-то их.
Семён, забыв, что его сейчас никто не видит, испуганно замотал головой.
– Не, я не могу.
При этих словах ногай качнулся. Задрав тёмное лицо, он хрипло засмеялся:
– Везучий я.
От этого хриплого и вроде как знакомого голоса, у Семёна волосы на голове зашевелились.
– Чем это ты везучий? – скривился Матвей от боли. – Ваших-то мы всех положили.
Ногай смотрел на Аксюту, не отрываясь, и Семён, переполняясь ужасом, как кувшин, забытый под родником, вдруг понял, кто сидит перед ним. Аззат!
– Это же ты, Семён!? – враг не сомневался, в его голосе появилась опять та  самая надменная уверенность, хорошо памятная Аксюте. – Подойди!
Этот властный голос парализовал волю Семёна. Словно заколдованный, он встал на колени, и прополз вперед.
– Стоять!
Аксюта вздрогнул. Быстро приходя в себя, оглянулся. Матвей, выставив здоровый кулачище, грозил ногаю. Тот хмыкнул. Сморщившись от боли, крепче прижал руку,  зажимающую рану на животе.
– Не слушай его. Иди ко мне. Ты же не рассказывал казакам, как предал их на Острове. Я тогда удачно сходил, много полону набрал, хутор, чтоб глаза не мозолил, сжег.
Семён ошарашено завертел головой, чувствуя, как холодеют ноги. Он не понимал, что делать дальше.
– Не знаю, что ты там сделал тогда, на Острове, – Матвей тоже прижал руку к боку. – Но сейчас тебе надо выбирать. Подойди к нему и сруби голову. У тебя же сабля в руке.
Семён медленно перевел взгляд на клинок, мягко поблескивающий в лунном свете. Постепенно пришло понимание того, что он сейчас должен сделать самый важный выбор в жизни, от которого зависит не только его нынешнее существование, Бог с ним. Но и его определение ТАМ, на границе света и тьмы. Матвей чуть слышно застонал:
– Ну что же ты. Бей его, это враг…
– Не слушай его, я Аззат – твой хозяин! Делай, что говорю, заруби казака. Еще тридцать алтын получишь. Они тебе предательства все равно не простят.
Голоса смешались в голове, и в их неразличимом сейчас гуле вдруг вызрело верное, самое верное из всех, какие он когда-либо принимал, решение. Вскочив, Семён стремительно шагнул вперед. Степной птицей свистнула голомля. Оружие погрузилось во что-то мягкое и застряло там. Он замер с закрытыми глазами, боясь пошевелиться. Что-то глухо стукнуло, затем с шорохом травы и одежды повалилось тело, и саблю вырвало из руки. Аксюта все стоял, боясь поднять голову.
– Ну вот, и добре, – голос Матвея раздался позади, словно приговор.
А Семён почувствовал облегчение. В конце концов, смерть, не самое страшное, из того, что может ждать человека. Странно, но сейчас он понимал и принимал эти сказанные кем-то из казаков слова.
Аксюта уронил руки и, шаркая сапогами, понуро побрел прочь. Отойдя на несколько шагов, он повалился на траву и закрыл лицо ладонями.
Матвей дал ему выплакаться. Когда Семён начал затихать, и плечи уже не ходили ходуном, Чубатый распорядился поймать двух коней. Это было не сложно – кони паслись по всей поляне и не убегали. Вытирая рукавом слезы, Семён отправился выполнять приказ.   
К лагерю они подъехали утром. Всю дорогу Матвей лежал на шее лошади, придерживаясь за гриву. Крепкий казачина не терял сознания, лишь иногда чуть слышно скрипел зубами. Дорогу Семён помнил, не раз проходили здесь с дозором. Полуобернувшись в седле, он тянул повод коня с Матвеем за собой и рассказывал, рассказывал. Он поведал десятскому все. От самого рождения до последних событий. Как уклонился от битвы с ногаями, тоже не скрыл. Приступ откровенности, наверное, впервые в жизни накрыл Аксюту, и он не нашел сил ему противится. О том, как попал в руки Аззату и, испугавшись до смерти, предал казаков, было особенно тяжело говорить. Но Семён, словно сбрасывая с плеч непомерный груз предательства, не утаил ничего.
Незадолго до первого казачьего поста, Матвей попросил отдыха.
Кони сами, будто разобрав слова казака, остановились у крохотного ручейка. Семён помог десятскому спуститься. Суетясь, нарвал камышей. Придерживая, сунул под голову.
– Добре, паря, добре, – Матвей потрепал его по плечу.
А в следующий момент Аксюта застыл, вытаращив глаза. Тело согнулась, не сумев проглотить комок воздуха, вдруг застрявшего в легких.
Чубатый выдернул нож из бока Аксюты и, провожая падающее тело уже мертвого человека, размеренно вытер лезвие о комок свежее сорванной травы:
– Может, на том свете, Бог тебя и простит. Мы такое не прощаем.
Опираясь на тело Семёна, он медленно поднялся. Кони топтались рядом, изредка прядая ушами и кося глазами на мертвеца.

Глава 33
Баррикада за углом оказалась пуста. Пока казаки отдыхали, янычары покинули ее, перебравшись под защиту стен внутренней крепости. Пушка так и не понадобилась. В атаку пошли на рассвете, и когда миновали завал из телег, солнце уже начинало пригревать остывшие за ночь камни. На всякий случай казаки пробирались вперед не спеша, не желая терять товарищей в последних боях. А то, что они последние – никто не сомневался, шутка ли, весь город в казачьих руках! Оставался последний рубеж – внутренняя крепость Таш-кале. Так и не понадобившуюся пушку Осип велел пока держать рядом. Авось, еще пригодится.
Перед высокими стенами почти не оставалось свободного пространства и казаки, собираясь, таились во дворах за высокими дувалами. Временные лагеря раскладывались у завитков узких улиц. Сотни готовили позиции перед завалами из кибиток и телег, оставленных ночью янычарами. Похоже, турки еще не потеряли централизованного командования – отходили разом, грамотно. А значит, и сдаваться не собирались. Впрочем, они хорошо знали – пощады не будет, а когда даже поднятые руки не гарантируют жизни, зачем их поднимать. Лучше уж умереть в бою, застолбив, таким образом, почетное место на том, мусульманском свете.
Осип Петров разместил штурмовиков в тени высоченного тутовника во дворе какого-то мелкого мастерового, занимающегося, судя по завалам высохших шкур, выделкой кож. Дерево оказалось таким высоченным и тенистым, что укрытия под ним хватило для всех оставшихся в живых казаков первых сотен, ворвавшихся в город. Из уст в уста передавалась команда Ивана Татаринова идти на приступ по сигналу рога. Остальные сотни подтягивали уже сослужившие верную службу дробины. Заново распутывали и связывали веревки с крюками на концах. Казаки Осипова чистили и заряжали самопалы, пистолеты свои и трофейные. Присев на корточки перед специальным камнем, служившим наждаком бывшему хозяину, поправляли затупившиеся клинки сабель. Другие заполняли лядунки и пороховницы новым запасом. Посланцы рассказывали, что Арадов готовит целых три телеги – последний запас пороха – к взрыву стен крепости. Казаки мысленно порадовались за товарища – жив, станичник.
Все готовились к последнему и решительному штурму.
Красава с Васильком оставались вместе с раненными в тылу войск, но братья девушки, готовясь к сражению, почему-то то и дело поглядывали в сторону уходящей в глубину города улицы.
Валуй наконец не выдержал:
– Что, думаешь, заявится?
Борзята, отложив заряженный пистолет, скривил рот в беззвучной усмешке:
– Даже не сомневаюсь.
И оба покосились на Космяту, зашивающего порвавшуюся  на воротнике рубаху. Тот, как будто ни в чем не бывало, тянул толстую нитку и так был сосредоточен, что вызывал у братьев определенные подозрения. Оба видели, как шепталась о чем-то Красава с их другом утром перед расставанием, и теперь ожидали развития событий – свою сестру братья знали как облупленную. Впрочем, как и друга. И когда Космята кинул на колени зашитую рубаху и, натирая голую грудь ладошкой, сообщил, вроде ни к кому не обращаясь, что, похоже, Красава, вот неожиданность, заявилась, они не удивились.
– И где она? – скрывая улыбку, поинтересовался Валуй.
Космята выкинул руку в сторону заворачивающейся улицы:
– Да вон, кажись.
Повернувшись в указанном направлении, в первый момент никого не увидели. Несколько десятков казаков, рассевшихся вдоль стены, уходящей за поворот, занимались своими делами. Вдруг среди них мелькнул девичий платочек – девушка продвигалась мимо станичников с тяжелым бидоном воды в руках. Изредка останавливаясь, она наливала в протянутые кружки.
– Красава! – вскрикнули Братья одновременно.
– Придумала-таки! – Валуй, обреченно вздохнул и поднялся. – Нет, ну ты смотри. И как ее теперь отсюда выпроводить?
– Скажет, поди, что это ей атаман приказал казаков напоить.
– Не удивлюсь, если, и правда, приказал, – влез Космята. – Я ее знаю, кого хочешь уболтает.
– Ты бы помолчал, знаток, нашелся, – сорвалось у Валуя.
– Ага, всего-то пару часиков поболтали, и на те,  – поддержал брата Борзята
– А чего я? – хотел возмутиться Космята, но вглядевшись в неподвижные лица братьев, понял, что  лучшее не перечить.
Поправляя платок  и разливая по кружкам воду, девушка постепенно приближалась. Когда до нее оставалось с десяток шагов, Борзята не удержался:
– Налила бы и нам чё ли, водички.
Девушка, вроде бы замешкавшись,  вскинула слегка испуганный взгляд  – знает кошка, где дел натворила, но поинтересовалась безмятежно:
– И вы тут? Вот не знала.
И столько фальши было в словах не умеющей притворяться девушки, что сначала братья, а за ними и все соседние казаки из сотни непринужденно рассмеялись.
– Ну, и чаво ты собираешься делать? – просмеявшись, поинтересовался Борзята.
– Как что? – невинно улыбнулась Красава, принимая пустую кружку из рук казака. – Я уже делаю. Видишь задание у меня – станичников напоить.
– Видать-то я вижу. Вот только непонятно от кого такое задание получила и где Василька оставила? Он же слабый еще.
Девушка подала следующую полную кружку в подставленные ладони:
– От атамана какого-то. Не знаю его, имени не спрашивала. А Василёк под присмотром наших лекарей –  лекарня подошла, его и забрали – будут понемногу откармливать. Там и Дороня ваш с Милой. Он как узнал, что Василёк наш братишка, так чуть не расцеловал его. Ну и меня тоже, – она скромно потупилась, зыркнув хитрым глазами на напрягшегося Космяту. – Так что зря вы на меня вдвоем набросились. Имею полное право здесь помогать. Я же не воевать, пришла? – она сморщила невинную мордочку.
Братья дружно фыркнули, а Космята, натянув рубаху через голову, поднялся, расправляя пояс:
– Вот видите, все по кону . Так что.., – он с видом победителя глянул на братьев. – Ну-ка, красавица, налей и мне водички, а то в горле чего-то пересохло.
Красава накренила почти пустой бидон над подставленной кружкой. Степанков склонил голову, и братья расслышали его приглушенный голос. Он интересовался, не хулиганил ли там Дароня. Девушка на это только разулыбалась. Ей явно была приятна легкая ревность Космяты.
Лукины переглянулись:
– Ну,  ты хоть за нами к крепости не ходи, – Валуй взял девушку за локоть. – Ты нам живая нужна и здоровая.
– И не только нам, – Борзята покосился на Космяту, у которого вдруг вспыхнули кончики ушей.
Красава тоже опустила взгляд, но голос прозвучал твердо:
– Я и не собиралась, пока. Но вот как только вы в крепость войдете, меня никто не удержит. Я этим бусурманам за все свои унижения отплачу.
– Да в уме ли ты, девка? – Борзята возмущенно вскинул руки. – Когда это бабы в войне воевали? Виданное ли дело?
Красава, опустив бидон на землю, уперла освободившуюся руку в бок:
– А тогда, когда вороги на наш Остров пришли, тогда и бабы воевать вышли, забыли что ли? И эти, ногаи не только с вами воевали, но и нами, с бабами, Напомнить, как веревки нам на шеи бросали? И что, я теперь отомстить право не имею? Да за всех за нас, за казачек, за русских…, что они в свои грязные гаремы утащили, да на утеху солдатам, да за вот это,  – вскинув руку к шраму, она провела пальцем по бугристому шву, пересекающему лицо. – За свою молодость и красу погибшую… да я…
Внезапно Красава закрыла лицо руками. Казаки вокруг разом замолчали, опустив головы. Валуй, неуверенно шагнув вперед, приобнял девушку за плечи. Они тут же дрогнули. Девушка зарылась лицом в широкую грудь брата, рубаха начала быстро намокать. Борзята провел ладошкой по ее голове:
– Да ладно тебе. Что ж мы, не понимаем.
Космята взволнованным жеребцом толкался за спиной братьев, не решаясь прикоснуться к девушке  у всех на виду. Красава громко всхлипнула.
Казаки, твердея лицами, отворачивались. Пахом Лешик с перевязанной левой рукой, Муратко Рынгач с повязкой на голове, Сёмка пока целый, все шевелили желваки на скулах, мысленно обещая стерве-турку верной гибели от казачьих сабель и пуль.
Два взрыва, прогремевшие почти одновременно, подняли на ноги рассевшихся вдоль стен станичников быстрее любой команды. А следом взвыл гулкий протяжный рог. Красава отпрянула, утирая ладошкой мокрые глаза. Казаки уже не смотрели на нее. Валуй коротко бросил:
– Вперед не лезь, раненым помогай.
Она качнула головой:
– Добре. Я аккуратненько.
Казаки рванули к оружию. Не суетясь, но и не  медленно, начали вооружаться:  закидывали за спину самопалы, навешивали через голову или на пояс сабли, поправляли пистолеты, проверяли ножи: в рукопашном бою любое оружие пригодиться. Осип Петров, выставив перед собой сразу два клинка, выскочил вперед:
– Казаки! Состряпаем лабец турку! Ура!
– Ура..! – подхватили сотни голосов.
На бегу размахивая выхваченными саблями, станичники, вылетели под стену, которая дымилась и проседала. Уже поднимались дробины, взлетали в небо веревки с крюками. Хрип, мат, и первые стоны окутали крепость со всех сторон. Казаки наступали отовсюду. И не было в этот момент места на всем побережье Азовского моря и Дона, где янычары нашли бы спасение.
Из бойниц палили  пушки, но, к счастью, обстрел велся неэффективно: казаки уже почти все грудились под самыми стенами. Янычары, быстро разобравшись в обстановке, схватились за ружья. Подтянули чаны с кипятком и булькающей смолой. Несладко пришлось станичникам. Да и где ее взять, сладкую жизнь на войне?
Грандиозный разлом пылил и дымился саженях в десяти от казаков Осипа Петрова. На ходу он махнул рукой, деля сотни примерно пополам. Первый отряд он сам повел на штурм по лестницам, второй же, оказавшийся под руководством Валуя, помчался к пролому в каменной стене.
Дыра лишь угадывалась за пыльной завесой, казаки, приближающиеся к ней, словно пропадали в густом облаке. Валуй, не медля, рванул вместе со всеми в пыль. И сразу задохнулся и закашлялся. Песок, висящий в воздухе, забил глаза и ноздри. Кое-как прикрываясь рукавами и пригнувшись, почти вслепую казаки взбирались на груды камня. А навстречу, толкаясь плечами, уже выскакивали янычары. Грозно ударила сталь о сталь. Вскипели выстрелы, и упали в пыль первые отважные головушки.
Валуй точно не помнил, сколько янычар он отправил на тот свет в этой последней битве, но по всему выходило не меньше двух десятков. Примерно столько же раз он и сам мог попасть туда же, но Бог, в который уже раз оказался милостив к атаману. Рубка закончилась вечером, когда плотная темнота опустилась за залитые кровью ступени и площадки внутренней крепости. Не находя живых янычар, казаки, где стояли, там и падали, изнеможенные двухдневной битвой.  Только атаманы еще находили в себе силы отдать последние распоряжения и выставить караулы.
С последними лучами закатного солнца крепость погрузилась в тревожное полусонное состояние, готовое в любой момент взорваться новыми схватками, если потребуется. Но все надеялись, что сражений больше не будет, хотя бы в эту первую победную ночь.
Иван Татаринов уже в полной темноте, подсвечивая факелом, в сопровождении нескольких атаманов обходил развалины крепости. Кругом вповалку лежали убитые и раненые, свои и чужие. По-хорошему надо было бы распорядиться перенести всех болезных станичников в одно место, где уже работает лекарня, но кто сейчас в силе и здравии, чтобы выполнить приказ? Атаманы понимали, среди всех казаков вряд ли найдешь нынче ни разу не порезанных или без огнестрельных ранений. Сам Иван то и дело поправлял кровоточащую повязку на голове, не лучше выглядели и сопровождающие его атаманы. Вся надежда на своих лекарей да освобожденных пленников, привлеченных к переносу раненых.
Около некоторых побитых казаков хлопотали девушки-казачки. Невольно он обратил внимание на стройную станичницу со страшным шрамом через все лицо. Она перевязывала раненного в бедро воина. Тот крепился, а рука до немоты сжимала плечо девушки. Она морщилась, но терпела.
Атаман покачал головой, обращаясь к деду Черкашенину, с трудом ковылявшему позади:
– Что они с нашими девками делали, изверги.
Старик поднял слезящиеся глаза:
– Сегодня за все им отплатили. По заслугам...
– Нет, – не согласился атаман. – Не за все. Сколько еще одноверцев в Турции да в Крыму томятся… Вот бы и это бесовское гнездо разорить.
– Дойдет время и до него, – Иван Косой скривился, придерживая разрубленный и туго перевязанный локоть. – Все узнают казачью силу.
– Дай-то Бог. А пока надо сделать все, чтобы не один от наказания не ушел. В купцы, али в греки не переоделся.
Черкашенин качнул головой, соглашаясь:
– Каждого проверим, не утаятся. Да и не спасет их купеческий наряд. Тут купцы, почитай, все людьми торгующие. Не будет им пощады.
Переговариваясь, атаманы направились дальше по улице, изредка наклоняясь к раненым и отвечая на приветствия станичников, просыпающихся от звука шагов.
Валуй сквозь тяжелую дремоту услышал, будто рядом кто-то разговаривает, но сил проснуться долго не находилось. Когда же, наконец, заставил себя открыть глаза, атаманы уже миновали его, и факел, подрагивая тенями на стенах, медленно удалялся. Валуй оглянулся, отыскивая мутными глазами своих казаков. Разглядел лежащих вповалку Борзяту, Сёмку, Михася, Муратко, Космяту, Пахома… Дальше взгляд замутился. Глаза закрылись сами собой, и голова мягко упала на подставленную руку.
Над освобожденным городом, задыхаясь от дыма и густого запаха человеческой крови,  разливалась по узким улочкам, забитым телами, живыми и мертвыми, первая за много столетий вольная ночь.

Эпилог.
Древний город дышал ровно и глубоко. Если приставить ладонь к толстым старинным стенам, кое-где изуродованным дубовыми заделами – следами летнего штурма, то можно почувствовать, как нагретый мягким осенним солнцем камень вздымается и опадает, словно грудь живого человека.
День выдался тихим и безоблачным. Высоко в небе нарезали петли и бочки еле видные с земли стрижи. На стенах только что закончили полуденную перекличку часовые, и меж каменных дворцов и саманных хижин еще тянулось и вторило им короткое эхо. 
На узких улочках, аккуратных и чистых, изредка появлялись казачки в нарядных кубельках  из парчи или материала попроще, но ярких расцветок. На груди и плечах кубельки украшенны кружевами, повыше талии подпоясаны татаурами , прошитыми жемчугом и золотом. На голове у многих кички  или кораблики . Замужние бабы прикрыли уложенные на голове косы разукрашенными повойниками .
Казаки тоже вырядились. Шаровары самых немыслимых расцветок, поверх расшитых рубах – бешметы, перевитые яркими кушаками. А на них сабли и острые ножи. Почти у всех низкие шапки с красным верхом, сбитые на бок, а из-под них лихо выглядывают закрученные локоны.
У крепкого вытянутого саженей на десять саманного домика, с камышовой крышей и распахнутой настежь калиткой выстроилась кавалькада одноколок, возов, мажар и прочих колымаг, какие казаки только смогли собрать в городе. На дугах позвякивали колокольцы, разноцветные ленты, вплетенные в гривы разномастных лошадей, плавно взлетали по ветру. У телег важно прохаживаются веселые возницы. Во дворе и перед ним, казалось, толпится весь город. Разряженные казаки и казачки, собираясь в кружки, лузгали семечки. Негромко переговаривались. Разлетались оп гулким улицам девичьи смешки и хохот парней. Всем весело, но глаза нет-нет, да поглядывали на запертые двери, за которыми происходит одно из вечных таинств – казачий собор .
Праздник в городе. Две свадьбы в один день. Близнецы Лукины сестру замуж отдают, и их друг Дароня Врун берет за себя Милу. 
Из домика, словно ошпаренный кипятком, выскочил один из сватов – Муратко Рынгач. Почти бегом выметнулся на улочку. Возницы, завидя суматошного есаула, потянулись к вожжам. «Видать, пора».
Встревожено оглядев свадебный поезд, Муратко выпалил:
– Идуть.
В тот же момент за спиной распахнулась дверь домика, и на глиняный порог, ступила первая невеста – Мила в ярко-красном казакине . Следом появился ее отец – хромой крутоплечий казачина, лет пятидесяти.
Муратко, обернувшись, к стенам внутренней крепости, что есть силы махнул рукой.  И тут же над городом раскатисто бабахнул пушечный выстрел.  Вся в сизом дыму с вершины стены выглянула довольная казачья физиономия. Муратко показал ей  большой палец.
За отцом, придерживая широкий кубелек, весь в кружевах, и поглядывая под ноги, чтобы не дай Бог не наступить на широкий подол, выступила Красава. На щеках девушки, словно белил мазнули, бледность, а глаза блестят волнительно. Потирая затянутый кожей раненный глаз, ее вывел посаженный отец Иван Косой. Грозный атаман не знал отчего слеза потянулась по щеке, а вот поди ж ты, пробрало.
За невестами на порог шагнули  сваты с широкими лентами-перевязями через грудь, и тут же женихи. Чуть смущенно поглядывая по сторонам и под ноги, спустились  с крыльца. Из-за их спин шустрым карасиком вынырнул раскрасневшийся Василёк. Спрыгнув с крыльца, обогнал всех и первым взлетел на одну из повозок, занимая место. И вовремя. Толпа подалась к дороге, запрудив проходы. Сёмка Загоруй, отделившись от гостей, раздвинул руки пошире и, потешно хмурясь, пошел на улыбающихся людей. Те, оглядываясь, послушно попятились.
Муратко подскочил к невестам, в растерянности остановившимся у калитки.
– Прошу садиться, невестушки дорогие, – проскочив вперед, указал рукой на вторую и третью двуколки. На первой, с веселой усмешкой оглядывая народ, уже восседал Отченаш. Ему вести главную церемонию.
Постепенно расселись. К Отченашу, в шутку толкаясь и теснясь,  подсели заслуженные атаманы: Михаил Татаринов, Осип Петров, Иван Каторжный и Наум Петров, все кто остались на житье в Азове и специально прибыли ради праздника. К огорчению казаков, не смог выбраться на свадьбу Пахом Лешик со своими чигами, там  опять черкесы покоя не дают. Нет и Парфирия Лукаша валуйского – служба у казака, занят.
Старик Черкашенин с поездом не поехал, сославшись на здоровье. Что, впрочем, не помешало ему давеча выходить в море с рыбаками. Сейчас он решил подождать молодых в городе. На последнюю двуколку, притворно кряхтя, забрался ведун Гринька. Ему, разбивая все вражеские помыслы заговорами, замыкать процессию.
Кто успел, уместился на телегах, остальные разделились. Большая часть поспешила за тронувшейся кавалькадой к городским воротам, меньшая, в основном молодежь и казаки из сотни Валуя, потянулись к соседнему двору, где когда-то в яме сидел Василёк. Там складированные в два этажа ждали своего часа собранные со всех христианских домов Азова самые разные столы. Тут же на бывшей султанской кухне, как когда-то в турецкие времена, вновь шипело и пыхтело на огромных сковородах и в чанах готовящееся угощение. Командовал на кухне казацкий готовник Мильша. В широком фартуке, суетясь и покрикивая на баб, он бегал от одной печки к другой. Ему казалось, что не поспевают  к сроку.
Прямо в ведрах готовилась щерба  – уха, с добавлением зажаренной с луком и яйцом мелкой рыбёшки.  На разделочных столах бабы заливали студень из мяса дикого кабана и лизни – из полоток . В казанах кипело и исходило паром жаркое из гуся и индейки. В углу пара девок-молодок с красными, как осенние яблоки щеками, набивали овощами целого поросенка – фаршировали. Над огнем вертелась и шипела жиром на боках тушка ягненка с чесноком. Готовились мясо дикой козы, кушанья из дрофы, диких уток, куликов... Тут же дозревала в четырех ведерных казанах тушенная баранина. Шипели и истекали жиром над огнем огромные куски осетра и белуги.
Веселые бабы в разноцветных фартуках раскладывали по блюдам мочёные яблоки, соленья, пироги, блины, заправленные каймаком и арбузным медом-нордеком, знаменитую донскую селедочку. На краю самой большой догорающей печи грелось главное блюдо на свадьбе – круглик – пирог с рубленым мясом.
В угле в ведрах с холодной колодезной водой остывал самогончик казачий, до детско-слёзной прозрачности очищенный. Ах, как он скоро пойдет под огурчик малосольный и чесночок маринованный, да с донской шамаечкой  вослед запущенной, да язычком с хренцом закушенный.
Гурьбой ввалившиеся во двор казаки, углядев эту вкуснотищу, разом  сглотнули слюну. И, ошарашенные изобилием, даже растерялись, столпившись у калитки. Бабы замахали на них руками, подгоняя. Времени немного, а еще дел по горло. Спохватившись, донцы разобравшись по двое, ухватили столы. Их нести к дому, где только что казачий собор прошел. В этом ранее купеческом караван-сарае казаки ныне все важные дела решают. А свадьба двух знатных воинов – дело наиперевейшей важности. Так дед Черкашенин сказал, а он брехать не будет.
Мила с отцом только давеча из Черкасска прибыли. Здесь же и остановились по соседству в свободном доме. Таких в Азове еще не мало. Город заселяется, но медленно, не шибко спешат станичники менять свои обжитые городки на турецкие жилища. Вот и отец Милы только на свадьбу и приехал к дочке. И то не сразу согласился, атаманы уговорили. Очень уж хотелось казакам две свадьбы в один день, да чтоб в Азове, ныне казачьем городе – столице донского края. Чтоб все турки и татары видели, а им наверняка передадут, много старого народа осталось. Вроде все вроде православные, а и среди своих паршивые овцы, бывает, заводятся. Казаки, хоть точно и не знали, но в любом случае на глупых врагов лучше не рассчитывать. Все, кто дурные, давно на донском дне лежат. Одни умные остались.
Потому и гулять решили на улице, широко и разгульно, всем гордом. На радость своим и на злобу врагам. А пущай завидуют и на труху исходят. Да и ни какой дом такую ораву гостей не вместит. Почти тысяча народу набралась. Таких больших свадеб и старики не помнят. На все времена о празднике память должна остаться. Все ж таки первые свадьбы вольного христианского города.
А свадебный поезд тем временем, миновав новенькие городские ворота, выбрался на пыльную дорогу, ведущую к небольшой рощице. В повозках на удивление тихо, раньше дела казаки не шумят. А самое главное свадебное действо впереди.
У рощицы Отченаш остановил повозку. Тут же раскатистое «Тпррруу» огласило окрестности, и вся кавалькада тоже встала. Посыпался с повозок народ, на опушке стало шумно, кто-то тут же захохотал, словно всю дорогу сдерживался, а вот теперь уж можно. 
Солнце перевалило на вторую половину дня. Лесные птицы, радуясь первым успехам повзрослевших птенцов, встававших на крыло, чирикали и пели на разные голоса. Вытянутые листы молодых кленов, поселившихся на границе рощи и степи, чуть трепетали, словно тоже волновались, ожидая предстоящее чудо.
Из зарослей выглянуло расплывающееся в улыбке лицо  Петра Кривоноса. Найдя взглядом Михаила Татаринова, он еле заметно кивнул. Стало быть, спокойно вокруг и все пластуны на местах – сторожат в секретах. Понимали, не успокоятся враги, не смирятся с потерей огромного алмаза в магометанской короне – Азова. В любой момент могут появиться их летучие отряды под городом.
Отченаш подозвал смущенно улыбающихся женихов. Толпа раздалась, пропуская Дароню Вруна и Космяту Степанкова. Казаки, пригладив мокрыми пальцами выбивающиеся из-под шапок локоны, приблизились. С другой стороны отцы уже подводили скромно опустивших глаза невест.
Борзята, не удержавшись, забежал вперед. И застыл, растерянно оглядываясь, оказавшись между сходящихся пар. Неслышно приблизившийся ведун Гринька, шикнул на парня, и того, как саблей смахнуло.
Остановились напротив. Девушки, волнуясь, теребили подолы. Валуй Лукин, остановившийся рядом с сестрой по другую сторону от атамана Косого, напряженно поглядывал на батюшку, ожидая распоряжений. Запыхтели, не зная, чего дальше делать, женихи.
– Ну чего засмущались? – низко загудел будто бы недовольный нерасторопностью парней, но в душе улыбающийся Отченаш. – Встаньте рядом с невестами и пошли.
Отцы и Валуй, все неулыбчивые, серьезные, как и подобает в такой торжественный момент, посторонились. Женихи нерасторопно приблизились, опасаясь коснуться невзначай девушек – стыдно, слишком много глаз на них смотрят.
Дождавшись, пока они выстроятся, Отченаш повел пары в глубь леска через пробитую в  кустах свежую просеку.
Подошвы пружинили на упругой лиственной подстилке, народ позади тихо переговаривался, шум шагов и голосов заполнил лесок. Валуй тайком взглянул на пальцы рук. Удивительно, но они дрожали. Мысленно он ухмыльнулся: «перед последней битвой за город так не тряслись. Во, проняло. Единственную сестренку замуж выдаю, не шутка. И хоть за друга, в котором уверен, как в самом себе, но все равно боязно. А как не сложится? Шрам какой у девки через лицо! Не кажный такую возьмет. А вот Космята вроде и не замечает вовсе. Дай-то Бог! Хорошо, за Дароню никаких переживаний. Его Мила – красавица. Да и сам он парень, что надо. И хозяйственный, и рассудительный, и спокойный. И заговоры разные знает. Ведун Гринька на разные дела Вруна уже привлекает, лечить там кого если, или помочь чем. Похоже, замену готовит. Правда, сам Дароня больше к военному делу склоняется. Ну, да это булавой махать – это не на всякий же день. А в мирное время ведовство – очень нужное для казака занятие». 
Саженей через двадцать Отченаш вывел пары к высокому, густому кусту калины. Вокруг белели свежими срезами пеньки молодых деревцев, на краю расчищенной площадки  бугром поднималась копна еще зеленой травы. Народ окружил куст по краю полянки. В центре ее остались Отченаш и женихи с невестами. 
Ухватив несопротивляющихся парней за руки, батюшка выстроил пары друг за дружкой. Впереди встал счастливо улыбающийся Космята с Красавой. Девушка глубоко дышала, бледность на щеках давно сменилась легким румянцем. Степанков радостно поглядывал на девушку, то и дело поправляя широкий яркий кушак. Волновался. Дароня пытался сдерживать улыбку, но она сама растягивала губы, чуть ли не до ушей. Мила, не замечая этого, сжимала и разжимала кулачок. Опущенные ресницы слегка подрагивали.
Отченаш, заняв место впереди, первым шагнул вокруг куста. Пары, одновременно взявшись за руки, двинулись следом.
– Венчаются отроки божии Космята и Красава, – гудел он низким голосом, размахивая раздобытым накануне в непострадавшей церкви Иоанна Предтечи кадилом. – А также отроки Божии Дароня и Мила. 
Он что-то еще гундосил под нос, но молодые его не слушали, да и не слышали. Сквозь листву над головами видно было, как скользит  по яркому небосводу первая тучка. Еще легкая, светло-серая. А где-то вдалеке, у самого горизонта, уже скапливались  тяжелые дождевые тучи. Там крепчал ветер, зарождались грозные молнии. Но здесь, у священного калинового куста, разве что атаманы ведали о том. И то не столько знали, сколько чувствовали, ощущая, как  заломили вдруг израненные кости и заныли надломанные суставы.
Молодые же в этот счастливый момент не думали ни о чем. Еще несколько шагов, и они навечно – мужья и женки. А впереди у них огромная счастливая жизнь среди друзей казаков и подруг казачек. Не меньше, чем до ста лет! В вольном, оживающем после изничтожения страшной раковой опухоли – невольничьих рынков и рабской доли – городе Азове. 
Июнь 2013 – июнь 2018.


Рецензии