Тайна сочинского дендрария

1.
 Каковы отношения прошлого, настоящего и будущего? Они, как содержимое сообщающихся сосудов в колбах алхимика, непостижимым образом перетекают из одной емкости в другую. Они пульсируют, мерцая по ту сторону стекла и слоясь миражными видениями , возникающими от смешения ингредиентов, произносимых заклинаний и пассов мага. События просвечивают одно сквозь другое, как  окружающий мир, увиденный ребенком через прозрачное крыло стрекозы, которая отпущенной на волю грёзой взмывает ввысь и уносит тебя в недрах аэробуса, устремляющегося к тёплому морю. И когда  по велению стюардессы пристегнув ремень,  – ты ощущаешь прикосновение шасси о бетонку взлётно- посадочной полосы, вздрагиваешь от тычка где-то в области живота, чуть ниже солнечного сплетения,- становится ясно –ты в другой реальности. Она накатывает на тебя запахами , звуками, красками побережья -и ты фотографируешь, фотографируешь, фотографируешь.
Прогресс электроники уже почти начисто уничтожил профессию курортных фотографов. Теперь фотают и фотаются все. И тщетно абориген курортного рая предлагает тебе запечатлеться на фоне пальм, бананового дерева или морской лазури с обезьянкой на руках, крокодильчиком  на шее, попугаем на плече. Ты проходишь мимо – не реагируя.
- Мужчина, ну сфотографируйтесь! Ведь вы же состоятельный!- доносится вслед.
Бывая на черноморском побережье, я фотографировал почти беспрерывно. Я запечатлевал на фотокамеру –достопримечательности, праздных курортников, которым было до балды, что на них наведена фотокамера. Я ловил в объектив и экзотические  растения, которые в Сочи цветут круглый год,  и  дивных бабочек, в обоих смыслах этого слова.
 Возвращаясь вечером в номер хостела, я сортировал  на ноуте отснятое  и, войдя в интернет, находил снимки старого Сочи с теми же  «тирольским замком» на Светлане, виллой Худекова и  парком с  белоколонной  беседкой , увенчанной овальным, как бок глобуса, навершием. Вот тут - то и обнаруживались взаимоотношения перетекающих друг в друга времён. На черно -белых и даже слегка пожелтевших фотографиях и деревья были не такими пышными, и пальмы не такими развесистыми. Запечатлённые возле архитектурных шедевров  столетней давности , в эпоху, называемую «Серебряным веком русской поэзии»,   галантные кавалеры и жеманные дамы  даже отдалённо не походили на разноцветную, как оперение попугая или крыло энтомологического дива, курортную публику наших дней. И в то же время в том или ином женском лице, том или ином ракурсе вновь отснятого материала всё ещё можно было угадать  черты блоковской незнакомки, чеховской мечтательницы , напуганной трупом убитой чайки, гриновской Фрези Гранд –всегда убегающей вдаль по волнам и недостижимой.
Ещё больше пищи для размышлений давали сличения старых и  новых  фотографий «сталинских курортов». Сияющие, поражающие античным великолепием дворцы с разгуливающими у их фонтанов творцами героических пятилеток  в широких, как паруса, парусиновых штанах, панамах и легких платьях резко контрастировали с поглощаемыми тропической флорой полуруинами, из- за крыш которых вырастали  стеклянно –железобетонные «грибы» отелей-новостроев.
 Файлы в компе, конечно, совсем не то, что фотографии в растрёпанном, похожем на старинный фолиант чернокнижника фотоальбоме. Пример того, как нематериальное  становится артефактом - рисунком уличного художника с набережной,  мраморным барельефом древнего каменотёса, холстом давно отошедшего в мир своих грёз живописца. 
Раскладывая фотографии семейного альбома, видишь в этом всякий раз по-новому складывающемся пасьянсе, как роковые соответствия , так и кричащие несовпадения. Они-то и дают хоть немного понять мистику и метафизику взаимоотношений прошлого с настоящим и будущим.
2.
Среди  семейных фотографий, на которых мать и отец были моложе, чем я  теперь, одна фотка на всю жизнь осталась если не свидетельством, то уликой того, что в жизни всё очень непросто. В этом, запечатленном фотообъективом  курортном сюжете, содержалось нечто, что не вязалось с монотонной рутиной повседневного жития нашей семьи, с бытом рабочего поселка на полгода утопающего в снегу. Все на этом снимке были какое-то ненатуральное, непривычное, открыточное.
Декоративный мостик через парковый ручей. Пальмы. Пирамидальные лавры.  Отец мой, Константин Филиппович Комлев, стоит на мосту в обнимку с какой-то женщиной. Стройной и гибкой. Расфуфыренной под артистку старых кинолент- шляпка, умопомрачительное крепдешиновое платье, туфли «лодочками». Но в целом о красоте курортной папиной зазнобы невозможно было судить, потому, как на месте лица зиял выцарапанный чем –то острым неровный грязновато-белый овал.  Мой папа был  кареглазым красавчиком - брюнетом, не только по брони «ловивший микроны» при доводке прицелов  для гаубиц, которые для  фронта для победы  ковались тыловым Зауральем, но и тонким ценителем женщин.
Ничего не попишешь: его поколению не перемолотых войной мужчин выпала роль живого протеза на месте образовавшейся демографической культи. Не думаю, что, выцарапывая иглой мордашку курортной папиной пассии, мама руководствовалась соображениями симпатической магии, чьи приемы стали сегодня достоянием Голливуда и макулатурно-детективной мистики. Скорее всего, она сделала это от бессилия и невозможности впиться  когтями  в ненавистные ей красоты соперницы. А ведь она это делала – и не раз. И всё –таки она и клоки волос из причесона соседки  барачной «боковушки»  драла не для того, чтобы, волхвуя,  жечь их на свечном огне или, начинив ими  слепленную из воска фигурку разлучницы, пытаться угробить «змеищу подколодную».
И в Юрге, где родители жили одно время в угольном ящике, и в Новосибирске, куда переехали после войны, хватало героинь послевоенных пятилеток для папиных любовных романов. Они непрерывно следовали один за одним на подобии бразильских сериалов, не смотря на то, что   на берегу Оби в джунглевых зарослях перевитой хмелем черёмухи маманя застукала адамоподобного папочку с евоподобной  греховодницей,  давая тем самым ему почувствовать горечь плода познания.
Боялся ли папа маму? Наверное, да. И  вполне возможно, эти папины вылазки «налево» по смелости и количеству выделяемого адреналина были равновелики  диверсантской операции. Вообще-то, не смотря на то, что  папа  никогда в танке не горел, он был не робкого десятка. Днём он работал крановщиком на стройке, а ночами совершал дерзкие вылазки на реку. Он был главарем  браконьерской банды, умевшей  под носом у рыбнадзора и ментов извлечь прибыль  из залегших в темных яминах на дне реки осетров и стерлядей. Денежный приварок к зарплате  порождал возможность кутнуть, а какой же кутёж без прекрасного пола? И всё-таки разудалость  выводившего ночами на Обь свои «острогрудые челны» папочки была не столь безрассудной, чтобы лезть на рожон; в «бригаде», ловившей на самоловы стерлядей, а на деньги – «стюардесс», как звали браконьеры на своём сленге бабёнок легкого поведения , видимо, следуя созвучию «самолов-самолёт», имелся свой человек из рыбнадзора. В его-то смену и тащили мужички-авантюристы из непроглядной водной глубины  скользких, оснащённых  крыльями плавников и килями хвостов  рыбин, которые , перевоплотившись  в дензнаки,    должны были вознести их промороженные души в солнечные пределы  полёта.  Вальхалла безрассудных берсёрков  «великой   сибирской реки» начиналась на высоте устремляющегося на юга белокрылого лайнера, в белоснежных чертогах которого стюардессы подавали им пузырящуюся минералку, где можно было вонзить зубы в поджаренное крылышко и , провожая взглядом , прикрытые форменной юбкой женские аппетитности, воображать их  совершеннейшим ню.  Так уж была устроена эсхатология советских лет- севера с их снегами , колючими, как лагерная проволока, соснами, нефтяными скважинами, угольными разрезами и горнообогатительными  комбинатами - Ад, юга – с набегающей на золотой песочек лазурной морской волной,  пальмами, музычкой в кафе, запахами шашлыков и разливным виноградным вином-Рай.
 
 3.
- Вы очень много фотографируете! Это для какого-то издания или для себя?-  играя ехидно- томными интонациями, завела разговор  девица  в полупрозрачном платье на бретельках и широкополой шляпе а ля Раба Люви, когда фуникулёр  уносил нас вместе с ней и  ещё  несколькими курортниками на вершину Лысой горы сочинского Дендрария.
На дне этого вечнозелёного  чуда  света, как потопленный корабль илом, зарастала  пальмами , лаврами и самшитовыми реликтами вилла «Надежда» мецената искусств, публициста, эстета, балетомана Худекова. Он назвал этот устремляющийся вдаль двухпалубный галеон с надстройкой кают-компании на корме в честь любимой жены. Вилла плыла. Она парила над изумрудным морем  на уровне облаков. И по её бортам  пенились беспрерывным цветением волны свезённых сюда со всего света экзотических растений.
-  Я ищу здесь одно примечательное место, где когда-то бывал мой отец, - ответил я на вопрос, понимая,  что  девушка «снимает чувака», чтобы развести его на деньги.
Эти столь свойственные нашему времени перепады предпочтений! Молоденькая Гретхен, вырываясь из круга своих ровесников, кидается в объятия годящемуся ей в отцы пожилому Фаусту  эпохи криминальной революции, чтобы найти в нём платежеспособный источник финансирования.
-И что же за место такое?- продолжила  разговор очаровашка с лукавинкой в уголках губ.
 Она не походила на заурядную проститутку. Хотя кто их разберёт -этих обворожительных фемин, в одиночестве ожидающих на набережной чего –то, сидя на краешке скамеечки. Ну конечно же-не тебя- лавеласа с непрерывным стажем нескольких десятилетий. И ты тщетно склоняешься к кувшину для всовываний в него дензнака, чтобы  оплатить  работу «морской фигуры», замершей на парапете. Крашенная бронзовой краской  ангелица  -не шелохнётся. Не отреагирует на твоё приближение –и листающая дешёвый женский роман девушка. Как и бронзовая скульптура коммандос с автоматом - на скамейке за площадкой, где сочинские Пиросмани торгуют морскими далями, парусниками и роскошноволосыми обнаженными телами.
Продолжая болтать, мы спускались по лестнице башни, куда , проскользив по  канатной дороге,  причалил фуникулёр. Сняв с плеч рюкзачок, я вынул из него старую фотографию.
-Вот! Я ищу этот мостик…
- Кто ж так её! Не хотела бы я оказаться на её месте!- искренне посочувствовала изуродованной курортной зазнобе моего папочки девушка –один в один Елена Соловей. И мне ничего не оставалось , как играть одну из ролей популярной фильмы , хотя я не походил ни на скромника Колягина, ни на обаяшку-красавца Нахапетова, ни на разбитого парня из комиссаров –подпольщиков гражданской войны  Никиту Михалкова.
-Ревность! –сунул я улику прошлого в свою перемётную суму.
4.
Но вообще-то моя история не столько о том, как  блудил пользовавшийся популярностью у крановщиц, продавщиц и кондукторш(чья профессия при всей её приземлённости ближе всего к идеалу недостижимо возвышенных «стюардесс») папа и ревновала его мама, сколько совсем о другом.  Да и как рассказывать и о чем, если истинная, называемая личной, жизнь наших родителей, закрыта от нас тысячами табу неписанного  этикета? Что мы знаем о них, в чью жизнь мы приходим, не для того, чтобы  перенять их банальный опыт, а, чтобы обзавестись своим собственным. Мы и в происходившем с нами самими-то  позавчера, вчера, полчаса тому назад путаемся, что говорить о временах оных?
 С девушкой   прям по сценарию режиссёра –оскароносца назвавшейся Еленой  мы отправились на поиски того самого вряд ли существующего в реальности мостика. Это может показаться смешным и нелепым, ведь иные ищут следы своих исчезнувших родителей в архивах НКВД или на дне заросших окопов с металлоискателем, а тут…
Но я , Николай Константинович Комлев и назвавшаяся именем женщины, из- за которой  в древности была начата война, моя Елена Троянская отправились в это увлекательное путешествие, подобно спелеологам устремившись в глубины заросшей сталактитами и сталагмитами(сталинктитами и сталингмитами), украшенной карстовыми наплывами пещеры…Там, в этих глубинах, нас ждал карнавал масок, мистерия переодеваний. И мою юную спутницу  не смущало то, что этот, поглянувшийся ей седовласый хиппи, выглядит царём Приамом, уже похоронившим своего сына Патрокла. А меня- то почему это должно было колыхать?
 Что до персонажей, стоящих в обнимку на мосточке, то  впервые я поймал себя на мысли, что где-то я уже это видел, когда  в числе отличников-второкурсников университета оказался в Пушкинских горах.  Там-то   в глаза мне немедленно  и бросился сюжет,  знакомый по  бережно хранимой в недрах семейного альбома  улике папиной склонности к  донжуанству. Дугообразный мостик с перильцами. На нём мы фотографировались всей нашей фольклорной экспедицией, в которой на тридцать девчонок было трое парней.
И хотя  это был не приморский курорт, а блистающий васнецовскими красотами историко-культурный заповедник,  в речушке Сороти водились не имеющие никакого коммерческого значения карасишки, а в равновеликом  барачной «боковушке»  флигельке пушкиногорской усадьбы когда-то  останавливалась  сама Анна Павловна Керн, с которой  Александр Сергеевич бродил по до сих пор здравствующей тенистой липовой аллее, это ничего не меняло.
Конечно, оставшаяся ждать меня в снятой в Томске, в частном секторе на Каштаке, квартире невеста-студентка была не штамповщицей с двумя детьми на руках. Да и мне, участвовавшему в удалых студенческих калымах по разгрузке барж, из холодных мрачных трюмов  которых приворовывались и вино, и  доставляемые с северов пелядь и муксун, было далеко до пахана подпольного браконьерского « кооператива». Но  бродячий  сюжет  начал плести свою таинственную паутину, чтобы снова и снова повторяться в моей жизни, будто пережив так и не нагулявшегося папу, превратившаяся в непокладистую старуху мама, сама того не ведая,  и в самом деле, произвела с той фотографией нечто, что закодировало мою судьбу, заставив двигаться её по предначертанному сценарию.
С сопровождавшей студенческую экспедицию аспиранткой   мы отправились-таки лунной ночью гулять по липовой аллее. И  кора одной из лип помнит - и расслабленные шнуры корсета, и шёлк спины, и передаваемую ажурной листве чувственную дрожь. Потом мы входили под своды  Святогорского Монастыря – и вмурованные в стены кувшины-голосники удерживали её голос, когда, экстатично полуприкрыв глаза, она читала:
  -И пусть у гробового  входа  Младая будет жизнь играть,  И равнодушная природа Красою вечною сиять…
 

 5.
Будто  неповоротливые картонные страницы фотоальбома, пролистнув – лестницы, террасы, скульптуры и вазоны с цветами, посозерцав монументальных Еву и Адама в рукотворном Раю, побродив по полупустому дворцу , в котором в советские времена тотальной химизации сельского  и садово-паркового хозяйства хранились минеральные удобрения, пощёлкав без разбору развешанные по стенам даггеротипы его обитателей столетней давности в комнате с роялем, кухонную утварь с подлинным диковинным кубком непонятного назначения и фарфором, расписанным античными сюжетами, полюбовавшись коллекцией живых тропических бабочек и  попугаев, подзадержавшись в китайском садике и у фонтана  с изваянием Царевны- лебедя , мы спустились в Мавританскую беседку.
- Видел прудик с водопадиком? - форсируя события, перешла девица на «ты».
-Да. Красивое место. Я сделал несколько кадров…
-Когда-то в этом пруду утопилась балерина Елена Троянова- Леда, танцевавшая в Мариинке Царевну Лебедь в «Лебедином озере».
- Несчастная любовь?
-Любовь то была счастливой. Она была замужем за депутатом Государственной думы, банкиром, у них были дети-мальчик и девочка. Но   был у счастливой мамы и затяжной роман с офицером царской армии, которого затем расстреляли большевики. Они здесь, в этом саду , проводили очень много времени. Видел среди коллекции театральных костюмов–балетную пачку и белогвардейский китель с золотыми погонами и георгиевскими крестами? Это всё , что от них осталось. Он был признанным  поэтом, писал стихи, печатался в журнале «Аполлон», -продемонстрировала девушка недюжинные познания периода  времён юности Анны Горенко и Николая Гумилева.
- Интересная история, -подбодрил я её лекторско -просветительский энтузиазм, разглядывая беседку.
-Это ещё не всё. Покончив с собой, знаменитая прима-балерина, оставила записку, высказав просьбу похоронить её рядом с её возлюбленным поэтом, который сочинял стихи о Благородных Рыцарях и Прекрасных Дамах. Он, кстати, читал ей их здесь, в этой мавританской беседке. «Я стою под балконом твоим , весь в сияющих солнечных латах, твой идальго, лютнист, пилигрим, меж кустов , словно грива кудлатых. Как игрив мой арабский скакун…» Ну и так далее…
-И что же ? Их похоронили в одной могиле под каким –нибудь романтичным  надгробием со скульптурой ангела и надписью «Здесь покоятся…»?
- Это хотел сделать хозяин виллы, устроив здесь , в этом саду,  элегический уголок, но красные комиссары всё испортили…Они так и не дали  воссоединиться влюблённым после смерти…Откопали и куда-то увезли тело утопленницы, а уже доставленное с Перекопа тело поэта сбросили в море на съедение крабам и рыбам…Уже готовый памятник с ангелом, как ты верно угадал, потом нашли  в кустах на горе Ахун. Теперь это романтическое надгробье  среди экспонатов сочинского музея…И с тех пор они стали являться здесь…Ой! Посмотри…
 Рассказчица прижалась к моему плечу, словно Царевна Лебедь к своему Принцу.
-Что такое?
-Мне показалось, что это они плывут сюда по воздуху.
Но это были всего лишь работники парка-заповедника. Белокурая и бледная, как призрак, женщина с готическим лицом и мужчина в белом костюме, шляпе денди и с тростью… Их же я уже видел на набережной во время фотосессий с отдыхающими. За их спинами прятался всё время преследовавший нас «шпик» со смартфоном, в котором я узнал отмытого от бронзовой краски «коммандос».
-Фу ты! Это нанимаемые администрацией музея – виллы ряженые. Они изображают дворян начала прошлого века. С ними тут устраивают фотосессии молодожёны. Иногда, обрядясь в балетную пачку и офицерский мундир из музейного фонда,  они изображают призраков. Чтобы адреналинчика курортникам подбросить –такой рекламный ход. Но это не настоящие призраки, а живые люди, стёб…
7.
Набродившись по тропкам планеты под названием Сочинский Дендрарий, мы с Леной спустились к ротонде ворот и, миновав их колоны, вынырнули  через подземный переход  среди аквариумов.
-Мне жалко всех этих мурен, скатов, рыб - клоунов. Даже акулу вот эту и пираний! Пусть бы плавали в море! В Амазонке своей бултыхались. Они созданы для свободы! – комментировала девушка увиденное.
Я слушал и помалкивал. Строил догадки. Откуда такие гринписовские настроения? Она назвалась лаборанткой из ханты-мансийского иститута, занимающегося проблемами переработки нефти и газа. А кто как не нефтяники –первые губители природы?  В каком-то стихийно-бунташном виде подобные умонастроения владели и моим папочкой. Он говаривал: «От браконьеров столько рыбы не дохнет, как от того, что сливается в воду...» Ну а свобода-без стёкол и  наблюдающих сквозь них за тем как ты плаваешь в водной толще зевак-о , эта грёза всех времён.
Младая жизнь не просто играла у гробового входа. Она разыгрывала целые спектакли, кружась хороводом карнавальных масок.
  Вечерами Сочи обращался в  мерцающее  гирляндами подобие новогодней ёлочки. Вечный карнавал, путающий  роли, жонглирующий  ситуациями, каких не бывает в обычной, некурортной жизни.
  Сбросив с головы круговой нимб шляпки, словно бы загнутой порывом встречного ветра от быстрой езды на кабриолете, Елена  обратилась в виденную мною на набережной ангелицу. Только не крашенную бронзовой краской и без крыльев. Я узнал её.  Мы сидели в кафе. Два бокала с вином. Форельки на тарелках.
-Это ты восседала на парапете, когда я совал купюру в кувшин?
- Да я! –рассмеялась она , убирая с лица золотистую прядь.- А ты не жадный! Отвалил пять тысяч. Такое редко бывает. И ты мне понравился…
-И поэтому ты пристала ко мне в этом фуникулёре?
- Поэтому. А ты думал -случайность?
- Я ничего не думал. Как говорят женщины: мужчины думают не головой, а прямо противоположным местом…Но я не предполагал, что ты с таким энтузиазмом начнёшь разыскивать щедрого мецената. Просто мне тебя стало жалко- такую молодую и красивую - сидеть весь день на жаре  не шелохнувшись. Да ещё и эта краска! Кожа ведь не дышит! А кожа для человека всё равно, что жабры для рыбы.  Суя в кувшин пятитысячую, я подумал –на неделю  тебе одной этих денег хватит. Хотя наверняка ты не одна…
- Может быть и так. Но ты милый…
- Ну а как же Ханты-Мансийск, лаборатория , колбы, трубки, реактивы?
-С этим покончено. Уже два года я здесь…
Она убалтывала меня, явно раскручивая на дальнейшие траты.
За её спиной, за столиком в углу этого кафе-стекляшки, по соседству с которым оказывались услуги по снижению давления( отдыхающий опускал ноги в аквариум – и  к набухшим варикозным венам присасывалась целая стая шустрых сомиков) , отрешённо потягивая через пластиковую соломинку коктейль, смотрел куда-то в сторону отмытый от бронзовой краски «коммандос». Вместо  муляжа «акаэма» на его коленях, как мне померещилось, лежала бейсбольная бита. Но оказалось меня ввели в заблуждение мигалки освещения- то была электрогитара. Немного погодя оживший монумент, вышел на мини –сцену, повозился с пультом и ноутбуком и подключив  шнур, заиграл под минусовку. Музон был вполне ничего. Мелодия моей юности «Утро карнавала» Луиса Бонфа.
  Но карнавал только начинался.
 Нас  покачивало на волнах танго. Я ощутил  прижатой к её  спине ладонью, застёжку  бюстгальтера между лопатками.
- Это лето – совсем не прибыльное, - прижавшись ко мне твердыми бугорками под платьем и сомкнув неразъёмным замком руки на шее, жаловалась она. – В прошлом году кувшин наполнялся за какой-нибудь час. В этом, как отрезало…
Мне ли, в молодости так много сил потратившему для   наполнения дензнаками  кувшина семейного бюджета двух неприкаянных студентов  – было не понять всех этих обстоятельств  и не посочувствовать её  исповеди?
  Прогулка по набережной , в продолжение которой за нами тащился «в кильватерном следе», отстав  метров на сто, её дружок с сумой на плечах, где наверняка был запрятан муляж  короткоствольного АКСУ. Хотя кто знает- муляж ли то был? Я болтал, читал стихи Мандельштама про «век –волкодав» и «широкую грудь осетина.» Она слушала, цокая рядом острыми шпильками каблуков по тротуарной плитке набережной. Дело дошло до любимого мной Сологуба «Когда я в бурном море плавал…»
-Про Дьявола  очень сильно! И про «власть тёмного порока» , и про «соблазняя, соблазню»  тоже,- прокомментировала  моя спутница вполне в духе моих студенческих однокурсниц-филологинь. 
  -Звезда Маир, Земля –Ойле, Река Лигой! –как завороженная, повторяла она, опершись о парапет.- Откуда поэт брал эти слова?
 Река Лигой! Куда несла ты нас? И куда вынесла? Звезда Маир-в твоих лучах уже случившееся перетекает в происходящее дальше волнами бурного моря. И чтобы не сгинуть в этом кипящем котле, приходится взывать к сброшенному когда-то на земь ангелу. Падшему крылатому исчадию по имени Дьявол.
6.
После моего возвращения из Пушкинских Гор с исписанной частушками тетрадью –в Томск, на Каштак, в похожую на «домик няни» времянку, моя филологическая невеста отнюдь не кинулась перебирать мою дорожную суму в поисках доказательства  неверности без пяти минут мужа. Совсем как Натали, которой, как видно, не было дела до рукописей Александра Сергеевича, она не обратила внимания на узнаваемый повторяющийся профиль на полях тетради, где в терпко- пахучий венок записанных в деревеньке Дедовцы за Соротью частушек  вплетался узор стихотворений собственного сочинения. 
 И даже, когда были проявлены экспедиционные  фотографии – и на одной из них я  оказался  запечатленным на мосточке через ручей  рядом с другой – невеста поступила мудро, как  старая няня проказника-лицеиста, никогда никому не выцарапывавшая лиц  на снимках по той простой причине, что тогда не было фотографий. А медальоны и писанные маслом портреты были слишком уж дороги. Не грешила подобными склонностями и бесподобная Натали. Как бы там ни было, а в нашем распоряжении нет изображений  Анны Керн или Осиповой Вульф с выцарапанными или даже поврежденными каким – нибудь острым предметом их ланитами или персями. И все-таки невеста, благополучно ставшая  позже моей женой, не смирилась с ролью безмолвной плакучей ивы у мосточка, на котором я стоял с аспиранткой, накернившей  в моей судьбе едва различимое пятнышко разросшееся впоследствии в зияющую дыру.
Первая моя жена нашла себе все-таки вначале подходящего лавра, к которому с легкостью перебралась, не смотря на плакучесть своих пальмовых ветвей и цепкость уже вросших в семейный быт корней. Затем перекинулась на развесистый банан легализовавшегося цеховика, а там и до  пробкового дуба из новых русских  мафиози дошло дело.
 Эсхатологические  фантазии соотечественников и соотечественниц из прежних, сдерживаемых  «железным занавесом» пределов,  перескочили в новые. Теперь  Рай переместился на пальмовые острова, кипрские пляжи, испанскую ривьеру, а то и дальше.  Всё, что оставалось по ту сторону  терминала аэропорта, пройдя через который , подобно лазерному лучу сквозь кристалл, можно было обратиться в голограмму  среди загорелых  вечно юных тел, сёрферов, бодибилдеров и прячущейся от интерпола братвы, -Ад.
Раз в год -Арабские Эмираты, Египет или Анталия в изобилии поставляли  знакомый мне сюжет: гибкая, загорелая, в узеньком купальничке  жонушка всегда оказывалась рядом с кем-то напоминавшим моего папочку-брюнета из серии голливудских негодяев. Мрамор бассейна сменялся на палубу прогулочного катера или яхты, но по сути –это были те же перильца того же грёбаного мостика , перекинутого через неумолимый поток времени.
Мне не по силам была роль шаткой несущей конструкции с балясинами, поддерживающей этот праздник жизни. Я сох, как пальма в пустыне. Я трепетал, как лавр на жарком ветру. Моя рука тянулась к чему - нибудь колюще-режущему, чтобы  истыкать, искромсать, зачистить эти чуждые лица арабских мальчиков по вызову, отельных аниматоров, скучающих в турпоездке спекулянтов и вставить на их место свое собственное мужественное лицо. Но я гасил эти приступы садомазохизма. Почему?
А почему, скажите на милость, папочка не страшившийся в сорокоградусный мороз выводить на Обь свою браконьерскую артель, спрятался под кровать, когда  пришли из милиции «составлять протокол»? Он трусливо забился под ту самую койку с никелированными шариками, на которую он возвращался из курортных поездок и разгульно-амурных похождений в джунглях приобской сельвы, чтобы нежно обнять маму.
Не потому ли этот вечнозелёный мартовский котище так панически боялся людей в форме мышиного цвета, что его равно страшили как абсолютная несвобода, так и безразмерная волюшка? Ему ли, в десять лет ставшему свидетелем того, как поднятого с постели посреди ночи его папаню(моего никогда не виданного мною деда) уводили в черный провал двери два энкавэдэшника, было бравировать хоть перед ментом с кобурой, хоть перед женой с половником: мама частенько задавала ему трепки – и он сносил эти шлепки и колотушки покорно, не сопротивляясь, словно шел по этапу под приглядом вертухая куда-то, где ему всё одно- кранты.   

5.
Гостиничный портье выдал ключ от номера, даже не обращая внимания, что я не один: ему уже были ссужены чаевые такой же зарумянившейся от стыда  от  проделок  казановистого седовласца  купюры, что я сунул и в кувшин на набережной. Лифт вознёс. Ключ повернулся в замке.  Пока я выкладывал на стол содержимое моей бездонной сумы-самобранки – фрукты , вино, колбасу –Елена  вышла на балкон. Было понятно, что она подаёт знаки своему дружку. Сбросить что ли ему туда хоть пару бутербродов, а то проголодается в своём карауле с пластмассовым автоматом!
-Почитай ещё, как на набережной - вернувшись с балкона, уже привычно обратилась ко мне на «ты» моя визави…
-Когда, сжигая синеву…
 «Аметисты» и «Смычок и скрипку» Аннинского я пропел, разливая по бокалам мерцающее сквозь стекло вино. Волошинское «Обманите меня, обманите» - уже осушив содержимое.
- И ты в прозрачной юбочке юна, бела дрожишь как будто рюмочка на краешке стола, - заключил я строчками  автора слов про «изумительные изюминки» и «карие вишни»…
   -Хватит! – остановила она этот поток художественной декламации и стала стягивать с себя  платье.  Было понятно, что она делает это не потому, что  её так опьянил коктейль из стихов современников строителей  виллы Худекова, первыми взявшимися превратить завоеванный генералом Ермоловым  дикий берег в приют мечтаний и грёз. И не потому, что бросив  в этот кубок с ядом ледяной кубик обитателя готического строения на Котельнической набережной, повергавшего  девушек в экстаз криком «Я - Гойя!», я перевёл девицу в сомнамбулическое состояние. 
 Ей были нужны деньги. Она жаждала денег.
Странно. Но не закрытый, погруженный в сон ноут вдруг сам собою включился - и на экране замелькали отснятые файлы. Елена склонилась к дисплею , стыдливо прикрывая ладошками  «две изумительные изюминки».
В отсветах экрана её лицо стало синим лицом утопленницы.
-Смотри – какой ракурс! Крылья скульптурного лебедя у меня за спиной! А это…Вот этот переснимок даггеротипа из тех, что висят на стене виллы в комнате с роялем! Вот! -она оторвала меня от бокала с вином. Хотя это явственно был рыцарский кубок из сокровищ кухонного шкафа худековского замка. В таких растворяют яд, украдкой высыпанный из перстня , украшенного большим алым рубином…
Отхлебнув из кубка, я взглянул на монитор – и увидел знакомую конфигурацию фигур и предметов. Мостик. Пальма. Лавр. Двое. Это были как бы переодетые в наряды другой эпохи мой папочка и его курортная Дама Сердца. Красив был офицер с  крылышками погон на плечах ,  георгиевскими крестами и аксельбантами. Обворожительной была и томная  дама в шляпке, белом кринолине и с зонтиком. Экран мигнул и на нём снова появилась Лена с совместившимися с нею на фото мраморными крыльями Царевны Лебедя в её орнитологическом обличии.
-Повернись спиной! – попросил я и увидел пунктирную строчку позвоночника спускающуюся к раздваивающейся ложбинке. Гойя был прав , изобразив свою обнаженную  Маху со спины. Один художник нарисовал женщину со скрипичными эфами на спине-и тоже был прав.  Но тут - особый случай. На месте лопаток видны были топорщащиеся крылышки. И стоило мне коснуться её  лирообразных бёдер, как  крылья распустились, разрастаясь в мощные вероподобные крыла. Казалось, сейчас мы взмоем ввысь и, оставив под балконом внизу её друга, –воспарим над побережьем.  Но это была не женщина, а холодящая ладони бронзовая статуя.
  -Оденься! – набросил я простыню на этот ещё не открытый для всеобщего обозрения скульптурный шедевр.
 Дёрнув за язычок молнии вместимого  баула , словно подогнав из дальнего аула стадо баранов в качестве калыма, я вынул пачку пятитысячных- и протянул ей.
-Так много? Откуда они у тебя…Ты что ограбил инкассаторов? А, может, это фальшивки?
-Нет, настоящие. И никого я не грабил. Вчера только снял со счёта в банке…
-Но зачем сразу столько?
-Хочу купить  квартиру в Сочи…
-А что если не хватит?- сделала она неуверенный жест, чтобы вернуть мне деньги.
-Хватит! Я продал в Новосибирске машину, разменянную с женой четырёхкомнатную квартиру, дачу…Скажи мне –и часто ты так промышляешь?
-Бывает. Я выбираю только возрастных. Вам, старичкам, и надо-то только потрогать. А платите щедро. Правда, один ласты склеил, даже всего лишь потрогав, мы с Олежкой закопали  его под мостиком в дендрарии, где я подрабатываю экскурсоводом. И когда мы там с тобой гуляли я проверяла-не вымыло ли труп водой. Накануне ливень был. Тело этого дяхона - единственный сбой в нашем главном бизнесе. А в целом всё идёт гладко…
-Ну  раз гладко, а не гадко,  возьми эти деньги, они пригодятся тебе и твоему другу. Я знаю что ты никакая не лаборантка, а студентка какого-нибудь торгового института, переименованного в академию экономики –и тебе не хватает  средств на учёбу…А там внизу –я кивнул на балкон –твой однокурсник, с которым вы решили завести на побережье бизнес в стиле студенческих капустников…
Лёгкий на помине «коммандос» спрыгивал с балконного ограждения с оружием на перевес. Он был весь  бронзовый. Но в лунном свете отливал ртутным серебром. Он не передвигался- перетекал…
 Эсхатология человечества неудержимо рвётся  к следующему скачку. Рай Рэя Бредбери –Марс. Бредовый рай эпохи цифры и микрочипов – виртуальные и голографические галлюцинации. Это были –они. Полный «приход».
7.
 Уже давно моя прежняя жена превратилась в зыбкое, истаивающее изображение на фотографии. Уже защитила докторскую, вышла замуж и родила двоих детей сомнамбулическая аспирантка. Уже перевоплотились во  что-то  легендарное  наши с мамой поездки в город с сумками набитыми стерлядью, тошнотворный запах которой  овладевал переполненным автобусом, не смотря на то, что вместимые кирзовые ёмкости были обильно окраплены одеколоном.
 Канули в непроглядных яминах, где скапливалась в стылой воде скользкая остроносая стерлядь, времена, когда  папины подельники по браконьерским вылазкам  допивали остатки одеколона, которым пыталась отбивать рыбный запах боявшаяся засветиться во время перевозки товара мама. Она брала меня для отмазки от ментов: ну кто станет прикапываться к тётке с маленьким мальчиком! Даже если коктейль из запаха стерляди и трехсильного парфюма  выедает глаза пассажирам тряской колымаги, целую вечность ползущей с ГЭСовской окраины в центр.
Я  шёл через  соединяющиеся напрямую с сочинскими набережными,  отгороженные от проспектной  суеты  Столицы Сибири дворы  к той,  которую приходилось прятать от посторонних глаз, как запретную для ловли, занесенную в красную книгу реликтовую –безреберно-панцирную деликатесную вкуснятину, ховая её от рыбнадзорских глаз  второй жены, потому что наткнувшиеся друг на друга в темной  воде рыбины прижимаются, чтобы сохранить тепло и не могут так вот сразу отклеиться друг от друга, даже попав на самолов-так потом и остаются смерзшимися.
Нас примагнитило друг к другу  неодолимыми флюидами ещё  до конца недорастраченной  нежности, магией притяжения горького опыта юности и застарелого инфантилизма зрелости. Нас затянуло, завертело, засосало.      
 
 Придумав более или менее пристойный повод, я исчезал из дома. Она кинулась в эту страсть, чтобы заглушить боль развода с  молодым мужем- забулдыгой, но накололась,  как неосторожная рыбина на крючок. Она не только клюнула на красивую седину в бороде, поэтический шарм выходящего в тираж стихотворца, но и  попалась. Так мне казалось.
Мы сидели в снятой по объявлению в газете комнатке, и разглядывали специально привезенные ею по такому случаю  фотографии. Она – в кафе с подружкой. Она – во время поездки на море в одном купальнике.  Она – на собственной свадьбе. И вдруг – знакомый сюжет. Курортный мостик, лавр, пальма. Она  в том же узеньком купальнике, который  демонстрировала на фоне пенных волн и белого корабля вдали. Я не верил своим глазам – обнимавший её мужчина был не бывший её муж, а совершенно другой. И это был – вылитый мой папочка. Я даже подумал сначала, что это какой-то чудовищный розыгрыш – она где-то взяла мою старую семейную фотографию и отсканировав её ,  соорудила этот монтаж в фотошопе.
Ей это было не сложно сделать, потому что она работала компьютерным дизайнером в фотостудии и каждый день занималась «чисткой» сделанных на цифровую камеру снимков: убирала бородавки, подправляла изъяны одежды и даже могла переодеть клиента или полностью раздеть женщину, составив коллаж из раскрученной «Плейбоем» фотомодели и ничего не подозревавшей, забегавшей «щелкнуться» на паспорт головы девушки. Такими безобидными «приколами»  она и развлекалась. Но  раздразнившее моё воображение фото  не было монтажом  и  хлыщ-красавчик с лицом киношного негодяя  был  точно мой отец. Правда, не в бостоновых  широченных штанах- писка послевоенной моды, не в двубортном пиджаке, сияющих штиблетах и безупречной белизны рубашке, а в одних плавках, с агрессивно торчащим в них шишаком, а прическа была –тот же снова вошедший в моду полубокс.
 Увидев на другой странице фотографию мужа Елены в военной форме, я чуть было не выронил альбом из рук, - на кителе красовались три креста!
Да и сам он походил на легендарного рыцаря легендарной балерины, словно в альбом  каким –то образом попал даггеротип совсем другой эпохи. Но это мне только показалось в полумраке утра. Я проснулся , моя Царевна Лебедь ещё спала, разметав по подушке волосы, и чтобы как-то скоротать время, я принялся в который раз листать альбом. Нет, это всё же были не Георгиевские кресты и не Ордена мужества, а три сорванных на лужайке полигона военного училища ромашки для любимой Леночки.
  И я снова открыл ту страницу альбома, на которой дражайший папочка обнимал мою компьютерную богиню( она выполняла дизайн моего поэтического сборника) и нагло ухмылялся. И хотя я понимал, что это был не он – томительное предчувствие  швырнуло в кровь порцию адреналина. Уединяясь с ней, я  и без того испытывал примерно то же чувство, как и в ту ночь, когда уже крепеньким пацаном отец взял меня на реку – и в темноте мы  крадучись плыли на веслах по черной ,  окутанной дымным туманом Оби.
 Я греб, отец забрасывал кошку, чтобы зацепить самолов. И вдруг совсем рядом раздался оглушительный хлопок, взвилась зеленая звезда ракетницы, и  стало светло, как днем. Мотора на лодке не было, поэтому  отец, уже выловивший конец самолова и  успевший снять с крючков пару сонных кострюков,  спешно вышвыривал улики за борт. Когда лодку зацепили багром, никаких вещдоков браконьерства при нас не было. Оставалось только убедить «рыбников», что любимое времяпрепровождение отца и сына- это совершение увеселительных  вёсельных прогулок по зимней реке, когда на ней вскрывается лед из-за сброса воды через шандоры плотины. 
 
8.
Все  эти события  каким –то непостижимым образом умещалось в разрывах между мигалками сочинской ночи. Электрогитарист импровизировал, закинув в экстазе гривастую голову. Ожившая скульптура ангелицы без крыл и  нимба извивалась в мелькании прерывистого света. Перетекая из синего в красное и зелёное, световые вспышки на мгновение  выхватывали её изломанную фигуру и снова топили силуэт в темноте.
    Происходившее  в гостиничном номере было лишь игрой моей фантазии. Мы всё ещё находились в стекляшке кафе. В бутылке мерцало  аметистом недопитое вино. Фрукты бугрились в вазе.
  - Давай танцевать! –тащила меня девица за руку.- Ну что ты сидишь как тюфяк! Ведь ты же ещё не старый. И такой стильный, как Шон Коннери.
 Танцовщица вытянула меня в общий круг.
-Жги, Олежка! –скомандовала она гитаристу. И он зарядил агрессивное, трассирующим импровизом,  рвущее перепонки буги…
   То появляясь, то исчезая в свете мигалки, я оказывался сразу в двух трёх местах, перескакивал из времени во время…
   Отплясывая с косматой , будто корчащейся на огне ведьмой, я в то же время  был осёдлан ею в гостиничном номере. Выпив вино , уничтожив бутерброды и фрукты, мы взялись рассматривать на ноуте фотки столь насыщенного дня. Замелькали пальмы, купы цветущих магнолий, скульптуры, античные маски и вазы…
-Смотри! –остановила этот калейдоскоп колдунья.- Вот он –тот мостик с фотки.
- Ну –ка!
В отсветах дисплея её лицо выглядело сине-зелёной маской. Красноглазие зрачков выявляло не неправильный подбор фотореактивов, а истинную суть. Это была утопившаяся в затянутом ряскою пруду балерина Троянова-Леда. Я протянул мертвячке фотку, вынув  её прямо из темноты ночи.
-Аха! Вот мы стоим над водою. Олежка нас сфотал. Ты его ещё просил. Вот-один в один – тот самый мостик. На нём твой папочка фотался с кралей, с которой он изменял твоей мамочке…
  Это, в самом деле, был тот самый мостик. И она была - той самой кралей. От неё несло французскими духами, солёными волнами моря, чебуреками и вином. Так вот оно что! Я не только сфотался на том же мосту, но поселился  в том же самом номере, куда водил папа курортную «честную давалку».
  Следующая фотовспышка кафушной мигалки высветила съёмную квартиру в Новосибирске, валяющийся на полу , послуживший причиной ссоры фотоальбом с рассыпавшимися фотографиями.
  Я не стал спрашивать мою таинственную незнакомку из кафе - кто этот  хлыщ на снимке.  Было бы слишком тривиальным, если бы я услышал историю вроде такой, что, мол, это парень у которого был гулливый дедушка, имевший сразу две семьи.
Эту легенду упорно поддерживала ревновавшая папашу до самой гробовой доски моя маман, то и дело закатывавшая ему скандалы насчет наличия семьи на стороне.  Ещё более ходульным выглядел бы вариант с двоюродным или даже родным братом, народившимся от того же неугомонного моего папули, которого обошли фронтовые пули, но настигали стрелы Амуров, поддерживающих чашу фонтана на вилле  Худекова. 
Увы, так уж сложились дальнейшие, срежиссированные по канонам женской логики обстоятельства, что  я не мог убедиться в достоверности какого-либо из остросюжетных вариантов папиной личной жизни в духе сериала «Санта-Барбара». Что же касается  вероятного , предшествующего по роковому стечению случайностей свершившемуся… Нет, ничего невозможного не было в том,  что  моя новая подружка оказалась  дочерью филологической  экс-аспирантки.
Загадочным образом, после наших ночных элегических прогулок над Соротью, где мерцали мириадами блуждающих звезд светлячки,  она через девять месяцев родила девочку, и об этом судачил весь факультет, потому как она была незамужняя. И только потом уже вышла за разведенного профессора-биолога  и родила второго ребёнка.
И все-таки – без сомнения – ни моя съемноквартирная Муза, ни запечатленный на снимке парень- не были в каких-то кровнородственных связях со мною.  Это просто был если не повторивший через поколение облик моего папы  двойник, то  просто случайный и даже мало похожий на него красивый брюнет. И то, что я субъективно воспринимал его абсолютным клоном моего любвеобильного папочки, было лишь плодом моей фантазии.   
Ещё боле поразительным оказалось то, что глядя на долбанную фотографию, я обнаружил  изрядное сходство между вдохновительницей моих  поэтических озарений и  обнявшим её курортником в плавках. А стало быть - разительное сходство с отцом.  Это что же выходило? Она -папина «левая» внучка, ровесница моей двадцатитрехлетней дочери?   Совсем запутавшись в ветвях этого генеалогического баньяна, - я сдался на милость победителю.
Что поделать? По теории вероятности и логике выпавшей папочке участи послевоенного утешителя женских горестей, она вполне могла быть ею. Но опять- таки характерные черточки моего папани, я обнаружил в ней лишь тогда, когда с эйфорической нежности  моя  карменистая брюнетка переходила на тон портовой шлюхи – обычная мужиковатая защитная реакция сегодняшних молоденьких  девиц на пошлое вторжение внешнего мира в их нежные души. Да ещё – брюки  клёш разгульной матросни– и зимой и летом, сигарета, позволяющая прятать свою слабость стыдливости за дымовой табачной завесой. 
Да, она была такой же жгучей, как мой папочка – меняла парней, подобно тому, как менял отец  голодных на мужчин послевоенных вдовушек. Её замужество было скорее сбоем в конвейере, отлаженном с 15 лет. Силой своей сумасшедшей чувственности она могла образовать вокруг себя  поле притяжения, в котором был задействован целый гарем  страдающих по ней мужчин.
 Но это открылось потом, когда я стал мучительно анализировать со мной случившееся, попытался разобраться в урагане чувств, который  уносил  меня по черной , окутанной туманным паром реке без берегов, в лодке со взмокшей спиной  уже без папочки, а с его женским подобием.
 
10.
Мигнуло.  Следом за бронзоволиким «коммандос» в балконной двери появились балетная пачка, пуанты и болтающаяся в пустоте диадема Царевны Лебедя. Полупрозначной балерины было почти не видно. Ночь примеряла к её зыбкому лику со свёрнутой набок лебединой шеей кокошник полумесяца. Следом за ней волочился её сложенный рапирообразный зонтик. Возле, на крылышках погон  парил мундир с противовесами- маятниками покачивающихся крестов. Рядом плыл, порхая  страницами энтомологической редкости литературный журнал «Аполлонъ». Призрак поэта пока не проявился и потому я ещё прихлебнул зелья из кубка…То , собственно, был и не кубок, а один из чугунных вазонов с фронтона дачи-замка, наполненный  дымящейся жидкостью.
Следом в балконные двери лез, скалясь клавиатурой, знакомый рояль с виллы Худекова. Клавиши вдавливались сами по себе без сторонней помощи, наяривая  в ритме  буги «Боже царя храни!» Присмотревшись, я узнал во вместилище струн и клавиш свой комп. Открытая крышка-дисплей. По нему плыли быстрые картинки…В виртуале возник дуэльный пистолет. Бахнуло. Бретёр вовсе не падал, он ухмылялся язвительной улыбкой актёра, сыгравшего и Христа, и Есенина и гениального арапа из числа рыцарей «Ордена рогоносцев». В нём я узнал увенчанную шапкой кучерявых волос мою первую. Да и от второй  и третьей в ней что-то было. В темноте-все кошки-серы. Кажется, на её прекрасном лице проказника-лицеиста даже имелись бакенбарды.  К вящему ликованию секундантов(это были бесчисленные бойфренды супружниц) из дула выскочила пуля. Она летела. Несуетливо, как  межзвёздный корабль космической Одиссеи Спилберга. Когда не спалось, я включал в номере телевизор с плазменным экраном и смотрел фильмы про холодный, бездонный космос.  Это в сущности была и не пуля, а осколок звезды Маир , грозным астероидом устремляющийся к планете Ойля. Вторая жена спихнула меня в леденящую пустоту вакуума. На её космолёте я оказался ящероподобным чужим. Третья. С ней мы долго фехтовали лучевыми мечами. Два войска , предводимые двумя силами –ее звёздные сарматы против моих галактических амазонок. Джидаиха одержала верх, в суде , где верховный жрец Маирии вынес мне обвинительный вердикт. Развод был одобрен. Наши многочисленные детки с ящеричными хвостами  отправлялись в Ойляйский Артрек готовиться к переселению на планету Р-13 в туманности Андрогина …
Из зависшего за окнами гравилёта  в гостиничный номер через балкон, окно, двери ломились камуфляжники в бронежилетах,  касках, масках.
- Все - на пол! Руки за головы!
В спину мне ткнулось острие зонтика. Я бухнулся , уткнувшись лицом в персидский ковёр. Рядом упали Елена и вещий Олег с вещами на выход(автомат оказался все же настоящим).
-Вы арестованы за сводничество, покушение на ограбление, незаконное ношение оружия, торговлю наркотиками…
 В лицо мне полетели выхваченные  из сумки, откуда я только что вынимал пачки с пятитысячными купюрами, пухленькие пакетики с наркотой.
 -Так вот откуда твои деньги, негодяй! –простонала Лена, с заломленными за спину руками, разглядывающая, как при ослепительном свете включенной люстры, спецназовец высыпает из упаковки на загребущую лапищу белый порошок.
Я содрагался от смеха. Ну, классно разыграли ребята эту сцену захвата! Я нанял болтавшихся по набережной молодых абхазов, половина из которых были непосредственными участниками грузино-абхазского конфликта. Некоторым из них не надо было даже покупать камуфляж - свой имелся. Ну а оружие-у какого кавказца его нет…Что же до балетной пачки и кителя, то эти взятые напрокат из коллекции костюмов виллы тряпки,  озорные ребята напичкали накачанными газом надувными шарами-и  запустили этих марионеток через балкон в номер…
  Представление закончилось тарарамом лопающихся шаров. Так и не материализовавшиеся балерина и белогвардейский офицер –рухнули на пол.
Ещё засветло я отвалил исполнителям шоу пару-тройку пачек дензнаков из свой сумы,  – и вот она  эта клоунада. Ну а пакетики - такая же бутафория, как и всё остальное. В них была обыкновенная  питьевая сода, которую я принимал от изжоги, которая меня мучала после излишеств кавказской кухни. Я поднялся с задранными ещё руками , –и, схватясь за живот, будто там, что-то застряло, хохотал , кружась по комнате.
Поняв, что это розыгрыш, поднялись и Олег с Леной. Они тоже без удержу смеялись.
-Ну вы даёте , Николай Константинович! Вот это маскарад!
Боевики тоже ржали. Но когда  они стали снимать шерстяные маски –нам стало не до смеха. На нас зыркали безобразные синеликие образины с  огненными знаками на лбу. У одного было лицо обезьянки, у другого пасть крокодила, у третьего на месте носа красовался клюв попугая. Визжа , щёлкая зубами и выкрикивая «Пиастры!Пиастры!» -они ретировались через балкон. Следом подхватились – пуанты , диадема, балетная пачка, китель и , болтая по - французски, – уплыли в темную ночь.
Рояль обернулся чёрным вороном и , взмахнув крылами, с карканьем последовал за всей, вылезшей из компа честной компанией.

-Что это было?- спросила Лена - и я увидел, что это и она и не она.
-Ничего…Просто было хорошо.
Я лежал с ней рядом голый и обессиленный, а в опустошенном  моём сознании, по долинам и взгорьям подкорки разбредающимися муравьями ползали  утратившие былое магическое притяжение слова, рифмы, смыслы. Нас уносило всё дальше и дальше в свете звезды Маир, и река Лигой оказывалась не рекой а морем, грозящим обернуться в штормящий океан, когда затенькали склянки её мобильника – и поднеся телефон  к уху она сказала:

- Да, Олежка! Это ты? Конечно…

В снятой мною «для работы над книгой» комнате, отдавая ключ от которой похожая на старого боцмана усатая хозяйка, спустя неделю после начала наших сексуальных безумств, с обсуждением обложки моего поэтического сборника  в перерывах,  содрала с меня  трёхкратную плату за то, что , потакая разврату, пустила на квартиру женатика с девчонкой. Это она пронюхала довольно быстро, потребовав на предъявление мой паспорт. В комнатёнке была такая первозданная тишина, что голос в мобильнике прозвучал, как глас Исаака Левитана из алюминиевого колокола на столбе, объявивший о мировом событии, в результате которого мой папочка превратился в обладателя женского гарема утомленных ожиданием не вернувшихся с войны. Они всё же  не походили на безутешных вдов, готовых  по древнему древнеарийскому обычаю взойти за суженным на погребальный костер.
 
 Я вздрогнул. Голос в мобильнике был голосом отца! Так мне показалось. Потом я понял, что только показалось, но в тот момент словно сбылись проклинающие причитания матери, желавшей «гулливому кобелю», чтобы  лодка перевернулась, чтобы в отместку за её муки ревности поглотила его бездна хладных вод. И во исполнение этих проклятий лодка переворачивалась, но папа выплывал, являлся домой весь обледенелый, в сосульках, словно обвешанный бриллиантовыми подвесками королевы.  Он смертельно устал  пришпоривать бешеного скакуна, чтобы доставить  подвески к сроку, но, оклимавшись в кабине своего крана, опять шёл на браконьерский промысел, который неизбежно влек за собою  новые необузданные кутежи в кругу дружков -мушкетёров.  Так бывало в пору, когда я зачитывался Дюма-отцом. То же повторилось и тридцать , и сорок лет спустя со мной-его сыном.
 
Она лопотала по-полудетски. Она ворковала. Она светилась счастьем.   
- Развелся! Ну ты даешь! И я с Вованом развелась. Достал он меня своими шалашовками! Ну давай встретимся – что нам мешает…
  Наговорившись,  моя «чёрная наяда» бросилась на волосатую грудь Нептуна,  утаскивавшего её в бездонную глубь океанического чувства.
- Представляешь!  Олежка! Мой одноклассник, тот самый, в которого я была без ума влюблена, а он женился на другой – тоже моей однокласснице! Он развелся с этой стервой – и снял в городе комнату. Приехал на учебу в юридическом. В Чечне воевал. В милиции работает!
 
Томимый необоримым генетическим  страхом, папочка лазил от ментов под койку; мне в этот   момент  хотелось забраться под её юбку, которую она уже натягивала вслед за  плавками и бюстгальтером,  чтобы отправиться на свидание с другом детства.
- Да ты чё, приуныл, Коль, что ли? Да не грузись ты! – деловито чмокнула  меня моя богиня тантрических оргий, моя Анна Керн, к которой я бегал в липовую аллею от своей Натали, чтобы задуматься, взмахнуть руками, на рифмах вдруг заговорить. – Он ведь только мой школьный друг! Да и не развелся он с Наташкой, врёт всё, знаю я его. У них ребёнок маленький. Это ничё, что я с ним пивка попью – друг ведь, ну поболтаю, я для него просто свой в доску парень- не больше. Это я по нему сохла, а он …В общем он это он, а ты –это ты. Сплю –то я только с тобой…Да чё я оправдываюсь! Ты же его видел на фотографии – мы в десятом классе на море вместе ездили. В Сочи! Там ещё ради стёба одного старпера на деньги развели…
 
Натягивая свитер поверх  навеки скрываемых от моих глаз  холмиков под ключицами,  она ещё раз «напечатлела поцелуй» на моем лбу. Этот деловито – сдержанный чмок отозвался в моих ушах эхом, будто то были не уши, а кувшины -голосники в соборной церкви Святогорского монастыря.
Я  лежал не в смятой «бурными ласками» и оргатическими неистовствами «последних содроганий» постели, а в гробу и  надо мной попеременно склонялись Натали, Керн, Осипова- Вульф. Прекрасные, брюлловской чистоты лики. Выступившие на глазах слезы внезапно ворвавшейся катастрофы, раздробили облик моей девушки, я скрючился, словно в моем кишечнике только что застряло увесистое свинцовое ядрышко – поплывшая простыня обратилась  многогорбым сугробом, я падал в него, видя себя со стороны в черном – на белом, с зажатой в руке неподёмной  кривулиной дуэльного пистолета,  из которого ещё пренепременно нужно было сделать ответный выстрел. На глаза, наезжал дурацкий цилиндр. Щека возле бакенбарда дёргалась. Я нажал на спусковой крючок – громовым раскатом брякнули двери в прихожей – и  всё стихло на двести лет окрест.
 
 11.
 Обмотавшись простыней, я  прошёл по гостиничному номеру на балкон. Ступая по  прилипающим к пяткам пятитысячным  купюрам, по которым Елена, из- за коей учинилась здесь настоящая Троянская война, прыгала вакханкой , осыпая себя денежным дождём и приговаривая в полубезумии:
-Денежки! Денежки! Теперь у нас их много.
Меня мутило. Я явственно ощущал свинцовую пулю в кишечнике. Я перегнулся через барьер балкона, чтобы блевануть - и увидел внизу себя-голого, распластанного на асфальте. Чёрный асфальт. Белое тело. Растекающаяся лужа возле головы.
  Олега и Лены  не было видно даже в небе. Они оба оказались крылатыми существами с обезьяними хвостами и ухватив баул , в котором поверх пачек с пятитысячными  покоилась старая фотография, взялись за руки –вспрыгнули на балконный барьер-  и, взмыв ввысь, отлетели. Только две отягощённые ношей  уменьшающиеся  крылатые фигурки ещё долго были различимы на  фоне Луны.
12.
Вернувшись с балкона  в номер, я вошел через боковую дверь в съёмную комнату, а из неё на кухню, достал из полупустого хозяйкиного холодильника недопитое вино. Налил в бокал – и  увидел, что это не красное полусладкое, а моя кровь, от которой намокает простыня, и липкая влага  каплет с пальцев,  натекая лужей у ног.
 Пронюхав про то, что на её квартире происходят тайные встречи мужчины в годах и совсем юной девицы,  хозяйка поставила мне дополнительное условие: у неё не ладилось с сантехникой, и, игриво шантажируя меня,  она то понуждала бесстыдника  поменять краны, то шланги к ним, то заменить унитазный бачок. И засучив рукава, я осваивал азы сантехнических наук. Не всё получалось – прокладки текли – и мне то и дело приходилось браться за половую тряпку. 
Моя домашняя Натали не подпускала меня к подобного рода процедурам. Моя Муза –напротив поощряла своего Поэта к ведению нашего бивуачного хозяйства. Я совершал регулярные уборки, стирал постельное бельё, варил и жарил. Так что дело было всё в том, что опять потекла прокладка – и я вступил ногой в лужу. Это, конечно, была не кровь, а обычная аш два о.

Но я не стал возиться с этой сыростью. Пройдя в комнату, я снял с полупустой книжной полки фотоальбом, который моя звезда Маир, река Лигейя и земля Ойле привезла, чтобы  иллюстрировать  картинками рассказы о своей жизни. Я  открыл  альбом и сразу же наткнулся на искомую фотографию.
 
Как и в жизни –на  фотке уплывающая от меня вечерним южным или сибирским городом  моя наяда была прекрасна. Папаня – в одних плавках, широкоплечий, мускулистый брюнет с шерстистым треугольником  породистого самца на груди ухмылялся,  глядя на мои страдания.   
 
Меня долго мучил вопрос: почему он не ушел к одной из бесчисленных других, которые искали в нем своих погибших на фронте мужей? Или к курортной обладательнице длинных ног. И не мог найти ответа. И вот из кувшинов голосников, голосом  Левитана: « Враг вероломно напал на нашу землю…» Ах, да! Ведь папочка как-то наставлял сыночка: женщина не должна приставать к мужчине, и если она так делает, то не заслуживает снисхождения. Мой случай был нарушением родительского завета, который он и сам нарушал, но никогда не терял головы, зная-что оно такое эти самые  вероломные захватчицы и с какой легкостью, оккупировав одну территорию, они вторгаются на следующую. 
 
Я был – в мать – полная противоположность отца - русые волосы с кучерявиной, васильковые глаза, ранимость, неприличествующая мужчине слезливость. По счастливой случайности я , как и он, я не попал на войну, словно нашу семью сберегал для какого-то более страшного апокалиптического урока белокрылый ангел-хранитель. В афганскую и кавказскую  молотилки угодили ребята  моложе меня, а я кувыркался в постелях с их ровесницами.
 
Книга должна была выйти со дня на день и , готовясь давать интервью на телевидении, я  пытался предугадать провакационные вопросы. Всё было  бы ничего. Но «Ко» вместо «Гуме» в мой фамилии и даже в придуманном псевдониме  больно ранило меня. Мне не хотелось быть этаким певцом сибирских просторов , кондовым Комлевым(а мой папа из сибирских переселенцев был –Комлев), почему, видимо, меня и влекли так – замки, рыцари, Прекрасные дамы, южное побережье. Книжка  с псевдонимом Николай Комелёв была каким –то компромиссом между словами «комель», «камелёк»  и «лев», что меня хоть и не совсем , но устраивало. М, Л и Ё в этой фамилии –маске звучали почти как «мотылёк» - очаровательно и легкомысленно, слог «мел»  создавал зловеще –романтический  колорит: «мел» -это не только  бледность покойника-декадента, но и почти что «мол» - твердокаменное  ограждение, о которое дробятся бушующие волны пошлого реализма. Все эти краски придавали в сумме моим стихам традиционность, внутреннюю силу и напряжённость, легкомысленность порхания рифм и метафизичность смысла. Так говорил мне мой друг,  собрат и собутыльник по университетскому студенчеству, стареющий томский вагант,  филологический профессор Гера Тинбах, который ещё до выхода книги, читая лекции  студентам , называл меня  выдающимся сетевым автором. «Вот это Поэт! Без дураков! Можно сказать-гений в своём роде. Найдите в сетях и почитайте. Его ники –Звёздный Странник, Галактический Пилигрим,  Посланник звезды Маир,» -советовал он ленивым , ко всему безразличным студентам.  Книгу я назвал «Свет Звезды Маир», правда, после редактирования и половинного сокращения, вышла она под простым названием «Стихотворения».

И сюжет вышел в эфир. Телевизионщица, вознамерившаяся снимать автора в заросшем соснами и папоротником окраинном парке, поставила меня на перекинутый через ручеёк мостик, и пока оператор обезьянкой прыгал вокруг нас назадавала реликуту вымирающей изящной словесности  вопросов, красуясь в кадре. Когда я увидел всё это на экране-меня окатило хладным потом. На меня глядела Лена-экскурсоводша Дендрария. Она жалась ко мне боком, чтоб примазаться к моей славе, оставляя правда зазор для разделяющего нас микрофона.

Всё ещё находясь в гостиничном номере и съемной квартире одновременно, я взял в руки фотографию. Пальцы не слушались. Руки тряслись. Мутило. Будто бы мне вправду всадили в кишечник  убойную свинчатку.
   
Я пошарился в хозяйкином комоде, отыскал там иглу со вдетой в неё черной ниткой , опустился на зияющий пустотой диван и,  положив на голые колени фотку, вонзил иглу вначале в левый, затем в правый глаз смеющегося надо мною юного красавчика. Я увидел, как на моей руке набухают вены, как  круглятся безобразными  шишками  суставы пальцев и роговеют отрастающие ногти. Я узнал эти руки. Это были руки мамы, которые я целовал, утешая её у гроба отца: инфаркт  с летальным исходом в постели стервы, к которой он устремлялся, как только, мы с маманей возвращались из гулких подъездов и чужих квартир огромного города – и кормилица выкладывала на стол пахнущие стерлядью деньги. 
 
 Выцарапав бесстыжие глаза, я  принялся вычищать физиономию. Мне во что бы то  ни стало надо было уничтожить это до звериного крика знакомое лицо. В голове вращались строчки про гробовой вход и играющую у его жерла, вулканически выплескивающуюся наружу младую жизнь. Пропиликал  мобильник.
- Коль! – услышал я  голос бросившей своих детей школьной учительницы по математике.- Мы тут с Олежкой пиво пьем, школу вспоминаем! Мне надо тебе второй ключ отдать. Я оставлю его в соседней квартире. Я только свой фотоальбом заберу, ладно! Ты не грузись! Я тебе ещё месяц назад хотела сказать- мне все уже надоело. Не для того я разводилась, чтобы опять лезть в эту тягомотину…Мама вопросы стала задавать – где я бываю? Где ночую? Да и бывший муж  активизировался, хочет ко мне вернуться.  Ну и у тебя в семье тебя совсем потеряли. Давай, пока…
 
 Выпавшая из старушечьей руки фотография плавала в луже.

Тут же, не удержавшись,  я  набрал её номер и устроил сцену ревности по телефону. Вначале её ошарашили эти жалобы израненного в житейских битвах мавра. Завираясь в ответ, как умеют искренне лгать неисправимые, путающие вымысел с реальностью, фантазерки, забыв о том, что только что Олежка  был её одноклассником, она, словно угадав мои мысли, развила  тему двоюродного брата , чем окончательно вогнала меня в ступор. Потом начала упрашивать меня «не грузиться», уверять в том , что «нам нужно отдохнуть друг от друга». В конце концов  выкрикнула: «Ты меня достал!» -и  отключила телефон.
 
Я лежал закопанный под мостиком сочинского Дендрария со свинцом в кишечнике. Я был ещё жив, хотя продав всё, что имел, отправлялся на Юга умирать. Я попробовал пошевелиться –и мне это удалось. Вначале одной, потом другой рукой я пробился наружу. Бледно светила Селена. Стряхивая с себя червей, жуков и улиток, я двинулся  по руслу ручья. Вслед мне звенел счастливый смех. Оглянувшись я увидел два отчётливых силуэта на изогнутом , украшенном перильцами мостике-мужчину и женщину. В свете Луны я наконец –то мог разглядеть её лицо. Мерцая и меняясь, оно обретало облики всех моих женщин, включая оригинального жанра проститутку –Елену. Лицо её сутенёра было скрыто тенью ветви какого-то хвойного экзота… 

Я брёл по недопересохшему руслу ручья , наборматывая стих из своей книги:
-Жанна, Жанна, летим до донжона! Ни жена, ни наложница, нежнокрылее чем махаон, в плащанице, как птица, во сне войска латников,  грезящих, спящих, полумёртвых, давно неживых, за тобою над  полем летящих, чтоб войти, словно в храм, в  дежа вю…
 В затылок повеяло освежающим ветерком. Я оглянулся. Со стороны призрачного мостика, отслоившись от силуэтов мужчины и женщины на нём, на меня надвигались скользящие по воздуху («по эфиру» сказал бы древний маг-алхимик) балерина и белогвардейский офицер. Свисающие с кителя кресты, позвякивали. С шипением нагоняющая откопавшегося покойника лебедица, норовила то ли клюнуть меня в темечко, то ли ткнуть меж лопаток сложенным зонтиком.
 Я проснулся. Звонил будильник.
- Так вон он этот мостик! - сидела рядом со мной на краю разложенного дивана заспанная Лена и, прикрыв колени фотоальбомом, комментировала вслух, - Вот  мы с тобой стоим на нём. Помнишь , как мы попросили другую прогуливающуюся по Дендрарию парочку сфотать нас?
-Ну да. И эта парочка оказалась балериной и офицером царской армии! Подбежал суетливый даггеротипист в черном фетровом котелке, с тростью и во фраке, разложил  свою трость в треногу, и установив на ней гармошку фотоаппарата, залез под покрывало, чтобы,  крикнув «Птичка!», ослепить нас фотовспышкой…
    Это, в самом деле, был тот самый мостик. Стоя на нём, мы приняли его за что-то другое- край прудика, лестницу, обрамление бассейна…Но потом…Магия фотошопа была способна трансмутировать что угодно во что угодно.
Больше она не звонила, не отвечала на мои эсэмэски. А когда я набирал номер её мобильника,  сбрасывала меня в пустоту безответных пиканий. Хозяйка содрала с меня за порчу имущества: кран тёк - и ей пришлось вызывать настоящего сантехника. Явившись на встречу с этой жадной до денег, подкрашивавшей седые волосы жгуче-брюнетистой моей ровесницей, я, честно говоря,  побаивался , как бы  пиратка-квартировладелица, по сути дела держательница транзитного борделя, не склонила меня к  нежеланному коитусу, пригрозив, что сообщит обо всем мною содеянном моей жене. Среди условий аренды было и сообщение этой горгулии мрачного замка моих тайных наслаждений моего домашнего телефона, который она, прежде чем отдавать мне ключи, проверила контрольной прозвонкой.
Но это были напрасные страхи, заложенные в мои гены папочкиным испугом от пережитой ночи раскулачивания. Я не обнаружил на месте своих потайных встреч её фотоальбома. Куда-то исчезла и иголка с ниткой.  А покоробившуюся фотографию, на которой и Он, и Она   выглядели кривоногими уродцами – хозяйка, ворча по поводу безобразий постояльцев, бросила в мусорное ведро, поверх улики последней буйной ночи- использованных презервативов. Там же покоились почирканные моей фотошопершой черновые варианты обложки моей уже отпечатанной и презентованной книги со стилизованным под античные изображения на чернофигурных вазах сюжетом: Поэт с арфой и витающая над ним Муза в развевающейся тунике.
   
С надоедливостью заевшей пластинки в голове крутилась записанная в тетрадь фольклорной экспедиции в деревню Дедовцы на противоположном от имения вертопраха-бакенбардоносца частушка: «Спасибо, милая моя, что с приему вывела, рубаху белую надела, пиджачок окинула.» Выходя из подъезда, я бросил в только что опорожненный мусоровозом   бак   скомканную газету с обведенным номером телефона в колонке объявлений. 
      -Мои стихи-звезды Маир свеченье, реки Лигой неспешное теченье, - сами шевелились на моём лице не принадлежащие мне губы и звук, непроизвольно возникая в окружающем меня пространстве старого тополя, выпускающего из под надкрыльев почек зелёные крылышки листков, неотвратимые вибрации этого звука, накатывая, шли потоком через лёгкие и горло.


 


Рецензии
Помню был там лет 30 назад. Даже чуть больше.

Прекрасный рассказ.
Прекрасное место.

С уважением,

Виктор Николаевич Левашов   09.02.2019 11:41     Заявить о нарушении
Ну а вот эта вся фантастика и параллели-ничего, шлаз не ломают?)))

Юрий Николаевич Горбачев 2   09.02.2019 12:24   Заявить о нарушении
фантастика глаз не режет?

Юрий Николаевич Горбачев 2   09.02.2019 12:38   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.