Текст

                1. НАРУШЕНИЕ ПРАВИЛ

Сочинять понятные книги в наше время так же неуместно, как, скажем, писать стихи в рифму или рисовать круги циркулем, потому что именно этим теперь занимается машина. Искусственный интеллект практически не допускает ошибок, наоборот, он только и умеет, что тупо ждать момента, когда ошибётся человек.
Как мыслит машина, как мыслит материя - важнейший вопрос нашего времени. Неживая неразумная материя мыслит, но мыслит совсем иначе. Она пишет картины и книги, играет в шахматы, руководит корпорациями и так далее.
Преимущество машины в том, что ей всё безразлично, в том числе и она сама; уже хотя бы поэтому людям за ней не угнаться. Даже самый грамотный человек не грамотен в той степени, в какой грамотен компьютер, потому, что человек может случайно ошибиться, его легко подкупить, он, в конце концов, меняет своё мнение, тогда как материя, машина не боится многократных повторений, но, наоборот, черпает свою силу именно в них.
Выход в том, чтобы на ходу изобретать новые правила игры, новую грамматику, новые жанры искусства! Поэтому современная книга должна быть одновременно понятной и непонятной, она должна быть написана грамотно и в то же время безграмотно: очевидно, чтобы писать по-настоящему безграмотно, язык надо очень хорошо чувствовать - лучше, чем его знают базы данных или как там это всё называется. Также и стих должен быть написан одновременно в рифму и не в рифму, ритм должен попеременно поддерживаться и нарушаться. И так далее.
Не следует стремиться к полной чистоте, напротив - чистота должна сочетаться с грязью, не смешиваясь с ней, примерно таким образом как это происходит в природе.
В последнее время заметно, что к этому стали интуитивно стремиться художники, политики, дворники, военные. Но у них нет продуманной теории, они действуют чаще всего наобум, движимые минутным побуждением, поэтому картина получается смазаная. Чтобы добиться хороших результатов, надо, как это известно из истории науки, сначала придумать неправильную философию, затем создать на её основе ошибочную теорию для того, чтобы в итоге иметь полный успех на практике.

                2. НЕ СУДЬБА

Был бы образ - актёры найдутся! Убийство известного профессора-византолога Степана Скрипаля всколыхнуло самые широкие слои общественности, тем более, что Византию принято считать неким то ли Истоком, то ли Востоком, то ли Уроком.
Профессора убили в электричке хулиганы при помощи обычной монтировки - ударили стальной трубкой в висок, забрали кошелёк, телефон и портфель, где учёный вёз образцы своих новинок. Правительство и СМИ, конечно же, всё замолчали, поэтому возникло великое множество самых фантастических версий. Так или иначе, византийский след сомнения не вызвал ни у кого, и совершенно справедливо: стране давно пора выходить из византийского тупика, а это ей никак не удаётся! Уже тысячу лет она ищет свой особый путь, но всякий раз, когда все думают, что она его нашла, как назло оказывается, что это та же самая Византия, только выкрашенная другим цветом и с деревянными ложками вместо серебряных, которые снова уплыли в Италию.
Всю жизнь профессор Скрипаль бился над этой исторической проблемой, и нашёл выход. Вот почему его убили и, главное, похитили новинки учёного, его уникальные записи, которые он собирался предать огласке.
После этого по телевизору показали несколько сериалов о жизни профессора и его трагической кончине, роль Скрипаля сыграли лучшие артисты современности, те, которые играют всех подряд, однако никому и в голову не пришло, что всё это лишь усилило степень византизации общества до крайне ядовитой концентрации, то есть Скрипаль уже в эпоху Путина сыграл роль Григория Распутина: его отравили, яд не подействовал, и тогда гомосексуалы расстреляли свою жертву из револьверов. Тело спустили под лёд, и если бы не феерическая энергия Алисы и расторопность Протопопова, у него появился бы через некоторое время шанс быть номинированным на царство Божие.
Но... не судьба.
Византия не выпускает из Империи. Православие. Самодержавие. Народность.

                3. СЕРЕБРЯНЫЕ ПУЛИ СЕНТИМЕНТАЛЬНОСТИ

Всё когда-нибудь начиналось. Может быть, именно в те мрачные годы, когда по распоряжению Булганина и Жданова Жанне Ахматовой запретили посещать Мариинский театр, и если она появлялась с контрамаркой в дверях служебного входа, её там останавливали вежливые чекисты.
- Жанна Андреевна, Вам нельзя, обращайтесь в горком партии, - неизменно произносил пожилой капитан госбезопасности Мышинский, снимая фуражку с голубым околышем. До Революции он был графом, и фамилия его была тогда Фридлянд. Его младший товарищ лейтенант Суворин хранил неизменное молчание, поэтому никто не мог догадаться, что он страстный любитель поэзии и знает наизусть все стихотворения Ахматовой, Мандельштама, Цветаевой и Пастернака. Настоящая фамилия лейтенанта была Головин, совпадало лишь имя-отчество: Константин Васильевич. Капитана же раньше звали Альберт Карлович, а сейчас на корочках было вытеснено совсем другое: Никита Сергеевич Мышинский.
- Жанна Андреевна, простите, но не положено, - повторял капитан. Лейтенант мысленно читал стихи, но лицо его было непроницаемо как бронированная маска.

Диктатор всегда играл в тёмную. Его принципом было сохранение народа, и ради этой цели не жалели ничего. Людям непосвящённым, обывателям, спецоперации чекистов в Западных странах казались каким-то диким бессмысленным хулиганством, но на самом деле все они были подчинены строгому плану, вернее, целой системе планов - системе, нацеленной на то, чтобы вывести страну из-под удара и столкнуть лбами её врагов. Это и была Большая партия Диктатора, его шахматный этюд, где, располагая практически ничтожными средствами, чёрные в самом конце игры одерживали неожиданную победу. Такого история ещё не знала.

Неважно, что там пишут газетчики, о чём шушукается либеральная интеллигенция, какую бессмысленную чушь распространяют обезумевшие эксперты, блогеры, артисты ютуба и всякие тролли - операция "Китайский гамбит" идёт точно по плану. Не военное (все эти военные мероприятия - лишь отвлекающий манёвр) - но демографическое торжество Империи сделает её несокрушимой на века.
Остаётся одна проблема - Предсказание о Димитрии Последнем, Димитрии по прозвищу то ли Угольный, то ли Угрюмый.
Непонятно что-то с этим Предсказанием...

Космодром превзошёл все ожидания. Триумф высоких технологий, архитектуры даже не настоящего, а далёкого будущего, с использованием новейших материалов и радикально революционных научных прорывов - и всё это при самых скромных, почти ничтожных затратах! А чудо маскировки - конкуренты снова в тупике и опять мычат нечто нечленораздельное о том, как их в очередной раз обвели вокруг пальца. Да, это вам не тридцатые годы, это вам не Николай!
К своему третьему лунному старту готовится малогабаритный межпланетный катер Садко с российско-турецким экипажем. Американцам теперь здесь делать нечего...
Исполинский подземный комплекс, соединённый с Большой землёй многочисленными линиями железных дорог и двенадцатиполосной автострадой, поодаль выросшие внезапно как грибы после дождя небоскрёбы, построенные из фуллерена, титана и свежеизобретённого, прозрачного как стекло, но фантастически прочного, способного без единой царапинки выдержать прямое попадание термоядерной бомбы, сидия. Вот он, наш Марсианск - любуйтесь, завидуйте!

Угрозы, угрозы человечеству. Биологическая. Сексуальная. Религиозная. Космическая. С тоской вспоминаются времена, когда кого-то куда-то не пускали, когда поэт писал письмо Брежневу, а писатель - Никсону, когда напряжение в сетях было 220 и казалось, что стоит добавить немного дефицитных продуктов, как всё наладится.
Жизнь это проблемы - для Рокфеллера, для Сороса, для Зайцева. Ни один из них не вспоминает родную деревню, какую-нибудь Осиновку, Монстремон или Хексенталь, ни один из них не может позволить себе безумную роскошь сентиментальности.

                4. ИНТЕГРАЦИЯ

Влад музыкант, но жуткий тупица. Когда он сидит и слушает по радио классику, тогда ещё ничего  - но стоит начать с ним разговор, как он начинает фонтанировать самым отпетым традиционализмом: религия, семья, конец света, моральное разложение гейропы...
А какое к чёрту моральное разложение, если, например, вчера я ехал на метро в филармонию и в вагоне были люди только традиционной ориентации, помню, меня это даже немного насмешило (что всегда хорошо перед концертом).
Правда, в буфете во время антракта я таки набрёл на парочку геев: один был лысый, а второй такой ласковый, но это уже не считается, потому что метро и филармония - разные вещи.
Впрочем, какая разница - сектант Влад или ласковый гей, тоже мужик лет сильно за пятьдесят?! Оба они абсолютно современны, оба представители меньшинств. Да и из Влада мог бы выйти гомосексуал, если бы он вырос не в Ленинграде, а в каком-нибудь Лондоне - этот потенциал в нём заметен, именно он и сделал Влада религиозным.
Религиозный, но искренний - значит сектант, а как иначе?! Иначе не получится, потому что, например, католичество это даже не школа, а целая Академия лицемерия, там есть зоны смертоносных концентраций любви. Я бы вешал предупреждения вроде: "осторожно, любовь!" или даже: "любовь убивает" - конечно не тело, а бессмертную душу...
Наверно Влад что-то такое почуял, и это привело его в секту просветлитов.
- Вот увидишь, скоро будет большая бойня, человечество дошло до края, -
твердит он уже почти двадцать лет, всё то время, пока его жена поёт в мюзикле Король львов.
Мне везёт на сектантов, геев, сумасшедших и фундаменталистов - наверно потому, что именно они по-настоящему современны. Когда-то стильно было быть рыцарем, но сейчас стильно быть психом, а рыцарем, наоборот, так же отстало, как отстало и тупо было быть дикарём, скажем, четыреста или пятьсот лет назад. И наоборот, сейчас быть дикарём это снова продвинуто, это сексуально!
Всё, что сексуально - современно, но не всё, что старички считают сексуальным, действительно сексуально. Вот пример: Трамп это абсолютно несексуально, а Трамп вместе со своей Меланией - это уже что-то фантастически несексуальное! Тогда как Хиллари Клинтон - это сексуально, это хорошо.
Всё должно быть окрашено, должно нести печать безумия - это делает сексуальными, современными и приемлемыми даже самые сомнительные вещи, например, фашизм. Если фашист адекватен, то он безобразен - но если он безумен, если в его поведении достаточно взаимоисключающих дикостей, тогда такой фашист становится уже современным, прогрессивным и даже либеральным, что вполне логично в контексте всеобщего движения вперёд, в прогрессивном дискурсе: если велосипедист остановится, то он упадёт, а пока он едет, всё в порядке.
Можно даже верить в Бога и "любить Родину" - если это совершается с должной степенью дикости, тогда ладно, тогда пускай.
Ликвидация границ - один из примеров. Какие-то границы должны охраняться, остальные ликвидируются, и даже сам Трамп ничего тут не сможет поделать.
Вот хоть вчера днём, ещё до концерта, на улице появились красные люди, никогда таких раньше не видел, а тут вдруг сразу много и все с мобилами! Мужчины, брюнеты с красными лицами и руками, говорят на неизвестном языке. Это современно!
Немного железа, немного глины, немного безумия, но Влад не прав - ничего не будет. Он музыкант, но тупой музыкант, к тому же он блондин с глазами Есенина (а его жена уже почти двадцать лет поёт одну и ту же песню в Короле львов), и он не может додуматься до того, чтобы интегрировать.
А ведь даже начальство заговорило об интеграции...

                5. ЕСЛИ

Если что-то начинается со слова "если" - ищите интеллигента. Только он начинает с "если", с самого начала включает логику, ставит сам себе какие-то условия и дробит мир. Само слово "если" указывает на интеллигента.

Но является ли он истинным автором этого самого "если"?! Скорее всего нет, не является. Интеллигент считает себя автором, но в действительности он скорее инженер, оформитель, корректор.

Если так, то где же тогда автор книги?!

Книга лежит на столе в комнате другого интеллигента, того, кто станет её читателем. Если станет...

Станет ли интеллигент читать книгу, если он совсем не владеет языком, на котором эта книга написана?!
Может быть станет. Если она переведена на его язык.

Если есть интеллигент-читатель и если есть книга на том языке, который читатель понимает, и если эта книга попала к нему, то, возможно, он её прочитает. Здесь прячется скользкий подводный камень для наивных любителей статистики, а именно: такой интеллигент обычно читает намного больше среднего. Если он любит читать. Но что представляет собой именно эта книга, та, которая сейчас лежит у него на столе?!

Если бы всё обстояло так, как считалось раньше, то у книги был бы некий автор и был бы читатель. Если бы это было так, то сама книга по сути ничего бы не значила, и без автора она вообще не могла бы существовать, а без читателя...
Если бы всё было так...

Но книга лежит на столе. Автор неизвестен, читатель не найден, а книга существует! Там много слов, много букв. Книга существует и что-то значит сама по себе - без автора, без читателя, без человека. Пришло время вещей, необходимо понять - как они мыслят, что они значат сами для себя, не как идеи, не как инструменты, а как личности, если к вещам отнестись как к равным.

Если мы дожили до того момента, когда объекты стали становиться субъектами, если мы дали им равноправие, то надо попытаться понять их. Нет смысла писать книги о человеке, рассуждать о человеке - это безнадёжно устаревшее дело, которое давно никому не интересно.

Я не могу понять книгу или текст или микроб или пылинку, если я остаюсь самим собой. Поэтому я частично перестаю быть собой, отказываюсь от "если", и тогда мысль человека незримо соединяется с мыслью книги или какого-нибудь другого предмета. И там уже нет "если", нет ни объекта, ни субъекта, ни последовательности.

Я книга. В разных мирах я лежу на столе, стою на полке, падаю на пол. Мне всё равно. Книга похожа на человека: книге всё равно - какая она книга, и она даже не знает, как она называется, если в ней это не указано.

Книга мыслит текстами и не нуждается в прочтении. Если мыслит.

                6. ВРЕМЯ ЧАЯ

Вальтер Скотт. 7 сентября 1812

Ночь опять прошла неспокойно, штормило, полная темень - позавчера было новолуние. Дождь хлестал, заливал водой подготовленные на случай вторжения сигнальные костры. В такую ночь может высадиться Бонапарт - в любой точке побережья. И если это произойдёт, то потом будет уже поздно. Французских шпионов ловят и расстреливают одного за другим, но появляются всё новые - под видом монахов, танцовщиц, факиров, беженцев...

Пляшущий огонь факелов. Штормовое предрассветное море. Призрачный силуэт корабля в синих сумерках.
Сообщить в Лондон?!
Бонапарт?!..

Без паники, сэр. Без паники. Бонапарт в России, он движется от Вязьмы к Москве. Кони ржут, пушки грохочут, Великая армия на марше.
Но что же это за корабль?!
Наверно контрабандисты. Не будем тревожить столицу, у адмиралтейства и без того хватает забот. Это китайская джонка, груженая чаем и опиумом. И там чума - капитан кашляет, кок рассматривает под микроскопом рисинки. Кох смотрит на палочки. Это чума.

Опиум. Рис. Палочки. Чума. Корабль. Море. Англия.
Чумные палочки. Рис. Палочки для еды, и там тоже чумные палочки. Везде палочки.
Бред какой-то. Их вообще ещё не успели открыть, время бактерий пока не пришло - сейчас время чая, этого опиума для народа. Палочки чая! А ха ха ха ха ха ха ха!

Кок смеётся, у него сильный жар, к тому же он под кайфом от опиума. Корабль качается на волнах... Внезапно даже не слышится - ощущается страшный треск - рифы!
Проклятая Англия.

На волне болтается лицом вниз кок, а вокруг китайские палочки, толстопузые бочонки, разбитые ящики, фарфор, какая-то утварь...

Вечер. Вдоль побережья горят сигнальные огни - чумная тревога! Вальтер Скотт пьёт чай, греет ноги у камина, листает Таймс. Опасность миновала. Немного штормит, это хорошо. Опиум с джонки ополченцы успели спасти. Роберт Кох смеётся. Такое приятное тепло, слегка кружится голова, вертятся странные мысли про корабельного кока с его микроскопом. Какой может у китайского кока быть микроскоп... А если и был, то утонул. Пишут всякий вздор, даже Таймс. Капитан Ли листает страницы - все они покрыты причудливыми, чем-то похожими на палочки мохнатыми иероглифами, которые шевелятся, вертятся и их становится всё больше и больше.

                7. ВОССТАНИЕ КИСОК 

Мир как текст. Сам по себе какой-то текст в наше время никому не интересен и не нужен. Всё определяется оценкой текста, то есть текст (и сам мир как этот текст) необходимо продать и купить. Лучше всего с правами на экранизацию. Может быть, самой её и не будет, но будут права, а это уже что-то, это уже доллар. Можно хотя бы себе продать. Ну и купить, конечно - причём много раз: продать - купить, продать - купить. Таким образом текст начинает обрастать жиром реальности.
Эврика! Создаётся текст, этот текст продаётся и покупается как биткойн, как криптовалюта или хотя бы как кирпич - и засчёт этого текст обретает всё больший и больший вес. Главное писать много, а ещё главнее - много продавать и покупать, тогда получается много кирпичей, из которых можно потом строить Пирамиду, то есть некий горящий_внутри_огонь. Внутри неизвестно чего и неважно чего.
Вспомнился сон про книжный магазин в новой Москве. Там как кирпичи были разложены тома Солженицына, а потом продавщицы (не кто-нибудь,  не пуссириот или Павленский, а сами продавщицы) устроили погром этого магазина, находившегося, кстати сказать, не где-нибудь, а прямо возле Красной площади - все продавщицы оказались сталинистками и они стали кидать тома Солженицына как кирпичи или булыжники. Это было настоящее Восстание кисок!
Стоп.
Почему люди должны кидать кирпичи вместо того, чтобы послушно строить из них храм всеобщей справедливости?!
Наверно из чувства протеста, который сталинисты и сталинистки испытывают в моём сне о новой Москве. И этот сон есть некий миф, вернее, всё больше и больше становящийся мифом текст, в котором происходит свержение Кремлёвской башни, и это при том, что сам Сталин в работе "Марксизм и вопросы языкознания" учил как раз о приоритете языкового мышления - то есть он и понимал мир как текст! А вот сейчас его почитательницы кидаются кирпичами, состоящими из этого самого текста. Парадоксально!
Впрочем, всё это вздор, всё это сон, войны призраков. Кирпичи книг, булыжники Красной площади, кирпичи в дамских сумочках...
Когда-то мне снился сон о том, что у меня была любовница Оля Д. От этого сна запомнились всего две вещи: первая - что в своей сумочке она носила кирпич, а вторая забылась в процессе записывания первой. Значит, кирпич всё-таки первичен, как и Ольга, только по-другому.
Много интересных снов успевает забыть человек, который пишет текст, а то бы...
Итак, дипломная работа. Ой, спутал, спутал - текст. Просто текст, не статья, не диссертация, не номер счёта - просто художественный текст. Текст как некий солженицынский или сталинский кирпич, точнее, множество текстов: на прилавках, в сумках и где угодно ещё; этими кирпичами и булыжниками будут кидаться, когда начнётся восстание, это произойдёт как будто совершенно произвольно, а на самом деле именно в тот момент, когда будет написан соответствующий текст - он и станет материальной базой для мифа о Восстании кисок.

                8. О, СКОЛЬКО НАМ ОТКРЫТИЙ ЧУДНЫХ

Как-то раз наткнулся я в инетах на список немецких поэтов и поэтесс, и это стало для меня шоком. Список (надо полагать, неполный) насчитывал тысячи и тысячи имён, вот уж точно "нас тьмы, и тьмы, и тьмы"! Очевидно, стихи труднее не писать, чем писать, раз поэтов в своё время развелось как собак нерезаных.
А писали они по большей части о чём-то значительном, о каких-то духовных переживаниях, не иначе. Поэты люди в большинстве своём чувствительные и много переживают, никак не могут успокоиться, это известно. Но тот факт, что их было так много, всё же поразителен и в наше время смотрится несколько диковато.
Зато теперь понятно, почему в один прекрасный день правительство запретило писать стихи в рифму - немцы народ весьма законопослушный, они знают и исполняют законы, имеют вкус к этому делу. Скажем, русские или поляки обычно знают лишь те законы, которые они нарушают или собираются нарушить, а остальное им не интересно, тогда как немцы, наоборот, знают законы именно для того, чтобы им следовать. Поэтому правительство и запретило писать в рифму, постановило, что это моветон, и дело с концом.
И что же?! Все быстро угомонились, количество поэтов и поэтесс снизилось до приемлемого, потому что писать не в рифму дико стрёмно, всё равно как железной вилкой по пустой тарелке скрипеть: разумеется, всегда найдутся такие люди, которым и это понравится, но их будет уже немного.
Представляю себе развитие событий следующим образом. Раньше, скажем, идёшь или едешь в своей телеге по городу и знаешь, что почти каждый встречный пишет стихи - очевидно из общей статистики. Пусть по нему это никак не заметно, он ничего не декламирует и даже не делает на публике пометок в блокноте, но... Знаем-знаем, смекаем, догадываемся. Зато сейчас совсем другое дело. Идёшь по улице, вглядываешься в эти, такие разные, лица и с любопытством думаешь: интересно, кто из них?! Кому доставляет удовольствие царапать металлом по керамике и вслушиваться в этот скрип, записывать его всё новые и новые вариации?! Конечно, ни для кого не секрет, что для желающих этим заниматься имеется достаточное количество литературных клубов, и можно хотя бы из простого любопытства пойти туда и посмотреть - но это было бы неспортивно, не бесплатно и, главное, неприятно, ибо потом очень трудно позабыть и выкинуть из головы всё увиденное и услышанное там.

Im meines Kopfes Hintergassen geht's krummen Weges Wortetanz, und niemand wird die Chance verpassen sich zu entfernen voll und ganz.

                9. VICTORIA

Казармы, трибуны, ступени. Слышится стук сотен сапог, юнкера бегут на утреннюю поверку, футбольная сборная строится петь гимн. Камера показывает открывающиеся рты. Такие разные лица, надо сказать, в большинстве довольно глупые. Каждый из этих людей в отдельности почти ничего не значит, зато вместе они - сила, финалисты! Играет музыка: тра-та-та, что-то такое героически-значительное. Воротники трико, здоровые шеи, щетина на мужественных подбородках - эту картинку видят миллиарды телезрителей во всём мире. Сейчас начнётся матч, игроки рассыплются по полю и забегают по траве. Но пока звучит музыка гимна, в головах стучат барабаны и сапоги. Марш-марш! Ать-два!
Грохочет, громыхает, нарастает патриотическое торжество, лица озаряются, становятся вдохновенными, знакомые звуки и слова гимна оживляют в подсознании поющих внушённое им когда-то чувство гордости за свою любимую Родину, может быть они вспоминают её непростую, но великую историю, полную славных свершений, может они проникаются мыслями о её древней культуре и о столетиях борьбы за свободу и за державу, вспоминают любимые ландшафты - эти крутые склоны, кристальные озёра, извилистые реки...
Гимн всё не кончается, всё шумит и стучит в ушах грохот солдатских сапог. Это сами пращуры строятся перед битвой - вот высокие кивера гренадёров, сталь штыков, застёгнутые на все пуговицы одинаковые мундиры. Грозное зрелище!
Грохочут барабаны, сейчас начнётся сражение. Уже в разгаре пушечная перестрелка, над батареями один за другим взлетают белые султаны дыма. Совсем рядом с полем боя на возвышении расположился Император со своей свитой, генералы нацелили окуляры подзорных труб на расстилающуюся впереди равнину и внимательно осматривают позиции. Во все  стороны скачут нарядные молодые адьютанты с поручениями, а впереди мало-помалу разгорается бой: видно, как в центре пошёл в атаку уланский полк, но маршалы знают, что это всего лишь отвлекающий манёвр, демонстрация, тогда как главный удар готовится на левом фланге, там где в эти минуты незаметно, под прикрытием холмов, сосредотачиваются основные силы кавалерии: многочисленные полки драгун и кирасиров, двадцать шесть тысяч сабель.
Над стадионом реют флаги, яркие лучи солнца играют в изумрудной траве. Она пока не истоптана, её нарядное зелёное платье ещё не испачкано, не измято мускулистыми руками и ногами атлетов, даже ядро мяча всё ещё покоится в центре поля под бдительным оком судьи. Гимн наконец-то закончился, и последние несколько секунд перед началом игры капитаны команд что-то обсуждают с арбитром, одетым в тёмно-синие шорты и майку с традиционным изображением паука, свисающего на нитке подобно судейскому свистку. Камера фиксирует лица тренеров, они сосредоточены и выражают непоколебимую уверенность в победе.
И вот наконец пошла в бой тяжёлая кавалерия! Обнажив сабли, тьмы всадников галопом несутся на врага, уже одним своим видом внушая ему ужас и безысходность: издавна славящийся своею стойкостью противник полностью деморализован, его пехота застыла в ступоре и даже не пытается отстреливаться. В центре атакующей лавины несутся вперёд кирасиры на могучих конях в блестящей сбруе, по обеим сторонам от них скачут драгуны в красных рейтузах, и даже мощная канонада не в силах заглушить топот сотни тысяч копыт. Враг в панике, он бежит сначала на левом фланге, а затем и в центре, бросая пушки и ружья, срывая ранцы и поднимая руки вверх. Виктория, Виктория!

                10. ПОРА ЕСТЬ ЯБЛОКИ

Дед работал в лаборатории, которая была как-то связана с сельским хозяйством, отец - на военном заводе. Всё логично.
- Пора есть яблоки, - всегда говорил дед в начале октября, называл разные сорта, показывал образцы.
- Мудрый не пьёт яд, но допивает его, - так он тоже любил говорить. Жили дружно, отец ездил на работу в своей Ладе цвета крем-брюле, бабушка на самолётах привозила из Крыма фрукты.
Газеты пугали войной. А сейчас?! Никто ничем не руководит, потому что всё должно идти само собой. Есть несколько президентов, которые хотели бы руководить - за это их ненавидит общественность, хотя и не осознаёт причин такого своего отношения.
Кому достанется допивать яд...
Вообще в СССР я задыхался! Хотелось читать Ницше, Шопенгауэра, троцкистов... Но всё было под запретом, всё нельзя; по телевизору показывали только вокально-инструментальные ансамбли с этими в меру упитанными блондинами. А хотелось чего-то большего. Я задыхался.
В юности строил планы бегства через Индию на Запад, на это меня вдохновляли полотна Рериха, тогда они доминировали в нашем рижском музее искусств. Гималаи, Памир, этот заоблачный Олимп центральной Азии! Я собирался бежать в Индию через горы, на глобусе этот план представлялся вполне осуществимым. Сначала проберусь в Индию, а потом уже в Европу: Италия, Париж, Барселона. Ницше, Шопенгауэр, троцкисты... Хорошо!
Что было потом, все знают: Союз исчез. В Риге это выразилось в том, что сначала колхозники понастроили в центре города множество нелепых баррикад, а потом убрали из музея все полотна Рериха. В любимой Москве было веселее, там рушили памятники Ленину, Дзержинскому и кому-то ещё, таковы были проявления вновь обретённой свободы. Логично - ведь никто же не читал ни троцкистов, ни Шопенгауэра.
Помню ясный летний день, когда в Черёмушках ломали стеллу Брежнева - я как раз перестал задыхаться в СССР, направился в книжный магазин и купил там две книги: "Так говорил Заратустра" Ницше и Маркиза де Сада. До того мне было невдомёк, какой же я на самом деле обыватель - де Сад привёл меня в такой ужас, что я немедленно отнёс его на помойку. Ницше оказался удобоваримее, и я одолел несколько страниц Заратустры, но потом как-то о нём забыл. Вместо этого я просто уехал в Германию, устроился на работу в бактериологической лаборатории, купил автомобиль Мерседес-Бенц и в свободное время начал ездить по Европе. Париж, Вена, Милан... Копенгаген, Стокгольм, Осло... Хорошо!
Заратустра где-то пылится, Шопенгауэр и троцкисты забыты. Но в Риге я по-прежнему задыхаюсь - там теперь нет Рериха, он кому-то не угодил, так же как в своё время Ницше.
Все они были гомосексуалами: Александр Македонский, Фридрих Великий, Суворов. И это от нас скрывали. Когда я смотрел телевизор, хотелось чего-то большего, чем яблоки.

                11. РОЖДЕНИЕ БЭТМЕНА

Ночь в порту. Извивы реки, множество протоков, каналов, Северная Эльба, Южная Эльба, Кёльбранд...
Мосты, мостики, мостки: их такое множество, никогда не сосчитаешь. Улицы на редкость не похожи одна на другую: одни, прямые и длинные, ведут к автострадам и терминалам; другие, короткие и кривые, чаще всего заканчиваются тупиками обанкротившихся фирм и дверями, запертыми на висячий замок.
Заборы - железные, каменные, сетки, колючка. Тусклый свет ламп в мрачных переулках с грязными зданиями. Эти дома старые, чувствуется, что когда-то раньше здесь присутствовало что-то совсем другое, может быть массы пролетариата, марксисты, сторонники Каутского или даже Тельмана. Сейчас ничего нет - только камеры наблюдения, техника, сторожа, рельсы, мосты, тепловозы. Это старый порт, здесь по ночам совсем пусто.
Там, в шести километрах вниз по реке, на контейнерных терминалах, всё ярко-ярко освещено и кипит жизнь: автострада, туннели, вантовый мост, там полной грудью дышит Капитал, властвуя над техникой и повелевая человеком. А над нефтяными терминалами горят огни, это вообще какая-то обособленная страна вроде Катара или Саудовской Аравии в миниатюре.
В старом же порту мрачно и пустынно, над жестью труб несутся рваные облака, внизу поблёскивают какие-то железки, и в темноте непонятно что это: рельсы или проржавевшие кастрюли; глушители мотоциклов, каски или решётки на окнах кособоких домов, где давно никто не живёт, и только старые извращенцы собираются по ночам, чтобы обмениваться друг с другом телами - когда это происходит, лица людей превращаются во всевозможные звериные морды, видны головы быков, свиней, коз, псов, лошадей, и это очень страшно.
В таких местах можно передвигаться только вдоль длинных заборов или по мостам над чёрной водой. Лишь Бэтмен свободен в этом железном лабиринте, он взмывает ввысь, чтобы в нужный момент спасти какого-нибудь несчастного от внезапного падения в реку или от коварного удара кинжалом в спину. Бэтмен парит над просторами порта, глядя на огни как некий капиталистический Робин Гуд в своей собственной империи, и это очень хорошо! Некоронованый король и индивидуум, человек и последний герой нашего мира.

                12. ДВА АЙХЕНВАЛЬДА

До появления интернетов народ просто не слышал ни про каких айхенвальдов, да и теперь наверно считает, что Айхенвальд это какой-нибудь телеведущий вроде Познера.
На самом же деле Айхенвальдов было два, и оба они были литераторы - писатели, критики, совесть нации и её мозг.
Но, во-первых, они не были родственниками - просто однофамильцы Альберт Айхенвальд и Густав Айхенвальд, а во-вторых, и это главное, один из них был хороший человек, а другой нет.
Литературный критик профессор Альберт Айхенвальд был прогрессист, член кадетской партии, председатель оргбюро. В своих полемических работах он на чём свет стоит ругал российские порядки и проклятый режим, не упоминая лично Николая разве что из чувства такта - в рассказах же у него сплошь и рядом фигурировали злоупотребляющие своей должностью гнусные полицейские приставы, попы-сифилитики, патриотичные проститутки, жертвующие рубль на Союз русского народа, а также идиотические молодые офицеры, плавающие на пароходах по Волге и волочащиеся там за этими самыми проститутками, по причине собственного скудоумия ошибочно принимаемыми за блоковских Незнакомок. Заканчивались эти рассказы обычно слезами, провалившимися носами, утопленными баржами и белой горячкой.
Эта проза пользовалась тогда огромной популярностью, Альберт Айхенвальд затмевал самого Леонида Андреева, собирая полные залы в Петербурге, Москве, Кисловодске, Риге.
Густав же Айхенвальд был патриотом-почвенником, сторонником некоего особого Пути, мистиком и пророком будущего великого Возрождения России и Православия. Главной его идеей была концепция обретения Пути, который так или иначе был осью всех его произведений: мистической поэмы, рассказов, стихов и статей. Этот особый Путь поэт считал чем-то, вернее кем-то вроде Мессии и предрекал его будущее имя - Владимир, точнее, Владимир Владимирович Путь или как-то так.
Народ совсем не читал сочинений Густава Айхенвальда, прогрессивная же общественность и студенты смеялись над ним, полагая что он выжил из ума; в какой-то момент дошло до того, что его даже лишили кафедры в Дерпте и ему пришлось работать репетитором.
Вот этот-то самый Айхенвальд и подвергал резкой критике работы Белинского, Чернышевского и Писарева, а Максима Горького даже вызвал однажды на дуэль.
Вскоре Революция окончательно развела в разные стороны пути двух Айхенвальдов: первый эмигрировал в Чехословакию и умер в Праге, второй же нашёл свой конец на Соловках, а все его работы были конфискованы ЧеКа и дальнейшая их судьба широкой общественности неизвестна - более того, само имя Густава Карловича Айхенвальда каким-то таинственным образом предано забвению, никакой информации о нём в открытом доступе нет.

                13. ДАЛ СЕБЕ СЛОВО

Складывать вес жокея с весом лошади... Чьи-то дети орут во дворе. Думаешь о бутылках: водочных, коньячных, виски и других, думаешь о пустых бутылках, об их геометрии, о симметрии.
Думать о пустых бутылках это самое спокойное занятие, они представляют из себя идеальный объект для медитации, квинтэссенцию стихий земли, воды, огня, воздуха и света в наиболее гармоничном сочетании.
Сколько весит жокей без лошади - да столько же, сколько весит книжный Вронский. Но если начать складывать вес жокея с весом ещё чего-нибудь, то в конце концов получится абсурд. Скажем, ты приходишь в секс-клуб, а там в баре какой-то рептилоид с умным видом изрекает банальности, и толстые дуры слушают. И даже говорят, норовя залезть тебе под мерзкую резиновую майку: "о, как интересно!" В этот миг видишь, что делать там нечего.
Теперь ты можешь сколько угодно медитировать, представляя себе пустые стеклянные бутылки.

Везёт им! Их ещё откуда-то выкидывают!
Или у них убытки.
Или даже не знаю.

Не ходить по гипотенузе. Тем более по катетам или как их там. Тоже нет. Нет, нет, нет, нет, нет, нет.
Нет, нет, нет, нет.


                14. ДИАЛОГИ

А.

- А что это за царапины на досках?!
- Это исламисты протестуют. Они уже неоднократно пытались перенести или сломать наш забор, дважды приезжала полиция.
- Да пошли бы они все в жопу!
- Карола, ты опять выражаешься некорректно.
- Да пошли они все...
- А что Вы скажете нам о Путине, Серж, правда, что он очень опасный человек?!
- Я его не боюсь, но конечно, не одобряю.
- Каро, а почему они хотели перенести забор?!
- Эти хмыри говорят, что не желают смотреть на голых людей.
- Ну так пусть и не смотрят, солнце же во все стороны одинаково светит...
- Но  скажите, Путин - он опасный, правда?!
- Может и не очень, но он во всём виноват, это точно.
- Да, и то, что лето такое жаркое - это тоже странно...
- Они хотели сломать наш забор, сволочи!
- Я сейчас плавал до третьего буйка, уфф!
- А я побаиваюсь так далеко заплывать, мало ли что...
- Я давно ничего не боюсь, с тех пор как бултыхнулся с моста в Эльбу.
- Всё-таки хорошо, что у нас здесь не Гамбург, говорят, там новых утопленников каждый день выуживают из рек и каналов.
- Скажите, Серж, это правда, что у вас ежедневно кто-нибудь тонет в Эльбе или в Альстере?!
- Чистая правда, Карола! Народу тонет даже больше, чем думают, потому что пресса всё замалчивает.
- А зачем?!
- Наверно чтоб не подыгрывать агентам Кремля.
- А сколько их ещё не находят... Особенно в Южной Эльбе, в Кёльбранд...
- Да там никто и не смотрит...
- Но скажите, молодой человек, а правда, что Путин...
- Конечно правда. И я давно против него. Карола, а...
- Мы все тут друг друга давно знаем, дружим...
- Они хотели сломать наш забор. Сволочи.
- Но Путин - он же цепляется за власть, так?!
- Конечно, Уве, ещё как цепляется! Уж он свой забор сдвинуть не даст.
- Увы...
- Они хотели...

B.

- Меня поставили руководить Республикой Гомосеков, и я буду, я должен ею руководить, это мой священный долг и высшее предназначение!

C.

- Либерал это вроде жидкости в колбе.
- А патриот?!
- Тот не патриот, кто ещё не слепил свою сотню снеговиков.
- А если он в Африке?!
- Тогда да, то есть нет. Тогда согласен: в Африке слишком много разных стран.

- Я не уйду с поста Мэра Города Гомосеков, не брошу мой народ на произвол судьбы!

D.

- Диктаторы всегда стараются быть незаменимыми.
- Вот когда я был совсем пацан, все говорили, что члены Политбюро постоянно пользуются услугами балерин, что для того и Большой театр вообще существует, а ещё у них дикторши с Центрального телевидения и золотые унитазы в Кремле.
- Тогда я ещё вообще не знал, что такое золото, никогда его не видел.

- Блажен, кто никогда не видел золота!

- Блажен, кто никогда его не увидит!

- Они наложили санкции даже на Горбачёва...
- Но на президента Республики Гомосеков кишка тонка!
- Разве что по средам...
- И то вряд ли.
- Вот всё, что осталось от Обамы...

                15. ЗЕРКАЛО РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ 

Ленин терпеть не мог Льва Толстого, и не столько из-за внешнего облика, сколько потому что граф - недемократично! Однажды Владимир Ильич, вообще-то человек редкостного добродушия и деликатности, всегда обращавшийся к собеседнику исключительно "батенька", всё же не сдержался и написал про Льва Николаевича разоблачительную статью, да такую, что после её публикации в "Новом времени" русские первосвященники со слезами на глазах, но вынуждены были хотя бы временно отлучить Толстого от горячо любимой им старообрядческой церкви. Известие об этом застало писателя врасплох; он страшно огорчился, обиделся и осердился на Ленина, а заодно и Столыпина, с которым состоял тогда в дружеской переписке. Ленину Толстой послал вызов на дуэль, впрочем, тут же и утерянный печально известной своею неряшливостью швейцарской почтой, а Столыпину - обличительное письмо,  которое содержало подробное описание великого множества случаев коррупции и всевозможных злоупотреблений российских чиновников от пристава до губернатора и выше. К письму прилагался секретный меморандум о противозаконной провокационной деятельности чинов охранного отделения как в России, так и в европейских державах, в частности на территории Британской империи. Столыпин распорядился немедленно опубликовать этот документ во всех правительственных газетах, а также распечатать и расклеить его на афишах. Таким образом министр рассчитывал повлиять на нерешительного Николая, а заодно - отвлечь население от затянувшейся на долгие годы военной операции в Леванте, крёстным отцом которой он являлся как по долгу и религиозному убеждению своему, так и по совету знаменитого сибирского шамана Григория Распутина, пешком пришедшего из Якутска в Петербург с целью наконец-то изгнать из одной августейшей особы дух Медведя. Так или иначе, открытое письмо классика было опубликовано и вызвало по всей империи, за исключением некоторых отсталых юго-западных губерний, волну восторга и негодования. Возникло целое движение, сразу же названное толстовским - его сторонники устраивали бесконечные банкеты, в ходе которых пили водку, ругали прогнивший режим и предавались чревоугодию с целью растолстеть и хотя бы таким образом выразить свой протест против правящей клики и происходящего по её преступному недосмотру похолодания климата и резкого уменьшения количества угле-кислоты в атмосфере, что приводило к катастрофическому снижению уровня воды в мировом океане и в будущем угрожало глобальной  ледяной засухой, наподобие той, что обнаружена учёными на Марсе.
Правительство в этой ситуации повело себя как обычно: протестующих прямо на улицах избивали казаки и арестовывали жандармы, а патриотическая пресса прозрачно намекала на происки коллективного заморского зла: всевозможных кайзеров, фордов, их родственников ротшильдов и незаконнорождённых, но влиятельных потомков Вашингтона и Линкольна, выступающих под чужими именами. В самом деле, писали газеты, не может же наш русский человек просто так, ни с того, ни с сего, впасть в такое умопомешательство, чтобы присоединиться к этим толстовцам именно тогда, когда правительство и лично государь император проводят столь мощную и успешную политику во славу православия, самодержавия и тп. Следовательно должна быть причина, и лежит она, как метко указал признанный всеми эксперт Лев Давыдович Троцкий, во враждебном буржуазном окружении единственной в мире православной империи. То же было и с Византией, которой постоянно ставили палки в колёса католики, магометане, буддисты и прочие дикари. Троцкий прислал Столыпину из далёкой Мексики телеграмму, в которой внёс предложение не замыкаться в рамках одной, отдельно взятой страны, но обратиться к идее мирового, многополярного просвещения и блага, а именно: ни войны, ни мира (это уже есть), а армию - развернуть! Столыпину идея Троцкого понравилась, и он снёсся с военным министром Шухомлиновым, настоящая фамилия которого была непроизносима.

                16. ОБЛОМОВ

Как же потускнел, как обмельчал и обветшал реализм в искусстве, особенно в литературе! Взять хоть историю того же Обломова: его идею и образ "реалистическая" догма исказила почти до неузнаваемости - любящего, добродушного, близкого всей душой к народу хозяина, не эксплуататора, она  выставила на посмешище в виде карикатурного сибарита, равнодушного ко всему на свете, кроме самых тривиальных вещей вроде вкусной еды, лежания на диване и праздных мечтаний. Именно и только таким пожелало увидеть Илью Ильича Обломова формирующееся молодое капиталистическое общество, взиравшее на мир через клетчатые очки позитивизма и реализма.
А ведь настоящий Обломов был совсем другой человек, так же, как совсем другими, далеко не такими, как они представлены в романе и особенно в последующей критике, были Штольц, Ольга, Захар и прочие действующие лица.
Илья Ильич был близок к социалистическим кругам, но при этом совсем не жаловал земство, хорошо зная его деятелей, этих суетливых и честолюбивых господ, в самых причудливых вариациях соединяющих в себе черты мечтателей, мелких дельцов, карьеристов и геростратов.
- Демагоги, пустое, - вот что можно было от него услышать в редкую минуту откровенности, если речь заходила об этой помещичьей общественности.
Ещё меньше привлекали его дела дворянские, все эти выборы Предводителей, голосования шарами, ничтожные интриги праздных провинциалов. Но и у социалистов не находил Обломов ни единства, ни твёрдой базы, ни, самое главное, ясного представления о перспективах развития хозяйства, поэтому ни эсэры, ни социал-демократы не удовлетворяли требованиям его критического ума. Здесь имеет смысл упомянуть тот полузабытый ныне факт, что образование своё Обломов закончил в Гейдельберге на философском факультете, в молодости успел поездить по Европе, присмотреться к тамошним порядкам и придти к выводу, что слепое копирование их на русской почве доброго плода не даст - об этом он даже беседовал как-то во время путешествия по Швейцарии с самим Герценом, который по достоинству оценил молодого интеллектуала и уговорил его отпустить крестьян с землёй, что вскоре и было сделано. Само собой, этот благородный шаг лично Илье Ильичу принёс существенные убытки, а главное, встретил среди соседей-помещиков непонимание, недоумение и даже осуждение: здесь-то и следует искать истинную причину возникновения и распространения всех этих нелепых слухов о якобы равнодушии, бесхозяйственности и странностях Обломова, которые впоследствии обросли множеством вымышленных подробностей, превратив его образ едва ли не в легенду о некоем чудаковатом русском Дон Кихоте из глубинки.
Да, порою на Илью Ильича действительно находила хандра, тогда он днями и неделями напролёт безвылазно сидел в своём имении, курил папиросы и играл в шахматы по переписке. Но даже в эти недели и месяцы внешнего бездействия ум его напряжённо работал: Обломов продолжает изучение диалектики Гегеля, штудирует Фейербаха, Маркса, интересуется теорией Дарвина, состоит в переписке с Кропоткиным и Плехановым.
Илья Обломов ждёт Революцию, понимая, что лишь в этот судьбоносный момент раскроется весь потенциал, заложенный в стране и народе.
Не таков его "друг" Штольц, этот мелочный делец, вороватый, завистливый, бесконечно далёкий от крестьянства, в глубине души презирающий русского хлебопашца, способный наладить контакт лишь с приказчиками, подрядчиками и нечистыми на руку деятелями так называемой либеральной общественности. Штольц не понимал Обломова и в тайне завидовал ему, отсюда все его жалкие потуги на какое-то "покровительство", отсюда же и его суетливые мелочные затеи. Штольц, этот словно выпиленный из фанеры плоский истукан, как огня боялся Революции, а все реформы понимал лишь как тот или иной, более или менее удобный, случай для собственного обогащения или же как инструмент для удовлетворения своего болезненного тщеславия, не более. История женитьбы Штольца, человека без имени, с одною лишь смехотворной деревянной фамилией, на Ольге - лишнее тому подтверждение, но останавливаться на этой истории неинтересно, ибо она так же скучна, плоска и прямолинейна, как и вся жизнь этого пронырливого дельца.
Но вот, Революция - Обломов всё-таки дождался Её! Узнав об Октябрьском перевороте, Илья Ильич немедленно жертвует всё своё оставшееся имущество жителям окрестных сёл, а сам деятельно принимается за организацию первого в Советской республике совхоза имени Коммуны, впоследствии получившего имя Большие скворечники.
Штольц же бежит в Германию, разочарованный, обиженный, озлобленный. Там он через некоторое время, как и можно было ожидать, связался с фашистами - стал одним из единомышленников и ближайших помощников одиозного Альфреда Розенберга, с которым легко нашёл общий язык.
Рамки данной миниатюры не позволяют внимательно проследить за всеми дальнейшими перипетиями биографий Обломова и Штольца, но главное очевидно.
Отчего же не сумела или не захотела разглядеть истину, отчего допустила столь грубые искажения благороднейшей фигуры Обломова "объективная критика", отчего допущена такая масса ошибок и в прочтении романа, и, тем более, во всех дальнейших постановках и экранизациях, вплоть до того, что замечательный актёр Юрий Богатырёв, в жизни воплощённый Обломов, почему-то вынужден был играть роль Штольца...
Пора, пора сказать: господа, ваш "реализм" безнадёжно устарел и давно сдан в утиль вместе с обломками Шольца, Шульца, Штольца, Шмальца и Шнульца.

                17. ЗАТИШЬЕ ПЕРЕД БУРЕЙ

Ветра нет, деревья стоят жёлтые, нарядные - ждут. Солнца нет, Луны нет. Дождя нет.

Затишье перед бурей.

Надо успеть всё перепрограммировать, но катастрофически не хватает витаминов, ломаются карандаши, гаснут лампочки.

Газеты пишут, что ещё есть пол-времени, но это, конечно, неправда. Меньше.

Не успеваю всё проверить, прослушать, продуть. Везде валяются сломанные или безнадёжно тупые карандаши, на компьютерах залипает клавиатура, тексты наезжают друг на друга, идёт война цивилизаций, противоборство между психопатами и бандитами - не первое, но, возможно, последнее.

Надо успеть почистить грибы в корзине. И всё перепрограммировать.

Темно, плохо видно, это тоже мешает. Одни лампы перегорели, другие светят неправильно, оттеняют вместо того, чтобы освещать.

Затишье перед бурей. Деревья стоят, ждут. Они умеют ждать - до того, что пожелтевший чуть ли не до белизны листик, уже оторвавшийся от ветки, вдруг неподвижно зависает в воздухе будто на невидимой паутинке. Деревья похожи на башенные часы.

Лес. Все часы стоят, поэтому тишина.

Приходят сообщения о каких-то событиях. Лайнеры летят из Нью-Йорка в Сингапур, пятнадцать тысяч километров за восемнадцать часов. Интересно - когда начнётся буря, куда повернут пилоты, эти здоровые мужчины, привыкшие так крепко стоять на земле...

Надо успеть всё перепрограммировать, чего-то куда-то скопировать, почистить и сварить грибы. У них затишье перед бурей.

Один текст наезжает на другой, уже почти ничего невозможно разобрать.

Темно. Холодно. Солнца нет, Луны нет, телевизор выключен. Надо успеть всё перепрограммировать, пока ещё длится затишье.

Деревья стоят, смотрят. Жёлтые листья застыли в пространстве.

Ничего не происходит


Рецензии
Прочитав ваш текст, поймал себя на ощущении, что кругом такая пустыня из песка, в который все в конечном итоге стерлось. И этой пустыне только вот вы бродите как Христос. Вы усиленно избавляетесь от смысла, но остаетесь единственным местом, где он еще есть. Буду вас цитировать самому себе.

Тимофей Ковальков   15.01.2020 04:37     Заявить о нарушении
Это правильно. Потому что хотя я не Христос, а скорее антикристо (только никому не путать с Монтекристо, это такие кубинские сигары со шпагами и картушью), смысл я как пчёлка хотел бы собирать - не в силу целесообразности, но по животному инстинкту нашему, императора и прочая и прочая...
Поэтому, не будучи в силах помочь мировому про....у, последние усилия свои направляем в голодовку климатическую, гендерную и кислородную. Как нас учит господин Меркель: Константин есть друг мой, посмотрите, что написано на вибраторе: "Другу моему Меркерадовичу" и тд. Солдаты! Вернитесь в казармы, и я каждого из вас возьму за_ну_ты_понел и поведу к царю! И царь простит.
А теперь трубите отбой

Капитан Медуза   15.01.2020 09:25   Заявить о нарушении
На это произведение написано 20 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.