Теорема Пуанкаре ч. 3, 4

Начало см. http://www.proza.ru/2019/02/07/490

3

                Немцы пришли в Близневцы затемно. Сначала очень долго что-то грохотало так, что закладывало уши. Михась с Янеком капризничали, испуганно жались к сестре, отказываясь выходить во двор. Наступившая затем тишина показалась еще страшнее: словно весь мир провалился в тартарары, и они одни остались на белом свете. Впрочем, кто вдосталь нахлебался сиротской доли, знает: война страшна, но и кроме нее слез хватает.
                Ева решительно перекрестилась, накинула на голову материнский платок и, не надеясь на братьев, сама отправилась кормить кур да старого облезлого петуха. Походя, прикоснулась к заросшим затылкам мальчишек: не то приласкала, не то пожурила.
                – Вярнуся, свечку запалю.

                Открыла входную дверь и оцепенела: околицей скакал отряд верховых в странных шапках с блестящими жестяными пиками. Гнетущая тишина сменилась цокотом копыт, непонятными возгласами, лающим громким смехом. Ева пожалела, что выглянула на улицу, втянула голову в плечи и быстрее шагнула в клеть. Не станет она смотреть, что там делается, ее это не касается.
 
                Стук калитки не оставил надежды: если уж вышла война на большак, заглянет и в твой дом, не минует. Двое всадников спешились, склонившись, переступили через высокий порог и, запалив свечу, прошли в хату. Колеблющееся пламя выхватило две тяжелые деревянные лавки, сходящиеся в углу, над ними – покрытые рушником иконы, свисающую лампаду. Под иконами – прижавшиеся друг к другу восьмилетний Михась и шестилетний Янек.

                – Тут жабракі* жывуць, пан военный, – подобострастно пролепетал староста, зашедший вместе с немецкими солдатами, и, обращаясь к Еве, пояснил:
                – Сейчас перепишут, у кого сколько зерна найдут, а с утра заберут, реквизируют, значит.
                – Так няма ў нас нічога, вы ж, дзядзька, ведаеце.
                Староста пожал плечами, а немецкие солдаты, пошвыряв на пол рубашки, сарафаны и цветастые платки из полупустого куфра**, в котором Ева берегла то, что осталось от материнского приданого, перебрались в клеть, где когда-то хранились запасы зерна, продуктов, одежды. Не стало родителей, и клеть почти опустела: только старый отцовский кожух на жерди (долго еще Михасю расти до него), да в плетеных когда-то отцом ящиках – на донышке овощей.
                Раздался радостный гогот: рыжий коротконогий вояка, сдвинув набок расстегнутый патронташ с энтузиазмом тыкал штыком в небольшой кубел***, почти до верха наполненный житом.
                – Не, пан, не, нам жить, – девочка-подросток птицей кинулась на солдата, материнский платок крыльями взлетел за спиной.
                Из комнаты донеслось, как в два голоса зашлись братья, словно прорвало плотину слез, до того сдерживаемых страхом. 
                – Не связывайся, Ева, – староста силой оторвал разгневанную молодую хозяйку, толкнул себе за спину. Поклонился:
                – Берите, пан, конечно, раз вам надо.

                – Ева? – захохотал спутник рыжего. Погрозил пальцем:
                – Ты не есть Ева. Ева там, – указал грязным пальцем на потолок, подразумевая небо. – А ты – Маруся. Вы здесь все Маруси, запомни…
 

                Черной водой захлестнуло отчаянье. Словно догадавшись о беде, пролилось коротким долгожданным дождем небо над селеньем, не принося облегчения. Не поможет небо, никто не поможет, самой надо… Кусая губы, запрещая себе слезы, Ева сидела на земляном полу, обняв кубел. В нем одном – надежда пережить зиму, хоть что-то посадить весной…
                Пыталась читать молитвы, но в голове крутилось: «Алесь бы придумал. Алесь – умный. Млынок**** на речке поставил, все ходили смотреть, как колесо вертится. Отец не любил Близневских: не мог простить деду Алеся, что тот после восстания купил задешево эти земли. И пани Близневскую отец не любил: образованная, языки знает, а по-простому и слова не скажет.  Она бы сейчас поджала тонкие губы, процедила: «Бог дал, бог взял, Ева», это ведь она оставила жито… Но Алесь-то в чем виноват? Он бы обязательно придумал, что делать…»

                Утром хлопнула дверь, лязгнул железный засов. Немецкий учетчик с записной книжечкой да второй немец, который был с рыжим, сразу из сеней направились в клеть.
                – Гэта памылка, пан. Там унізе анучы, по-русски – тряпки, пан разумее? –торопливо забормотала Ева, настороженно выпрямившись в дверях клети и загораживая спиной осмелевших братьев.
                – Пан разумеет, – усмехнулся учетчик, листая записную книжку.
                Сбросив крышку кубела, он попытался проткнуть древком стоявших рядом граблей верхний слой жита. Не удалось. Со злостью ткнул еще, еще раз… Опрокинул кубел. На тонкий слой жита вывалились обрывки детской одежды, полотенца…
                – Schweine.*****
                Второй немец достал из кармана кителя губную гармошку, дунул в нее так, что она застонала:
                – Ты есть дрань, Маруся, – и зареготал, словно сказал что-то очень смешное.
               
                Когда они наконец ушли, Ева опустилась на твердый земляной пол, в который она с братьями ночью, выкопав ров, хоронила жито и заплакала. Братья неумело гладили ее по лицу:
                – Не плач, яны не вернуцца…

* - нищие
** - сундук
*** - закрывающаяся крышкой кадка для хранения продуктов и вещей.
**** - мельница
***** - свиньи

4

                Стучали колеса поезда, раскачивалась теплушка. Ехал Алесь в теплые края, в далекие земли. Кони в стойлах, помахивая висящими на шеях торбами, с хрустом жевали овес. Восемь жеребцов, и Алесь при них… Почти два года прошло с того момента, как прибился он к казакам.  С людьми с трудом сходился, а коней полюбил всем сердцем. Дома лошади были необходимой утварью, тем, без чего нельзя в хозяйстве, а для казака конь с детства – часть души. Алесь их чистил, кормил, гладил умные морды, даже стихи иногда читал, они в ответ моргали глазами с длинными ресницами и, казалось, все понимали.
                Только Ураган, вороной жеребец Кочубея, не подпускал к себе, приседая на задние копыта и поднимаясь «свечкой» при любом приближении. Сдвинув папаху на белесые брови, Кочубей довольно улыбался:
                – Ревнует, стервец. Це верно, Алесь, прикипел я до тебя, як до свойго.


                То страшное отступление по губерниям Северо-Западного края, когда иной раз кавалерия проходила сквозь обозы беженцев, оставляя за своей спиной проклятия, не забывалось. Озверевшая, обозленная толпа давящих друг друга ради ломтя хлеба и глотка супа на пунктах кормления, едва присыпанные вдоль дороги трупы холерных, исходящий от них нестерпимый смрад…
                Алесь думал о маме и не понимал, как смогла бы она вынести это.

                Линия фронта отодвинулась в болота Полесья. До самых холодов носился в воздухе запах спирта и сивушных масел: сотни мелких винокуренных заводиков сливали водку в пруды и канавы. И опять лежали на земле трупы: немало было тех, кто, теряя рассудок, до беспамятства хлебал эту грязную жижу, не в силах выбрать между желанием забыться и постоянным желанием спать. Расплодившиеся в окопах и землянках крысы не позволяли терять бдительность: они не гнушались трупами, но не забывали и про хлеб из солдатских пайков, а при случае, могли покусать и заснувшего солдата.
                Озабоченный, раздраженный Кочубей мелькал повсюду, вынуждая рубить бревна, строить блиндажи, доводя всех до изнеможения, лишь бы были заняты делом.
                А потом худощавый, изящный взлетал на коня, заставлял Алеся скакать рядом, не отставая ни на шаг, рубить кусты, метать нож…
                Алесь неумело взмахивал шашкой.
                – Не, милай, ты вже на куски порубан, – вздыхал урядник. – Давай ще раз, замахивайся на меня.
                – Не могу я на человека, Иван Антонович.
                Глаза Кочубея становились жестокими, тонкие губы кривились, скрывая неодобрение:
                – От, яка мамка, така и лялька. Тут война, Алесь, не мамкины пряники. Альбо ты яго, альбо тебя.

                Когда прошел слух, что собирают Кубанский конный отряд особого назначения, Кочубей записался, не раздумывая. Записал и Алеся, предупредив:
                – Ты, главное дело, помалкивай. И рядом держись.

               
                ***

                Тяжело стукнула дверь. В теплушку, словно на коня, легко запрыгнул Кочубей, на плечах – недавно полученные лычки старшего урядника.
                – Фух, снова остановились. Боле стоим, чем едем. Ладно бы на вокзалах, а то ведь, как зараз, в голом поле. Добре у тебя тут, Алесь: тихо… Эти-то горлопаны в вагонах все разоряются: сами не ведают, чего хотят.   
                Раскинулся вольготно на сене, подложив руки под голову:
                – Талдычат про революцию… Николашка от трона отказался, бог с ним, не мово ума дело. Но отказываться лошадей чистить да кормить – не порядок. Они же не люди, не разумеют всех этих дел…
                Усмехнулся, на подвижном лице обозначились резкие морщины:
                – Слыхал, Алесь? Наш-то господин есаул уже не ШкУра, а Шкуро. Балакает, шо Николашка перед самым отречением успел указ подписать. Свезло казаку: государь об нем одном подумал… Оно и ладно бы, да как воевать на Кавказе с персами, коли в армии бедлам такой? А персиянки, гуторят, дюже красивые…
                Потянулся, тихонько звякнули на черкеске три георгиевских креста:
                – Чево задумался, Алесь, альбо не слышишь?

               
                ***

                Алесь вспомнил первую встречу с есаулом. Было это перед рейдом по тылам Полесья на Западном фронте. Насиделись казаки в блиндажах, заскучали без дела, в бой рвутся. Кони с ноги на ногу переступают, фыркают. На правом фланге строя – черное шелковое знамя отряда с оскаленной волчьей мордой на полотнище, на левом – на ленивом, меланхоличном жеребце – Алесь.  Длинная казачья шинель почти до земли сползла, под черной папахой – круглое безусое лицо да тонкая цыплячья шея. Есаул вдоль строя проскакал и остановился, озадаченный:
                – Эт-то что за недоразумение, прости господи? Откуда такое в отряде?
                Бравый Кочубей вопреки уставу из строя выступил:
                – Разрешите доложить, господин есаул: вольноопределяющийся Близневский. Назначен командованием толмачом в отряд.
                – Какой, к черту, толмач тебе, урядник, нужен? Сам что ли на другом языке разговариваешь?
                Гордо выпрямился урядник, глаза сверкнули:
                – На мужицком – не гуторю, ваше высокоблагородие. Наш кубанский говор – единственный. А вольноопределяющийся еще и инструктором-пулеметчиком назначен.
                – Тьфу на тебя, Иван, – махнул рукой есаул, – пулемет-то у нас откуда?
                – Отобьем, господин есаул. Их там, за проволокой хватает.

                Судьба миловала Алеся. Пронеслась «волчья стая» есаула Шкуро по тылам Минской губернии, затем по отрогам Южных Карпат почти без потерь. Теперь направлялась в Персию, служить в составе Отдельного Кавказского кавалерийского корпуса генерала Баратова.

               
                ***

                – Слышу, Иван Антонович, – встрепенулся Алесь. – Вспомнил, как господин есаулом меня недоразумением нарек. Видать, до сих пор так считает.
                – Ты просто до войны – негодный, – вздохнул урядник, а так-то – парень добрый, грамотный. Иной раз завидки берут: откель столько всего знаешь. Я чего зашел до тебя… Дюже на душе неспокойно. Может, стихи свои расскажи, а?
                – Сто раз говорил, Иван Антонович, не мои они. Поэт у нас есть такой – Максим Богданович.
                – Добре-добре, памятую. Читай. Что-то уж больно заскучал я.

                Закрыв глаза, Кочубей откинулся на спину, губы изогнулись в полуулыбке.
                – Сумна мне, а ў сэрцы смутак ціха запявае:
                «Сцежка ў полі пралягае, траўкай зарастае.
                Каля сцежкі пахіліўся явар да каліны, -
                Там кахалiся  калісь-то хлопец i дзіўчына, – вздохнул Алесь.

                – Вот! Гляди-ка: не наш язык, а все понятно. И у меня точно так было. Дальше-то что, Алесь?
                И звучит в теплушке горькое:

                – Ой, ішла дарога долам, ды ішла і горкай, -
                Не схавалася дзіўчына ад тэй долі горкай:
                Бо ляжыць яе дарожка, траўкай зарастае;
                Сумна глянуць, цяжка бачыць, жаль душу праймае»*




  * Грустно мне, печаль на сердце тихо запевает:
    У тропы той наклонился белый клён к калине, -
    Там когда-то полюбились парень да дивчина.
    Ой, дорога шла долиной, шла она и горкой, -
    И не спряталась дивчина от той доли горькой:
    Ведь лежит ее тропинка, травкой зарастает;
    Так мне жалко это видеть, душу боль пронзает»

Перевод Анны Дудки .

Продолжение см. http://www.proza.ru/2019/03/04/950


Рецензии
Здравствуйте, Мария. Рад увидеть продолжение Вашей повести. Уж так получается, что вся литература от сотворения мира - о любви. Вот и в Вашей повести волнуют Ваши герои, перипетии их судеб. О прошлом писать всегда трудно, ведь главное - не наврать, а тут еще за каждого героя надо прожить каждый его шаг. Вам это хорошо удается, ощущение настоящей художественной литературы, очень увлекает. Вертелся в голове вопрос - это по реальным судьбам? Время уж больно отдаленное. С уважением, Ю.И.

Юрий Иванников   16.03.2019 19:12     Заявить о нарушении
Здравствуйте, Юрий.
Большое спасибо вам за добрый отзыв. А вот на ваш вопрос - пока не отвечу, пусть это какое-то время побудет моим секретом, ладно?
Всего вам самого доброго.

Мария Купчинова   16.03.2019 22:02   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 22 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.