Папа будет гордиться

 
 Вышка

Четыре месяца назад война, лично для него, началась неприятным сюрпризом. Пришло назначение комендантом в Польшу, в какую-то дыру. Друзья дрались на фронте, и ему, сыну военного героя, а теперь ответственного партработника, хотелось быть там же.

Ни по возрасту, ни по званию на должность коменданта он не подходил. Но кто-то в штабах обратил внимание на известную фамилию, перестраховался, и вот теперь в мирной, безопасной Польше он, вчерашний студент, вынужден решать важные для Родины, но всё-таки второстепенные задачи. И это – когда сокурсники вот-вот пройдут парадом по вражеской столице. Чёрт бы побрал этих бюрократов!

Он ещё раз осмотрел начищенные сапоги, мысленно пожелал себе успеха и включил прожектор. Картина с вышки ничем не отличалась от вчерашней и позавчерашней. Жёлтый луч освещал тёмные шеренги измотанных людей. Впрочем, людей ли? Это вечный предмет для академической дискуссии.

Он вздохнул – воздух пах поздней осенью и свежей мочей – и начал:

– Мы все с вами братья, дети отца единого. В самой своей основе мы есть одно. Наш мир так устроен – жертва и палач разделены лишь на миг, через миг они сольются в вечности.

Он знал, что хорошо смотрится в новенькой форме.

– Зачем нам с вами, – продолжал он заученную речь, – голод, страх, гнев, боль? А ведь это и есть смысл жизни, опыт, которым Вселенная бесконечно достраивается и в котором она заново познаёт себя. Мы с вами служим мостиком между верхним и нижним миром. Мы нужны, и поэтому смерть лишь преображает нас, но не уничтожает окончательно. Да, мы вечны.

Только бы голос не подвёл. Сегодня утром он немного кашлял. Тёплое молоко с мёдом – он вспомнил маму. Мама постоянно присылала вязаные носки и просила не лезть под пули. Спрашивала, когда закончится эта кампания. Носки он делил с денщиком.

– Каждый из вас сейчас думает: можно ли бежать отсюда, из этого лагеря? Можно. А зачем? За периметром враждебный народ, голод и смерть от собак. Обещаю, завтра с утра мы с вами уйдём сами. Спросите себя: разве муравей хочет удрать из муравейника? Нет, он подчиняется великому плану. В этом суть и красота его предназначения. Кто мы с вами, если не такие же муравьи? Я стою здесь, перед вами, чтобы разрушить веру в несправедливость того, что происходит. Может, у кого-то тут есть вопросы? Шаг вперёд.

Он любил этот момент, эту драматическую паузу. Никто ни разу не вышел и не задал ему вопроса. Возможно, эти люди не имели философского образования.

Отец был лётчиком, героем Великой войны, сбившим двенадцать самолётов. Он с гордостью носил Железный крест первого класса и расстроился, когда сын выбрал философию.

Какой-то старик в первом ряду не мог стоять, его поддерживали справа и слева. Обычный для них инстинкт, отметил он.

Счастье – быть частью великого этноса в великой стране. Но любовь к Родине всегда конкретна: для нашего поколения она означает принять на себя ответственность за судьбы лишних народов. Эти цыгане, славяне, евреи давно принадлежат прошлому и, очевидно, слишком уж размножились. Но разве лично они виноваты? Они, стоящие сейчас в неровных шеренгах, дрожащие от усталости и страха? Раз уж им не повезло жить на одной земле с нами, надо найти для этих людей правильные, необидные слова.

– Я понимаю, – продолжал он, – неделя в вагоне, каждый устал, кто-то напуган. Сегодня ночью всем вам потребуется воля, чтобы успокоиться и найти в себе смирение. Зато на этом пути вас ждёт радость. Придёт понимание, что всё ещё впереди, и чудо освобождения неизбежно.

В лагере не было еды, периметр держал десяток украинских полицейских, всю охрану забрали на Восточный фронт. Он, оберштурмфюрер СС, сразу после вечерней поверки поднимался на единственную пулемётную вышку.

Из задних рядов кто-то всё-таки не выдержал. Он повёл за ним луч и смотрел, как тёмная фигура добежала до края света, постояла и медленно пошла обратно.

– Нужно ли бежать? – повторил он. – Глупо, некуда, да и незачем.

Теперь можно было откашляться. Он страдал туберкулёзом. Передавали, в Америке его болезнь лечат.

Прошло уже четыре месяца службы – сто двадцать таких же спектаклей, и перед каждым он волновался. С местной железнодорожной станции, всегда к закату, пригоняли партию с востока, обычно человек пятьсот. В темноте особо не поработаешь, вот и понадобился его импровизированный перевалочный лагерь.

Те, кто сегодня ночует в лагере, – это все его люди. Ему объяснили, что среди них много коммунистов и комиссаров. Он не верил и даже приучил себя относиться к ним с симпатией. Ненависть непродуктивна, она вызывает ответную ненависть и ненужные эксцессы.

«Смешно, – улыбнулся он сам себе, – а я боялся четвёрки на экзамене по русскому. Какая тут языковая практика! Наша профессура мне ещё позавидует. Правда, после победы всех будут интересовать подробности. И что, объяснять всю пикантность моей нынешней службы? Нет, это невозможно даже представить».

Он выключил прожектор.

Завтра утром из села придёт зондеркоманда, отведёт колонну ко рвам и там сделает своё дело. Просто пьяная банда, но тут уж не его ответственность. К обеду никого из этой партии не останется. Если здесь, в тылу, показать себя хорошо, то можно с повышением перевестись в войска и закончить эту войну армейским майором, а может быть, и подполковником. А там и Америка пришлёт лекарство.

Он представлял, как придёт домой героем и вечерами будет рассказывать родителям о холодной России, о выигранной войне – как будет гордиться папа и утирать счастливые слёзы мама.