Сколько человеку телефонов нужно

У тебя может быть два гражданства (одно — нероссийское), две квартиры (одна — для утех), две любовницы (одна официальная), два сердца (второе — электромеханическое, от Минздрава, на гарантии), два паспорта (потерял-восстановил-нашёл), два образования (одно спасло от армии, другое — от скуки), две личности (у каждой шизофрения в анамнезе), но у тебя, я очень прошу, должен быть только один телефон. Иначе ты подозрительный субъект. Я не пойду с тобой в разведку. Как ты протянешь мне руку в трудную минуту, если каждая занята?

Что в этом мире заставляет человека таскать с собой два мобильных телефона?

Есть другие люди, которым телефоны не нужны. Им никто не звонит: с ними соединяет референт строго по предварительной договорённости высоких сторон. Интернетом они не балуются. Новости таким приносят свежими, чуть раньше, чем те случились. Но мало их, точнее, всего один, и его имя вписано в домовую книгу Кремля, похоже, навечно. Я тоже не пойду с ним в разведку: меня к нему не подпустят. Но это крайности. Обычному человеку связь нужна постоянно — хоть и время от времени. Особый случай — человек влюблённый, ждущий звонка от неё. Он бродит по дому с пультом в правой, с телефоном в левой и мечтательно тыкает смартфоном в телевизор. Он налетает на домашних, отскакивает и движется обратно. Как бильярдный шар. Если ему сейчас вдруг позвонить, он будет вежлив — настолько, что ваш телефон мгновенно разрядится от его космического холода.

Когда-то в студенчестве я чётко представлял себе будущее телефонии: в двадцать первом веке каждый будет подключён сразу ко всем людям планеты. Одновременно. Едва возникнет желание пообщаться со старым другом, когда нам будет под сто, — и он уже отвечает: — Привет, старик, чего тебе? — Да так, — говорю, — скучаю по телефонам-автоматам. — Что, вдруг? — Как это что? Помнишь: ночь, мороз минус двадцать пять, зубами заледеневшую варежку снимаешь, ещё тёплый палец вставляешь в стылый жестяной диск и крутишь по часовой. Обратно диск возвращается неохотно: он замёрз. Но можно его подтолкнуть. Здорово же! Мне тогда было восемнадцать. И любимой столько же. И тому гаду, моему другу, что шепотом ответил «Алё?!». Вместо неё. Кстати, передай поклон супруге, хорошо выглядит. Это приятно: восемьдесят лет прошло, а она до сих пор наша с тобой ровесница. — Хорошо, передам. Ты почаще напоминай, что счастливый избранник — это я. А то можно забыть. Ведь два часа прошло с твоего прошлого звонка.

Такими диалогами я отвлекал себя от мороза, одиноко возвращаясь домой по ночному городу, тогда ещё Свердловску. Варежка не согревала безнадёжно стынущую руку. Спросите меня, отчего я не позвонил любимой тремя часами раньше, с домашнего? Невозможно. Дома мама. А позвонил бы — вполне мог стать тем счастливчиком, который первым снял у неё трубку и сказал: «Алё?!»

Где сегодня фразы типа: «Я так волновалась, весь вечер не отходила от аппарата»? Или: «Звоните ему попозже, когда он будет дома»? Или: «Муж занят, не может сейчас подойти к телефону, а шнур, простите, к нему туда не дотягивается»? Но мы отвлеклись от темы. Зачем человеку два телефона? Не говорите мне о тарифных планах: я изучил вопрос — выгоды нет. А ведь ходят, мерзавцы, с двумя, и нет уже моих сил терпеть это. В те пещерные времена, когда спутники связи летали редко, а мамы были высокие, купить право на владение домашним телефоном было нельзя, но можно было встать в очередь. И лишь тогда — официально начинать ждать. Мама ждала три года. Наступил день, когда нам разрешили внести двадцать пять рублей в кассу. Автоматические телефонные станции занимали огромные здания. Строили их, понятно, не спеша: проблем хватало и без телефонов. И без моей мамы. Страна устремилась в будущее — связисты не успевали тянуть за ней тяжёлые кабели. На всю нашу пятиэтажку выделили три телефонных номера. Когда в 1973 году нам поставили телефон — первый за всю историю семьи, — я сразу стал лучше учиться. Можно было позвонить Лёше и спросить про домашку. У Лёши была сверхспособность: он всегда знал, что задали, и не скрывал этого от обычных людей. Сегодня по вечерам я смотрю, как младший сын мучительно вспоминает своё домашнее задание, и мне очень хочется позвонить Лёше.

В те годы прогресс шёл черепашьими шагами и часто останавливался отдышаться.

Телевизор в том мире был чёрно-белым ящиком на две программы — теперь, когда я говорю детям «Опять в ящик уставились», они меня не понимают.

Ручка переключения давно отломилась, каналы переключали плоскогубцами, а под каждый канал заново настраивали рогатую антенну — действие магическое, зависящее от возмущения магнитного поля Земли. Задняя крышка стояла отдельно: то и дело приходилось менять радиолампы под красной надписью «Осторожно! 16 000 вольт».
 Из нас двоих в семье это мог делать только мужчина лет десяти.

Если бы мне тогда сказали, что в будущем у кого-то будет два карманных телефона, я бы ответил, что не люблю тупую фантастику. Скорее уж, — добавил бы я, — телефон вмонтируют в космический шлем. А в карманах будут лежать ключи от звездолёта.

 Не помню, как именно, но я повзрослел и пошёл на завод инженером. На заводе были тысячи номеров и одна женщина, которая помнила их все. Номера печатали в толстом справочнике, и я иногда открывал его на первой странице, где значился генеральный директор, представляя, что там когда-нибудь будет крупно впечатана и моя гордая фамилия. А ей справочник был не нужен. Стоило сказать: «Седьмой цех, механик», — и она автоматически отвечала: «7-14-8». Её долго не отпускали на пенсию.

На рубеже восьмидесятых и девяностых появились кнопочные телефоны с определителем номера. Их собирали частники из ворованных на заводах микросхем. От бабушек новые аппараты потребовали точности попадания, тогда как от дедушек уже давно ничего не требовалось. Телефон по-прежнему был один, но теперь он хотя бы знал, кто звОнит.

Следующая телефонная революция случилась опять нескоро. В 1996 году сотовая связь в Екатеринбурге только-только появилась, и я состоял в почётной первой сотне. Телефон впервые стал личным: один — на меня одного. Носили его на поясе, а в быт вошло понятие «телефонное излучение». Мне грозили раком мозга и в шутку просили прикрыть пах свинцовым фартуком. Но я смеялся в лицо опасности. Важно было другое: теперь я мог позвонить из машины в Москву — и даже позвонил один раз.

В 2003 году я впервые позвонил через интернет. Голос приходил с опозданием, будто собеседник отвечал с орбиты, зато бесплатно. Телефонные гиганты об этом знали и всё равно брали солидные деньги за междугородние звонки. Прошла ещё пара лет, и сами телефонные станции переехали в компьютер. Помните? Те самые, что когда-то занимали целые здания. Интернет проглотил телефонию.

Сегодня моя дочь бесплатно звонит нам из Шанхая, улыбается, машет рукой, пока я мечусь по квартире в поисках штанов. Это видеотелефон, дети, выбросьте в камин свою фантастику. Случается, что дочь с мамой поздороваются, посмеются над своим, женским, и потом молчат час — немыслимая роскошь, превосходящая любую утопию.

Ваш покорный слуга, тогдашний студент, оказался прав: сегодня каждый связан с каждым, хотя не каждый понимает зачем. Мне регулярно пишет мексиканец, с которым мы подружились на чемпионате мира по футболу в 2018-м. Испанского я не знаю, но отвечаю, и ему этого достаточно. Пусть читают нашу переписку все спецслужбы мира — я и сам в ней ничего не понимаю.

Как пророк я состоялся.

Что такого есть в двух телефонах, чего нет в одном? Надо бы позвонить Лёше. Одноклассники говорят, что он теперь большой человек, хозяин корпорации. Ну и на какой из двухсот его телефонов мне звонить?