Правила быстрых встреч

Сидят как-то Альберт Эйнштейн и Фаина Раневская. Пьют нектар, закусывают клочками тумана. Сидят, понятно, на небесах. Каждый на своём облаке, лицом к лицу.

Она ему:

— Когда ты придумал: E = mc, ты что имел в виду?

— Что "С" в квадрате. А ты, когда повторяла это своё — «Ура, ура, в жопе дыра», это о чём?

— Альберт, уж точно не о чёрных дырах. Попробуй понять гения эпатажа, я пыталась пафос сбить.

— И как, получалось?

— При жизни могла. А у тебя получалось заглянуть за горизонт событий?

— При жизни — ни разу. Да и отсюда, с облака, немного видно.

— Не печалься, друг мой, Альберт. Дураками мы жили на Земле, дураками и померли.

— Я — нет. И ты — нет. А так, да. Я, Фаина, считал себя агностиком. А ты?

— Вот те крест, атеистка. Смотри, облако плывёт, а на нём сплошь святые. И ангелы над ними белыми крылами машут. Красота. Замордовали их совсем. Ты закусывай, не забывай. Долго они их будут так лупить, как думаешь?

— Ну, всё относительно. Для этих святых вечность только началась. Знаешь, Фаня, я всё думаю, хороши бы мы были, если бы действительно сочинили хотя бы половину фраз, которые нам на Земле приписывают.

— Да, стыдоба-то какая. Особенно бесит изречение: «Это не философия, это физика». Знаю, что не твоё, но всё равно убила бы. И подберись, что ли, а то разлёгся при даме.

— Прости, я немного голый. В последнее время совсем нет желаний. С тех пор, как умер. Сейчас бы чего-нибудь захотеть, а ничего не хочется.

— А тут одетых нет, разве что в эти, в перьях. Но приличия всё равно надо соблюдать. Не помню зачем. Захотеть, говоришь? Я об этом редко думаю, а когда на одного старого физика смотрю, то особенно редко. Желания возникают от потребностей, как вши от грязи, но с этим здесь туго. Помнишь, как при социализме: главные потребности людей удовлетворены, а если нет, то и неважно. Но куда тебе помнить такое. Наливай.

— Вот мы с тобой, Фаня, непрерывно пьём и закусываем. Это как объяснить?

— Я в детстве так голодала, что тогда ещё намечтала себе Рай с рационом выше среднего. А про тебя — сама удивляюсь. Ну, не пей.

— Я пью из уважения к тебе. Я всегда мечтал о великой женщине рядом. Ты великая.

— Это ты меня ещё в кино не видел. В одежде.

— Ты была главным троллем своей страны.

— Жаль, профессор, что наше время истекло. А то я бы назвала тебя суррогатной матерью ядерной бомбы.

— Ты спрашивала про мою формулу.

— Нет, Альберт, нет! Не порти мне послевкусие от беседы.

— Так запомни, Фаина, в мире нет никакой массы и нет скорости. Есть только энергия.

— Уже забыла, Альберт.

Раздался приятный звонок, и над небесами зазвучал громовой голос:

— Очередное знакомство закончилось. Для следующего всем умершим дамам надо пересесть на одно облако вправо. Помните правило быстрых встреч, у вас есть тридцать лет на общение.

— О, Адольф! Не скажу, что рада видеть. Неужели покаялся?

— От души.

— Верю. Рассказывай, сам сбежал из ада, или черти на денёк охладиться пустили?

— Фаина, не понимаю, что на меня тогда нашло. Все эти зверства — просто ужас!

— Адольф, а ты знаешь, что твоим именем в Германии мальчиков теперь не называют?

— Спасибо, мне говорили уже. Не напоминай.

— Больше не буду. Значит, покаялся. Это правильно, это почти по-человечески. Жаль, что наши не узнают. Живой Гитлер! Ну, не совсем живой.

— Фаина, я был хороший солдат, не Пол Пот какой-нибудь. А ты у нас, не забывай, трижды лауреат Сталинской премии, народная артистка СССР. И определись, в конце концов, ты русская или еврейская актриса?

— Я ещё думаю, я в процессе. Но точно не советская. А скажи, Адольф, когда именно тебе доложили, что Ева Браун на четверть еврейка? В мае? Неужто поэтому и отравил? Герой. А собаку за что? Она тоже оказалась семитских кровей?

— Распорядитель, Господи, убери от меня эту женщину!

Раздался звонок. На этот раз вправо сдвинулся мужской ряд.

— Великий Тамерлан, царство тебе небесное!

— И тебе, и тебе, Фаина. Не нравишься ты мне.

— И правильно, о Тамерлан, эмир Тимур. У тебя было восемнадцать жён, тьма тьмущая женщин, и все нравились. Пусть будет одна, которая не нравится.

— Язык твой должен висеть на шесте отдельно от головы. Вот что было бы правильно.

— Тимур, ты участвовал в десятках битв, завоевал целые царства, разгромил Золотую Орду, стёр из истории имена многих своих врагов. Ты знал четыре языка и множество стихов. Ты ежевечерне беседовал с философами.

— Длинно говоришь.

— Зачем ты жил?

— Ты скажи мне, женщина. У тебя на всё есть ответ.

— Есть. Через шестьсот лет советские учёные вскроют могилу великого Тамерлана и убедительно докажут, что он был рыжим и не красил волосы хной, как считалось ранее. Это всё.

— Я объединил обитаемую часть мира под своим знаменем. Я создал империю.

— Ты убил семнадцать миллионов человек. Это каждый двадцатый из всех тогда живущих. После смерти твоя империя распалась. Дети и внуки передрались. Всё пошло прахом.

— Жаль. Но кто старое помянет… К тому же историки всегда преувеличивают. Я хорошо играл в шахматы. Не было тогда турниров, а то стал бы чемпионом мира. А зачем жила ты?

— А я знаю? В титрах моей фамилией начинался список ролей второго плана. И я умела так произнести самые глупые фразы, что они становились русским фольклором.

— У тебя не было мужа и детей. Женщина без детей не имеет смысла.

— Ты жесток, Тамерлан. Но это не новость. Не пойму, почему такие, как ты, здесь, на облаках? До тебя тут сидел один фюрер, нервный такой.

— Про Гитлера не знаю, но скажу так: он фантазёр. Я извёл многие тьмы его хвалёных ариев. А почему я здесь — есть догадка. На небесах нас судят по тем законам, которые мы признавали при жизни. Я строил дворцы, поощрял искусства. И был искренним в своих делах, Фаина. Доброта в те времена не входила в обязательный набор человеческих качеств. Я много сделал, чтобы ты могла появиться в титрах.

Прозвенел звонок, и женский ряд сдвинулся на один интервал вправо.

— Андрей Романович! Известный нам как Чикатило! Но если и вы здесь, неладно что-то в небесной канцелярии.

— Фаина Раневская! Больше известная как «Муля, не нервируй меня»! Я и сам удивлён сидеть здесь напротив вас. Всё-таки пятьдесят два доказанных убийства. А вы чем провинились?

— Фи, дорогуша. Фразы «удивлён сидеть» не бывает, и говорят не «чем провинились», а «в чём провинились». Терпеть не могу тех, кто коверкает русский язык. Предлагаю нам просто помолчать.

— Нельзя мне, Фаина. Правила быстрых встреч запрещают молчание, иначе меня попросят с вечеринки. Хотите, начну с начала, а хотите — с восьмого случая. Занятный был эпизод.

— Замолчи, исчадие.

— Согласен, исчадие ада. Но, Фаина, вы даже не догадываетесь, сколько тысяч людей я спас. Теперь нормальному психу трудно стало убивать.

— Если позволишь, благодарить не буду.

— А меня бабушка в детстве била. Я маленький, пяти лет, а она лупит и лупит. Тоже была Чикатило.

— Мир ей. И земной поклон за это.

— Фаина, а почему я здесь, на облаках, хочешь знать?

— Нет. Но мне интересно.

— После пятнадцатого эпизода я начал мечтать, что меня схватят. Устал кормить Зверя в груди. Веришь ли, я как мог демонстрировал людям свою болезнь. Нагло выискивал жертв, ходил по вагонам. Раз специально при сотруднике милиции к подростку подсел. Обнял. Ноль внимания. Понимаешь, Фаина, когда Зверь твоё естество выкручивает, хочешь не хочешь, идёшь и убиваешь. Зверь забирал своё, а я получал паузу. Однажды я решил истребить его хитростью — бросился под машину, но не вышло. Пить начал сильно, но Зверь только хохотал в груди. Не хмелел. Взяли меня раз, но кровь у них не совпала. Зверь хитрый, умел следы путать. Наконец оперативники вломились — я такое почувствовал облегчение, не описать. Но Зверь со мной был до конца, до самого расстрела. Где он сейчас, с кем?

— Красиво брешешь. Сам сочинил или адвокат научил?

— Эх, Фаина, Фаина. Роли второго плана, говоришь? В театре режиссёры не любили? Не дай тебе, Господи, моего испытания.

Прозвенел звонок, и мужской ряд продвинулся дальше.

— Фаина, родная душа! Как я рад тебе, красавица!

— Саша, красавицей называют дур, с которыми хотят переспать. А я — умница.

— Ум делает красивым любого. Даже меня. Исключение — это забытые светом поэты и женщины после тридцати.

— Повезло на этот раз с собеседником. Не представляешь, Александр, как давно я хотела тебя поблагодарить за то, что обессмертил моё имя.

— Напомни где?

— Поэма «Руслан и Людмила». В первой песни, если ты хоть раз её перечитывал после написания. «Ах, витязь, то была Фаина!..» Меня таким приветствием регулярно радовали в заводских клубах. Но зачем я всё о себе, да о себе! Вы гений, Саша. Вам об этом ещё не говорили?

— Чаще звучало — «смесь обезьяны с тигром». Кличка осталась с лицея, так что я не обижался, привык.

— А ты мне в последние годы снился, даже слегка надоел. К чему такое наваждение, не знаешь? Я надеялась, что к любви, а оказалось — к маразму. Ты часто просился в мои сны, хотел читать стихи. И не более. Ни разу, шельмец, не потревожил меня, не поцеловал старуху. Только стихи, одни стихи и всё больше в рифму. Жаль, не помню их.

— К барьеру, проказница! Стреляемся тотчас. Стихи и не более, сказать такое про меня?! Но тебе как умной женщине я прощаю все смешные дерзости. Считай, что первый мой залп в воздух. Стреляй теперь и ты.

— Господа, все сюда! Пушкин, «наше всё», только что испортил воздух!

— Фаина, ты воистину ужасна. Время закончилось, прощай, дорогая.

Снова прозвенел мелодичный звонок, и женский ряд сдвинулся.

— Ты кто?

— Я Фаина Раневская.

— Ты Раневская? Верю, как самой себе. Повернись-ка в профиль. Да, похожа, словно две капли. Но дело в том, милочка, что это я Фаина Раневская. А ты просто самозванка.

— Мы с тобой до какой-то степени одно и то же. Я здесь, чтобы сказать слова, которые ты ни от кого больше слушать не захочешь. А от меня точно выслушаешь. Ведь я твоя Душа. Я — это совершенная ты.

— Уже люблю тебя. Хорошая новость — оказывается, у меня была душа. Есть и плохая: ты припозднилась. Страшно сказать, но я уже умерла.

— Совсем не страшно. Смерть — это переход. Далеко не последний. Смешно её бояться.

— Смешно — это убегать от неизбежного, милая моя. Но мы всё равно бежим, и смерть всё равно приходит, а мы всё как-то не смеёмся. Я хотела спросить про другое. Ответь, душа моя, зачем мне были даны встречи с Эйнштейном, Гитлером, Тамерланом, Чикатило, Пушкиным?

— На облаках такие законы, ничего странного. Правила быстрых встреч. Люди тут разные, люди интересные.

— Но всё же.

— Хорошо. Это твои отражения. Словно в зеркале, только намеренно преувеличенные. Так понятнее. При жизни ты была жёсткой и саркастичной, как Тамерлан, нетерпимой, как Адольф, гениальной, как Эйнштейн, и остроумной, как Пушкин. Умела отбрить человека, любила держать дистанцию. Тебя, как и каждого, мучили личные демоны, вот тебе и Чикатило. Ты была одновременно щедра, зла, умна, добра и пристрастна. Здесь тебе показали, из чего состояла твоя личность. И, поверь, это далеко не весь перечень.

— Душа моя, тебе виднее, допустим всё так. Но мне нечего делать с этим знанием.

— Не тебе решать. Теперь, когда ты стала чуть мудрее и добрее к живущим, пришла тебе пора воплотиться.

— Снова? Не хочу. Только не в бездетную комическую старуху, это больно, да и амплуа мне прискучило.

— Родишься розовым младенцем, обещаю. А там — как пойдёт.