Время назад набросок

 
Сегодня предпоследний день показа мюзикла. Зал был полон, люди постепенно занимали свои места, оставалось около пятнадцати минут до начала.

Я сел в мягкое кресло и погрузился в свои не очень позитивные мысли. Завтра днём я улетал домой. Пролетели дни моей командировки, бесконечных выступлений и фуршетов. Мне хотелось домой, я скучал по семье, а с другой стороны — нет. Мы с женой на грани развода. Заявление договорились с ней подать, как только я прилечу. Двадцать восемь лет брака, тридцать лет вместе, двое детей — и она вдруг решила, что устала от меня, от быта. Ей нужна свобода. Я не осуждаю её за это: это её выбор, который я должен с уважением принять. Но не хотел я, не хотел принимать его.

На душе стало так грустно, так противно, что я решил сегодня об этом не думать. Не хотелось, стал гнать эти мысли из своей головы. Мне хотелось успеть посетить ещё несколько мест сегодня. Посмотрев на часы, я понял, что уже не успею: освобожусь поздно. Хотя можно перед сном погулять по ночному красивому городу. Я решил так и поступить.

Рядом со мной села очаровательная миниатюрная блондинка, похожая на мою жену в юности. Я был так удивлён этому. Она не обратила на меня своего внимания, была погружена в изучение программки. От неё потянуло приятным ароматом духов с ванильной ноткой, напомнившим мне мою беззаботную молодость.

Свет потух, хотя ещё пять минут оставалось. Зал отреагировал на это громкими аплодисментами. Но занавес не подняли. Наверное, такая задумка режиссёра. Аплодисменты постепенно стихли. На сцену вышли девушки в чёрных длинных одеждах, полностью закрывавших тело и скрывавших их лица. Зал снова громко зааплодировал за интересный режиссёрский ход. Девушки стояли на сцене. Я не успел посчитать их, как с конца зала послышался приглушённый звук, похожий на выстрел. Кто;то от неожиданности даже закричал в зале. Девушка рядом со мной вздрогнула, я обернулся. Сверху в проходе, по обе стороны зала, шли мужчины — все в военной спецодежде, масках, закрывающих их лица, держа в руках автоматы, поднятые вверх. Шли слаженно, синхронно, отрепетированно.

«Вот задумка хорошая», — подумал я. Женщина, сидящая слева от меня, посмотрела очень испуганным взглядом.

Вдруг в зале дали свет. Мужчины поднялись на сцену, а из;за занавеса вышли ещё трое.

В голове промелькнула мысль, что это не мюзикл, это…

Я ещё не успел додумать свою мысль, как один из мужчин выстрелил из автомата вверх несколько раз, потом нацелил автомат в зал и громко закричал:

— Всем оставаться на местах! Вы захвачены! Вы заложники!

Зал погрузился в полную тишину. Девушки спустились со сцены и по одной встали вдоль стен; расстояние между ними было приблизительно два;три метра. В руках у каждой был автомат, их лиц я не видел — они были закрыты, видны были только глаза. Рядом с нашим рядом встала девушка. Было видно, что она молодая: глаза тёмные, карие, красивые. Я пристально посмотрел на неё, она отвела взгляд в сторону.

Девушка, сидящая рядом со мной, непонимающе смотрела то на неё, то на сцену, то на меня, словно искала, кто даст ей ответ на её немой вопрос. Она всерьёз ещё не осознавала, что это не спектакль, что это захват.

Женщина, сидящая слева от меня, заплакала. В этот момент на сцену вышел их главный. Он сел на принесённый заранее стул и медленно, ровным тоном стал говорить в зал:

— Вы захвачены! Вы заложники! — смакуя, проговаривал он каждое слово.
— Вы забрали наш дом, наши семьи! Мы заберём ваш дом и ваши семьи! Мы заберём вас!  Живыми отсюда точно никто не выйдет! Вашему правительству придётся вашими жизнями ответить за всё!

Закончив, он громко, противно рассмеялся. Его смех эхом прокатился по залу, и в этот момент лютый страх обуял людей. Все сидели тихо, не шевелясь.

Женщина слева не останавливалась и тихо плакала. Мужчина рядом с ней, по всей видимости, её муж, обняв, успокаивал её.

А у меня, на удивление, не было страха. Мой разум только стал принимать и обрабатывать информацию. Я медленно стал понимать, что происходит, стал смотреть по сторонам, аккуратно оглядывать зал. Мой взгляд остановился на той самой девушке;террористке, которая стояла возле нас. Одежда скрывала её возраст; было трудно определить его. Я так думаю, что ей не больше двадцати пяти лет. Но что меня поразило больше всего — она была беременна! Причём срок был довольно большой: последние месяцы точно. Животик аккуратно проглядывался под одеждой. Я был в шоке: она шла на смерть вдвоём с ещё не рождённым ребёнком… Зачем?

Настало время ожидания. От нас ничего не зависело теперь; никто не знал, сколько это будет продолжаться. Страшно было в первые часы, а потом страх стал отпускать. Мы просто сидели в каком;то ожидании и потерянности; каждый в своих мыслях. Нависла тишина.

Девушка справа от меня плакала и тихо шептала:

— Мне страшно! Почему так всё? Я хочу домой!

Я посмотрел на неё и тихо ответил:

— Не знаю, солнышко! Наверное, это стечение обстоятельств! А как тебя зовут?

— Алёна, — немного успокоившись, ответила она и посмотрела на меня голубым взглядом.

— Не плачь! Всё нормально! Не привлекай внимания! Я думаю, скоро это закончится. Наше правительство решит этот вопрос скоро; оно не оставит нас здесь. Не переживай.

От моих слов она успокоилась и перестала плакать и шмыгать носом.

Мы стали с ней тихо беседовать и отвлекать друг друга от тяжёлых мыслей.

Сегодня после лекции мне преподнесли подарок — пакет с коньяком и шоколадом. Я не успел перед спектаклем зайти в гостиницу и поехал сразу сюда с этим добром. Я вспомнил про него и предложил Алёне выпить: это сейчас то, что нужно было нам.

Она неуверенно пожала плечами. Я налил ей коньяк; она выпила его, поморщившись, и откусила кусочек шоколадки. Через некоторое время на её бледном лице появился румянец; она стала мило улыбаться. Алкоголь брал над ней верх; её быстро разморило от него.

Алёна стала улыбаться; она красивая: у неё естественная красота — природная. Я смотрел на неё и тоже улыбался. Она сейчас напоминала мне мою жену, когда та стала моей невестой; как мы с ней так же пили коньяк на лавке возле её дома, смеялись, шутили, отмечали, что подали заявление в ЗАГС. Нам тогда было двадцать лет.

Выпив ещё немного, Алёна положила свою голову мне на плечо и уснула, тихо засопев. Я сидел и боялся пошевелиться, чтобы не разбудить её.

У нас забрали телефоны: девушки проходили по рядам с полиэтиленовыми пакетами, куда мы клали телефоны. Кто отказывался это делать, того выводили из зала, и больше этих людей мы не видели. Только слышали короткие выстрелы. Пакеты с телефонами поставили возле сцены. Время от времени из пакетов доносились разные мелодии; вибрация, можно сказать, была постоянно. Мы сидели в тишине, в напряжении, под эту непрекращающуюся музыку.

У одного парня сдали нервы: он с криком вскочил с кресла и бросился к выходу. Раздался выстрел. Парень упал в проход; он не двигался. Двое террористов подошли к нему, пнули, проверив, жив ли ещё, потом поволокли его к выходу. От тела стал тянуться кровавый след. Было жутко.

Алёна заплакала, уткнувшись в моё плечо. Я обнял её, прижал к себе, шептал, чтобы она не смотрела в проход, пытался успокоить. Она вся дрожала от страха и слёз. Я понимал её: ей не хотелось терять жизнь. Она так была молода, у неё всё ещё впереди. А я был спокоен. А почему? Да потому что терять мне;то было нечего. Мне 48 лет, у меня двое детей, внук. Я всего добился: хорошего социального положения, уважения, признания. Хотелось только одного — повести внука в первый класс в этом году и дождаться внучку от дочки, которую она носила под сердцем.

Мы сидели, не следя за временем, не зная, что сейчас — день или ночь. Нам это напоминали только биологические часы, когда хотелось спать. Но спать хотелось всё время. Потом я стал понимать почему: мы просто хотели, чтобы время шло быстрее, чтобы проснуться и понять, что это был сон. Но каждый раз, открывая глаза, я понимал, что это не сон, и хотелось плакать от разочарования, которое приходило в мой разум.

В очередной раз задремав, я проснулся от испуга: а что, если и вправду это наши последние дни, часы жизни, и пройдут они тут? Я посмотрел на Алёну: она, прижавшись ко мне, безмятежно спала. Жизнь — просто удивительная штука. Ещё сутки назад, когда эта девушка села рядом, я и подумать не мог, что мы с ней из одного города, живём в одном районе, и что беда так сблизит нас, что за считанные часы она станет для меня таким близким, родным человеком. Алёна была как отдушина для меня: с ней было спокойно, уютно.

Первые сутки мы просто сидели. Нас даже по одному выводили в туалет. Кто хотел пить, давали немного воды. Но, видать, потом им стало скучно, и на следующие сутки нас стали «развлекать»: приказали всему залу встать и на счёт три садиться, а потом опять вставать. Так над нами издевались. Мы вставали и садились, вставали и садились так в течение минут двадцати. Люди были обессилены от голода: более двух суток никто не ел. От такой зарядки многие уже после пяти минут падали от низкого давления. Поиздевавшись, нам приказали сесть. Хотелось пить, но воды не было: её больше не давали. В зале было очень душно, стоял неприятный запах. Кто;то снимал с себя одежду, но это не помогало: кондиционеры были выключены. С нами периодически общались, сообщали, что наши спецслужбы не спешат нас освобождать, что мы тут все умрём, как животные, что никому мы не нужны, не нужны своему государству, за нас никто не беспокоится. На пару часов нас оставляли поспать, а потом снова говорили, пугали.

Когда в очередной раз на сцену вышел их главный, люди уже не реагировали на него. Один я, наверное, обратил внимание на него. Было видно, он сильно нервничал, и меня это пугало. В руках у него был автомат: мало ли что творится сейчас в его голове.

— Есть в зале врач? — вдруг, нарушив тишину, расстроенным голосом крикнул он.

Зал молчал.

— Есть в зале врач? — ещё раз повторил он, но более нервно, направив в зал автомат.

— Есть врач? Что молчите? Я сейчас половину из вас расстреляю!

Стало страшно, и я поднялся. Алёна дёргала меня за руку:

— Иван, сядьте, не надо, вас убьют, — тихо шептала она.

— Я врач, — крикнул я.

Зал обернулся на меня. Бородатый больше ничего не говорил: молчал и суровым взглядом смотрел на меня. Девушка;террористка на ломаном русском спросила, какой я врач.

— Хирург, — ответил я.

Она на своём крикнула ему. Он одобрительно кивнул ей, чтобы она меня вывела. Я поднялся.

— Алёна, жди меня, всё будет хорошо, — прошептал быстро я.

— Не переживай. Если со мной что случится, возьми мой портфель: там все мои документы с моими данными. Сообщи моей семье, очень прошу.

Алёна плакала, кивала головой. Я поцеловал её в лоб, пошёл за девушкой. Мы вышли из зала. Там меня встретили два парня с автоматами, направили их на меня. Я спокойно воспринял это. Девушка зашла обратно.

— Не дури, иди за нами. Руки назад, — сказал один на хорошем русском.

Они повели меня по длинному светлому коридору. Когда мы вошли в комнату, на диване лежал молодой чернявый парень. Его одежда была вся в крови. Он тихо стонал, тяжело дышал, но был в сознании. Пронзительно смотрел на меня карим взглядом, в котором читалась невыносимая боль, которую он терпел. Вошёл главный, подошёл ко мне и тихо сказал:

— Это мой сын. Помоги ему, и я в долгу не останусь. Я отпущу тебя.

Я посмотрел на него.

— Я другое условие ставлю, — смело заявил я, наблюдая за его реакцией, понимая, что терять мне уже всё равно нечего.

Ему это не понравилось: это было видно по его взгляду. Глаза его стали сверкать злостью.

— Какое? — спросил он, прищурив левый глаз.

Я прошептал ему это на ухо. Он выслушал, протянул мне руку, пожал её. Я приступил.

Я понимал: передо мной сын террориста, который захватил нас. Этот парень тоже убивал наших. Он не заслуживал жизни, но я не Бог, чтобы это решать. Я — врач, который давал клятву. А он — человек, которому нужна была моя помощь.

Бегло осмотрев его, я сказал его отцу:

— Мне нужна вода кипячёная, аптечка. Снимите с него одежду.

Закончив шов, я обработал и перевязал рану. Мне было плохо от сладкого запаха крови, меня стало мутить. Сняв перчатки, я присел на стул и попросил привести отца. Не прошло и минуты — он вошёл. Оказывается, он всё время стоял под дверью.

— Я всё сделал. Всё нормально. Он будет жить. Опасность миновала, но ему нужна госпитализация, — говорил я тихо от усталости, давления, нервного напряжения. Моя голова раскалывалась, вески сдавило от боли, всё плыло перед глазами.
Когда меня вели обратно по коридору. Я краем глаза видел, как по другому коридору вели детей и пожилых к выходу, подгоняя их. Они шли на свободу, к своим семьям, которые ждали их. Я очень был рад этому. Теперь я спокойно вздохнул и улыбнулся: он сдержал своё обещание и выполнил мою просьбу — отпустить пожилых и детей.

На улице шёл дождь, его капли стучали в большое витражное окно, мимо которого меня вели. Как же мне захотелось под него, на воздух, под дождь, промокнуть под ним до нитки и смыть всё это. Моё сердце защемило, стало плохо, и я без сознания упал на пол.

Очнулся от того, что меня облили водой. Голова была тяжёлая, но я поднялся. Меня завели в зал. Люди, увидев меня, поднялись и стали хлопать. Террористы просто смотрели на это и не предпринимали ничего. Я так был удивлён этому, я не понимал, что происходит. Сел в кресло и посмотрел на Алёну. Когда закончили хлопать и снова воцарилась тишина, она сказала, что так выразили благодарность за освобождённых.

Когда их выводили, одна женщина спросила, куда их ведут. Ей ответили, что это была ваша просьба. Что спасённая жизнь оплачивается спасённой жизнью.

Я так был рад видеть Алёну снова! Взял её за руку и крепко сжал её, почувствовав её тепло. Она улыбалась мне, а я, как мальчишка, расплакался от этого и уткнулся лицом ей в грудь. Алёна гладила меня по голове, как мама в детстве. Моя головная боль стала стихать, я уснул.

Утром был штурм…