Путеводитель по снам

Эх, покурить бы! — произнесла Лариса, вытянув, насколько позволяла кабина Камаза, свои длинные ноги.
Я, маленькая, худенькая и совсем не длинноногая, ничуть не горела желанием не то что курить, но вообще выходить из тёплой кабины. Но делать нечего, водитель заглушил мотор и, крикнув: «Девочки — налево, мальчики — направо», спрыгнул на землю. Слегка покряхтев, выбралась вслед за подругой и я. Отошли в сторонку, сделали свои дела и закурили.
Вокруг нас беспорядочно валялись выбеленные солнцем и временем гладкие брёвна. Прикурив сигарету, обратила внимание, насколько фильтр от сигарет подходил к здешнему пейзажу: жёлтый, в коричневую крапинку. Вокруг нас все было жёлтым: песок, ветер, то тут, то там крутящий столбики пыли, лента дороги — все было жёлтым и безжизненным. Мы сами как будто стали блеклыми и жёлтыми на этом фоне.
— Старое нивхское кладбище, — проговорила Лариса — немногое из того, что нам осталось от предков, да и то давно позабыто. Скорее бы уже до дома добраться.
— До темна не успеем, — поёжилась я — придется заночевать в пути.
— Ох, тебе то хорошо, ты вон какая маленькая, а вот мне… ноги больно затекли… Да и вообще, жутковато как-то, — вздохнула моя попутчица.
Дальше курили молча. Вдруг откуда-то из пыли образовалась маленькая сухонькая старушка. Голова седая, волосы растрёпанные, лицо сморщенное, словно сушёная ягода. На ней был надет выцветший, давно потерявший всякий цвет, местами драный хухт. Монетки на его подоле мелодично позвякивали при ходьбе.
— Каким ветром занесло вас сюда, бабуля? — спросили мы, когда она подошла к нам — Вы что, потерялись?
— Девочки, дайте табачку, — жалобно произнесла старуха — очень уж давно никто ко мне не приходил.
— Да, пожалуйста! — кинулись мы шариться по карманам в поисках сигарет и спичек — А где вы тут живёте? Тут и домов-то за километры не видать: одни пески, да брёвна.
— Живу неподалёку, девочки — ответила она и загадочно блеснула глазами — пойдёмте, покажу.
И тут шофёр, вышел из-за грузовика и, увидев нас, истошно закричал:
— Бегом в машину! Быстро!
Бабка вцепилась в мой рукав и жалобно проканючила:
— Я здесь близко живу, девочки…
Мы стояли растерянные, и не знали, что делать. Но тут опять крик шофера:
— Бегом в машину!
Старуха ещё крепче вцепилась в мой рукав, больно ущипнув кожу.
— Может, и правда зайдём? — неуверенно спросила я у подруги, но она, недовольно цокнув языком, схватила другую мою руку и потянула в сторону Камаза.  Мы пошли бодрым шагом, но старуха всё не отпускала мой рукав и бежала следом, чем немало удивила нас. Выражение её лица из жалобного вдруг поменялось на злобное и агрессивное. Она уже не просила, она приказывала нам остановиться и пойти следом за ней. С её посиневших губ слетали проклятья на нивхском вперемешку с русскими словами.
Я никак не могла вырвать рукав из её рук, пришлось скинуть куртку и побежать налегке.
Но не тут-то было! Камаз, который был так близко от нас, теперь казался почти недосягаемым. Ноги словно налились свинцом и еле передвигались, утопая по щиколотку в зыбучих песках. Мы бежали что было сил, но проклятая машина всё не приближалась, а бабка уже догоняла, дышала в затылок и что-то кричала страшное и непонятное. С трудом добежав до кабины, встали, но не могли найти сил, чтобы забраться на ступеньку. Шофер за шкирку втащил нас в кабину и сразу рванул с места.
Машина быстро набирала скорость, но старуха бежала рядом и не отставала. Хуже того, она поднялась в воздух и летела наравне с нами, цепляясь своими костлявыми пальцами за ручку двери. Она то билась головой о кабину Камаза, то громко хохотала, то плакала как младенец, то визжала и свистела. Вжавшись в сиденья, мы с Ларисой замерли ни мертвы, ни живы.
Шофер уверенно крутил баранку и давил на газ. Стрелка спидометра зашла за 120. Старуха исчезла, и мы уже перевели было дух, как вдруг она появилась снова, уже откуда-то сверху и, врезавшись с размаху в лобовое стекло, прилипла к нему, и с таким вожделением посмотрела на нас, что душа, казалось, ушла целиком в пятки. Бабка же в это время набрала полную грудь воздуха и стала дуть, дуть, дуть, прямо на стекло. Из её рта плавно вытекала смоляная чернота, обволакивая собой всё вокруг и не оставляя ни малейшего просвета. В мгновение ока в этой беспросветной темноте исчезло вечернее солнце, и так уже уходящее на покой, выглянувшая было полоска месяца, небо, жёлтые холмы и овраги, и что самое страшное — дорога.
— Эх, повезло вам со мной, девчата, — перекрикивая шум мотора и пронзительный визг старухи, произнёс шофер — эту дорогу я наизусть знаю. Я по ней даже с завязанными глазами как-то на спор проехал! — и уверенно надавил на газ.
Машина уже не ехала, она летела по колдобинам и ухабам. Подпрыгивая и больно ударяясь головой о потолок, мы с ужасом смотрели в летящую чёрную бездну, разверзшуюся перед нами. В этой всепоглощающей чёрной мгле только лицо старухи светилось зловещим мертвеннобледным светом.
— Просыпайтесь, девочки! Дальше вы сами, мне границу пересекать нельзя!
Мы недоуменно протёрли глаза и уставились в окно. Рассвет только-только зачинался и слегка окрасил краюшку неба в чуть розоватый цвет. Перед нами медленно расступалась ночь, открывая дивный вид на серебристую, чуть подёрнутую рябью, гладь залива Вени и спящий поселок Венское.
— Как это вам дальше нельзя? — недоумённо спросили мы. Уж очень не хотелось вылезать из тёплой кабины в холодную неизвестность.
— Говорю же вам, — буркнул водитель — мне дальше нельзя. А вам всего-то надо до тех домов дойти. В одном из них пройдёте по коридору и всё! Считай, что вы дома. Медлить нельзя. Надо до восхода солнца успеть! Ну же, бегите! — и, вытолкнув нас наружу, хлопнул дверцей и был таков.
— До свидания, наш ангел-хранитель, — только и успели пробормотать мы, как он уже скрылся за поворотом.
Делать нечего, бодрым шагом засеменили мы к спящим домикам. Холодная роса, ночующая на травинках вдоль заросшей тропы, подстегивала нас. Джинсы тут же промокли насквозь. «Брр, как же хочется горячего чая и под одеяло, поморщилась я, скорее бы уже домой!» — и ступила с облегчением на ступеньку крыльца. Старая, иссохшаяся пословица заворчала подо мной, будто предупреждая жильцов о нашем приходе, но когда на неё ступила Лариса, тихо охнула и замолкла.
Мы тихонько постучали в дверь и нерешительно вошли. Нашему взгляду предстал длинный узкий коридор, стены которого были до половины окрашены светло-синей масляной краской, а пол, протёртый до древесины, в углах ещё сохранял остатки коричневой отделки. По обеим сторонам коридора виднелось с десяток дверей. В одной из комнат с открытой дверью мы увидели маленьких сухоньких старушек, который сидели на панцирных кроватях с железными спинками. Одни мяли шкуры, другие вышивали, причём всё это происходило в почти полной темноте. Единственное окно было занавешено старенькой, видавшей виды жёлтой шторой. Одна из бабушек отложив шитьё, встала и молча повела нас по коридору. Мы покорно двинулись за ней к двери, находящейся напротив той, в которую вошли.
У порога перед выходом мирно сопели маленькие, по виду недельные щенки, один чёрного, второй белого цвета. Я не сдержалась и нагнувшись схватила их, стала нюхать их пахнущие молочком мордочки и крепко прижимать к груди.
— На тебе лежит проклятье, — подошла ко мне старушка, мявшая до этого шкуру, (я продолжала тискать и ласкать щенят) — сильное проклятье, и чтобы его снять, тебе надо съесть мясо белого и чёрного щенка.
— Хм, но где же я их возьму — этих щенят, и как смогу убить?
Яркое, тёплое, ласковое солнце ударило мне в глаза.
— Как? — спросила я, и зажмурилась — Как я смогу это сделать? — открыла глаза и прошептала в потолок:
— Как?
Старушка что-то говорила мне вслед, но я уже не слышала её. Сквозь кружевную тюль солнышко щекотало мои реснички и словно шептало: «Вставай, засоня.»
— Эх, солнышко, солнышко, что ж ты не дало мне старушку дослушать, — проворчала я и, откинув одеяло, пошла на кухню пить такой желанный ещё со сна чай.