И снилась музыка Рассказ

Тропки-дорожки к рассказу неисповедимы. Бывает, что начинают «раскручиваться» с какого-либо образа, увиденной сценки, услышанной фразы... В общем, путей неисчислимо много, а к этому привела простая случайность.

Как-то, вынося мусор, увидела возле ящиков два кресла и поскольку предметы мебели здесь не редкость, то и подумалось: «Наверно, сменили на более модные, хотя и эти ещё могли бы послужить». И прошла мимо… но остановилась, оглянулась. Ну да, на одном лежала стопка книг и ноты, которые нагло листал ветер. Как пройти мимо? Подошла, просмотрела названия книг: тома из собрания сочинений наших классиковТургенева, Чехова, Достоевского… «Всё это у меня есть, так что пусть остаётся для тех, кого заинтересуют». Взяла в руки и ноты: Бетховен, Моцарт, Чайковский... «Да-а, если судить по книгам и нотам, то «хозяин» был… А почему был? Может, при переезде на новую квартиру просто вынес сюда лишне, а мебель сменил на новую». И полистала ноты Бетховена: симфонии, «F;r Elise», соната для фортепиано или «Лунная»… Когда-то, купив пианино для дочки, начавшей заниматься в музыкальной школе, и сама разучивала эту сонату, хотя плохо знала нотные знаки, но ах, как же сладостно было слышать живые звуки! С трудом  осилив лишь медленную часть сонаты, бросила, - мучительно было слышать свои фальшивые звуки, - а позже купила музыкальный центр, диски с классической музыкой… «Так зачем мне теперь эти ноты?» И положила их на отслужившее кресло, отошла… но снова оглянулась: «А, впрочем, возьму их и отнесу соседке. Она преподаёт в музыкальном училище и, если будут не нужны, отдаст кому-либо».

Несколько дней пролежали ноты на тумбочке, а когда собралась отнести их соседке, машинально стала листать сборник Моцарта и вдруг увидела меж страниц исписанный листок. Взяла, прочитала: «Сегодня моя спутница жизни опять упрекнула меня, что ей не хватает денег на нормальную жизнь, а я спросил: что значит в её понятии нормальная жизнь?» Интересно, почему это оказалось здесь, в сборнике? Вырвано из дневника? Нет, не похоже. Края ровные, а, значит… И пролистнула дальше. Ба! Да здесь таких листков, исписанных мелким почерком, через страницу! И из следующего прочитала первую попавшуюся фразу: «Спрашиваешь, что испытываю, когда дирижирую? Отвечу. Я становлюсь частью оркестра и той музыкой…» Значит, «хозяин» был дирижером. Но знала ли я его? Когда делала музыкальные передачи, то вроде бы со всеми была знакома. И еще загадка: если эти листки-дневники – в нотах, значит пишущий прятал их от того, кто даже не заглядывал в них. Не заглянул и перед тем, как избавиться от них. Но ладно, кем бы ни был автор этих любопытных записок, оставлю их себе. И одной рукой приподняв ноты за корешок, другой перебрала их страницы, отчего листки посыпались-полетели на пол. И было их довольно много, а когда собрала и попробовала прочитать, то оказалось, что записки как бы делились на две темы: одни - о семейной жизни «хозяина», а другие - о музыке и работе дирижёра.

Стоит ли так легкомысленно впускать в себя чужой мир? Ведь случается, что он незаметно, -  крадучись! – пробирается в душу и надолго обживает там уголок. Так случилось и со мной. Перечитав заново ставшие вдруг беспризорными записки незнакомого человека, я вдруг ощутила, что его мир уже поселился во мне и с каждым днём расширяется, словно обретая плоть. И уже нельзя запросто отмахнуться от него, спрятаться, поэтому оставалось попробовать «пригвоздить» его словами к компьютерному «листку», - такое иногда помогает хотя бы отчасти уйти от навязчивого образа. Так что, дорогой читатель, делюсь с тобой тем, что во мне соткалось из прочитанных разрозненных записок и додуманного или увиденного моими «глазами» души.
 
«Понимаешь, у дирижера есть только руки с палочкой, глаза, ноты и движения. И это всего лишь инструменты, своеобразный пульт, при помощи которого он передает музыку оркестрантам. Главное же – в другом. По-своему чувствуя какое-либо произведение, я должен наполнить его своими ощущениями, своими оттенками и непременно передать оркестру, иначе...»
И запись оборвалась. Интересно, если эти строки были предназначены кому-то… ведь есть обращение «понимаешь», то почему остались не отосланными и зажатыми между нотных страниц?

Этот, вдруг ставший навязчивым вопрос, не давал мне покоя, подталкивая делать всё новые и новые предположения и, наконец, выбрала такое: он, (почему-то захотелось назвать его Артуром, и может, потому, что недавно смотрела концерт оркестра под управлением итальянца Артуро Тосканини) писал всё это не кому-то, а просто для себя, чтобы с помощью слов докопаться до глубинной сути своей профессии. И к этому выводу меня подтолкнуло то, что записи на листках о музыке были такими, что казалось: ему не хватало её самой, чтобы выразить любовь к ней. А вот о жене, детях - всего по несколько фраз: «Жена приболела и вчера мне пришлось бегать по магазинам, покупать продукты. Такое занятие -  бестолковая суета. Представил себе: а если бы пришлось заниматься подобным ежедневно? Нет!», «По просьбе жены пылесосил. Да, гудение этой машины не похоже на музыкальный инструмент. Обучу сына», «Жена опять настаивала, чтобы я помогал дочке делать уроки. Зачем? Ведь меня никто не заставлял учить ноты, так пусть и она привыкает к самостоятельности».

Короткие записки Артура о семье были не интересны и мне, а вот такие… «Знаешь, когда я дирижирую, то сам становлюсь музыкой и мне кажется, что неведомыми лучами она исходит от моих рук, я сливаюсь с оркестром, а каждый музыкант считывает мои чувства глазами, сердцем и оркестр начинает звучать нашими ощущениями…» Разве не поэзия в этих строках? Но тут же, рядом: «Каждое утро, просыпаясь, выглядываю в окно и вижу напротив серые камни соседнего дома, а потом слышу одно и то же: иди, вынеси мусор, сходи в магазин, помоги дочке, поговори с сыном, а то он… Понимаю, надо, надо всё это делать. Но почему так часто становится от этого тошно! И только она, музыка…» И снова оборвана запись. Может, для того, чтобы на другом листке написать: «Музыка - звуки февральской метели, апрельской капели, летнего дождя, предгрозового шелеста листьев. Она - в трелях жаворонка, иволги, соловья… Музыка – в каждом звуке, который отзывается в моём сердце неожиданной гаммой чувств и аккордов…»

Интересно, почему в конце всех записей о музыке у Артура – многоточие, словно его прерывали. Может, потому, что переполненное чувство мешало найти еще какие-то слова, и он внезапно понимал, что словами о музыке говорить нельзя, - только творить и слушать. Но опять и опять писал, обращаясь к неведомому мне другу:
«Поверишь ли? Сегодня мне снилась музыка. Я ловил её с того, что проносилось мимо то в плавном, то в стремительном полёте. Она летела ко мне с веток деревьев, легким туманом поднималась с глади озера, опускалась с белых облаков. Ах, какой же то был упоительный сон!» «Мне снилась музыка. Она легко меняла очертания, как облако или волна, как снежный день, как ночь слепая, то сладостна, то солона, то на изгибах зелена, то золотисто-голубая. Мне снилась музыка. Во мгле такая в ней светилась сила! И то, что было на земле, всё из неё происходило».
Его ли эти строки, написаны прозаической строкой? Но если и не его, то в моём незнакомце жил поэт.

Выше я написала: «Стоит ли так легкомысленно впускать в себя чужой мир? Ведь случается, что он незаметно, -  крадучись! – пробирается в душу и надолго обживает её уголок. Так и со мной случилось…» И надо было что-то делать, чтобы этот чужой мир, так уверенно поселившийся в моей душе, стал более расплывчатым, мягким, - надо было сообщить ему некое ускорение, которое подтолкнуло бы к расставанию с ним. Но как это осуществить? И подумалось: «Может, что-то подскажет концерт симфонической музыки местного оркестра?»

Придя домой после концерта, сделала запись:
«Перед началом концерта дирижер объявил, что будет исполнено произведение местного композитора Алексея Лагутинского, «которого уже нет с нами». Ну что ж, местного, так местного, хотя хотелось услышать что-то из классики. Но неожиданно, и эта музыка начала волновать, уводить за собой, притрагиваясь к струнам души. И звучал в ней лейтмотив… грустный лейтмотив, которым автор словно жаловался кому-то. Но к финалу, вспыхнув в последний раз, грусть затерялась, утонула в усилившихся голосах скрипок, виолончелей, гобоев.
Потом пел хор, но дирижёр, прежде чем начать, с минуту стоял, опустив голову, а когда взмахнул палочкой, руками!.. Казалось бы, чем они могут привлечь? Но я не могла оторвать от них глаз. Руки соединяли, разъединяли, усиливали, приглушали голоса. Руки словно аккомпанировали их полётам. Нет, этот хормейстер не дирижировал, он творил музыку сейчас, сию минуту, она слетала с кончиков пальцев этих рук и казалось, что он, став инструментом некой неведомой силы, гипнотизирует ими не только певцов, но и меня.

Ну, а там, в концертном зале «Дружба», когда уже я стояла у раздевалки, кто-то тронул за плечо. От неожиданности вздрогнула, оглянулась.
- Ой, Игорь… - растерянно улыбнулась: - Забыла ваше отчество…
- Николаевич я… - улыбнулся он приветливо: – Рад Вас видеть.
Ну да, это был он, дирижёр и композитор Дубинин, о котором когда-то делала передачу. И после обычных при таких встречах вопросов-ответов, спросила:
- Игорь Николаевич, а кто он… этот Лагутинский? В своё время я вроде бы всех знала.
Его приветливая улыбка растаяла:
- Вы и не могли его знать. Он очень мало дирижировал, а потом…
И замолчал, не решаясь досказать.
- А что потом? – всё же подхлестнула я вопросом.
- Да понимаете…
И снова замолчал, вопросительно взглянул: а стоит ли, мол, продолжать?
- Нет, пока не понимаю, - улыбнулась и я.
- Ну, хорошо. Если настаиваете…

Мы вышли на улицу и направились к остановке троллейбуса.
- А был Лагутинский талантливым дирижёром. Закончил Московскую консерваторию, приехал в наш город, за пару лет создал очень хороший оркестр симфонической музыки, женился, и всё было хорошо, но...
Игорь Николаевич наклонился, голой рукой зачерпнул горсть снега, сжал его, швырнул снежок вдоль газона.
– Но попал в аварию.
Взглянул на меня, но я лишь молча посмотрела на него, ошарашенная услышанным.
– И врачи не смогли спасти ему руку. Да потом и с ногой начались проблемы, так что дирижировать он больше не смог. - Почему-то остановился, взглянул живо, улыбнулся: - Но не сдался Алексей. Писал музыку, приносил нам свои ноты, мы разучивали, но вот…
И меня вдруг осенило:
- Игорь Николаевич, а где жил Лагутинский? Не рядом ли с цирком?
- Да, там. В одном из двух домов, что справа…
«Так это рядом с моим!» ахнула я про себя, а он удивлённо взглянул:
– А почему Вы спросили?

И я, рассказав о найденных листках, тоже спросила:
- Не подскажете ли, кому Алексей мог их писать? Не вам ли?
Он пожал плечами:
- Нет. Если мне, то отдал бы, когда я его навещал. – И, сощурив глаза, предположил: - Знаете… а, может сыну? Ведь он так хотел, чтобы тот стал дирижером! А Валентин… - Помолчал: - А Валентин хотя и поступил в консерваторию, но потом перешел в коммерческий институт и теперь работает менеджером в какой-то компании, так что… - И улыбнулся совсем грустно: - Да, Алексей любил музыку самозабвенно, хотел заразить ею сына, но не получилось.
И для него это стало драмой.
 
Тропки-дорожки к рассказу неисповедимы. И не только к рассказу, но и к его финалу. Ну разве могла я предположить, что судьба подбросит мне встречу с Дубининым, который раскроет тайну найденных записок? И теперь, снова перебирая листки Алексея, я подыскиваю именно те слова, - его слова – которыми и могу завершить рассказ.
«Есть дирижеры, которые не способны ощутить волшебство музыки, оживить ее. Они подводят её исполнение под шаблон, который им когда-то показали и просто хотят походить на того, кого возвели в кумиры. Такие дирижеры даже боятся оркестра».
Но нет, такое – не для финала.
«Как же бывает невыносимо больно, когда не нахожу слов для передачи оркестрантам именно той музыки, которую ощущаю! Может быть, во мне недостаточно любви к ним, чтобы каждый сумел почувствовать, поверить в то, что делюсь самым сокровенным?».
А подобное уже было в моём рассказе.
«Я в музыку иду, как в океан, пленительный, опасный, чтоб устремить ладью сквозь морок и туман к звезде неясной…» Прекрасные слова! Но его ли?
И «спросила» у Интернета. Оказалось: Шарль Бодлер*. Ну, что ж, пусть строки французского поэта и станут некой эпитафией герою моего рассказа: .
…И парус, и меня толкает ветер в грудь.
Я в темноте ненастной
Через горбы валов прокладываю путь,
Влекомый силой властной.
Я чувствую себя ристалищем страстей
Громады корабельной,
Смешением стихий, просторов и снастей, -
Могучей колыбельной.
Но никнут паруса, и в зеркале воды -
Ты, лик моей беды.

*Шарль Пьер Бодлер (1821-1867) - Французский поэт, критик, эссеист, переводчик.