Первый день в Алжире

От Ташкента до Константины
        Мы с мужем сошли с парохода  на набережной Алжира в начале марта 1984 года. Страна встретила нас сиянием солнца  в  небе,  моря в блестках от волны, глянцевых листьев толстых старых фикусов, возвышающихся над белоснежными шестиэтажными зданиями времен французской колонизации. Сверкали  чистотой витрины магазинов на первых этажах, переливались в лучах золотые украшения на девушках в  ярких модных мини с глубоким декольте . Блики от поверхностей многочисленных разноцветных автомобилей слепили глаза, а балконы, усыпанные пышными цветами в горшках, вызвали у меня восторг и зависть…  Внизу,  рядом с мостом, по которому мы шли, портовые рабочие кричали мне «Charmante!», а муж при этом довольно  ухмылялся. 
От Ташкента до Гапа (Верхние Альпы) я с восторгом  разглядывала пейзажи из окон  разных поездов, проделав долгий путь из Средней Азии через Казахстан, Россию, Украину, Венгрию и Италию до Франции. Фактически, это была экскурсия, потому что между поездами мы с мужем гуляли  по Москве, Киеву, Будапешту, Венеции, Турино, но больше всего по Гапу – маленькому, но живописному городку в горах, окруженному альпийскими снежными вершинами. Смешной случай произошел со мной на границе Италии с Францией. Из-за меня поезд стоял там три часа. Все пограничники по очереди заходили в наше купе, изучали мой паспорт и разговаривали с кем-то по рации.  Никто из них не знал такой страны  – СССР, и тем более – Бухары, в которой я родилась.
       Погостив месяц в Гапе у брата мужа, мы сели на пароход в Марселе и за два дня пересекли Средиземное море. И вот он, сверкающий Алжир, сказка  «Тысяча и одна ночь».
Муж снял номер в маленькой гостинице рядом с набережной, построенной  французами в 19 веке, во время колонизации, в стиле «византийский неоренессанс». Стены толстые, огромные окна, высокие потолки.  Тут я впервые с изумлением увидела унитаз прямо в комнате, отгороженный от кровати и стола только  невысокой стенкой в форме буквы «Г» без двери.  Это меня шокировало,  но не испортило  состояние острой восприимчивости и радости от всего нового, что я старалось  осмыслить и запомнить навсегда. В номере стоял специфический запах французского мыла и освежителя воздуха.
Я  поглощала новое с таким воодушевлением и восторгом, что не чувствовала ни голода, ни холода, ни желания спать. Мне хотелось рассмотреть любую мелочь, встречающуюся на пути, потому что всё было не так, как в родном Ташкенте!
   Часа в четыре за нами приехал издалека старший брат мужа на “Форде”, чтобы отвезти в родовое селение в горах около города Константины, северной столицы Алжира. Между прочим, я – Константиновна. Пообедав и отдохнув, мы девять часов ехали через весь Алжир и добрались до места уже ночью. Если на побережье была весна, то в горах Константины была русская зима: cнег по колено, мороз до костей. Брат включил  мощный фонарь, и я  увидела толстые стены средневековой  крепости с  древней, деревянной,
кое-где потрескавшейся дверью, запертой на ключ. Сразу за ней  начинался маленький город со своими улицами, родниками и домами. Это и была цитадель потомков шейха. 250 лет назад в эту горную местность, так называемые Высокие плато, инкогнито появилась кавалькада лошадей –    многочисленная высокородная семья со своей свитой из охраны и челяди с шейхом во главе. Он запретил когда-либо вспоминать страну, из которой они бежали. На толстых стенах, окружающих это семейное гнездо, не хватало  только бойниц для сходства с римскими цитаделями, которые я видела  в американских фильмах. Возможно, они когда-то и были, но за ненадобностью их заложили  кирпичом.
     Мы вошли внутрь, брат запер за нами дверь на ключ, и мы стали подниматься на холм по  широким каменным ступеням, отполированным многочисленными потомками шейха. В полировку ступеней внесла свою лепту и я. Из-под ног разбегались кошки, которые уже устроились на ночлег. С двух сторон  высились глухие  пятнадцатиметровые станы без окон. Потом я узнала, что это стены двухэтажных домов, соприкасающихся одной стеной друг с другом.
Где-то  впереди  журчал родник. Сверху  над  улицей нависали перекрытия.  Как выяснилось, на них были построены комнаты верхних соседей. Светила полная луна. Мы добрались  до запертых массивных деревянных ворот, явно антикварной ценности. Напротив них, в гроте с низким потолком, виднелось в темноте озерко размером 5 на 9 метров, которое наполнял водой быстрый горный ручей, а дальше вода текла куда-то вниз внутри горной породы. 
 Брат постучал привязанным к воротам деревянным молоточком, и молодой парень в  широком коричневом одеянии до пола  с капюшоном (кашабия) открыл нам дверь. Внутренний дворик, покрытый старинными, выщербленными изразцами, освещала только луна, а с четырех сторон его окружали галереи с резными деревянными столбами на каждом этаже и несколькими темнеющими дверями за ними. 
Мы поднялись на второй этаж и зашли в большую комнату. Брат включил нам газовый обогреватель, который я тоже увидела впервые и страшно испугалась, что он может взорваться, пока мы будем спать. Его маленький огонек немного освещал комнату, и от него шло приятное тепло как от костра.  Пол в комнате тоже был покрыт древними изразцами с красивым рисунком, а посередине лежал палас ручной работы, сплетенный из нарезанных полос из ткани. Сбоку у стены, на полу, лежал двуспальный матрас  толщиной в полметра, так плотно набитый бараньей шерстью, что казалось, он сделан из дерева. На стенах – вешалки для одежды. Очень маленькое окошко, почти под потолком, выходило на улицу, по которой мы шли. Я услышала голоса двух мужчин, которые проходили внизу под окном.
     Температура в комнате была, несомненно, ниже, чем в холодильнике. Мы легли спать в самой теплой одежде, которую привезли с собой, укрывшись несколькими домоткаными шерстяными одеялами, прижавшись друг к другу и дрожа от холода. Муж уснул быстро, а я лежала и плакала всю ночь. Неужели мне, жительнице столицы, придется прожить в этом забытым Богом селе всю оставшуюся жизнь? Муж спал и, к счастью, моих слез не видел. Я заснула только под утро.
Часов в девять меня разбудил робкий стук в дверь. Мужа в комнате уже  не было, и это меня испугало. Без него я была как без рук и без языка. Я подумала, что он целый год  не был дома, и, конечно, первым делом пошел поговорить с мамой и сестрами. Не дождавшись моего ответа, дети  тихонько  приоткрыли дверь и внесли в комнату маленький пятигранный раскладной  деревянный   столик с резными ножками,  инкрустированный перламутром,  большой латунный поднос,  украшенный сложным восточным рисунком, старинный  металлический  кувшин с теплой водой для умывания, небольшой тазик для тех же целей и завтрак. Он состоял из натурального кофе с  необычным  для меня ароматом,  домашнего горячего молока и турецких сладостей: пахлавы  с орехами в меду между прозрачными лепестками слоеного теста, песочное печенье с абрикосовым джемом и сомса – треугольный слоеный пирожок  с орехами и изюмом внутри, пропитанный  сахарным сиропом.
     Снизу доносился радостный смех, возгласы и быстрая, непонятная, оживленная речь  женщин, вскрики маленьких детей, шум посуды,  звук льющейся воды, звон металлических тазов, смех,  плач младенцев. Мне было стыдно появляться на публику, ведь я так поздно встала, а все уже давно на ногах  и позаботились обо мне. К тому же, я не  знала ни одного слова ни на французском, ни на арабском языке, кроме избитого «Спасибо» («Merci» по-французски и «шукрун» по-арабски). 
Я приоткрываю дверь и рассматриваю в щелочку потемневшие от времени и непогоды старые резные деревянные колонны на галерее второго этажа, узкие маленькие окна с двух сторон от каждой двери – без стекол с витиеватыми металлическими решетками, но с тяжелыми деревянными ставнями с внутренней стороны, через которые не проникает  солнечный свет. Пол галереи тоже из старинных изразцов. Стены побелены. На перилах сушатся ковры, простыни, одеяла, внизу на металлических проводах между колонн развешено постиранное белье. Везде лежит слой снега, но во дворике есть сливное отверстие, рядом с ним моют посуду, стирают и умываются, поэтому снега вокруг него нет. Женщины одеты в теплые вязаные кофты, в длинных до пола теплых платьях. На ногах  шерстяные носки и пластмассовые шлепки. Зато пятилетние дети бегают по снегу босиком в легких рубашечках. Те, кто постарше – одеты теплее, но тоже достаточно легко. Женщины сидят на низких  табуретках  вокруг  сливного отверстия, и каждая занимается своим делом, одновременно следя за детьми и болтая с сестрами и золовками – моют посуду, стирают, чистят овощи к обеду.  На первом этаже галереи девушка печет хлеб  на  газовой горелке – это большие тонкие лепешки диаметром около 30 сантиметров. Из кухни уже доносится  запах специй,  скоро полдень, а значит – обед.
       Наконец я слышу счастливый голос  мужа. Он что-то говорит, а потом громко зовет меня спуститься вниз. И вот я,  как королева, осторожно спускаюсь по крутой лестнице вниз под взглядами целой толпы его родственников – от мала до велика. Ради такого события они высыпали из своих комнат, улыбаются мне и здороваются разноголосым  хором. Я тоже отвечаю со своим русским акцентом. И вдруг из одной из дверей появляется девочка-подросток, более русская, чем я : с соломенной косой до пояса, синими васильковыми глазами, прозрачной белой кожей, тонкими чертами лица и стройная как березка! Все замечают, что я замерла в ступоре, и начинают хохотать, явно поняв причину моего дежа вю. Я начинаю разглядывать детей и замечаю, что вокруг бегают такие же блондины и блондннки с кудряшками ясельного возраста, но вот голубоглазых немного – в основном глаза светло-карие. Потом мне объяснили, что с половозрелостью волосы становятся каштановыми, а глаза – карими.
Муж ведет меня в одну из комнат на первом этаже, к своей   маме –главе семьи. Отец умер рано, поэтому она растила семерых детей с помощью его брата. Собственно, он и её двоюродный брат. Вся деревня состоит из двух частей – верхняя часть принадлежит многочисленной семье мужа, нижняя  – чужеродной деревенской бедноте, которую по праздникам вкусно кормят и дарят подарки детям. Мама одета в семь платьев и нижнюю белую длинную рубашку,  поэтому выглядит толще,  чем она есть на самом деле. Платья расходятся книзу колоколом, а под грудью завязаны красивой лентой с вышивкой.  Мать, как и вся родня – белокожая до синевы, с блестящими крупными светло-карими глазами, с натуральным румянцем на щеках. Она вся в потертом от времени золоте – тут принято носить его, никогда не снимая. На руках несколько массивных  браслетов, в ушах тяжелые висячие серьги, на головном уборе типа турецкого (срезанный конус)   пришиты бусинки и  золотые монетки  вместе с вкраплениями характерных для восточных народов крупных бусин в виде стилизованного глаза – от сглаза. На ногах  теплые вязаные носки – у неё ревматизм и ходит она с трудом. Она очень рада меня видеть, несмотря на то, что я не мусульманка, и она это знает.
Семья мужа очень религиозная, потому что они – потомки шейха. Муж мне часто рассказывал про то, что его семья – потомки арабских шейхов, что отражено в фамилии их рода – Беншейх. Но я не придавала большого значения его словам, потому что не особо в это верила.
  Итак, основатель этой династии в Алжире обосновался в этой местности и построил крепость. Откуда он прибыл, тщательно скрывалось – и уже никто в семье этого не знает, хотя  родословную своей семьи за 250 лет ответят  назубок. В комнате убранство обычное для Востока, хотя это и Африка – каменный  пол  застелен коврами, а сверху ещё и полосатыми паласами из обрезков старой одежды, сотканные вручную на старом  деревянном станке. В ряд лежат такие же толстые матрасы, как и в комнате, в которой мы спали. В углу весит изображение Каабы – священного черного камня в Саудовской Аравии, которому поклоняются все мусульмане. На столике  стоит современный телевизор. Посреди комнаты – низкий складной деревянный столик с металлическим подносом на нем. Вокруг него сидят по-турецки, наклоняясь всем туловищем к подносу  во время еды.  В соседней комнате – кухня с газовой плитой, а на ней огромные кастрюли – семья большая, а суп готовят на обед и ужин, побольше.  Могут случайно заглянуть и гости,  ведь вся деревня – родня.
Свекровь  обнимает меня и целует в обе щеки три раза. Я делаю то же самое. Она задает мне вопросы через переводчика – моего мужа. Про мою маму, семью, без свойственной восточным женщинам бесцеремонности и навязчивости. Она держится с большим достоинством. Иногда она что-то спрашивает моего мужа, он отвечает. В деревне у неё репутация мудрой и святой женщины. Перед нашей свадьбой она дала своё  благословение на наш брак. Иностранки в их родне – не новость. Испанки, француженки.  Род  моего мужа расселился по городам всего Алжира. Мы тоже будем жить рядом со столицей. Мужа  назначили проректором института.
Наступает время обеда. По поводу нашего приезда приходят гости – дядя со стороны матери, который заменил своего брата в качестве  управляющего  делами семьи мужа, практически его второй отец. Вместе с ним пришли два его старших сына. По обычаю, мужчины кушают отдельно от женщин и раньше их, потому что женщины сначала обслуживают мужчин за обедом. Дядя мужа шутит, что женщины не хотят кушать вместе с мужчинами, потому что мужчины чавкают. И они действительно чавкают. Но свекровь и я садимся с ними, потому что мне будет неловко находиться среди женщин без знания языка. Я в коротком платье и не знаю, куда спрятать голые ноги, сидя на полу перед столиком.  На первое подают шорбу фрик–  вегетарианский суп с большим количеством томатной пасты, из дробленой недоспевшей зеленой  пшеницы (фрик), очень острый, со специями и зеленью кинзы. Все хлебают шорбу из большой супницы, а мне подают глубокую тарелку. Суп настолько вкусный, что я с большим смущением прошу вторую порцию, хотя остальные сделали не больше десяти глотков этого супа и отстранились от стола. Я в сомнении – если я съем вторую тарелку, хватит ли всем женщинам и детям остатков? Муж смеется и говорит, что этого супа всегда готовят много.
На второе подают традиционное алжирское блюдо кус-кус.  Оно готовится из своеобразно приготовленной крупы (кус-кус),  овощей, крупного круглого гороха (нохат) и баранины. Оно подается на блюде, кус-кус насыпают горкой, её венчают крупные куски тушеного мяса. Кус-кус периодически поливают соусом, оставшимся от тушения  перечисленных ингредиентов. Слишком много и сразу полить его нельзя – крупа  должна  оставаться слегка влажной и рассыпчатой. Каждый присутствующий ест  только со своей стороны. Обязанность главы семьи – разделать  мясо  и раздать всем остальным.
Весть о нашем приезде распространилась по деревне и весь остаток дня приходят женщины посмотреть на меня и обсудить увиденное между собой. Их угощают кофе и сладостями. Муж сидит рядом и отвечает на все их вопросы. Женщины смеются над его ответами, открыто меня разглядывают и что-то говорят. Муж объясняет, что я показалась им очень красивой, потому что у меня маленькие глазки и прямые волосы. Я немного обижена и думаю, что они издеваются надо мной. Но он объясняет, что большие глаза у них не ценятся, потому что они похожи на глаза коровы (а большие глаза – у всех арабов), а прямые волосы – мечта всех женщин, потому что у всех они кудрявые.
Тут же сидят дети и жена  старшего брата. Такие имена я слышу впервые –  Гнуджа, Раджа, Фахима, Рахима, Салиха,  Амаль,  Салима, свекровь – Уарда (Роза). Племянников зовут Абделькрим и Абделькадер. У мужа двойное имя  Мухаммед  Салах и фамилия тоже двойная. От обилия информации я забываю, кого как зовут.
Ближе к вечеру мы идем в экспедицию – посмотреть на окрестности  деревни. Я одеваю мужскую верхнюю одежду – кашабию из домотканой толстой шерстяной ткани. Это длинное до пят одеяние с широкими рукавами и свободным капюшоном, по форме напоминающая рясу католических монахов. Наверное, такого вида одежда в древние времена встречалась во многих регионах земного шара благодаря своей универсальности. Я одеваю её и брюки, чтобы никто не подумал, что я женщина. Женщинам выходить за пределы деревни ночью неприлично. Предполагаю, что этот запрет имеет своей причиной обеспечение их безопасности. В конце концов,  уставшим за день мужчинам хочется вечером отдохнуть от трудов праведных, а тут жена пристает –  пойдем погуляем! Но мужу приятно показать мне места, где он провел свое детство и юность. Горы  покрыты толстым слоем земли и скорее высокие холмы, а не горы. Тем не менее, эта часть Алжира называется Высокие Плато. Под толстым слоем снега природа не блистала вечером  красотой. Но высоко над нами сияли неизвестные мне созвездия, до которых было рукой подать, и полупрозрачный абажур луны. Рядом любимый мужчина крепко держал меня за руку, воздух был такой свежий, какого никогда не бывает в городе.
Я старалась надышаться им  впрок. Вдалеке в абсолютной тишине истошно кричали ослы, звонко потявкивали собаки. Люди расползлись по своим теплым норкам. Мы сели на большой холодный валун и слушали эту абсолютную тишину безмолвно. Такого в городе не услышишь.
Но нас уже ждали на ужин. А после ужина – нагревшаяся за день комната, в которой наверняка когда-то жила Шахерезада.