Старый Новый Грех

17 августа
   Я лежу в собственной кровати и понимаю, что остался один. Сегодня мне исполнилось восемьдесят. На дне рождения были гости, много гостей: мои дети, их дети и их вторые половинки. Я заметил странную особенность. Дело в том, что на этом празднике жизни во мне этой самой жизни было меньше, чем во всех присутствующих. Наверное, это такой закон природы – ты не можешь быть первым вечно. Цветок вянет, когда наступает август, фрукт, созрев под палящим солнцем, падает с дерева, а затем умирает во рту у мальчишки, мама которого, заботясь о его здоровье, дает сыну витамины. Похож ли я на этот фрукт? Думаю, что в какой-то степени – да. Разве что вместо витаминов – моя жизнь, которая становится подспорьем для следующей жизни, и любовь к этой жизни удерживает мою собственную до того момента, пока та не станет бесполезной.
   В комнате тихо. Моя жена умерла несколько лет назад, и, спустя некоторое время, когда я вновь научился жить, лишившись главного источника сил, я всерьез задумался о такой, теперь уже близкой для меня теме, как смерть. Мой дедушка, мать, сестры уходили на тот свет один за другим, и до сих пор мы справлялись с горечью утраты, но когда ушла она, в тот момент, когда ее грудь поднялась в тяжелом вдохе и плавно опустилась, выдыхая остаток жизни, я впервые понял, что такое одиночество. До этого дня, находясь в окружении родных, мысль о том, что я могу быть лишним, не приходила в мою старую голову. Хотя мои близкие не давали повода для подобных предположений. Все мои ровесники - друзья, одноклассники, партнеры по игре в теннис – умерли: кто-то лежал в земле, а кого-то сожгли в крематории. Я стал задумываться о вредных привычках, что сгубили одних и о болезнях в комплекте с несчастными случаями, истребивших поголовно мое поколение. Почему- то одни уходят быстро, сгорая как спичка, иногда бездумно по собственной глупости, а жизнь других становится тяжелым бременем, что ложится на плечи умирающего и его родных. Я слышу, как в комнате тикают часы и представляю себя старой охотничьей спичкой, что горит даже под водой, в которой обычные - тухнут. Возможно думать так - эгоистично, но не эгоистичнее, чем заставлять жить человека, эпоха которого, со своими мечтами, устоями и радостями, умерла десятилетия назад. Жить тлеющим окурком, пожалуй, страшнее, чем умереть.
   Нащупываю на прикроватном столике, скрюченной артритом рукой, стакан с водой. Пью. Понимаю, что в углу комнаты вновь стоит он. Когда тебе исполняется восемьдесят, ты, вопреки стереотипам, вдруг не становишься безгрешным милым дедулей.
   Я убил его пятьдесят три года назад в перепалке на выходе из клуба. Он приставал к женщине, которая покинула меня после полувека совместной жизни. В его руке была заточка. Но парень ошибся в выборе жертвы, на которую хотел излить свою злость. Мои инстинкты никуда не делись, как только я сменил военную форму на гражданскую, и парень остался с собственной заточкой в боку. Моя новая знакомая в порванном платье и я с окровавленными руками сбежали. Позже мы узнали из новостей, что он мертв. Нет, с возрастом у людей над головой вдруг не появляется нимб, они лишь становятся беззащитными и больными, на безумство у них не хватает ни сил, ни времени. Знают ли все эти люди о том, что, задувающий свечи в свой восьмидесятый день рождения милый дедушка с артритом, убил и, должен признаться, не жалеет об этом, человека? Нет, не знают. Как и дети его друзей не знают многих вещей, которые унесли их родители с собой в могилу. В мои года иметь не затуманенное старческим маразмом сознание – проклятие, а не счастье. Хотя все думают наоборот.
   В квадратной комнате душно. Два дома, на которые мы заработали в молодости, теперь отданы детям. Тот факт, что у них есть крыша над головой, что они здоровы и живы, позволяет мне дожить остаток дней с чувством выполненного долга. И только его красные горящие глаза не дают мне сделать это спокойно. Иными ночами я вижу, как в лунном свете блестит заточка в его брюхе. Я знаю, он ждет, но не может достать меня, пока во мне еще есть хоть капля жизни. Он пришел, когда умерла она. И теперь каждую ночь страх пронимает мои холодные ноги, кровь в которых и без того циркулирует со скоростью улитки. С восходом солнца он проходит. И мне даже кажется, что слишком быстро. Но потом я вспоминаю, что в моем возрасте бояться уже не положено.
   Каждое утро я вижу кровь, оставленную им на ковре. И вот очередная ночь. По телевизору сообщили, что сегодня суперлуние. И я им верю. Нож в его брюхе играет бликами с моими почти слепыми глазами. Я вновь думаю о смерти и как в этом мире все взаимосвязано. Нет, когда ты стареешь, твои грехи не уходят вместе с тобой на пенсию. Можете поверить мне и этому парню с торчащей заточкой в окровавленной футболке. Тело высыхает, но твои грехи всегда свежи. У них вдруг не появляется артрит, и не выпадают огромные клыки, подобно твоим старым пенькам со стертой эмалью. Но, знаете, вот что я понял: если в этом мире, где, чтобы что-то взять, нужно что-то дать взамен, и если душа этого человека, которая покинула его в далекие семидесятые, ждет моей смерти, чтобы отвести мою душу в место, где температура всегда больше …….. градусов, то, мне кажется, я найду в себе силы для еще одного безумства. Я провожу рукой по прикроватному столику левее стакана. Нащупываю холодный металл. Слышу, как в углу раздается тихое рычание. И это подсказывает мне, что я на верном пути.
   Почему я должен ожидать смерти в этом старом теле, когда все мои земные дела, как я могу судить, глядя в отражение в старой заточке, закончены. Я вдруг понял, что могу изменить ход событий. Совершить безумство, не свойственное старикам, но необходимое, чтобы спасти свою душу. Я слышу, как его рык становится громче, и боковым зрением улавливаю движение. Я беру с прикроватного столика свой старый кольт и слышу, как тиканье часов эхом отдает в моих ушах. Однажды я забрал чужую жизнь, нарушив баланс. Настало время восстановить его остатками своей. Вижу, как два глаза загораются во тьме и двигаются к моей постели. Я должен положить остаток своей жизни туда, откуда без всякого права когда-то взял чужую. Спасти свою душу. Или хотя бы попытаться. Записка для моих родных лежит на комоде у входа. Я чувствую, как металлический привкус появляется во рту. А еще я чувствую на себе этот взгляд, горящий адским пламенем. Я должен сделать это, чтобы спасти себя и встретиться с ней. Да, восемьдесят первый год жизни не отменяет предыдущие. Не делает из тебя невинного ребенка в старом теле. Я встречаюсь с ним взглядом и с силой нажимаю на спусковой курок.