Заклятие 6

Начало:  http://www.proza.ru/2019/02/28/225

     Дождавшись привода задержанной в следственный кабинет, Матвей разложил аккуратно на столе бланки протоколов. Предваряя допрос, он записал, как полагается, со слов Антоновой, её анкетные данные. Щур всё это время энергично похаживал по кабинету и живо поглядывал на встревоженную женщину. 

     – Вы подозреваетесь в совершении убийства новорожденного – произнёс Матвей вдруг дрогнувшим от волнения голосом. – Что скажете по этому поводу? – он бросил искоса взгляд на Щура.

     – Скажу, что я не совершала преступления, – обозлёно ответила Антонова.

     – Подожди, Матвей, – вклинился в допрос Щур. – Подозреваемая, вам нужен адвокат?

     – А зачем он мне? Я что, преступница?

     Она обернулась к Щуру и задержала на нём свой холодный, изучающий взгляд.

     – Хорошо, – удовлетворённо кивнул Щур и снова отошёл в тень.
 
     – Беременность у меня была прервана на двадцатой неделе.
 
     – На двадцатой неделе? – переспросил Матвей и вполне официально, как опытный следователь, продолжил: – Чем же вы тогда объясните заключение специалиста-гинеколога о том, что в настоящее время вы находитесь в послеродовом состоянии?

     – Объясню это ошибкой специалиста. Я не рожала, а избавилась от плода четыре месяца назад.

     – Почему же вы, тогда, не смогли показать плод?

     Матвею казалось, он задает убийственные, загоняющие подозреваемую в угол, вопросы.

     – Он был такой крошечный, что за прошедшие месяцы, я думаю, от него ничего не осталось. И потом, закапывала не я, а близкий мне человек. Сама я сделать это была не в состоянии. Имя этого человека никогда не назову, уж простите меня. Пока закапывали, я лежала на диване больная. Была не в состоянии двигаться.

     – Ну а салфетки? И на трупе и у вас в квартире обнаружены идентичные салфетки. Видно, что они из одной партии. – Не унимался Матвей.

     – Не знаю, что и сказать. Видно бывает такое.

     – А инициалы на салфетке, найденной на месте происшествия: «А.А» – Анастасия Антонова? Похоже, это ваши инициалы. – Матвей посмотрел на Щура, ожидая одобрения от этого своего наставника.

     – Не знаю.  Это не мои салфетки. Инициалы, о которых вы говорите, я не вышивала. Вы же у меня в квартире нашли много салфеток, но ни на одной из них инициалов моих нет…

     – Да что ты всё врёшь! – не выдержал Щур. Он повернул к Антоновой своё раскрасневшееся от возмущения лицо. – И на это у неё есть ответ, и на то! Но ты мне дай объяснение – зачем ребёнка убила! Хороший такой, доношенный ребёнок. Взяла и утопила. И теперь крутится так ловко. Ладно, я бы понял, если бы сказала, что запуталась в отношениях, потерялась в стрессовой ситуации… Но нет, вчера убила, а сегодня сидит здесь, нога на ногу, и врёт так складно! Может быть, тебе ещё семечек в пригоршню насыпать. А? Ишь как расселась! Запомни, Антонова. Мы здесь не в игры с тобой собрались играть. Мы убийство расследуем и получаем за это зарплату от государства. И если ты думаешь, что сейчас поболтаем тут с тобой и выпустим – ошибаешься. Ты тля, букашка перед нами. Поняла? Исчезнешь – никто и не заметит. Говори как есть! С кем ребёнка своего топила? Битый час тут с тобой сидим!

     – Да не топила я! – Антонова зарыдала, уткнувшись лицом в ладони. – Господи! Как вам ещё объяснять? Не топила!

     Щур повернулся  к следователю:– Ты, Матвей Николаевич, не пиши всю эту чепуху, что она несёт. Побереги чернила. Добро бы ещё она как-то что-то объяснила. Нет, заладила тупо: "Не убивала! не убивала!" Всякому ясно, что рыльце у неё в пушку. Не хочет она по-хорошему, будет по-плохому. Сержант! – вытянув шею в сторону двери, крикнул он милиционеру. – Уведи задержанную. Да камеру подбери получше. Ту, в которой вчера бомж повесился! И ведь смотри какая бесстыжая. Ходила тут с нами по одному коридору. В столовой, можно сказать, за одним столом с ней сидели. И вот на тебе, долдонит как заведённая одно и тоже.

     Когда Антонову увели, Щур достал пачку сигарет. Он уже успокоился, но выражение досады не сходило с его лица:

     – Ты чего ей просто так все козыри показываешь.

      Он спрятал обратно сигарету в пачку, раздумав курить: – Имей в виду, нужного эффекта уже не получишь, когда снова к этим доказательствам вернёшься.

     Щур уселся на табурет, где только что сидела Антонова и, уперевшись локтями о столешницу, обхватил ладонями свои широкие явно монгольские скулы, отчего его глаза ещё больше сузились, превратившись в рысьи, настороженные щёлочки. Помолчав, изучая Матвея, он произнёс:

     – Ты вот задавал сейчас вопросы, а я не почувствовал, есть у тебя убеждение о её виновности? Думаю, что нет. Но это не страшно. Допустимо. Главное, чтобы жулик этого не почувствовал. Он ведь должен понимать, что тебе, следователю, известно всё по делу. Я тебе скажу так. Все, практически все жулики в ходе первого допроса преувеличивают доказательственную базу. И это нам на руку. Мы можем этим манипулировать. Поэтому вот что: никогда в ходе первого допроса не раскрывай своих карт. Лучшего всего поначалу осторожно намекать на эти доказательства, изматывать жулика своей уверенностью в его виновности, задавать вопросы, которые позволяют ходить вокруг да около, но полностью улики не раскрывать. До поры до времени. Всё это заставит жулика здорово понервничать и кое-где проговориться.

     Немного помолчав, Щур поднялся из-за стола и стал, прохаживаясь по кабинету, размышлять:

     – Ну да, она убила новорожденного. Но, возможно, вовсе не этого ребёнка, а другого. Не исключено, что лежит он, бедолага, где-нибудь в земле. И никогда нам его не найти.  Ну и что же – платочек с такими же, как у неё инициалами мы обнаружили на месте преступления? На этом обвинительный приговор за убийство не построишь. Нам надо, чтобы она сама сейчас призналась в этом. Рассказала бы нам о всех нюансах.  Иначе до суда её нам не довести.

     Видя, что Матвей помрачнел, Щур уже мягче добавил, похлопав Матвея ладонью по плечу: – Ну, никуда эта мышка не денется от нас!

7.
     По данным судебно-медицинского эксперта и у погибшего ребёнка и у задержанной Антоновой была вторая группа крови. В  ходе повторного осмотра приусадебного участка у дома вся земля на пяти сотках была по указанию Щура буквально просеяна. Милиционеры, человека четыре, подгоняемые помощником прокурора, уже с усмешкой поглядывали на него и откровенно стали халтурить, ворочая лопатами еле-еле. Результат был такой – никаких останков, которые можно было бы назвать человеческими, и даже останков животных, обнаружено не было. Это обстоятельство свидетельствовало о том, что Антонова говорила неправду, утверждая, что плод после  прерывания беременности она закопала у себя в огороде.  Установлено также, что после допроса в прокуратуре Антонова заходила в книжный магазин. Продавцом там работала Рыбакова Нина, такая же одинокая, как и Антонова, женщина. Щур решил сам допросить Рыбакову. Он предложил Матвею принять участие в допросе. Предварительно Щур постарался через оперативников и участкового собрать как можно больше информации о Рыбаковой.

     – Имей в виду, – говорил он Матвею, – тщательная подготовка к допросу не просто важна. А очень важна. Это значит, надо изучить не только доказательства, которые есть, но уяснить для себя все психологические качества допрашиваемого. Бывает, следователь, толком не подготовившийся к допросу, принимается выяснять то, что уже давно им самим уже десять раз выспрошено и содержится в материалах дела. Но следак этого не помнит, устанавливает заново и заносит в протоколы уже иную, искаженную информацию о выясненном когда-то событии. После таких сумбурных допросов он, идиот, имеет в деле тучу противоречий, с которыми не знает, что делать. И вот такой горе-следователь кидает сырое, противоречивое дело в суд, а что там  судьи в его адрес и в адрес прокуратуры будут говорить, ему всё равно.

     – А что мы сейчас от Рыбаковой должны добиться? Признания, что-ли,  в соучастии? – спросил Матвей.

     – Я думаю, что Рыбакова помогла Антоновой в этом преступлении. Больше некому, – сказал Щур. –  И нам надо её расколоть. Кровь из носа, но расколоть.

     Матвей сел за свободный приставной столик, с интересом поглядывая, как Щур раскладывает на столе протоколы, готовясь к допросу. Свидетельница должна была прийти к четырнадцати часам. Матвею не терпелось посмотреть и сравнить, насколько допрос, проведённый опытным асом, каким хочет показаться его учитель, отличается от следственного действия, проведённого им, начинающим следователем. Когда стрелка висящих на стене часов показала пять минут третьего, в кабинет постучали.

     – Проходите, проходите! – отозвался Щур, обратив свой взгляд к двери.

     – Я не слишком опоздала? – поинтересовалась разрумянившаяся от быстрой ходьбы молодая, уверенная в себе женщина.

     – Нет, Нина Васильевна, вы как раз вовремя, – Щур кивнул на Матвея и многозначительно добавил:

    – Мы только что пришли от Антоновой.

     Рыбакова показалась Матвею очень даже привлекательной женщиной. Нарядно одетая, увешанная бижутерией, она твёрдо прошествовала, цокая высокими каблуками, к столу и уселась на ближайшем к Щуру стуле.

     – Нет, нет, – сказал Щур: – прошу вас туда, – он указал рукой на ряд стульев у дальней стены кабинета.

     Когда Рыбакова расположилась, расправив свою юбку, Щур, опёршись локтями о столешницу, скрестил пальцы рук и озабоченно посмотрел на женщину.
 
     – Что же будем делать-то, Нина Васильевна?

     – А что? – озорно и весело поинтересовалась молодая женщина, глядя Щуру прямо в глаза. – Что скажите, то и будем. – Она улыбнулась Матвею, сидящему напротив, за приставным столиком.

     – Вы, я вижу, не понимаете, – уже сурово пояснил помощник прокурора, – в какую историю вляпались!

     – Это вы о недостаче? Так я уже погасила её.

     – Причём тут недостача? Хотя придёт время и о ней будет разговор.

     – Тогда о чём же?

     –  О ваших с Антоновой делах!

     – О каких делах? – с преувеличенным испугом спросила Антонова; она переводила свой взгляд то на Щура, то на Матвея, словно хотела найти ответ в их глазах.

     – Не пытайтесь тут с нами играть! – стал сердиться Щур. – Я вижу, вы не готовы к встрече с нами!
 
     Он резко встал из-за стола и швырнул на столешницу авторучку, которая, резво покатившись, упала на пол и, преследуемая пристальным взглядом её хозяина, подкатилась к ногам Рыбаковой. Молодая женщина, грациозно наклонившись, подняла авторучку и, подойдя к столу, почтительно  положила её на место. Вернувшись, Рыбакова приняла смирённую позу. Хотя по её лицу Матвей понял, что её ничуть не смутило такое поведение сотрудника прокуратуры. Щур с минуту, пытаясь сдержать своё возмущение, смотрел на Матвея, потупившегося в лежавшие перед ним протоколы. Затем он снова обратился к Рыбаковой.

     – Ну, вот что, Рыбакова, мы с тобой здесь в прятки играть не будем, и я в последний раз спрашиваю – что ты намерена делать дальше?

     – Как что? Работать. Я написала в объяснительной,  недостача образовалась из-за того, что одна накладная на товар прошла по отчёту дважды. Вот и получилось, товару много поступило, а денег я сдала мало. Но всё-таки в кассу деньги я внесла, от греха подальше.

     Помолчав некоторое время, Щур задал ей ряд вопросов, не имеющих к делу отношения, а затем  произнес тихо:

     – Ладно, идите. Можете быть свободной.

     Когда дверь за Рыбаковой закрылась, он вложил протокол допроса в папку с другими материалами дела, а затем, глянув искоса на Матвея, пояснил:
 
     – Либо она слишком хитрая и с наскоку её нам не взять, только карты зря раскроем, либо она здесь не причём. Подождём немного с ней.

     Скрывая своё злорадство от этого неудачного допроса, Матвей постарался уклониться от испытующего взгляда Щура. После обеда Матвей и Щур возвращались из столовой передвижной механизированной колонны в прокуратуру. Щур был погружён в какие-то свои думы. Молчание было довольно тягостным и Матвей, чтобы как-то разрядить его, сказал:

    – Пожалуй, стоит допросить этого инспектора ГАИ, Дашлакиева? Как без него, если он возможный отец ребёнка? – Матвей внимательно следил за реакцией Щура. Он предполагал, что неспроста Щур тянет с допросом, необходимость которого столь очевидна. Ведь Дашлакиев был любовником Антоновой.

     – Конечно, – согласился озабоченно Щур, посмотрев на Матвея. – Я его сам планировал допросить. Думаю, со мной наедине он будет более откровенным. Мне приходилось с ним общаться, как говорят, в неформальной обстановке.

    Щур не стал вызывать Дашлакиева в прокуратуру, а отправился сам в милицию. Спустя два часа он вернулся в прокуратуру и сразу зашёл к Матвею.

     – Как я и предполагал, это он, Дашлакиев, отец ребёнка. Интуиция мне подсказывает. Погулял, нашкодил, а сейчас решил в кустах отсидеться.  Щур был раздражён, но скрывал свою досаду. Было видно, он выбирает выражения и клеймит Дашлакиева осторожно.

     – Ему хотелось и семью сохранить и любовницу не потерять. Но Насте, похоже, это надоело. Она решила,  ребёнок позволит ей перетянуть Дашлакиева к себе. Однако, тот, как только услышал о беременности любовницы, сразу, как протрезвел, контакты с ней оборвал. Стал примерным семьянином. Да, надо сказать, у него убеждённость, Настя беременна не от него. Якобы, в отместку, из ревности к его жене, нагуляла с залётными гастарбайтерами.

     Матвей подумал, не стоило, наверное, щадить чувства Дашлакиева, а допросить его надо было, как следует. Ещё лучше – в подвале. Поставил в такое трудное положение женщину и в кусты!

     Матвей так и сказал об этом Щуру.

     – Да, – вздохнул тот, – я тоже считаю, что каждый человек, особенно мужчина, должен отвечать за свои поступки.

 8.               
      – Что будем делать дальше, Матвей? Подозреваемая в клетке. Улики как будто бы есть. Хотя тебе она в преступлении не призналась. Соучастник у нас также не выявлен.

    Щур прохаживался по кабинету Матвея, не вынимая руки из карманов брюк.

     – Есть мысли?

     – Допросить ещё раз её, пока позволяет время, в условиях камеры. Не будет ничего нового – отпустить на подписку о невыезде, – уверенным тоном предложил Матвей

     – Ну, а что же такое новое может появиться, когда она будет на свободе? – поинтересовался Щур. – У неё или у соучастника вдруг заговорит совесть? Нет, если мы её сейчас, в оставшиеся двое суток не дожмём – считай, это убийство зависнет. При таких-то уликах.

      Допрашивать Антонову они отправились на исходе третьих суток.

     – Вот увидишь, – заверил Щур Матвея, – сейчас она будет более покладистая. Женщина, которой не давали умываться трое суток и столько же держали в глухом, вонючем помещении, перестаёт быть женщиной. И вообще, человек, вырванный из своей среды и помещённый вот в такие условия, даже без психологической обработки теряет способность защищаться. Главное, не ослаблять давление на него.

     Действительно, как не старалась Антонова привести себя в порядок, вид у неё был ужасный. Примерно такой же, как у безвестного бомжа, умершего в той же камере, незадолго до её водворения туда. Платье помятое и видно, что далеко не свежее. Волосы, хотя она и приглаживала их постоянно, упорно выбивались в разные стороны. Лицо расплывшееся и растерянное. Глаза красные. Видно было – плакала.

     – Ну-ну, Настя, – встретил её участливо Щур, – не раскисай. Мы не позволим такой красивой женщине сгнить в тюрьме.

     Судя по-всему, он сам не ожидал, что несколько дней под стражей окажут такое мощное психологическое воздействие на Антонову. Всё говорило о том, что женщина сломлена.

     Он предупредительно подвинул ей единственный не приколоченный к полу табурет. – Ты не обижайся, что при первой встрече жёстко с тобой поговорил. Ты ведь тогда просто преступницей для меня была. – Щур  быстро глянул на Матвея. – А за то время, которое ты здесь находишься, мы разобрались в ситуации. Получили дополнительную информацию. И картина для нас прояснилась.
 
     Он достал из внутреннего кармана пиджака чистый аккуратно сложенный платочек и протянул его Антоновой.

     – Вытри, Настя, – он показал пальцем себе на щёку. – У тебя грязь тут.

     Антонова уткнула лицо в свои ладони и зарыдала. Плечи её затряслись.

     – Матвей, принеси для Насти воды, – быстро распорядился Щур.   
 
     Он напоил женщину водой, заставив выпить всё содержимое стакана. Затем мягко, но с каким-то нажимом в голосе сказал:

     – Мы сейчас вот что сделаем. Подумаем вместе, как выпутаться из этой истории с наименьшими потерями. Он подложил всхлипывающей женщине чистый лист бумаги.

     – Ты же понимаешь, Настя, ребёнка у тебя нет, плод после аборта ты показать не смогла. Мы сами там всё перевернули. Весь огород – ничего нет. Возможно, крысы поработали, возможно, муравьи. Чисто. Ничего. В больницу ты не обращалась. Всё. Уже только за это можно применить соответствующую статью Уголовного кодекса, довольно строгую. Автоматически. Даже если предположить, что против тебя нет никаких доказательств по убийству этого, обнаруженного ребёнка. Но мы-то тебя знаем. Знаем твою историю. Что, да как получилось. Ты же в нашей системе работаешь – пропасть тебе не дадим. Только пойми, что коли машина завертелась – всё-таки труп обнаружили – никто не позволит нам просто выбросить уголовное дело, как ни в чём не бывало. – Щур похлопал ладонью об ладонь, как будто сбивал с них пыль.

     Антонова внимательно слушала Щура, изредка всхлипывая.

     – Для того, чтобы поставить точку в этой истории, – продолжал  Щур, – надо только всё объяснить. – Он ещё ближе подтолкнул к Антоновой лист бумаги и предупредительно снял колпачок с авторучки: – Пиши.

     Антонова взяла авторучку.

     – Я тогда-то и тогда… – стал диктовать Щур, – пятнадцатого июня две тысячи пятого года, у себя дома, по такому-то адресу, находясь в болезненном состоянии, родила ребёнка. Что было дальше – не помню, так как находилась в крайне тяжёлом положении.

     Антонова задумалась.

     – А можно мне адвоката?

     – Адвоката? – удивился Щур. – Да зачем он? Чем адвокат тебе поможет? Мы что, бьём тут тебя?  Насилуем? Да я тут сам за адвоката для тебя. Ты пиши, пиши. Я тебе подскажу, как уйти от убийства. Лучшего всякого адвоката.  Зачем нам в показателях по району лишнее убийство? Оно нам тоже ни к чему. Ребёнок-то, ведь, мог утонуть и в результате несчастного случая.

     Антонова внимательно слушала Щура.

     – Настя, ты нам доверяешь? – спросил её Щур. – Если доверяешь, то пиши. Мы тебя здесь обманывать не станем.

     – Можно у вас сигаретку попросить? – робко обратилась Антонова к Щуру.

     – Да, конечно! Извини, Настя, что раньше не предложил. – Щур подал ей сигарету и, чиркнув зажигалкой, поднёс огонь.

     – Нет. Ну если ты так хочешь адвоката, мы тебе его пригласим, конечно. Если у тебя деньги лишние.

     Антонова жадно затянулась и с облегчением, одним вздохом, выдула в сторону от стола тонкую струю сизого дыма. – Простите, Артём… как вас по отчеству?

     – Артём  Михайлович, помощник прокурора, – охотно представился Щур. – А  вот он – следователь, – Щур указал пальцем на Матвея. – Матвей Николаевич.

     – Артём Михайлович, а это правда,  вы мне поможете?

     – Конечно, Настя, конечно. Зачем нам тебя обманывать? Доказательств по делу – ты сама видишь – хватает. Просто я не сторонник утяжелять беду. Она произошла. И потеряла ребёнка не кто-то, а ты. В этой истории ты не убийца, а пострадавшая. Но если мы будем подходить в этой истории формально, то надо будет направлять дело в суд по тяжкой статье.  А в суде  так же будут действовать по привычной схеме, в рамках санкции статьи. И в итоге женщина отдаёт все свои лучшие годы тюрьме. Но я убеждён, здесь не наказывать тебя надо по всей строгости закона. Рубить, что называется, топором, – Щур повёл в сторону своей шеей, расслабляя пальцами узел галстука, и продолжил:

     – Наша задача в том, чтобы разобраться, понять чужую беду. И помочь человеку, насколько это возможно.

     – Помогите мне, Артём Михайлович! Я вам верю. Должен же быть на этом свете человек, которому я могла бы довериться! Скажите, что мне писать?

     – То, что я сказал, – заметно обрадовался помощник прокурора. – Можешь так и указать, что попросила знакомую поместить ребёнка в таз с водой. Ты же ребёнка сама не топила?

     – Нет.

     – Вот так и напиши. Попросила знакомую поместить новорожденного в таз с водой, – диктовал Щур. – Она же унесла затем куда-то труп новорожденного. У тебя же не было в планах воспитывать ребёнка?

     – Были у меня такие планы.

     – Нет, я имею в виду, что в связи с этой твоей любовной историей, так повернувшейся, ты, видимо, была поставлена в тупик?

     – Я просто была в отчаянии.

     – Так и пиши: «Ребёнка я не хотела. Поэтому так и поступила».

     Получив от Антоновой объяснение, Щур распорядился увести Антонову обратно в камеру.

     – Не отчаивайся, Настя. Немного посидишь – там всё решим, –напутствовал он её вслед.

     По окончании рабочего дня Щур предложил Матвею отдохнуть на берегу реки Теча, у Скалы. Это, как стало известно Матвею, было любимое место Щура на реке. Здесь река сужалась с обычных ста до каких-то двадцати метров. Над пологим со стороны города бережком нависала с противоположного берега скала, выбиваясь из окаймлявшей весь берег скалистый гряды причудливым протуберанцем, скрывая в тени половину русла. Река Теча в этом месте из речушки превращалась в стремительную реку. Но в этом узком перешейке её течение просто завораживало человека. Блики на воде мелькали огнями нескончаемого скоростного экспресса в ночи. Глядя на это, человек невольно задумается о кажущейся, обманчивой неспешности своей жизни. Сколько воды утечёт только за то мгновение, когда он успевает бездумно моргнуть!
    
     Оставив «уазик» в излучине реки, среди черёмуховых зарослей, Щур достал из пакета бутылку вина и два стакана. Усевшись прямо на прибрежную траву, он, разливая вино, сказал:

     – Все говорят: "Заражённая речка, заражённая!" Да ни черта она не заражённая! Это там где-то, ниже течением, может быть. А здесь – красота! И раков тут, вон там, в омутце, тьма. А они только чистую воду любят.

     Он подал Матвею стакан и тут же выпил из своего. Матвей пить отказался, отставил стакан в сторону. Он не стал говорить наставнику про свою болезнь. Просто отказался и всё.

     – Что же дальше с Антоновой? – поинтересовался он.

     – А что? Обманывать её не будем. Предъявишь сейчас обвинение по статье сто шестой Уголовного кодекса  – убийство матерью новорожденного ребёнка, арестуешь. Пусть сидит пока. Передопроси её хорошенько, подробно, обстоятельно. Кто ей помогал, пусть скажет. А не скажет – чёрт с ней.  Зафиксируй её показания в том плане, что делала она всё это, не понимая. Была в таком душевном состоянии, которое не позволяло ей давать полностью отчёта своим действиям. Затем проведи психиатрическую экспертизу – пусть экспертиза подтвердит всё это. Я думаю, заключение будет именно таким. А перед направлением дела в суд, подготовишь ей обвинение по более лёгкой статье – убийство в состоянии сильного душевного волнения. Там наказание – никакое, мягкое. Отпустишь на свободу, на подписку о невыезде.  Суд ей даст условное наказание. А пока пусть сидит. Думаю, что с полгодика, пока в Екатеринбурге проведут психиатрическую экспертизу. Это время в следственном изоляторе, собственно, и будет ей наказанием за убийство ребенка. Нельзя же её совсем без наказания оставлять! Всё-таки убийство было!

     Щур достал пачку сигарет и извлёк оттуда последнюю сигарету.

     – Ну, ты же сам говорил, Артём Михайлович, этот труп, возможно, не её ребенка.

     – Возможно. Но убийство она всё же совершила. Беременность – двадцать недель! – была, а ребёнка нет. Если найденный труп не её ребёнка, значит, труп её ребёнка просто не обнаружен, – Щур бросил в проносившуюся в стремительном течении воду смятую сигаретную пачку.

     – Ну, а какой был резон ей говорить, что она прервала беременность? – продолжил делиться сомнениями Матвей. – Могла бы сказать, что произошёл выкидыш. И потом, зачем она приплела какого-то знакомого? Могла совсем не упоминать соучастника. Говорила бы, что всё сделала сама.

     – Хороший вопрос. Но я тебе так скажу: глупость всему виной. Простая женская глупость заставила её так говорить, – Щур скользнул взглядом поверх головы Матвея. – И потом… – он посмотрел на Матвея, – врать далеко не просто. Когда человек даёт ложные показания, то даже в них он оставляет нить правды. Так легче врать. На нить правды человек нанизывает гроздья вранья. А нам надо только увидеть эту правдивую нить.

    Немного поколебавшись, говорить – не говорить, Матвей произнёс:

     – Хорошо. Допустим, Антонова заслуживает какого-то наказания за убиенного младенца, совсем не этого, а другого, которого мы не нашли. Тогда может получиться так, что после того, как мы отправим на неё это дело в суд, кто-то, действительно убийца этого обнаруженного новорожденного, останется безнаказанным?

     – Да не усложняй ты это простенькое дельце! Она это сделала. Она. – Щур вылил в стакан остатки вина.– Ты знаешь сколько по стране за год погибает младенцев и от криминальных абортов и от убийства сразу после рождения? Сотни тысяч! Примерно два миллиона женщин в год прерывают свою беременность. Это только известные случаи. И это всё потому, что закон слишком либерален. Строже надо с ними, строже! И с самими горе-мамашами и с теми, кто их подвёл к этому. Ты знаешь, почему  у нас закон так либерален к таким женщинам?

     – Ну, принцип гуманности, – сказал Матвей.

     – Ну да, гуманность. Вот только не к женщине, а к мужикам, которые подвели этих дурёх. Да ещё само государство понимает, прежде чем от женщины что-то требовать, надо установить для неё и ребёнка настоящие, а не декларативные льготы. Всегда проще всё спустить на тормозах. Да что говорить, так ведь и в старину у нас было. Даже смертная казнь была в законе за убийство женщиной своего ребёнка. Да только на практике её к матерям никогда не применяли. Ведь всем понятно. Они, мужики, вершащие правосудие, и виноваты, что женщина вынуждена избавляться от своего чада. Общество, одним словом. А они, видишь, борзеют. Аборты делают не думая, словно это раз чихнуть. Дитё своё в мусорку живьём кидают. Беспредел, в общем. А суровая порка им всем не помешала бы.
 
     Допив вино, он вытряс на траву последние капли из стакана и спрятал его в машину. Несколькими долгими глотками осушил также и второй, нетронутый стакан.

     – Артём Михайлович, – Матвей поднялся следом,– а ты помнишь профессора Манна?

     – Ну, помню, – ответил Щур, подбирая с берега пустые бутылки. – И что?

     – Так вот он говорил на лекциях, что когда решили ужесточить наказание насильникам, то признали необходимым ввести смертную казнь за изнасилование. Рассчитывали, что будет меньше изнасилований. Но меньше не стало – насильники повсюду стали убивать изнасилованных. Если раньше у изнасилованной женщины был шанс остаться живой, то после ужесточения наказания насильникам, те предпочитали изнасилованную зарезать, задушить, одним словом – не оставлять в живых возможного обличителя. А количество преступлений не уменьшилось.
 
     – А пять лет за убийство матерью младенца? Это как? Причём это максимально строгое из возможного наказание. А на практике – так вообще год, полтора. А то и вообще условное наказание. Вот и убивают – совсем не боятся. Потому что ведьмы они, понимаешь, ведьмы. А с этим мораторием на смертную казнь – так вообще вакханалия полнейшая.  Ну ладно, хватит теории. Поедем-ка в выходные на Иртяш. Купаться при такой погоде в наших озёрах может быть и холодновато. Но поближе узнать окрестности нашего города ты просто обязан. И с девкой тебя, с хорошей, давно хочу познакомить. Она-то уж точно не ведьма.


Продолжение следует: http://www.proza.ru/2019/03/02/546