Драконы. Часть пятая Vagina Evropy

Сидели с обнаженными Мечами владыки,
Щиты изрезаны,
Латы изрублены.
Плохо было сему полку, И путь его
Вел в Вальгаллу.
Эйвинд Погубитель скальдов.

 «На просторах северного океана расположен большой остров по имени Скандза, формой подобный лимонному листу с изогнутыми краями, вытянутый в длину и закругляющийся. С запада Скандза окружена огромным морем, с севера же охватывается недоступным для плавания широчайшим океаном, из которого, будто какая-то выступающая рука, образуется Германское море, вытянутое вроде залива. Говорят, что там расположены также какие-то мелкие, но многочисленные острова; рассказывают еще, что если в случае замерзания моря от сильного мороза на них переходят волки, то от яркого света волки лишаются зрения. Таким образом, эта земля не только негостеприимна для людей, но жестока даже для зверей. В северной части острова Скандзы живет племя адогит; рассказывают, что в местах его обитания в середине лета сорок дней и сорок ночей продолжается непрерывный свет, а в зимнее время в течение того же числа дней и ночей племя это не знает ясного света. Почему это так? Потому что в более длинные дни люди видят, как солнце возвращается на восток по краю неба; в более же короткие дни оно у них видно не так, но по-иному, потому что оно проходит через южные знаки; нам кажется, что солнце поднимается снизу, а им, — как рассказывают, — что оно идет кругом по краю земли.
Есть там еще племя — скререфенны; они не требуют хлебного питания, но живут мясом диких зверей и птичьими яйцами. В болотах там рождается столько живности, что возможно и размножение, и полное насыщение людей. С этого самого острова Скандзы, как бы из мастерской, изготовляющей племена, или, вернее, как бы из вагины, порождающей племена, по преданию вышли некогда многие народы...».
 Раздался пронзительный скрип. Покойный граф парижский Филипп боялся покушения, потому не велел смазывать дверные петли, чтобы было трудно пройти по дворцу незамеченным. С тех пор так и повелось — двери никогда не смазывали, а они исправно несли свою дозорную службу. Мудрец невольно вздрогнул от резкого звука и оторвался от чтения Иордановой Гетики. Только в этой прославленной книге он нашёл правдоподобные описания Скандинавии и племён населяющих её. По достоверным сведениям именно оттуда в просвещённый мир попадают редкие рога таинственных единорогов. Мудрец бы сомневался в наличии в тех суровых местах такого крупного зверя как единорог, если бы своими глазами однажды не видел у одного торговца, прибывшего с севера, изрядный кусок рога неизвестного науке зверя. Кусок был длинной в локоть и толщиной с руку взрослого мужчины. Мудрецу удалось упросить торговца рассмотреть редчайший образец. Обломок более походил по своей структуре на зуб или слоновий бивень чем на рог коровы или оленя. Но то, что это рог неизвестного зверя доказывала его необычная форма в виде левой спирали, кою Мудрец ни у одного животного более не наблюдал.
 В комнату, ступая вперёд правым более высоким плечом, вошёл молодой монах. Был он длиннорук и горбат от рождения. Многия мирские радости были для него недоступны, потому истово тянулся молодой монах к знаниям. «А, это ты, брат Аббон, - обрадовался вошедшему горбуну Мудрец, - нет ли у тебя новостей о графе Балдуине, не вернулся ли в город достойный брат Михаил?» Печально взглянул на почтенного старца брат Аббон: «Нет, учитель, - вымолвил тихим голосом, - я бы первому принёс вам эту весть. Уже более недели о графе ничего не слыхать, но с таким прославленным воином и отважным человеком не должно произойти нечто ужасное. Норманны бы сами нам об этом поведали. Помните, как они кричали о смерти нашего славного епископа Гозлена, чтобы подорвать нашу веру в победу? Думаю, неприятность постигла брата Михаила, и он не может поведать о славном графе Балдуине и его судьбе. Времена нынче трудные, и даже священный сан не может гарантировать защиту от проклятых язычников...» Мудрец задумался. Возможно молодой монах прав, но на сердце было тревожно.

 Клочковатый туман висел над серым морем. Длинные валы подымали крошечный корабль на рябых от ветра спинах к низкому небу. Смолёный корпус зависал над тёмной бездной, как живой изгибаясь сочленениями из упругого дерева, падал вниз, разрезая мятую поверхность воды крутым носом, украшенным головою дракона. В долгие мгновения когда корабль оказывался между подвижных, водяных холмов, в их таинственной и тёмной толще можно было рассмотреть тугие, серебристые тела рыб, изумлённо глядящих на людей в утлом судёнышке, круглыми глазами. Корабль вздрагивал как живой, отряхивался собираясь с силами, и влекомый прямоугольным парусом, упрямо лез на следующую водяную гору, чтобы вновь обрушиться в бездну.
 Морской дракон был неделю в пути. Всю неделю дул попутный ветер. Команда гребцов, заткнув в бортах отверстия для вёсел, бездельничала. Лишь тройка жалких, зелёных от морской болезни и непривычной еды рабов, полудохлыми крабами ползали по кораблю и вычерпывали воду. Их почти не били. Изредка, истомившиеся однообразием и скукой ребята награждали то одного, то другого раба добродушным пинком, если те оказывались слишком близко. От рабов мерзко воняло грязным телом и тем, что ежечасно исторгали из себя их слабые желудки.
 Маленький человек сидел возле кормчего, слушал вой ветра в снастях, глядел как пенится вода за бортом. Когда ему надоедало это зрелище, он ложился на спину и смотрел на близкие тучи. Тучи быстро неслись, попутные кораблю, быстро меняя свои очертания. Человек вглядывался в полное движения небо, как в тот вечер, ставший для него памятным, пытался увидеть небесные корабли и счастливого отца в них, но никогда ему это больше не удавалось сделать. Тучи были просто тучами. Они несли дожди и непогоду.
 Время от времени Рассмус вытягивал ногу и трогал мягким сапогом тяжёлую суму из крепкой кожи, полную золотых монет. Заноза верил, что вместе с франкским золотом той ночью обрёл удачу. Теперь у него всё получалось, экипаж горой стоял за своего вождя. Им удалось без помех спуститься по Сене, пополнить запасы на базе в Генте и выйти в море. Весомая тяжесть кожаной сумки наполняла сердце маленького датчанина счастьем, к которому примешивалась изрядная доля тревоги. Боги завистливы. Сохранить богатство и удачу труднее чем обрести их. Слишком много охотников до чужого добра кругом, но никому не удастся безнаказанно встать между Рассмусом и его добычей. Маленький датчанин хищно оскалился в беспокойное небо и вновь потрогал ногою тяжёлую суму.

 Кнут - младший сын ярла Свейна. Его мать была простой рабыней. Сыновья законной жены не любили ублюдка и всячески его изводили. С малолетства незаконнорожденный отличался упрямством, косноязычием и нелюдимым нравом, всякую насмешку со стороны братьев встречал кулаками, за что бывал регулярно бит. От греха подальше, ярл отправил младшего к своему двоюродному деду Бьёрну Четырёхпалому. Дед занимался заготовкой леса для кораблей. На тяжёлой мужской работе Кнут быстро набрал силу.
 Когда ему исполнилось шестнадцать, его мать упросила ярла Свейна устроить пир в честь сына. Взревновали старшие братья и после пира жестоко избили младшего. Не стал жаловаться избитый до полусмерти Кнут отцу, ушёл в лес к деду, затаив обиду. Через месяц застал братьев после ночной рыбалки и сонных забил тяжёлым веслом от их же лодки до смерти. По приговору тинга Кнута изгнали из страны, навсегда поставив  вне закона в родной Швеции. Теперь всякий кто сильнее мог убить его безнаказанно. У старших братьев остались жёны, а у них братья и дядья, поклявшиеся извести со свету молодого волчонка за смертельную обиду, нанесённую их роду.
 С тех пор прошло почти двадцать лет, Кнут стал хедвингом — предводителем морской ватаги на трёх кораблях, а прозвище Красное Весло в память давнего убийства крепко прилипло к его имени. Его дружина, состоявшая из выродков разных земель, уже несколько лет наводила ужас на пузатые купеческие корабли, плывущие из обильной серебром и хлебом Англии в Северные земли, или следующие из Северных земель с грузом рабов и пушнины в Средиземноморье.

 Граф не думал, что человек так легко превращается животное. Морская качка его доконала. От сырости и холода воля истлела, тело стало деревянным, мышцам не доставало сил даже трястись, чтобы согреться. Больше всего хотелось лечь на днище проклятого корабля и умереть. Пока не обессилил, Балдуин лелеял мысль напасть на норманнов и с честью погибнуть, захватив на тот свет одного из них. Он даже предпринял такую попытку, но был жестоко избит и связан. После недели на привязи руки и ноги строптивого раба сковали кандалами. Сил хватало только на то, чтобы ползать по днищу корабля с неудобным деревянным ковшом в руках и вычерпывать воду. Получив пинок от норманна, прежде гордый граф даже не оглядывался, а полз к очередной вонючей луже, гремя ржавыми цепями. От грязи и солёной воды кожа под кандалами воспалилась, причиняя невыносимые страдания.

 Драккары хедвинга Красное Весло болтались в мёртвой зыби волн за мысом Конская голова. Шла вторая неделя их похода. С непрерывной войной всех против всех захирела морская торговля. Где тароватые купцы из богатого Хайтабю, где отважные сыны пророка с тонкими чертами лица и чёрными как ночь глазами, где сладкоречивые сыны Иудеи и их корабли? Всю неделю дул свежий ветер с Южной Атлантики, неся липкие туманы, но ни одного паруса на горизонте не появилось.
 Громадные валы, приближаясь к скалистому берегу, вырастали из морской пучины. Высокие гребни становились круче и тоньше, загибались, падали вниз под действием собственной тяжести. Волны набрасывались на берег и с грохотом разбивались о чёрные скалы. Казалось, тролли колотят по каменной твердыне мыса тяжкими дубинками и колеблют её в бессильной злобе.
 Парус заметили дозорные и подали условный сигнал. В такую погоду выйти в море мог отважиться только сумасшедший, или тот кто надеялся проскользнуть мимо незамеченным. Ради пустого трюма никто подвергать себя опасности не будет. «Надеюсь добыча будет стоить порванного паруса», - подумал хедвинг Красное Весло, давая приказ кораблям выйти в море.

 Тёмной полосою, чуть более тёмной чем окружающий туман, далёко в море вынырнула голова Конского мыса. Заноза подумал, что надо велеть кормчему держаться дальше от берега, чтобы их корабль не заметили лихие люди, но поленился. Скоро корабль подойдёт к землям благословенной Дании, где конунг Хелги давно перевешал всех морских разбойников и можно будет никого не опасаться.
 Чтобы у бывших корешей не возникло желание прикончить своего предводителя ради его доли добычи, Рассмус предложил поделить золото поровну, выговорив себе за хлопоты лысого раба. Ребята так обрадовались невиданной щедрости командира, что тут же предложили ему забрать всех рабов, если тому для хозяйства надобен живой товар. На том и порешили. Главное теперь, чтобы соратнички не догадались об истинной ценности раба, который один дороже всего золота на корабле. За покойного попа Гослина франки заплатили конунгу Сигурду гору серебра. Этот вождь стоит не меньше. Рассмус заботился о своём живом капитале, но старался это делать незаметно для других, чтобы не вызвать подозрений.
 Когда миновали мыс, из белопенных валов, снежной каймой окружающих чёрные скалы, наперерез, хищными, остроклювыми буревестниками, вынырнули два длинных драккара под полосатыми парусами. Заноза грязно выругался, досадуя на себя и растяпу кормчего. «Держи дальше от берега,- крикнул он человеку за рулевым веслом, -может уйдём!»
 Добыча попыталась ускользнуть, но на маневре их корабль потерял ветер. Кнуту удалось одним драккаром отсечь беглецов от берега другим преградить путь в море. Началась погоня. На переднем корабле распустили рифы, рискуя потерять мачту. Молодой хедвинг с досадой заметил, что расстояние между ним и его жертвой стало медленно, но неуклонно расти…
 Буря устала. Море ещё кипело, но чувствами, обострёнными голодом, буревестник остро ощутил скорую перемену в погоде и поднялся в воздух. Подле берега среди подвижных, белых от пены волн что-то мелькнуло. Хищная птица чуть отклонила крыло и вернулась назад, чтобы рассмотреть движение. Там внизу, кренясь от ветра и касаясь пузатыми парусами воды, шли три корабля. В поисках поживы буревестник прошёл низко над мачтами с парусами из серой шерсти. Пусто, только странные круглоголовые рыбы в железной чешуе, слишком большие и тяжёлые для его клюва. Птица взмахнула сильными крыльями и скрылась среди волн лёгкая и стремительная как чёрная молния.
 Посчитали что ушли от преследователей, когда серое небо вдруг раскололось, и в длинном разрыве туч показалось яркое солнце, сделав море в том месте, куда упал солнечный свет, синим. Разрыв ширился, словно гигантская рука из-за края горизонта потянула с зябкой плоти моря одеяло из туч. Синего в небе и море становилось всё больше. Острые солнечные столбы упёрлись в воду. Длинные валы сбросили пенные шапки и сделались положе. Ветер стихал.
 Заноза уповал на то, что при слабом ветре его легкий корабль увеличит разрыв. Они шли всю ночь, ориентируясь по звёздам, но когда рассвело на горизонте увидели полосатые паруса преследователей.
 Где-то на краю света за кругом океана, в котором лежит мировой змей, гигантский орёл по имени Хрёсвельг утомился и сложил крылья. Ветер окончательно стих. Парус на рее поник жалкой тряпкой. Напрасно Рассмус взывал к богам, призывая бурю, обещал обильную жертву Нъёрду — покровителю моряков. Отвернулся прекрасноликий от маленького датчанина и его команды, а может преследователи посулили жадному богу большие дары. Команды споро убрали мачты, опустили в воду длинные вёсла и началась долгая, изматывающая погоня.
 Весло обладало собственным вздорным характером и жило своей жизнью, то зарывалось глубоко в воду и больно ударяло графа в грудь, то проходило по поверхности, норовя выскользнуть из рук. Балдуин старался попадать в такт движению других гребцов. Непривычная работа высосала все силы из тела. Граф с ненавистью вглядывался в широкую спину норманна, сидящего перед ним. После многих часов гребли, руки северянина продолжали подымать и опускать весло, так же ровно и сноровисто, как рыба шевелит плавниками. Балдуину было непонятно почему один корабль викингов удирает от других, но видимо убегать от преследователей у людей, захвативших его в плен, были веские причины.

 Драккары Кнута поравнялись с кораблём жертвы и некоторое время шли вровень. «Кто вы такие и почему нас преследуете?»- крикнул невысокий воин с кормы вражеского драккара. «Я Кнут Красное Весло. Слыхал про такого? Преследую вас по праву сильного. Не спрашивает овца у волка отчего он на неё зуб точит!» «Подойди ближе, и я покажу тебе кто из нас овца!» - крикнул в ярости маленький предводитель Кнуту, грозно потрясая мечом. «А неплохое оружие у купчишек, - подумал хедвинг. - может и не торгаши они вовсе?» «Чьи вы люди? -спросил Кнут, - и ты кто такой?» Корабли продолжали идти параллельными курсами, пока вожди вели переговоры. «Мы люди конунга Сигурда! - легко соврал Заноза, - слыхал про такого? Если с нами что-то приключится, тебе плохо будет!» «Боюсь, некому будет рассказать твоему конунгу о вашей жалкой участи», - пригрозил Красное Весло и тут же пожалел о сказанном. Загнанная крыса может стать опасной. «Тем хуже для крысы, - решил морской ярл, - у меня воинов во много раз больше!» И дал сигнал к нападению.
 Балдуин видел как с кораблей преследователей разом метнули копья и кошки, как короткое копьё с толстым древком пробило грудь гребца, сидящего перед ним, и вылезло из спины, в один миг сделав полного жизни человека, мертвецом. Железо наконечника было чёрным. Его недавно оттянули в кузне. Норманн повалился на спину, задрав к небу бородатый подбородок. Граф бросился на дно судёнышка, он хотел выжить. Эта была чужая битва.
 Люди морского ярла пустили в ход топоры. Кнут Красное Весло с усмешкой наблюдал как сноровисто и умело работают его ребята. Некое замешательство возникло, когда добрались до кормы с маленьким воином. Тот оказался крепким орешком, успел копьём убить его лучшего рубаку готландца Эрика и ранить ещё двоих. Кнут Красное Весло почувствовал как пьянящая, радостная ярость закипела в крови. «Не троньте его. Он мой!»- крикнул молодой хедвинг, взял щит с борта, вынул меч из ножен и легко перепрыгнул на борт вражеского судна.
- А ты проворный, малыш, - сказал Кнут. Хедвинг приблизился к корме корабля, перешагивая через трупы врагов, - как тебя зовут? Ноги скользили на мокрых от крови досках.
- Меня зовут Рассмус сын Бьёрна из рода датских Айварисов! - ответил с вызовом Заноза.
- Не слыхал про таких, но если ты уложил Эрика Долговязого, ты хороший воин, и тебе сопутствует удача. Есть у тебя сыновья? -спросил хедвинг, -Жаль если такой храбрый род прервётся!
- А ты сам позаботился о потомстве? - осклабился хищно датчанин, - клянусь, если твои псы не будут вмешиваться в наш поединок, затолкаю твои яйца тебе в глотку!
- Зря ты так, - сказал Кнут с укоризной, -я могу приказать тебя убить, но решил высказать уважение к твоей доблести и скрестить с тобою меч.
- Хватит болтать языком! - крикнул Рассмус из рода Айварисов,- нападай.
- Нет, погоди. Давай, у нас всё по-честному будет, - сказал хедвинг, - твой меч против моего. Согласен? Положи копьё.
- Хорошо, - сказал датчанин и опустил оружие.
- Дурак, - с сожалением сказал Кнут, отступая в сторону. Сразу два копья его людей поразили маленького воина, одно в бедро, другое в грудь.
 От сильного толчка легковерный датчанин опрокинулся на спину. На носу корабля возник шум. Молодой хедвинг обернулся. У резной головы драккара стоял грязный человек в одежде христианского священника и громко кричал: «Не убивайте нас! Мы рабы! Мы христиане! Мы не сопротивляемся!» «Не троньте их!» - отдал приказ хедвинг. Это был последний приказ в его жизни.
 Удар в грудь франкская кольчуга, одетая под рубаху, выдержала. Второе копьё разодрало мышцу бедра. Кровь из ноги забила юркой, пульсирующей струёй.
 Рассмус скорчился на дне лодки, пытаясь ладонью удержать уходящую жизнь. Враги не оставили ему шанса. Последним желанием в жизни маленького датчанина стало убить обманувшего его шведа. Когда морской разбойник оглянулся на шум, посчитав что с ним покончено, Заноза вытянул из-за голенища сапога нож и воткнул его снизу вверх в пах молодого хедвинга прямо под длинную кольчугу. Швед изумлённо ахнул, выронил меч и вцепился в руки датчанина, пытаясь их удержать. Глаза норманнов встретились. «Держи свои яйца!» - сказал Заноза и потянул нож. Лицо шведа исказила гримаса боли, из бедренной артерии на руки датчанина потоком хлынула скользкая кровь.
 Швед повалился на Занозу, продолжая сжимать его руки, глаза остекленели, судорога прошла по телу, на губах выступила красная пена, и молодой хедвинг умер. Боги сделали Рассмусу перед смертью дорогой подарок! Датчанин громко рассмеялся, отбросил мёртвое тело, схватил суму с золотом, прижал к груди крепко как жену, которой в его жизни теперь точно не будет и вывалился за борт.
 Равнодушная вода сомкнулась за маленьким телом. Пошли круги. Низко над волнами мелькнуло серое крыло буревестника, а может небесной валькирии, навсегда унесшей душу маленького воина в золотой чертог Одина.

 Сделка оказалась не такой выгодной как рассчитывал Йон Косоглазый — работорговец из Хайтабю. За партию превосходной пшеничной муки люди из фьёрдов рассчитались живым товаром. Рольф Толстопузый, ухмыляясь во весь рот, сказал новому владельцу, что все три раба мужчины молодые, один из них знает языки и сведущ в искусстве врачевания, а из двух других при умелом обращении выйдут хорошие работники. Вино стояло на столе. После вчерашнего Косоглазого мучила неутолимая жажда, потому ухмылка толстого приятеля его не насторожила. Сделку хорошо сбрызнули. Помянули и хедвинга Кнута, так нелепо погибшего в море.
 Йон проснулся на палубе своего кнорра с головной болью. Корабль шёл в виду низкого берега, низко по чаячьи кланяясь волнам под порывами свежего ветра. Купец не помнил, как добрался на судно после попойки. «Конечно Кнут Красное Весло был человек достойный, но вся его героическая жизнь не стоит моего сегодняшнего похмелья!, - сокрушался Йон. Потом работорговец вспомнил про плату за муку. Нехорошее предчувствие посетило косоглазого — вдруг ему не заплатили? Остатки пьяной одури мигом вылетели из головы. Даже боль прошла.
-Я вчера один пришёл? - осторожно спросил Йон у своего человека.
-Нет, хозяин, - оскалился тот жёлтыми зубами, - вас принесли!
-А рабы.., со мною были рабы?
-Не беспокойтесь, на месте ваши рабы. Уже всю палубу заблевали! - хохотнул весёлый матрос. «Чего веселится, идиот? - подумал Йон. - Но с пьянкой пора завязывать. Клянусь хитроумным Локи — отныне всегда на первом месте будет дело, выпивка потом! Впрочем, люди из фьёрдов надёжные деловые партнёры, и он им нужен не менее чем они ему. Не должны обмануть». Косоглазый прошёл на нос своего потрёпанного жизнью кнорра, где среди бочек с селёдкой сидели рабы. Толстяк Рольф в целом не соврал. Все три раба были мужчинами, и один из них понимал языки. Всё остальное пусть останется на совести бессовестного враля. А ещё партнёр! Негоже начинать деловые отношения с обмана. Может это месяц назад его рабы были хорошими работниками, в чём Йон сильно сомневается, но сейчас это просто доходяги. Торговец попросил лекаря избавить его от головной боли. «Выпей морской воды, - заявляет тот, - и проблюйся!» Ссука. Сам пей морскую воду. На хрен нам такие лекари. Слава Тору, у нас на борту найдётся жидкость приятнее воды! Йон вернулся на корму, вынул из сундука заветную флягу с франкским вином и сделал несколько добрых глотков. Отпустило. Работорговец улёгся на тюки с шерстью, но уснуть не получилось. Какая-то мысль продолжала его беспокоить словно песок в башмаке. Косоглазый ворочался, пока не понял причину тревоги. Это был взгляд лысого раба - холодный и расчётливый взгляд убийцы. Йон попытался себя успокоить, но опыт подсказывал, что от такого товара следует избавиться скорее.

 Пятнадцать лет назад ярл Хард, известный по всей Норвегии как Хард Сказочник, прельстился сладкими речами ярла Сульке из Херуленда и его союзника Хрольфа Пешехода, подстрекаемых датчанами. Мятежники выступили в битве при Хафрсфьёрде против конунга Харольда Косматого. Ярлы битву проиграли, многие погибли в схватке с берсеркерами Косматого, уцелевшие бежали на Оркнейские острова или ушли в викинги.
 Хард потерял двух старших сыновей, младший ушёл с Пешеходом в набег на южные земли. Харду с его людьми пришлось бежать из родного Телемарка на север в суровый и негостеприимный Хельге, в надежде что руки узурпатора туда не скоро дотянутся. Лишившись дома и власти, Хард впал в уныние, в новых песнях часто жаловался на судьбу. Поначалу домашние, вслед за ними все остальные, стали звать его Понурым. Только мир грёз и волшебное зелье из грибов, которое готовил ярлу жрец Одина — хромец Орм, были утешением и помогали убегать от суровой действительности в страну богов-асов и отважных героев.
 Первые годы на новом месте были голодными. Кэйа родилась в изгнании. Дочь проигравшего ярла была слабая и худая, потому женщины назвали её цыплёнком. Мать умерла при родах. По древнему обычаю девочку собирались выбросить в море, всё равно умрёт с голоду, но Хард решил иначе — пусть боги сами решат судьбу младенца. Цыплёнок не умер. В четырнадцать лет девушка силой и ловкостью не уступала ни одному мужчине в их селении. Жизнь постепенно наладилась. Поселение выросло и разбогатело на торговле мехами и моржовой костью. Удача вновь вернулась в руки Харда. Понурый стал чаще улыбаться и домашние вновь стали называть его Сказочником, хоть по справедливости так было лучше звать ярла Сульке из Херуленда, пустыми посулами и обещаниями прельстившего Харда на мятеж.
 Харальд Косматый после победы у Харсфьёрда провозгласил себя первым норвежским конунгом и сменил неблагозвучное прозвище на Прекрасноволосый. Через семь лет норвежский конунг отправился воевать  в далёкую Шотландию, разделив страну между сыновьями. Сыновья Прекрасноволосого тут же сошлись в схватке за первенство. Пока многочисленные отпрыски норвежского конунга грызлись между собой, Хард и его люди могли чувствовать себя в безопасности.
 В начале этого лета, едва поля покрылись свежей травой, и скот перестал голодать, в Хельге вернулся из викинга сын Харда Сказителя Болли. За четырнадцать лет странствий сын ничего не приобрёл, кроме шрама поперёк лица и скверного характера. С сыном пришли пятеро воинов.
 Незнакомым голосом в разрубленный нос Болли рассказал, что на их корабль, полный прекрасной добычи, напали датчане. От всей команды уцелели только они шестеро. Все остальные погибли. Болли умолчал, что это он с уцелевшей шестёркой был в карауле и проспал нападение. Потому смог сбежать.

 Плен тяжелее всего переносил монах. Особенно первые дни. Брат Михаил беспрестанно проклинал маленького датчанина — предводителя шайки норманнов и молил Бога об отмщении.
 Молитвы были услышаны, морские разбойники убили всех, но положение франков это не улучшило. Новые владельцы обращались с ними ещё хуже. Граф старался не впадать в уныние и продолжал верить в свою счастливую звезду, ведь в результате злоключений, они оказались в Скандии - земле таинственных единорогов. Он на шаг приблизился к вожделенной цели — воскрешению Мариз. Ради этого Балдуин был готов пройти самые суровые испытания, которым его решил подвергнуть всемогущий Творец. Признаться людям, захватившим его в рабство, что он франкский вождь могуществом и знатностью много больший чем их жалкие конунги и ярлы, владеющие от силы десятком людей и сотней овец, графу Балдуину мешал стыд и здравый расчёт, что содержать его, конечно, станут в лучших условиях, но бежать знатному пленнику много труднее чем безвестному рабу. Товарищи по несчастью дали клятву держать язык за зубами.

 Старый ярл обрадовался возвращению сына с товарищами. Поселение в Хельге стало сильнее на шесть опытных воинов. Хард давно мечтал избавиться от посредников в морской торговле. Ярл много терял, отдавая  за бесценок товары перекупщикам. Давно пора торговать самим, но поселение было не на кого оставить, а тут такая удача!
 К середине лета Хард Сказочник снарядил два корабля, нагрузил их товарами северной земли и отправился в торговый город датских викингов Хайтабю. Его единственная и любимая дочь, его ненаглядный цыплёнок упросила взять её с собой. Посчитав что так будет безопасней, Хард согласился.

 Кэйа проснулась от крика петуха. Проклятый орал словно боялся, что без его воплей солнце не взойдёт. Пытаясь вернуться в сон, девушка натянула одеяло из песцовых шкурок на голову. Снился лес. Она идёт по тропинке, на звук волшебного голоса. Голос зовёт, манит песней. Кроны деревьев  смыкаются в вышине. Стволы как золотые колонны. Вокруг тревожная и таинственная сень, зеленоватая от листвы над головой. Трава путается в ногах, мешает идти. Солнце там впереди, где поют. Голос поёт о любви на незнакомом языке, но девушка понимает каждое слово. Когда сердце готово слышать, переводчик не нужен. Сладкая истома разливается по телу. Нестерпимо захотелось туда, где голос, где солнечный свет. Девушка ускорила шаг, побежала навстречу песне… Петух прокричал ещё раз, и очарование сна исчезло.
 Кэйа проворно соскочила с постели. Как она могла так долго спать, когда впереди её ждёт замечательный день? Милый петушок, спасибо что прогнал сон!
 Волосы не желали укладываться в причёску. Мимо, ступая нарочито громко, прошествовала старая служанка Ода, скорбно собрав морщинистые губки в куриную гузку. Где это видано - хозяйке с утра крутиться перед зеркалом! Оду Кэйа помнит, сколько помнит себя. Иногда девушке кажется, что Ода была всегда и всегда будет такая же тёплая, морщинистая как старая, скрипучая берёза за окном их дома в Хельге. Все женские премудрости и секреты девушка узнала от своей няньки. Можно сказать она заменила ей мать. Скоро с улицы запахло дымом, ворчливо запели жернова. Щурясь от света раннего утра, Кэйа выпорхнула во двор. У стены дома сидела старая служанка и привычными движениями крутила жернова ручной мельницы. «Позволь я, нянюшка», - попросила девушка и поцеловала старуху в морщинистую щёку. Служанка разулыбалась, но тут же вспомнила о роли строгой воспитательницы и сдвинула брови. Тяжёлый жернов как невесомый запорхал в сильных руках молодой хозяйки. Старуха опасливо отодвинулась и озабоченно покачала головой. Это какой же нужен здоровяк, чтобы справиться с моей девочкой? Пока ни один парень не осмелился подойти к нашему цыплёнку, несмотря на богатое приданное, что за ней даёт отец. А пора. Вон как у девки глаза горят! Как бы беды не вышло.

 Как товар они ни кого не заинтересовали. За это время соседи по клетке успели поменяться несколько раз. Хороший раб — вещь в хозяйстве нужная. Несколько покупателей начали было прицениваться к жилистому мужчине в одежде христианского священника, но узнав что косоглазый торговец с хитрой рожей в довесок непременно хочет сбыть худого заморыша и лысого со злыми глазами, отказывались. Кормили рабов плохо. Иногда франков сдавали в аренду таскать груз на пристань или мостить улицы, но чаще они сидели без дела.
 Чтобы не сойти с ума Эльфус пел. Однажды к их клетке подошли несколько купцов-иудеев, послушали печальные песни похожие на плач, грустно покивали головами и одарили певца куском хлеба. Бывший оруженосец поделился с товарищами. Так у них появился источник дохода. Подавали редко. Пустое брюхо хорошо развивает творческие способности. Брат Михаил стал переводить баллады оруженосца на язык варваров. Количество слушателей увеличилось. Но всё это было не то, для настоящего представления не хватало музыки. Инструмент Эльфус соорудил из тонкой еловой дощечки с дыркой от сучка, воловьих жил и треснувшего корыта. Брат Михаил деятельно помогал юноше. Балдуин не вмешивался, но от прибавки к пайке, заработанной самозваными артистами, не отказывался. Хозяин приработку не мешал, больше времени проводил в кабаке, чем на торжище.

 «Батюшка, дозволь сходить с няней за покупками, - голос у дочери срывается от волнения. Хард поднял глаза. Перед ним стояла Кэйа. Девушка надела разом свои лучшие наряды и накрасилась. В новой одежде, в нитках стеклянных бус на шее, с ярко подведёнными глазами на нарумяненном лице дочь выглядела нелепо, словно женское платье напялили на медведицу. В кого только уродилась его младшая, разве что в великана Эгира от которого по семейным приданиям ведёт своё начало их род. Сердце захлестнула тёплая волна любви и жалости. Лицо дочери выражало такую веру в чудодейственную силу женских ухищрений, что старый ярл не посмел разрушить её насмешкой или грубым словом, только нахмурился и кивнул головой. Кэйа ткнулась губами в колючую отцовскую щёку и хотела бежать, но Хард не позволил. «Погоди, - сказал смущённо, - ты совсем взрослая. Вот возьми это!» И протянул дочери связку ключей от их дома. «Надо бы переговорить с Одой чтобы глаз с неё не спускала, да познакомить с какой-нибудь достойной женщиной — пусть научит подбирать наряды. Похоже старая нянька уже совсем ничего не соображает в таких делах».

 Кэйа-цыплёнок в сопровождении Оды важно шествовала по улице. Девушке казалось, что глаза всех встречных направленны только на неё. Когда парни, с утра торчащие у кабака, восхищённо присвистнули ей вслед, окружающий мир сделался ярче, словно в небе вспыхнуло ещё одно солнце. «Полюбите меня люди! - казалось, кричит лицо простушки, - разве можно меня не любить? Посмотрите на моё новое платье, посмотрите как горят яркие бусы на моей шее, послушайте как звенят ключи от дома, что вручил мне отец». Каблуки новых башмаков легко постукивают по дубовым плахам мостовой. За много шагов до главного торжища по обеим сторонам улицы стали попадать продавцы рыбы и хлеба, подков и гроздей, другой полезной и необходимой в хозяйстве мелочи. Товары лежали прямо на земле или кусках ветхой ткани, были в берестяных коробах и лотках. Меж продавцами сновали какие-то люди, шумели, торговались, предлагали меняться: рыбу на гвозди, посуду на хлеб, курицу на кусок ткани. Нянька попыталась остановиться, рассмотреть товар, но Кэйа тащила её дальше, туда где кричали громче всего, где толкались яростнее, где было больше всего народу, где продавался самый дорогой и лучший товар.
 Столько народу как на торжище в Хайтабю Кэйа не увидела за всю свою короткую жизнь. Девушка скоро устала от шума и толкотни. Даже большой рыбный пирог и новый гребень из зеленоватого китового уса, что они купили с нянюшкой, не вернули прежнего праздничного настроения. Кэйа может сказать когда пришла усталость, и возникло желание оказаться в родном Хельге. Она с азартом торговалась за застёжку для платья, украшенную кусочком жёлтого как мёд янтаря, вдруг поймала на себе чей-то насмешливый взгляд. Нарядная женщина показывала на неё пальцем своим подругам, и все громко смеялись. Женщины были молоды и красивы. Кэйа, глядя на них, вдруг поняла, что никогда такой не будет, надень даже на себя лучшие наряды, которые существуют на свете. Девушка потеряла всякий интерес к глупой заколке. Продавец, боясь потерять покупательницу, сбросил цену, но Кэйа отказалась от покупки и сделалась печальна. «Нянюшка, пойдём домой», - попросила девушка тусклым голосом. Ода встревоженно взглянула на любимое чадо. Уж не заболела ли её девонька?

 Жрать хотелось так, что сводило скулы. Жалостливая песня с пошлыми словами про смерть на чужбине: «Ах, умру, я умру, похоронят меня...» стала вдруг до беспощадности правдивой. Эльфус пел самозабвенно, пребывая внутри песни всем естеством, веря в каждое произнесённое слово, извлекая их прямо из измученной унижением и голодом души.
 Народу собралось немного. Несколько богатых землевладельцев-бондов из соседних хуторов, намеревающихся по случаю присмотреть живой товар, праздные зеваки, каких много на любом торжище, трое подгулявших вояк самого разбойничьего вида. Шалопаи развлекались тем, что задирали одиноких прохожих и обсуждали проходящих мимо молодых женщин. У главаря маленького и юркого, одетого богаче и чище его приятелей, на поясе висел дорогой меч, которым он очень гордился, потому постоянно поправлял пояс, клал руки на эфес и даже вытягивал клинок на треть из ножен, не забывая при этом отпускать грубые шуточки. Его друзья — бородатый крепыш с красной от вина рожей и громила с синяком под левым глазом подобострастно хихикали в нужных местах. Было видно на чьи деньги идёт пьянка.
 С боковой улочки прямо к клетке рабов, ступая медленно, словно в гипнотическом трансе, приблизилась здоровенная девица в сопровождении старухи. «Вот это дойки! - восхитился острослов, - если их приделать козе, она шагу ступить не сможет, придётся ноги удлинять». Приятели заржали, но девушка даже головы не повернула в их сторону. Только старуха, тащившая следом тяжёлую корзину, погрозили проказникам сухим кулачком.
 Из корзины остро пахло съестным. Эльфус проглотил непрошеную слюну и добавил жалости в голос. Женщины подавали чаще.
 Сквозь прутья решётки дылда уставилась на Эльфуса грустными коровьими глазами. Юный менестрель вспомнил старый трюк кабацких певцов, которому научил покойный отец, поймал взгляд великанши и стал петь, делая вид, словно поёт только для неё.

 Голос пришёл из её сна и поманил за собою. Исчез шумный город Хайтабю, исчезли холодные красавицы с надменными взглядами. Пространство между Кэйей и певцом свернулось в непроницаемый кокон, заполнилось светом. Грустные глаза юноши закрыли собою весь мир. Сердце готово было разбиться о толстые прутья решётки. Певец звал девушку в страну любви, где жить могут только избранные — Боги и скальды.
 От избытка чувств или другой причины голос иноземного певца на мгновение прервался, сердце Кэйи-цыплёнка замерло и сорвалось вместе с голосом с немыслимой высоты, где они вместе парили, но голос вновь ожил, обрёл уверенность, подхватил девичье сердечко тёплыми руками и вознёсся в горние выси. На глазах девушки выступили слёзы. Чёрные от времени прутья решётки поплыли, преграда между Кэйей и певцом растворилась, сердца соединились. Время исчезло…
 Внезапно песня кончилась. Сияние потухло, оставив щемящее чувство утраты. Кэйа очнулась от наваждения, огляделась. Торжище. Глубокая канава с тухлой и кровавой водой от скотобоен. Клетка. В ней грязные люди в ножных кандалах. Трое пьяниц пялят на рабов глаза. В отдалении богато одетые покупатели, поражённые искусством певца, покачивают головами. Но зачем им в хозяйстве певец? Им работник нужен. Нянька тянет за руку - пора домой.
 Подожди, старая. Раб из клетки, с лицом, заросшим до самых глаз чёрной бородою, другой — не тот что пел, просунул между прутьев грубое глиняное блюдо и быстро заговорил жалостливым голосом: «Люди добрые, вы прослушали песню про викинга, предчувствующего скорую гибель на чужбине и горюющего, что родные не узнают где, погребут его тело. Бог видит любое доброе дело. Помогите нам, и может, кто-то в далёкой стране поможет вашим близким, попавшим в такую же беду, как мы несчастные! Подайте на пропитание. Не дайте узникам погибнуть голодной смертью!»
 Для Кэйи слова чужака не складывались в речь, пока один из зрителей не бросил в блюдо рабов кусок чёрствой лепёшки. Раб униженно поклонился и пробормотал слова благодарности. Дочь ярла поймала на своём лице взгляд певца. Грустные, чёрные глаза с молчаливым укором смотрели с худого, почти детского лица. «Что же это я? Стою столбом как дура!» - пронеслось в голове. Стыд сделал щёки пунцовыми. Кейа торопливо открыла старухину корзину, вынула из её глубин огромный пирог, сытно пахнущий рыбой, и положила на блюдо, которое тянул в её сторону бородатый раб. Ода только руками всплеснула на такую расточительность. Пирог был огромный, девушке пришлось сложить его пополам, чтобы просунуть между прутьями.

 «Надо было лучше старухе петь, - подумал Эльфус с запоздалым сожалением, - из старухи легче выжать слёзы». Но он правильно выбрал объект. Такого пирога, каким их одарила великанша, поэт в своей жизни не видел.
 Брат Михаил от нежданной щедрости растерялся, замешкался, выбирая самые прочувствованные и проникновенные слова благодарности щедрой дарительнице. Ему бы быстрее забрать добычу, но монах понёс про милость Божью, скорое воздаяние за добрые дела и даже вздумал благословлять девицу именем Христа.
 Главарь пьяниц решил поиздеваться над несчастными. Со словами: «Для христиан к этому пирогу полагается приправа!», схватил с земли кучу грязи вместе с собачьим дерьмом, водрузил её на пирог и старательно размазал. Приятели поддержали его действия глумливым смехом и криками. Лицо белобрысой девушки вспыхнуло ещё ярче.
- Ты зачем испортил мой пирог? - спросила Кэйа и шагнула ближе к шутнику, заглядывая на него сверху вниз. Мужичонка был великанше по плечо.
- Да пошла ты, сучка! - окрысился вожак. Он был пьян, драчлив и не привык, чтобы какая-то баба ему указывала. Да и какая баба — малолетка. Лицо Кэйи от ярости пошло пятнами: «Ты кого тут посылаешь?»
 Вместо ответа мужичонка попытался ударить девушку в лицо. Кэйа не дрогнула, поймала кулак драчуна ладонью и сжала пальцы. Мужчина дёрнулся, попытался освободиться. Напрасные усилия. Кулак словно в тиски попал. В глазах вожака промелькнула паника. Кэйа надавила на костяшки его пальцев. Острая боль парализовала волю драчуна, ноги подкосились, мужчина упал на колени, тихонько подвывая.
- Отпусти его, корова! - вмешался громила с синяком на лице, зацепил здоровенной рукой девушку за ворот платья и дёрнул. Солнечными искрами посыпались в грязь стеклянные шарики ожерелья.
 Ох, напрасно ты так поступил! У Кэйи от ярости потемнело в глазах. Девушка выпустила предводителя шайки и врезала обидчику в солнечное сплетение. Кулак утонул в мужском обширном брюхе. Громила сложился пополам. Кэйа схватила ослабевшее тело мужчины одною рукою за шиворот, другою за штаны, подняла над головой и под восторженные крики зевак бросила в канаву с вонючей водой. Толпа ахнула.
 Ярость внезапно исчезла и пришла усталость. Кэйи показалось что все люди живущие в Хайтабю сбежались, чтобы посмотреть на неё. Девушка потерянно огляделась. Лицо как у маленькой девочки, которую обидели злые взрослые. На глазах - слёзы: «Да, люди ли вы, драться с девчонкой?»  Страшно за спиной завизжала Ода. Предводитель шайки вытянул из ножен смертоносный меч…

 Косоглазый купец с хитрой рожей второй день обхаживал Харда, предлагая за моржовую кость смешную цену. Хард делал равнодушное лицо, пока цена не приблизилась к настоящей. Тогда он спросил торговца: «Уважаемый, зачем ты украл у меня и у тебя столько времени? Видит Один, у меня уже не так много дней осталось, чтобы тратить их на бесплодные разговоры. Мы могли бы нашу сделку спрыснуть ещё вчера!»
 Косоглазый Йон восхитился мудрыми словами норвежца. Ещё больше его обрадовала щедрость, кою выказал партнёр обмывая сделку. «Ты настоящий вождь и щедрый человек, - сказал захмелевший купец, - можно я буду считать тебя своим другом?» «Валяй!» - сказал норвежец и прочёл несколько вис о пенном эле и дружбе. «Чьи это стихи?» - спросил Йон. «Мои!» - лицо норвежца лучилось умом и доброжелательностью. «Дай я тебя расцелую, дорогой друг!» - расчувствовался Косоглазый и полез целоваться. Купец непременно захотел сделать подарок новому знакомцу. «Знаешь что, - сказал он, - у меня есть три раба, и я их тебе дарю!» «Нет, дорогой друг, - сказал мудрый норвежец, - я не могу принять твой подарок. Я намерен сохранить нашу дружбу. Я куплю у тебя рабов по справедливой цене — мне работники нужны!» Приятели выбрались из-за стола и отправились на торжище. «Как там мой цыплёночек?» - думал Хард Сказитель, шагая за новым деловым партнёром.
 Мужчины прошли мимо христианского храма, построенного для купцов волей конунга Хорика, вышли к ручью с чистой водой, который поил весь Хайтабю, с берегами, укреплёнными кольями и многочисленными мостками, на которых бабы стирали бельё. Хмель постепенно выветривался из головы, и с каждым шагом Косоглазый всё больше уважал друга-норвежца, удержавшего от необдуманного поступка. Не настолько Йон богат, чтобы расшвыриваться рабами. «И от лысого с взглядом убийцы избавлюсь!» - поймал себя на корыстной мысли работорговец и устыдился.
 Свою дочь, своего ненаглядного цыплёнка ярл увидел издалека. Девушка стояла перед клеткой с рабами, одиноко возвышаясь над толпой, как сосна среди березняка. Отец видел как толстый мужчина дёрнул дочь за платье, как полетели бусы, как Кэйа ударила обидчика в живот и выкинула в канаву. Восторженно заорали, заулюлюкали зеваки, показывая пальцами на мужика, которого избила девчонка.
 Хард ускорил шаг, расталкивая людей. Тревога сжала сердце. За спиной Кэйи с земли поднялся человек, которого Хард до этого момента не замечал. Потянул из ножен меч. Хард закричал, рванулся к своей девочке, увяз в толпе. Завизжала Ода. Кэйа повернула голову на голос отца. Их глаза встретились. Дочь потянулась навстречу, улыбнулась. Хард крикнул: «Обернись!» С ужасом понял, что дочь за шумом толпы его не слышит. Человек с клинком в руке сделал по-змеиному быстрое движение, но ещё быстрее из-за решётки высунулись две руки, поймали нападавшего за плечи, дёрнули на себя. Человек-змея врезался головой о дубовые прутья и тихо сполз на землю. Смертоносный клинок оказался в руках лысого раба со злыми глазами.
 «Отдай меч, и тебя не убьют, - попросил Хард, - ты спас мою дочь. Я тебе обязан!» Раб с клинком в руках стоял в дальнем углу клетки и слушал слова непонятной речи, обращённые к нему. Костяшки пальцев от напряжения побелели. По лицу видно - с оружием расставаться не хочет. Брат Михаил перевёл речь норвежца. Лысый раб, мгновенье поколебавшись, положил клинок на землю...
222
 Через неделю кнорры Харда Сказителя вышли в Северное море. На борту  - товары богатого Хайтабю: железо из Швеции, точильный камень с востока, жернова из базальта для ручных мельниц с берегов Рейна, франкское вино, бисер и бусы из Богемской земли, цветное сукно из мастерских Хайтабю и трое тощих франкских рабов. Кандалы с них сняли. Зачем? Куда денутся среди моря? Но на ночь рабов запирали в клетке вместе со скотом, который Хард приобрёл для обновления поголовья. Бережёного бог бережёт. Слишком хорошо помнил норвежец быстрые руки лысого раба.

 Поток солнечного света падал через открытую дверь на воду в дубовой лохани и живыми бликами отражался на потолочных балках. Старую лохань Болли помнит с детства. Покойная матушка в ней купала его, когда он был маленьким.
 Болли Красавчик склонился над зеркальной поверхностью. Из воды посмотрел чужой, незнакомый человек с рано поредевшими прядями тонких волос, уродливо вдавленным носом и бугристым шрамом от щеки до щеки. Года назад франкский меч развалил лицо Красавчику пополам. Края раны загноились, вывалились наружу. Болли выжил. Лекарь, который его выходил, сказал что это чудо. «Чудо! - передразнил Болли старика, - лучше было сдохнуть, чем до конца дней ощущать на себе испуганные взгляды окружающих и биться во сне от жутких ночных кошмаров, вновь и вновь переживая роковой удар.
 Болли трогает рукою потемневшие от времени планки лохани. «Странно, - думает сын Харда, - матушка четырнадцать лет как лежит в семейном кургане, а с корытом ничего не сталось. Возможно оно и меня переживёт».
 Старое прозвище - Красавчик, полученное в детстве за миловидность, теперь звучит издевательски. Девки, которые раньше только и мечтали залезть в постель к золотоволосому сыну ярла, воротят нос, не верят посулам и дают только за деньги. «Деньги. Всюду деньги, вернее их отсутствие, - с раздражением думает Болли, - если бы удалось вернуться домой с добычей, его увечье ни одну суку бы не смутило, родной батюшка не кривил недовольно рожу и не считал неудачником. А так...» Болли зачерпнул в ладони студёной воды и с яростью принялся тереть щёки, словно пытаясь смыть с лица ненавистный след чужого меча.
 Солнечные блики на потолке погасли. Болли вздрогнул. В проёме двери кто-то стоял. Страх вынырнул из глубин подсознания. Красавчик резко, так что вода из корыта расплескалась, повернулся.
 На пороге тёмная на светлом широкая женская фигура с горшком в руках. Это Тофа - женщина отца, то ли наложница, то ли просто рабыня с которой старик спит. Из горшка вкусно запахло едой. Переваливаясь по-утиному на толстых ногах, женщина прошла мимо, равнодушно взглянув на Болли как на пустое место. Страх сменился злостью. Даже старик-отец спит с бабой, хоть зачем это делает наверняка забыл.
 Вода с бороды лилась по голой груди и капала на пол. Приказал рабыне гнусавым голосом, с которым теперь жить до смерти: «Подай полотенце!» Женщина неторопливо поставила горшок с похлёбкой на стол, мягким, округлым движением, вытерла большие красные руки о передник, взяла полотенце и всё с таким же сонным выражением на красивом лице направилась к молодому хозяину.
 Подошла, встала рядом, протянула ветхую тряпку, уставилась серыми глазами на выкате на его шрам. От волос пахнет дымом очага, жаренным луком и салом. Белая грудь в вырезе рубахи мягко колышется дыханием. Мужчине кровь ударила в голову, в ушах зазвенело. Красавчик отчаянно захотел эту женщину. Воровато оглянулся на дверь, схватил рабыню за полную, горячую руку, притянул к себе, поцеловал. Она не сопротивлялась, покорно подставляла мокрые, мягкие губы.
 Болли метнулся к двери, выглянул наружу. Никого. Подпёр дверь палкой. Шрам раскраснелся, дыхание клокочет в сломанном носу. В полумраке длинного дома — женщина, её тепло и запах. Стоит лицом к купели, как он оставил. Подбежал, поймал руками за бёдра. Тофа послушно наклонилась, отставив пышный зад. Кончики светлых волос упали в воду. Болли суетливыми движениями задрал женщине подол на мягкую, длинную спину, путаясь в завязках спустил штаны…
 Красавчик давно не был с женщиной, поэтому всё кончилось быстро, но ещё когда двигался в ней, содрогаясь и сладко замирая, увидел в колеблемом его и её движениями зеркале воды толстое, красивое лицо Тофы со скучными, сонными глазами. Неожиданно Болли вспомнил картинку из детства. Он с братьями стоит на пастбище. Молодой бык покрывает пёструю соседскую корову, а она равнодушно жуёт жвачку. Братья показывают на корову пальцами и смеются. Глаза на коровьей морде как на лице отцовой рабыни — безразличные и отсутствующие.
 Женщина выпрямилась, одёрнула подол, попросила: «Двери отопри». Ушла к столу. Болли повиновался. Свистящее дыхание в носу успокоилось. Свет солнечного дня вместе со свежим воздухом ворвался в дверной проём. Когда Красавчик попытался вновь облапать служанку, беззлобно шлёпнула его по руке и сказала: «Хватит баловаться! Садись, ешь».
 От простой и домашней интонации в голосе женщины у Болли неожиданно защипало в глазах. Таким голосом с ним разговаривала покойная матушка, любившая его больше других братьев. Служанка наложила полную миску ячменной похлёбки и подала молодому хозяину. Остатки вылила себе, принялась жадно есть, вкусно причмокивая полными губами. «Ночью придёшь?» - спросил волнуясь Красавчик. «Угу»,- буркнула Тофа, не прекращая жевать.

 «Увязаться за Гундосым на север была неплохая затея. Здесь полно жратвы!» - сказал толстяк Бо, уплетая за обе щёки бараний бок. Прозрачный жир стекал с губ и толстых пальцев на круглый, голый живот. К коже прилипли несколько раздавленных комаров, но поглощённый едой толстяк не обращал на них никакого внимания. «Тебе бы только жрать, - возразил ему желчный Гисли, - посмотрю как ты зимой запоёшь, когда солнце уйдёт за горизонт!» Пятеро приятелей лежали у костра на берегу ручья бегущего по дну неглубокой лощины, полого спускающейся к морю, ниже обрывающейся крутым длинным уступом, о скалистое подножие которого разбивались и пенились белые валы. По краю уступа, отгораживая долину от обрыва, идёт изгородь из неошкуренных жердей. Несколько десятков овец пасутся на зелёном склоне, усеянном округлыми большими камнями. Камни и овцы одинакового серого цвета. Рядом, с уцелевшими от топора человека старыми, корявыми лиственницами, неприметное низкое строение из камней и брёвен, крытое дёрном — убежище для пастухов, большой загон для скота. Лохматые собаки с вывалившимися от жары красными языками часто дышат и щурят глаза на умных мордах, лёжа в густой тени деревьев. В безоблачном небе чертит спирали пара орлов.
- А, по-моему, толстяк прав, - вмешался в разговор рыжий Хрут, - лучше быть живым на севере, чем подохнуть в чужой земле. Жаль пиво здесь скверное и бабы страшные!
- Вам бы только пиво пить и девок портить, со злостью в голосе сказал белобрысый здоровяк Свейн, - я здесь долго не задержусь. К концу лета отправлюсь на юг и вступлю в дружину ярла, который знает цену смелым парням.
- Ну и дурак, - неторопливо протянул рассудительный Баран, покусывая рано поседевший ус, - на службе чужому дяде не разбогатеешь, лучше самому командовать людьми, чем до старости ходить в холуях.
- Легко сказать. Как ты собираешься власть взять? Тут уже есть хозяин. Так все прямо разбежались кланяться и просить: «Мудрый Баран, владей нами. Земля наша богата обильна, а порядка на ней нет! Тьфу», - сказал Гисли, язвительно кривя узкие губы, и длинно сплюнул.
- Вы глупцы, - протянул умный Баран, - местные людишки неплохо живут. Почему нам не стать хозяевами здесь? Земли хватит. Если мы впятером будем вместе, - мужчина вытянул вперёд правую руку, - они будут у нас вот где, - сказал Баран и с силой сжал сухой, жилистый кулак, покрытый светлыми волосами.
- Тебе местный ярл не позволит взять власть, - вновь заспорил желчный Гисли, - пришельцев нигде не любят.
- Недовольных и обиженных в любом месте много. Этим надо воспользоваться. Мы поможем Гундосому отодвинуть папашу, ведь он по закону настоящий наследник, а там посмотрим на его поведение, - усмехнулся мудрый Баран, - для местных Красавчик такой же чужой как мы. Его свергнуть будет проще чем старика Харда!
- Смотрите, смотрите! - закричал рыжий Хрут, лежащий лицом к морю, и показал рукой в синюю, слепящую даль. Далеко, далеко близко к горизонту между небом и землёй повисли два полосатых паруса.

 Хард не прожил бы долгую жизнь, если бы был глупым человеком. Пятеро чужаков могли представлять для него опасность, но и изгонять мужчин из своих земель ярл не хотел. Понурый собирался поступить с ними как разумный человек поступает с одичалыми псами. Стаю нужно  разъединить и приучить есть с его руки. Седоусого Барана, который производил впечатление самого разумного, а значит и самого опасного, отправил на север выменивать моржовую кость на тряпки и бусы, что привёз из Хайтибу, дав в помощники надёжных людей. Толстого Бо и вечно всем недовольного Гисли определил на ремонт кораблей. Здоровяка Свейна и рыжего Хута оставил ходить за скотом, но в дне пути друг от друга. Рыжему в помощники определил чернявого мальца, которого купил в Хайтабю. Здоровяку Свейну - лысого. Иноземцы с северянами не столкуются. Христианского жреца оставил в центральной усадьбе для услужения. Сына решил держать подле себя. Пусть учится управлять людьми, да и под присмотром всегда будет. Много беспечных отцов ушли раньше времени в объятья синерожей Хель заботой сыновей, спешащих стать ярлами. Так рассудил мудрый Хард.

 «Ту-тук, ту-тук, ту-тук», — бьётся в широкой груди чёрное сердце шамана. «Кын-кын, кын-кын», — звучит бубен в сильных руках. «Хейя- хейя, хейя-хейя», - рвётся из горла песня. Могучий шаман Айнханна Чёрный Хорёк прозревает будущее. Едкий дым костра из сырых ивовых веток ест глаза и отгоняет гнус от гладкого, безволосого тела. Бренная оболочка могучего шамана бьётся в магическом трансе. Исторглась из чрева тень-душа и провалилась в дыру между мирами. Видит шаман - покорился его воле заносчивый охотник Чувкасы. Везёт охотник в стойбище Айнханна свою любимую дочь красавицу Паму Белое Пёрышко, чтобы вернуть её к жизни. Много дней камлал Хорёк, насылал болезнь на гордую красавицу. Пронзила «шаманская стрела» тело девушки. Только Айнханна, или другой более могущественный шаман способен вернуть Паму к жизни. Но могущественней и сильнее шамана чем Айнханна в стране Олених людей нет. На весеннем празднике у Больших Озёр увидел Паму Айнханна. Много олених упряжек съехалось на праздник. Дымы очагов синим туманом повисли над священными водами. Много молодых женщин привезли отцы, чтобы найти им мужа-кормильца, но краше дочери охотника Чувкасы не было на празднике. Двенадцать зим и вёсен видела красавица. Созрело чрево девы для посева. Давно живёт шаман, много праздников помнит, но такой красавицы как Белое Пёрышко ни разу не встречал. Загорелось сердце, захотел Айнханна жениться. Есть две жены у шамана, но сморщились их лица от жаркого солнца и холодного ветра, издрябли чрева родами, детские рты иссушили груди. Надоели докучливые ласки старых жён могучему Айнханна. Краснее спелой брусники уста молодой Памы, ноги как два жирных лосося, лицо круглое и плоское как солнце на восходе. Когда идёт, парка из шкуры на тугих бёдрах двигается как зад осенней оленухи, волнуя мужские сердца. Попросил шаман отдать ему Паму в жёны, но получил отказ от дерзкого охотника. Только самый сильный мужчина, смелый воин и умелый добытчик достоин его дочери. Ты куда старик лезешь? Посмотри на себя. Нижняя губа твоя отвисла как у больного оленя, в уголках глаз зелёный гной, изо рта пахнет как из гнилой медвежьей пасти. Проклял Айнханна охотника, наложил на дерзкого самое страшное заклинание. Чувкасы должен был умереть на месте, но гордец только рассмеялся в лицо шамана и ушёл, поигрывая смертоносным копьём в сильных и умелых руках. Видно предки защитили охотника, или Торнрак — дух-покровитель прогневался и не пожелал выполнять волю шамана Айнханна. Злорадство и насмешку увидел старик в глазах молодых охотников. Не смог вынести позора шаман. В тот же день его жёны свернули лагерь, и Айнханна откочевал к Берегу Солёной Воды, где в давние времена обрёл своего Торнрака, силу, могущество и власть над людьми, которую дух ему дал.

 Верный слуга Харда здоровяк Гарди, которого ярл отправил с торговой экспедицией на север, мог быть доволен. Баран Седоусый с лапландцами поступил так, как заслуживают эти звери. Гарди всегда удивлялся, почему ярл Хард торгует с дикарями, а не забирает у них всё что приглянулось, как следует поступать смелым викингам. Однажды он набрался смелости и спросил об этом у хозяина. Хард ответил поговоркой. «Вернётся обратно, говаривал хозяин, откармливая свинью салом». Потом обидно рассмеялся. При чём тут свинья? Одно слово «Сказочник». Но если ты сказочник, сиди у очага, грей старые кости, не путайся у смелых ребят под ногами со своими побасёнками! Гарди не находит ничего общего между лапландцами и свиньями, кроме того что те и другие мерзко воняют, но всё же по началу, боясь ослушаться воли своего ярла, викинги торговали. Скоро товары были с немалой выгодой распроданы, а корабли полны тяжёлыми моржовыми бивнями, драгоценными шкурками песцов и белок, золотистых рысей, редких соболей. Однажды вечером Баран сказал Гарди, посмеиваясь в седой ус: «Гарди, я вижу ты разумный человек и способен понять свою выгоду. Мы с тобой уже не молоды. Пора о себе позаботиться. Для ярла, да продлит Тор над ним своё благоволение, работу мы сделали. Почему не поискать удачу для себя?»
- Но товаров для обмена у нас уже нет, - возразил Гарди, - что мы предложим дикарям?
- Зачем им что-то вообще предлагать? - удивился Баран. - Мы возьмём всё что надо сами!
- Но ярл Хард запретил так делать!
- Ярл Хард, ярл Хард, - с раздражением и насмешкой в голосе перебил здоровяка умный Баран, - не надоело ли вам, смелым парням, во всём слушаться выжившего из ума старика и жить по его указке? Мы не нарушим его правил. Времени у нас достаточно, в кораблях много сильных мужчин и еды. Пройдём дальше на север и возьмём себе всё что нам надо без оглядки на ярла. Это будет наша добыча.
- Ну, не знаю..,- с сомнением в голосе протянул верный Гарди, - надо с ребятами посоветоваться.
 Рано утром два драккара вышли на вёслах в море, поставили мачты, распустили паруса, поймали ветер и двинулись на север. На переднем в седые усы усмехался умный Баран.



 Брат Михаил имел все основания быть благодарным Богу за то что оказался среди язычников, но слабая человеческая душа роптала: «За какие грехи, Боже, ты подвергаешь тело моё новым испытаниям? Разве за верную службу церкви не достоин я благодарности?» Чего жалуешься убогая? Не ты ли чаяла нести слово Учителя в тёмные головы дикарей? Разве с младых ногтей, будучи послушником, ты не мечтал отдать жизнь за истинную веру, чтобы обрести вечное блаженство на том свете подле престола Господа Бога нашего? То и печально, что желанное блаженство Спаситель обещал в жизни иной, а живём мы в этой. Страшные сомнения посещают душу монаха. Язычники-норманны, верующие в своих ложных богов, легко расстаются с жизнью и прямиком отправляются в ад, в уверенности что следуют райской дорогой. Не может их языческий рай быть нашим адом. Отец Михаила был язычником. Его душа сейчас в аду? За что? В те тёмные времена на родине не слышали проповеди Спасителя. Христиан не было, не было церквей, монахов, священников! Все люди поклонялись деревьям и камням, поставленным в круг. Глупо конечно. Как мертвые камни и деревяшки могут помочь человеку в обретении вечной жизни? Гнал от себя греховные мысли монах, беспощадной рукой выпалывал плевела неверия, внушённые без сомнения, дьяволом. Но силён враг рода человеческого!

 Ранее утро. Лёгкая лодка тёмным силуэтом птицы скользит по живой от дыхания моря поверхности воды. Солнце ещё где-то там за тёмными как лодка горами на востоке, за ночь пропитавшимися чернотой, но его светлые лучи уже зажгли длинные серебристые облака на светлом небе, куделями серебристой шерсти протянувшимися от одного края горизонта до другого и их зеркальные отражения в глубокой воде. Гребец за вёслами никудышный - вёсла часто срываются, бестолково плещут о воду. Человек на корме в непромокаемой одежде из китовых кишок досадливо морщится, но замечаний не делает. Наконец, когда лодка достигает нужного ему места, подымает руку, командует гребцу: «Тише», берёт со дна лодки рыболовную снасть, насаживает на крупный костяной крючок снулую рыбёшку и опускает наживку за борт. «Греби легче, - просит он, - будет нам вечером закуска к пиву». Человек за вёслами изо всех сил старается выполнить просьбу. У него почти получается. Рыбак разматывает длинную леску, свитую из тонких, пеньковых волокон. Руки привычно орудуют рогаткой из рябины, разматывая снасть. Человек в непромокаемой одежде то опускает наживку до самого дна, то поддёргивает на пол глубины. Солнце медной камбалой вынырнуло из-за чёрных гор на небо, осветив поверхность моря и людей в лодке. Гребец — смуглый мужчина с худым лицом до самых глаз заросшим клочковатой, неряшливой бородой. Человек с рыболовной снастью много старше, но его седая борода тщательно вымыта, расчёсана и заботливо заплетена в две косички, свисающие по обе стороны квадратного подбородка. На поясе рыбака дорогой меч.
- Так ты утверждаешь, что твой Бог вознёсся на небо? - спросил человек с мечом чернявого гребца, словно продолжая отложенный разговор и не переставая ловко орудовать снастью.
- Вознёсся! - быстро ответил чернявый, стараясь удержать ровный ход лодки.
- И теперь он на небе рядом с богом-отцом?
- Конечно!
- То есть их двое?
-Двое, - ответил, чуть замешкавшись, человек за вёслами, не понимая куда клонит собеседник, но уже начиная раздражаться.
- Так твоих богов двое или один? Ты сам в вечерней беседе утверждал, что Бог у вас один, а мы - невежественные язычники, коль у нас много богов, - рыбак довольно рассмеялся, поймав на противоречии в богословском споре христианина.
- Как ты не поймёшь… - брат Михаил чуть не бросил вёсла, подбирая нужные слова, в которых можно доступно рассказать язычнику о святой троице, но жадный палтус схватил наживку, ярл Хард подсёк, и теологическая беседа закончилась.

 Людям Гарди и Барана удалось разграбить несколько мелких поселений на побережье. К их разочарованию, добыча оказалась ничтожной: тюленьи шкуры, тюленье вонючее мясо, тюлений жир; ни каких белок, рысей, песцов и соболей. Чуть большую ценность представляли несколько пар огромных моржовых бивней, из которых дикари делают полозья для своих саней. Гарди стал задумываться, уж не прав ли старый Хард, предпочитая торговать с лопарями. Дикари сами тащили ярлу свой товар, а так бегай за каждым узкоглазым по болотам, рискуя получить в брюхо стрелу с каменным наконечником. Гарди сам видел, как ловко северные охотники орудуют луками. Но умный Баран не дал времени думать впавшему в сомнения подельнику. Вечером сказал: «Глупо искать меха у народа моря. Песцы и белки не живут в воде. Они живут в лесу. Где живут звери, там живут и охотники за зверем. Надо идти вглубь берега». Гарди восхитился умом и проницательностью нового друга, но всё же спросил: «А как ты пройдёшь вглубь суши, бросишь суда, полные добра? Много мы пешком по камням и болотам набегаем!» «Подымемся по реке на кораблях, - ответил на это Баран, - а по какой из рек лучше подняться расспросим у местных дикарей. Должен один дикарь знать, где находится другие!»

 Пятерых охотников поймали возле туши убитой ими белухи. Лодка дикарей из тонких палочек и кожи была величиной с их добычу. Охотники напуганы и сбиты с толку - похоже никогда не видели белого человека и кораблей из дерева. Баран вновь приятно удивил Гарди, умением добиваться цели. Викинг взял в одну руку меч в другую меха, потряс шкурками возле лица первого дикаря и спросил: «Где?» Охотник недоуменно пожал плечами. Баран перерезал ему глотку. К восторгу людей Гарди, Баран сделал это так споро и ловко, что ни одна капля крови не попала на драгоценный мех. «Где?» - спросил викинг у следующего. Дикарь в ужасе схватился за горло словно пытался удержать руками  голову на плечах и закрыл глаза. «Этот тоже не понимает!» - рассмеялся Гарди. Баран ударил мечом, легко разбив череп под грязным, меховым капюшоном. Дикарь упал. Кровь охотников смешалась с кровью их добычи, окрасив прибрежную гальку красным. «Саам, саам! - завопил третий охотник, видимо самый сообразительный из всех дикарей, показывая рукой куда-то в глубину морского залива где по цвету воды можно было предположить наличие устья большой реки. «За вёсла, ребята! - скомандовал умный Баран. - Посмотрим, где эти «саамы»!

 Течение в реке было слишком быстрым. Пришлось тащить корабли бечевой. Ноги оскальзывались на мокрой гальке, лямки резали плечи. Ребята матерились. Первоначальный азарт быстро схлынул, а дикари на все вопросы махали рукой вверх по течению и твердили своё «саам». Гарди потерял терпение, треснул одного из них по затылку и заорал: «Как долго? Как долго?» Охотники от страха повалились на землю и закрыли головы руками. «Они тебя не понимают. Попробуй спросить по другому. Только никого не убивай!» - мягко сказал Баран. Он уже жалел, что неразумно убил двух дикарей. Их руки сейчас бы пригодились для тяжёлой работы.

 Гарди задумался. От непривычного усилия пот выступил на конопатом носу. Наконец его осенило. Норвежец ткнул пальцем в солнце, затем изобразил что идёт, спросил своё: «Как долго?» Вопросительно уставился на охотников. Дикари смотрели на Гарди, изо всех сил стараясь понять что от них требуют эти белокожие и косматые злые духи, явившиеся в лодках из драгоценного дерева, и легко убившие их товарищей. Норвежец стал злиться. Он ещё раз показал на солнце, потом изобразил спящего, изобразил что тащит лодку, махнул рукой вверх по реке, сказал «саам», стал показывать им пальцы: один, два, три. Когда Гарди дошёл до пяти, широколицый охотник, который первый закричал «саам» вдруг что-то залопотал своим товарищам, замахал руками, соскочил на ноги. Голос дикаря был высокий и пронзительный как у чайки. Плосколицый махнул рукой вверх по реке, сделал вид что тянет лодку, показал на солнце и выставил перед лицом норвежца два грязных пальца. Баран поощрил успехи ученика довольной улыбкой. Гарди почувствовал себя польщённым.

 По возвращению из Хайтабю Кэйа ходила как потерянная. Старая нянька напрасно жаловалась отцу, девочка не желала заниматься женской работой. Днём бродила с луком и стрелами по окрестным лесам, а вечера проводила, швыряя тяжёлый топор в старый пень за домом. Дружбы между старшим братом и Кэйей не случилась, как ни старался старый Хард их сблизить, поручая своим детям совместные дела. Так бывает, что братья и сёстры оказываются чужими друг другу, несмотря на все старания родителей. Наверное мудрые Боги близость нам устанавливают не по крови, а по сродству душ. Болли ревниво отнёсся к появлению в семье младшей. Если сестра выйдет замуж и родит, будет ещё один претендент на батюшкино наследство. Ему это надо? Красавчик злился на отца. Старик разогнал всех его людей по дальним хуторам, сам бездельничает в обществе чернявого раба. Хитрый христианин влез в душу к отцу. С восторженным выражением на лице слушает нелепые вирши, которые как катышки из-под хвоста овцы сыпятся из Харда, возомнившего себя настоящим скальдом. «Скальды — избранники Одина, отведавшие волшебного мёда поэзии, - с неприязнью думает Болли об отце, - чёрта с два! Просто хитржопые болтуны, предпочитающие греть яйца у безопасного очага, призывая молодых дураков к подвигам. Другим - странствия и страдания в чужих землях, кровавые раны, ранняя смерть. Себе - тёплый очаг, жратву три раза в день, мягкую, ласковую бабу под боком». Красавчик вспомнил о Тофе и глухо застонал. Женщина всё больше ему нравилась. Она не была приторной, как другие бабы. Её всё время приходилось упрашивать и уламывать. С возвращением отца, это стало труднее и опаснее делать. Хорошо, сестра до позднего вечера пропадает в лесу, а Хард со своим рабом часто уходят на рыбалку на маленькой лодке, но на хуторе и без них много людей, так что приходиться всё время держать ухо востро. Неизвестно как отец отнесётся к его шашням с Тофой. Герои, о которых любит петь отец, убивали сыновей за куда меньшие провинности. Хард Сказочник конечно не Зигфрид — победитель драконов и не могучий Беовульф, но из дома родного сына выгнать - это с него станется.

 Страстное желание победить смерть и оживить мёртвую девушку продолжало жить в душе Балдуина. Только оно позволяло вытерпеть абсурд каждодневного существования и тяжёлых испытаний, выпавших на долю злосчастного рыцаря. Другие рабы его сторонились и избегали, как люди сторонятся и избегают опасного зверя. Работу и обязанности Балдуин выбирал себе сам и тщательно их выполнял. Это была черта его характера — всё делать хорошо. Здоровяк Свейн лысого не трогал, предпочитая утверждать свою власть за счёт других людей. Балдуин спать устроился у овечьего загона, а не в душном доме, где поедом заедали вши. Свейн не возражал. Раб ни куда не денется. Человеку в одиночку в этих землях не выжить. Кроме того норвежец имел возможность неоднократно убедиться в чуткости сна лысого раба. Двуногая собака во дворе — это всегда хорошо. Здоровяк любил поспать и спал крепко. Душа словно вылетала из тела, за что несчастный Свейн не раз бывал бит приятелями, когда засыпал в карауле.

 На второй день пути долина реки выположилась. Густые заросли горной ивы сплошным ковром покрыли берега. Пошли на вёслах, хоть течение было сильным. Следов пребывания людей по-прежнему не было. Картина навевала тоску и уныние: пустые, безлесные, каменистые склоны, покрытые разноцветными пятнами лишайников и мха, зарослями низкорослых, стелющихся по земле кустарников. Когда день кончился, Баран и Гарди вновь призвали к себе разговорчивого дикаря. Тот сразу понял о чём пойдёт речь и показал норманнам согнутый палец, потом немного поколебавшись только верхнюю фалангу указательного пальца. Ночевали на берегу. Вокруг в траве было много олених черепов. Охотник ткнул в кости рукой и несколько раз произнёс: «Саам, саам». Что он имел в виду? То ли оленей зовут саам, то ли этих животных саамы убили.

 Берега реки отступили, и корабли оказались в озере. На продуваемой ветром высокой береговой террасе среди побелевших от времени рогатых олених черепов показались с десяток разбросанных в живописном беспорядке человеческих жилищ из шкур и жердей, похожих на неопрятные птичьи гнёзда. Синий дым длинными полосами висел над стойбищем. «Саам, саам!» - закричали в возбуждении пленные дикари, показывая руками на террасу. Викинги радостно загоготали и налегли на вёсла. Драккары понеслись к берегу.
 На Баране была длинная франкская кольчуга двойного плетения. Чтобы продемонстрировать дикарям могущество, викинг позволил ударить себя в грудь копьём с костяным наконечником. Больно конечно, но что поделаешь. Лучший способ подавить волю к сопротивлению — показать свою неуязвимость и беспощадность. Баран громко рассмеялся в лицо нападавшему, выхватил стальной меч и одним длинным движением руки от бедра снёс дикарю голову. Не успело тело упасть на землю, викинг поразил смертоносным мечом ещё двух воинов, не переставая хохотать как безумный. Это всегда вызывало нужный эффект. Дикари бросили оружие и попытались удрать. Их не ловили. Мест для рабов на драккарах не было.
 Шкур в стойбище саамов оказалось достаточно. Драккары нагрузили с верхом. Тюки с пушниной возвышались над бортами и мешали грести. Рядом с оленьими черепами легли тела людей, съевших этих оленей. Духи всегда возвращают своё. Таков закон земли.


 По расчётам ярла корабли Барана и Гарда уже должны были вернуться. Но путь добытчиков не близкий, полярные воды коварны. Задержка в одну-две недели вполне возможна. Сынок Болли в делах рвения не проявлял, предпочитал сидеть дома. Отца избегал, большую часть времени пропадая возле кухни. «Никак наесться не может, или тут кроется другая причина?» - иногда задумывался старый ярл, но всегда находились десятки дел, отвлекающих его от беспокойных мыслей. Человек хуже всего видит, что твориться у него ближе носа, хоть происходит всё на его глазах. Харду приятно, что его женщина безропотно взяла на себя заботу о несчастном Болли, за столом откладывает сыну лучшие куски и обстирывает. День стал заметно короче. Вечерами приходится жечь жировые лампы. Женщины пряли и болтали. Жужжала прялка, руки привычно тянули нескончаемую нить. Высокие голоса вплетались в серое неокрашенное полотно, распяленное на деревянной раме ткацкого станка. Меж людей бродила недавно ощенившаяся сука Герда с розовыми сосками попарно будто рожки, торчащими из отвислого живота, и выпрашивала ласку. Уловы были хорошими. Еды хватало и людям, и собакам. Ярл Хард играл в хитроумные тавлеи с жрецом Ормом и всё время выигрывал. От этого настроение у старика портилось и пропадал интерес к состязанию. Всегда заранее знать результат схватки скучно! Попытка вовлечь в игру Михаила провалилась. Франк был слишком тупой для высокого искусства божественной игры на клетчатой доске, едва разучил правила. Кэйа лучше играла в детстве. Сейчас девчонку за доску не усадишь, продолжает изнурять себя охотой и воинскими упражнениями, даже с лица спала, но это только пошло ей на пользу. Синие глазищи так и полыхают на похудевшем лице. Чего этим женихам надо? С такой женой как его младшая дочь ни одна беда не страшна! Как легко вышвырнула здоровенного мужика в грязную канаву, словно расшалившаяся девчонка надоевшую тряпичную куклу. Пожалуй и телом, и умом его младшенькая посильнее сынка будет. Ей бы надёжного мужика и можно с лёгким сердцем готовиться в Вальхаллу. Конечно, Хард помирать пока не собирался, но старики любят перед близкими поговорить о собственной смерти.

 Умный Баран не позволил взять на борт баб из стойбища. По опыту знал, что это хорошим не кончится. Мужики обязательно передерутся из-за женщин. Но воспротивиться плотским утехам на берегу был бессилен, да и не пытался. К чему? Пусть молодые вдоволь потешат горячую кровь. Сам таким был.


 Полная луна сменилась убывающей, а заносчивого охотника Чувкасы с дочерью не было. Измучился шаман. Потерял покой и сон. Стоило закрыть глаза, пред ними возникало белое и нежное, как мясо молодой куропатки, тело девушки. Чтобы дух Тонрак набрал силу, Айнханна дал кровавую жертву, убив собаку, увязавшуюся за его волокушами от стойбища на Больших озёрах. Результата не последовало. Видно сильно ослаб дух-покровитель, странствуя между мирами. Осталось дать Торнраку по-настоящему сильную еду. Самая сильная еда для духа — сладкая человечина. Люди рассказывают, что в старые времена легендарный шаман Тыхтух Россомаха дал в жертву своему духу сына и обрёл невиданную силу. Но сыновья Айнханна давно выросли и кочуют отдельно. Жаль духу нельзя отдать старых жён. Любое существо, по воле луны исторгающее из себя кровь, считается нечистым и не может быть поднесено небесам. Айнханна Хорёк даст своему Торнраку такую жертву, которую ни один другой шаман не давал — часть себя. Предстояло решить какой частью тела можно умилостивить закапризничавшего духа. Айнханна хотел пожертвовать мизинцем, но такая подачка великому духу показалась слишком ничтожной. Его дух не такой, чтобы дешёвкой удовлетвориться.

 Обретение духа-покровителя досталось Айнханна непросто. Их отец Унак Чайка был слабый шаман. Камлать не любил и не умел, лечил людей травами и заклинаниями. Не помогли травы самому Унаку — умер рано. Прежде чем уйти, научил их с младшим братом Тыпхином Куропаткой всему, что знал сам. Первым искать Торнрака отправился Айнханна. Была зима. Солнце почти не подымалось из-за гор. Длинными ночами на близком небе, затмевая звёздный свет, полыхали костры полярного сияния. В тундре было холодно и страшно. Сколько не скитался сын шамана, ничего кроме голода не почувствовал, никого не нашёл, чуть не умер. С горечью в душе и обмороженным лицом, едва живой вернулся в стойбище к жене и ребёнку.

 Настала очередь младшего. Куропатка быстро обрёл духа-покровителя. По рассказу дух Тыпхину явился в обличье корня карликовой берёзы. После недели странствий брат лежал в забытьи, не осознавая жив ли он ещё или уже умер. Дул сильный ветер, вырывая из тундры пласты наста. Внезапно у головы юноши из-под снега вынырнул толстый побег с руками-ветками и морщинистым, как старая кора, лицом. Дух стал корчить человеку рожи и говорить какие-то слова на таинственном языке, похожем на завывания ветра в снежных застругах. Испугался Куропатка, выхватил нож, попытался ударить духа. Упал драгоценный нож в снег. Бросился Тыпхин на корень, принялся с ним бороться. Долго сопротивлялся своенравный Торнрак, царапал лицо. Не сдался будущий шаман, окровавил ногти на руках, но оторвал ветку от спины духа, выставил её перед собой и смело сказал:
- Ты Капогин — дух лесов. Я узнал тебя и назвал твоё имя. Теперь ты в моей власти. Отныне ты будешь являться по первому моему зову и служить мне. В залог я оставляю себе твою ветку.
Берёзовую ветку шаман Тыпхин зашил в пояс и никогда с ней больше не расставался.

 Узнав, что младший брат мужа вернулся с успехом, молодая жена Айнханна стала попрекать его в том, что он никудышный охотник, неспособный прокормить семью, что он начисто лишён дара, коли не может обрести духа-покровителя. Но Айнханна легко отговорился: «Слушай меня, глупая женщина, и передай мои слова всем людям стойбища. Духи не хотят, чтобы я стал охотником. Я искал своего духа не в том месте. Мой могучий Торнрак живёт далеко. Он зовёт меня, я его найду и стану самым великим шаманом, который только жил на земле Людей!» А про себя подумал: «Младший брат потерял нож из драгоценной меди, взамен обрёл жалкую палку. Я буду странствовать пока не найду такого духа, который в знак покорности даст мне много вещей. Пусть неверующие в мою силу сдохнут от зависти. А первой будет моя сварливая жена».

 Айнханна оставил жену с новорожденным сыном на брата и ушёл в сторону гор ещё до рассвета. Провожали его только голодные собаки. Стоял жуткий мороз, но будущему шаману не было холодно. Не терпелось обрести духа-покровителя. Занащенный зимними ветрами снег был твёрдым, как моржовый клык. Юноша решил - дух-покровитель из крепкого камня будет сильнее деревянного Торнрака младшего брата. Страдая от приступов голода и рези в пустом животе, семь дней просидел Айнханна среди холодных камней, умирая и оживая. Пил воду из снега, который топил теплом своего тела. Воды было мало. Никто не вышел из мёртвого камня навстречу шаману. Отчаялся Айнханна. Побрёл куда глаза глядят. Пути домой для него не было. «Лучше умру, чем вернусь в стойбище с пустыми руками. В горах нет моего духа, буду искать в другом месте, - решил юноша, - погибну, но добьюсь своего».
Решил Айнханна спуститься к Великой незамерзающей солёной Воде. Может там ждёт его дух-покровитель?
 Великая Вода парила. Белые струи подвижные, как морские водоросли, подымались в сером безбрежном пространстве из неба и воды. Почти сразу на пляже из круглых галек Айнханна набрёл на полусъеденую тушу моржа. Мясо размокло в солёной воде и воняло мочевиной, но впервые за много дней юноша наелся. Айнханна заснул рядом с падалью, хоть каждый знает, что делать этого не следует. Очнулся от того, что кто-то дёргал его за парку, сердито урча. «Торнрак», - подумал шаман, но это был всего лишь голодный песец. Юноша с трудом сел. Голова кружилась. Туши моржа рядом не было. «Унесло водой, - равнодушно подумал Айнханна, - наверное я скоро умру». Хотелось пить. Он повернулся вслед песцу, уносящему клок от его меховой одежды, и увидел его — своего Торнрака!

 Дни увеличивались, пока не слились в один длинный и томительный день. Ночи без тьмы измучили Кэйю. Чудесный голос, зовущий любить, звучал в голове непрестанно. Она не могла напеть мелодию, пересказать слова неведомой речи, но они навсегда поселились в её голове и сердце. Напрасно пыталась обмануть себя усталостью.
 Вчера на охоте подстрелила косулю. Маленькое тело, пронзённое её стрелой, упало в траву. Животное было ещё живо и пыталось подняться на ноги, когда девушка подбежала, чтобы перерезать ему горло и прекратить страдания. Прежде чем умереть, олень посмотрел ей в глаза. В его взгляде Кэйя прочла ту же тоску, что день и ночь сжигают её сердце. Девушка заплакала и ударила ножом.

 Айнханна решил, что Торнрак сделан из снега и льда. Белая фигура сидела на корме огромного каяка, вмёрзшего в кусок ледяного поля, принесённого с севера. Страх обуял Айнханна, ноги задрожали. Юноша знал, что должен вступить в схватку с неведомым духом и победить его. Будущий шаман потрогал самый сильный отцовский амулет — коготь белого медведя, хотел произнести заклинания, но неведомая сила склеила губы. По-звериному зарычав, Айнханна побежал к Торнраку, каждый миг опасаясь, что видение исчезнет, и ему придётся начинать поиски сначала. Но Торнрак не исчез. Льдина, на которой он приплыл из неведомых земель, больно толкнула шамана в ногу. От боли рот Айнханна раскрылся, стал выкрикивать слова на языке духов, который вдруг шаману стал понятен. «Эй, эй, эй! - кричал шаман, - Я Айнханна. Я твой хозяин. Я тебя не боюсь!» В каяке было полно снега и льда. Торнрак не пытался убежать, неподвижно сидел на корме и смотрел на шамана мёртвыми глазами из голубого льда. Замёрзшие волосы, цвета лишайника, торчали вокруг белого, как снег, лица с чёрным провалом рта...

 ...Молодой шаман очнулся от качки. С трудом поднялся на четвереньки. Ветер. Каяк медленно несёт течением по Незамерзающей воде. Чёрная стена берега скользит вдоль борта. Колотушкой шаманского бубна бьют волны о скалы. Торнрака рядом не было. Во рту солоно от крови. Вспомнил, как бросился на злого духа, вцепился в рыжие, замороженные волосы и потянул на себя. Торнрак сопротивлялся. Шаман дёрнул сильнее. Неожиданно дух бросился на Айнханна и повалил его на спину. Торнрак был тяжёлый. Дышать стало нечем. Шаман почувствовал, что умирает, от бессилия зарычал и вцепился зубами в белое ледяное лицо с чёрными пятнами от глубоких язв... Потом в памяти был провал. Но очевидно, он победил Торнрака, иначе дух не оставил бы ему свой каяк. Айнханна осмотрел добычу. Каяк оказался не из льда. Подо льдом был деревянным. Таких толстых деревьев, какие дух использовал для постройки корабля, на земле не растёт. Может они растут в земле духов, куда его сейчас несёт волшебный каяк? Айнханна задумался - нужно ли ему в страну Торнраков. Кем он там будет - простой смертный среди могущественных. «Нет, - решил он, - я не буду последним. Лучше я стану самым сильным среди людей!» Шаман прикрыл глаза и забормотал заклинания на языке духов, призывая своего Торнрака направить волшебный каяк к берегу. Душа шамана легко вывалилась из чрева и отправилась странствовать между мирами. Дух-покровитель его услышал и повиновался. Волны прибили каяк к берегу.

 У Харда заболел зуб. Подумаешь зуб. Пустяковое дело для настоящего мужчины. В сагах Харда Сказителя герои не такое выдерживали. Но то в сагах. Морду Сказителю разнесло так, что половиной лица стал похож на моржа. Эта чужая половина дёргала, пронзала тело болью от макушки до кишок, заставляла выть волком, взывая к богам об избавлении. Не слышат вопля страждущего равнодушные боги.
 Жрец Одина Орм, достался Харду в «наследство». Честолюбивый Орм подталкивал ярлов на мятеж против конунга Харольда Косматого, чтобы стать верховным жрецом при новом конунге. После неудачной для них битвы при Харфсфьёрде, увязался с Хардом Сказителем на север. По здравому размышлению, свой жрец Одина Харду без надобности. Ярл в изгнании - птица не высокого полёта. С простыми обрядами почитания предков справляется сам. Другое дело жрецы мудрого Одина. Уж слишком суров и требователен их Бог. Потому состоят эти жрецы при конунгах. Кто ещё обеспечит кровавую человеческую жертву их беспощадному богу? С другой стороны, жрец на службе у любого вождя делает этого вождя более авторитетным, пусть командуешь ты сотней баб и ребятишек, а воинов у тебя меньше чем пальцев на двух руках - остальные погибли, либо сбежали в викинги.
 Когда зуб только заболел, чернявый христианин тут же предложил его вырвать. «Себе рви!» - сказал сердито ярл монаху и пошёл за помощью к жрецу Одина. Знаток волшебных рун заглянул в рот к Харду, поморщился и сказал, что для его Бога справиться с больным зубом — пустяк. Пусть только ярл даст людей и дерева, построить вокруг алтаря Одину хоф — храм достойный могучего Бога. Орм заводил речь про хоф всякий раз, когда у Харда возникала потребность в помощи Одина. Ярл обещал, но всегда находились дела более важные для выживания маленькой общины, чем строительство храма. На этот раз Орм, наученный горьким опытом прежних пустых обещаний и посулов, потребовал, чтобы ярл поклялся перед Одином своей удачей. Доведённый зубной болью до отчаяния, Хард сказал: «Если боль к утру пройдёт, клянусь тебе, могущественный Один, на дом для твоего алтаря срубить рощу в Овечьей гавани и самому вместе со всеми своими людьми принять участие в строительстве хофа!» «Клянись удачей!» - потребовал беспощадный жрец. «Клянусь», - неохотно сказал ярл, до последнего надеющийся увильнуть от обязывающей клятвы. Орм начертил на лице ярла магические руны, дал выпить вонючей настойки из грибов, и велел ложиться спать. От чудесной настойки из мухоморов язык онемел, в голове привычно закружилось, боль утихла.
Боль вернулась, едва ярл переступил порог собственного дома. Хард, немного поколебавшись, допил настойку. Мир распался на части. Душа отправилась в странствие. «Могущественна власть одноглазого Бога. Хорошо, что не позволил рвать зуб...», - думал Хард, отлетая в пространство между мирами.
 Хард проснулся от боли. Щека раздулась, как брюхо овцы, обожравшейся росяным сеном. «Хрен на воротник болтуну Орму с его одноглазым богом, а не храм!» - зло подумал ярл и испугался своих мыслей. Бог мог услышать нечестивца и жестоко покарать. Хард отправил Болли к жрецу за новой порцией настойки из грибов и стал мотаться по дому, держась за опухшую щёку и тихонько подвывая. Старая Ода попыталась лечить хозяина чесноком, но он так на неё наорал, что бедная женщина спешно удалилась со слезами на глазах. Вернулся сын и передал слова жреца, что если сегодня ярл ещё выпьет настойки, его душа навсегда покинет тело. «Будь ты проклят, обманщик, - прошипел Хард, - лучше навсегда затеряться в потусторонних мирах, чем терпеть эти муки».
 Хард продержался двое суток. Находил короткие мгновенья передышки от боли только под действием настойки из грибов. Стоило душе вернуться в тело, муки возобновлялись с новой силой. На третьи сутки ярл призвал христианина, выпил настойки, сказал: «Рви!» и открыл рот.

 В каяке злого духа не оказалось ни крошки еды, но там было много иных замечательных вещей. «Наверное Торнраку не нужна пища!» - подумал шаман. Сил вытащить на берег вмёрзшую в лёд лодку не было. Весь короткий день перетаскивал на пляж из гальки доставшееся ему добро. Выбился из сил. Наколол льда ножом, найденным в каяке, развёл костёр на борту лодки, натопил воды в блестящей, как лёд, кастрюле из неведомого металла, впервые за много дней напился и провалился в сон. Вначале Айнханна было хорошо - тепло и покойно, но скоро явился Торнрак и стал отбирать свой каяк. «Я тебя победил, - сказал духу шаман, - ты должен мне повиноваться!» Но Торнрак только рассмеялся в ответ, схватил за грудь Айнханна и стал душить. От тела Торнрака исходил нестерпимый жар. Страх обуял Айнханна. Шаман соскочил на ноги, задохнулся дымом. Каяк горел. От жара кожаную одежду стянуло. Юноша выпрыгнул из лодки, ударился грудью о землю, и его душа вновь вылетела из тела.
 Торнрак забрал свой каяк. Пропала кастрюля и остальное добро, что Айнханна не успел из него вытащить. Утрата вещей огорчила шамана, но более всего встревожила мысль - кто взял верх в схватке он или Торнрак? Кто кому будет служить?
 Полная луна на небе сменилась узким месяцем. Лицо шамана почернело от мороза, а глаза всегда будут слезиться. Но мысли о смерти оставили Айнхана. Непонятная сила гнала вперёд. Только ему - шаману Айнханна духи дали столько добра, что ни в один пояс не зашьёшь. Это не жалкая берёзовая ветка младшего брата. Отныне он будет повелевать духами и людьми.

 Тёплый ветер с моря успел съесть прочную корку с поверхности снега, когда страшная фигура в обгорелой одежде, оставляя за собой глубокий след от гружёных саней, показалась ввиду стойбища на берегу Реки Людей. Первыми её увидели собаки и ребятишки. С криками: «Мертвец ожил! Мертвец ожил!» ворвались в неправильный круг из снежных хижин. Иногда ожившие мертвецы с глазами цвета льда забредали к Настоящим Людям. Старики рассказывали, что если такого мертвеца сразу не убить, от него произойдут многие несчастья. Срывая с наконечников копий чехлы из оленей кожи и прилаживая стрелы на тетивы луков, мужчины выскакивали из хижин. «Я пришёл с нужной стороны. Я пришёл с нужной стороны холма!» - прокричала приветствие чёрная фигура на языке Людей. Кое-кто узнал голос юноши, который много дней назад ушёл искать своего Торнрака и исчез. Тех, кто узнал этот голос, охватил страх. Люди стали жаться друг к другу и говорить: «Дух в чёрной одежде идёт к нам. Дух того кто мёртв. Что нам делать?» Собаки глухо ворчали, но не лаяли и не пытались укусить. Женщины украдкой выглядывали из отверстий в стенах снежных хижин, проделанных оттепелью. Завидев группу вооружённых людей, человек закричал: «Это же я, Айнханна! Я не злой дух. Я обрёл своего Торнрака и стал могучим шаманом. Мой Торнрак дал мне много амулетов! Идите посмотрите!» Но люди сказали: «Лучше это существо, притворяющееся человеком, убить!» и стали готовить копья. Тогда чёрный призрак закричал: «Я сын шамана Унака, старший брат Тыпхина Куропатки. Позовите Куропатку. Он меня узнает! Позовите мою женщину, пусть она даст мне еды и воды!»

 Из большой иглу, стоявшей поодаль, вышел Тыпхин Куропатка в шаманской шапке с крыльями и поясе, увешанном амулетами, главным из которых была ветка берёзы, зашитая в нарядный чехол из кожи лосося. За его спиной робко жалась жена Айнханна. Шаман Тыпхин был умным человеком, мудрее многих стариков, хоть был их моложе. Он пристально вгляделся в чёрное лицо человека, пришедшего из тундры. «Это же человек! Разве не чуете, как от него пахнет дымом? Разве не видите, как обгорела его одежда и лицо, как слезятся его глаза? - закричал громко Куропатка людям из стойбища, - Я узнаю этого человека. Это мой брат Айнханна Хорёк. От него нам не будет беды!»
 Ох, как ты ошибаешься, молодой шаман. Лучше бы охотники из стойбища убили ожившего мертвеца. Много бед и несчастий не свалилось бы на головы Настоящих Людей.
 Тыпхин в знак уважения коснулся рукой земли у ног старшего брата, выпрямился, широко улыбнулся, так что глаза превратились в узкие щелки, и хлопнул Айнханна по плечу как равного. Не понравилось такое приветствие шаману, но стерпел он обиду, только губы скривил. Напряжение спало. Охотники, радостно переговариваясь, обступили братьев, с любопытством поглядывая на тяжёлые волокуши. Из снежных хижин высыпали женщины и дети. Потянулись старики. Люди столпились вокруг человека, вернувшегося из объятий смерти и обретшего покровителя. Наступила самая торжественная минута, ради которой Айнханна претерпел столько мук. Острым стальным ножом, отобранным у Торнрака, шаман перерезал верёвки, стягивающие большой вьюк из лохматой шкуры медведя. Чтобы не портить верёвку, мог бы развязать верёвки сам или попросить это сделать встречающих его охотников, но он достал нож. Такого длинного ножа ни у кого нет. Всё время пока тащил добычу по размякшему снегу ярко в деталях представлял, как сверкнёт на солнце нож, как распадутся верёвки и добро — его добро, которое он отобрал у духа с замороженными глазами, предстанет на всеобщее обозрение. Айнханна мечтал о восхищённых взглядах, которыми его наградят люди из стойбища, представлял, как завистью загорятся их глаза, как любая женщина, которую он захочет, глядя на его богатство, бросит ради него мужа, как хитрые отцы будут приходить к нему, расхваливая и предлагая своих незамужних дочек за любую из его вещей. Верёвки лопнули, шкура раскрылась. На мох, клочками торчащий из-под снега, посыпались вещи.

 Страх вновь охватил сердца людей. Никогда ни один шаман не возвращался из странствия за Торнраком с такими дарами. Даже знаменитый Тыптух, пожертвовавший духу сына. Чего там только не было: блестящие как солнце кастрюли, острые ножи из серого металла, чёрные топоры с хищными лезвиями, наконечники для стрел и копий. Невиданное возбуждение овладело людьми. Они не видели столько прекрасных вещей. Такого существовать не могло. Возгласы восхищения срывались с уст соплеменников, ещё недавно считавших Айнханна плохим охотником, порченным, ни на что неспособным человеком, которого из жалости кормят удачливые соседи. Желая ещё больше поразить собравшихся людей, шаман развязал невзрачный на вид мешочек и высыпал на ладонь пригоршню ярких, как цветы в летней тундре и прозрачных словно лёд, шариков. Страх ушёл из людских сердец. Не мог Торнрак, создавший такую красоту, быть злым. Всем хотелось любоваться разноцветным сиянием.

 Охотники осмелели, пользуясь тем, что руки Айнханна заняты, стали брать и передавать друг другу замечательные дары Торнрака, громко восхищаться тонкостью работы, остротою лезвий. Всем захотелось потрогать чудесные вещи, но людей стало слишком много, вещей не хватило. Тогда они стали выхватывать предметы друг у друга. Каждый захотел посмотреть и потрогать как можно больше. Айнханна наконец ссыпал цветные шарики стеклянного бисера в мешочек и крепко завязал шнурком. Несколько драгоценных шариков упали в снег, и были затоптаны толкающимися людьми. Шаман попытался навести порядок и сложить дары Торнрака в свою волокушу. Но едва ему удавалось убрать какую-нибудь вещь в тюк, её снова хватали чужие руки, и она опять начинала гулять по кругу. Отчаяние и злость охватили Айнханна. Он видел только руки чужих людей, хватавших то, что принадлежало ему и только ему — человеку, победившему злого духа. Молодой шаман стал отбирать вещи, толкаться, визгливо выкрикивая проклятия в уши обезумевших людей. На его лице появилось выражение ярости, чтобы остаться на нём навсегда.

 Тыпхин Куропатка с облегчением смотрел на вернувшегося брата.  Больше не придётся одному кормить его женщину и ребёнка. Недавно на охоте на морского зверя духи моря забрали единственное копьё Куропатки. Тыпхин знал и чтил законы племени. Всё что принёс Айнханна— принадлежит Айнханну, но не может один человек владеть большим, чем ему нужно для жизни! Брат плохой охотник. Тыпхину новое копьё было нужно, чтобы выжить. Зачем брату лишнее? Ну возьмёшь ты одно копьё в правую руку, другое в левую, а остальные чем держать будешь? От первых Настоящих Людей существует правило: каждый должен делиться с соплеменниками всем, что у него есть. Поэтому Куропатка не колеблясь выбрал из вьюка наконечник для копья, добавил к этому кастрюлю для их с братом женщины и отправился к своей иглу. Он сделал только то, на что имел полное право. У брата оставалось ещё пять наконечников. Это больше чем достаточно одному человеку. Закон не нарушен.

 Айнханна смотрел, как брат присвоил себе его вещи. «У меня уже столько никогда не будет, - с ужасом подумал шаман, - а если кому-нибудь захочется забрать остальное? Он что, тоже имеет право на это? Так у меня ничего не останется! Я стану как обычный человек».
 Не успел Тыпхин отойти на десяток шагов, как Айнханна выхватил из-за пояса длинный нож из железа, догнал брата и ударил его острым лезвием в плечо. Он действовал так быстро, что никто не успел его остановить. Тыпхин обернулся и свободной рукой зажал рану, из которой хлестала кровь. В глазах младшего брата застыли обида и удивление. На несколько мгновений воцарила зловещая тишина, прерываемая только тяжёлым дыханием Айнханна и детским плачем из соседней иглу. «Слушайте и запомните, люди! - закричал новый шаман, страшно вращая гнилыми глазами, - Отныне будет так: всё что принадлежит одному человеку - это его и только его. Всё, что у меня есть, - это моё. Никто не смеет это брать. Запомни, Куропатка, если ты будешь со мной спорить об этом, ты умрёшь! Я забираю у тебя мою хижину, мою женщину и ребёнка. Железный нож, который дал мне мой Торнрак, сильнее твоей жалкой ветки. Уходи прочь из стойбища!»
 Страх охватил Настоящих Людей. Новый шаман отменил древний закон. Если бы это сделал обычный человек, его бы сочли сумасшедшим и убили, как всегда поступали с безумцами. Но это был шаман, обладатель многих амулетов, который на виду всех победил другого. Крепкий нож сильнее мягкой ветки, с этим не поспоришь. Тыпхин не был трусом, но в глазах брата прочёл нечто, не позволившее его ослушаться. Он выпустил из рук кастрюлю и наконечник, молча ушёл прочь, оставляя на снегу капли красной крови, похожие на сладкие ягоды брусники. Люди бросили вещи шамана и спрятались в хижинах. Зловещее молчание повисло над стойбищем.

 Айнханна забрал тюк и ввалился в свою прежнюю хижину. Жена встретила его испуганным взглядом. Попрекать больше несмела. Новый шаман сбросил сожжённую одежду, долго и жадно ел. Незнакомый, покорный и испуганный вид женщины вызвал желание. Ребёнок плакал, но Айнханна было всё равно.
 Утро его встретило тишиной. Люди из стойбища исчезли. С ними ушла его женщина и ребёнок. Страх остаться одному вкрался в сердце шамана, но в чуме было полно оленьего мяса, и он решил выждать…

 Недоброе предчувствие овладело людьми. Злой дух вселился в шамана. Старики говорили, что в голове Айнханана надо сделать отверстие, чтобы Торнрак из неё вышел, но смельчаков не нашлось. Пришлось, бросив мясные ямы, откочёвывать к местам весенней охоты, хоть время ещё не пришло. Еды стало не хватать. На новом месте заболели жена и ребёнок Айнханна, следом за ними многие другие люди. Заболели все, кто пытался помочь друг другу, приносил несчастным воду и еду, разжигал огонь в их чуме. Болезнь развивалась быстро. У людей ломило кости, краснели глаза, разжижались и вытекали из носа мозги. Многие умерли. Скоро хоронить умерших стало некому. Тела выбрасывали из чумов, и они лежали в снегу чёрными куклами. Потом одна женщина сказала другой: «Шаман Айнханна установил новый закон. Мы его нарушили. Его Торнрак нас наказал. Поедем в наше прежнее стойбище — повинимся. Может он нас простит». Женщина немного помолчала и добавила: «И там наши мясные ямы. Будет чем накормить детей».

 Когда жалкие людишки приползли к его ногам, Айнханна возликовал. Он не боялся болезни, которой его Торнрак поразил непокорных. В мясных ямах было много еды, шаман хорошо питался и не заболел. Сбылось всё, о чём он мечтал. Люди его боялись и слушались. Он брал всё, что хотел, даже с тел умерших. Охотники несли в его чум лучшие куски добычи. Прежняя ворчливая жена умерла, он взял двух новых, и они из страха и корысти подчинились ему. Жалкий шаман Тыпхин Куропатка больше не смел поднять на него глаз.
 С тех пор прошло много лет. Неблагодарные люди забыли о его могуществе и времени Большой Боли, поразившей их. Придётся им напомнить.

 Орм явился в длинный дом, служащий правителю резиденцией, с новыми рунами, призванными избавить ярла от зубной боли. К удивлению жреца, Хард встретил его опавшей щекой и хорошим настроением. «О ярл, - возликовал Орм, - вижу мои руны и жертвы всемогущему Одину помогли! Когда ты приступишь к строительству хофа моему Богу?» «Ступай ты в жопу со своими жертвами и рунами, - неожиданно вспылил ярл, - мне не они помогли!» Ярл широко разинул рот, оттянул припухшую щеку пальцем и показал кровавую дыру между жёлтыми зубами. Через мгновенье Хард пожалел о несдержанности. Но слетевшие с языка слова вернуть труднее чем выпущенную из лука стрелу. Жрец Одина ушёл, бормоча под нос угрозы.
 «Одноглазому богу завтра принесу искупительную жертву, а деревья пригодятся самим», - решил ярл и широко зевнул. Христианин вырвал зуб на редкость искусно…

333


Рецензии
Здравствуйте, Иннокентий. Опять сумели поразить меня этой погоней под низкими тучами, отличным знанием менталитета скандинавских воинов.

Хочу поделиться некоторыми мыслями. Будучи в городе Осло, я посетил музей, где выставлено два драккара, выкопанные из курганов. У меня была возможность внимательно их рассмотреть.

Первое - ни одно судно не имело лавок для гребцов. Только палуба сделанная из коротких дощечек, вставленных между бимсами. Дощечки, вероятно, изготовлены методом раскалывания коротких чурок. Но лавок нет.
Сначала я подумал, что лавки сьёмные, как это бывает на лодках. Но, осмотрев оба борта, я не нашёл инчего, за что можно было бы зацепить концы лавок. Причём, комплект корабля быд полным. И мачта, и рей, и подставки для мачты и рея. И вёсла, сложенные на специальные подставки вдоль бортов. Нет только лавок.

Приходилось читать, ч где-то в Дании тоже стоит хорошо сохранившееся судно. И на нём тоже нет лавок. Некоторые исследователи утверждают, что гребцы сидели не на лавках, а каждый на собственном сундучке для вещей.

Я прочёл множество саг, но нигде не встретил никаких упоминаний ни о лавках, ни о сундучках.

В саге о Сверрире длина судов измеряется в лавках для гребцов. Например Мариин корабль был очень длинным - 33 лавки. Но это в нашем переводе написано лавки. А что написано в оригинале? Румы. А Румы это что?

Закралась мысль, а не гребли ли они стоя?

В принципе логично. Чем выше стоишь, тем выше надо делать вёсельные порты, тем меньше вероятности, что через них хлынет вода при шторме.

Но на глазок мне было трудно прикинуть, насколько корабль погружается в воду, и в каком положении удобно грести.

Этот вопрос легко можно было бы решить экспериментально. Построить точную копию судна. Высота вёсельных портов известна. Все параметры вёсел известны, ведь вёсла сохранились. Построить копию, спустить её на воду и посмотреть, удобно ли грести стоя. Если нет, тогда, какой высоты должны быть сиденья для гребцов.

Но мне ничего не известно о подобных экспериментах. Хотя, копии этих судов участвуют даже в регатах.

Ещё в сагах часто встречается загадочное боевое прикрытие. Что это такое - не знаю. Но в саге о Сверрире перед боем на судах убирают шатры и ставят боевое прикрытие. Значит, это что-то непостоянное, устанавливаемое только на время боя.

Известно ли вам что-либо на эту тему?

Михаил Сидорович   05.03.2019 12:02     Заявить о нарушении
Здравствуйте, Михаил. Тоже пытался разобраться в утройстве драккаров. Пересмотрел множество документальных фильмов. Всё же современные реконструкторы склоняются, что гребли сидя. Могу представить что сидели на чём-то вроде современного водонепроницаемого мешка из кожи, заполненным личным барахлом, как используют современные водники. Что бы мы не предположили, без находок это будут только допущения. За боевое прикрытие я принял парус, растянутый как тент. Его делали из шерсти плотной вязки. Доподлинно известно, что на парусных кораблях использовали подвесные койки для сходных целей. Такой тент скроет воинов от вражеских лучников, и возможно ослабит или задержит чужую стрелу.
Из переписки с Вами понял как велика роль стериотипов, в попытке представить и воссоздать прошлое. Человеку свойственно воспринимать мир через призму своих представлений и своего опыта. Как бы я ни пытался влезть в чужую шкуру, моё невежество торчит из всего, что написал. Остаётся утешать себя тем, что даже учёные мужи в вопросах истории не могут прийти к единому мнению.
Я, по возможности, стараюсь не врать. Впрочем, к материальному миру художественного произведения надо относится не серьёзней, чем к антуражу фантастических романов, где люди, покорившие космос, расхаживают с мечами.
Если человек заинтересуется той эпохой и теми технологиями, полезет в учебник, я как бывший учитель труда буду рад.
Беседа с Вами доставляет истинную радость и заставляет думать. С уважением,


Иннокентий Темников   05.03.2019 13:18   Заявить о нарушении
Вы были в Венеции? Там гондольеры всегда гребут стоя.

Михаил Сидорович   05.03.2019 14:07   Заявить о нарушении
В Венеции не был. Возможно, Вы правы, викинги гребли стоя. Знаю точно, что реконструкторы, ходящие на копиях драккаров, сидят. Или их заставить встать некому, или им лентяям грести сидя удобнее. Понимаю "удобнее" не аргумент. Китайцы до сих пор едят палочками, хоть ложкой удобней.
Мои герои застряли в Норвегии. Думаю как вернуть их в цивилизованный мир. Через Атлантику быстрее, по пути из варяг в греки интересней. Текст и так неимоверно разросся. Тут ещё Карл Толстый со своей трепанацией висит. Балдуин должен вернуться в Париж через пять, максимум семь месяцев, а то у меня вся хронология истории разваливается.

Иннокентий Темников   05.03.2019 15:15   Заявить о нарушении
Торопитесь, пока место вожака викингов вакантно.)))

Михаил Сидорович   05.03.2019 16:06   Заявить о нарушении
Значит, сидя, грести удобнее. Осталось только добыть чертежи сидения.

Михаил Сидорович   05.03.2019 16:43   Заявить о нарушении