А. Глава первая. Главка 7

7


     Комната была погружена в полумрак. Лиловые лучи солнца почти не пробивались сквозь плотно задёрнутые шторы и лишь контурами намечали деловито разбросанные по сторонам детали обстановки. Я мельком заметил вычурное тонконогое кресло и столик с побрякушками, завёрнутую пологом постель, нелепый умывальник. Не это приковало моё внимание. Единственным источником света в помещении была лампадка под огромной зловещей иконой Богоматери, бросавшая косые красноватые отблески на стену. Икона, казалось, занимала весь угол рядом с кроватью и нависала угрожающе, будто вот-вот готовая сорваться. Я застыл на месте, не успев сделать и нескольких шагов. Перед иконой, спиной ко мне, опустившись на колени и преклонив голову, стоял Плешин. Он молился.
     Увидеть это было настолько же неожиданно, как увидеть, скажем, волка, прислуживающего человеку. Нет, куда более неожиданно. Подобное просто не могло иметь места. Плешин не мог молиться. Он никогда ни о чём не просил, он не признавал никого над собой. И всё же в его спальне висела огромная чёрная икона с ликом Девы, а сам он стоял сейчас здесь, на коврике для молитв, аляповатом, расшитом драконами коврике, и, низко наклонив голову, что-то еле слышно шептал. Мне видна была его жирная, в складках кожи шея, покрытая капельками пота, которые блестели в свете лампадки, и от одного вида этой мощной, мясной шеи мне стало противно до тошноты. Я не сомневался, что он специально позвал меня сюда, намеренно показывал мне этот безобразный, шутовской ритуал, шутовской прежде всего своей серьёзностью. Никто не имеет права заставлять другого человека смотреть на свою молитву. В этом есть что-то унизительное, исподнее, как будто на твоих глазах препарируют труп уродца. Я отвёл взгляд. Плешин затих, потом несколько раз резко нагнулся, с методичностью метронома стуча лбом об пол. Как будто стук молотка, забивающего гроб.
     Мне не хотелось нарушать тишину. Тошнота подкатила к горлу, моё пребывание тут показалось до безобразия невозможным. Не приходилось сомневаться, что Плешин намеренно настоял на встрече в своей спальне, что он хотел показать себя вот так – расхристанным в самом отвратительном смысле этого слова. Зачем? К чему ему это? О чём я вообще хотел с ним говорить?
     Внезапно молитва прекратилась. Это произошло как-то незаметно, только что грузная фигура на полу вжималась в коврик и уничижалась в порыве приторного смирения, как вдруг уже Плешин возник передо мной, глубоко посаженные глаза ловили меня на крючок, а в комнате вдруг стало светло, и я не успел уловить момент, когда он раздвинул шторы.
     – Здравствуй, Саша, здравствуй, – сказал он значительно и в то же время как-то вбок. – Не ожидал, совсем не ожидал, – и протянул мне влажную мясистую руку.
     У него была отвратительная привычка повторять всё дважды. Я не пожал руки, мотнул головой в знак отрицания, смутился, сделал шаг назад. Столько ошибок сразу.
     – Не хочешь, не хочешь, – отметил Плешин, вертя неприкаянной ладонью туда-сюда.
     – Зачем вы это? – сдавленно произнёс я, кивнув в сторону иконы. – Так… глупо.
     Он усмехнулся.
     – Не знал, что я верю, не знал ведь?
     – Не знал, но это ведь понарошку…
     – Нет, Саша, нет, вовсе не понарошку. Мне не верить нельзя. Как есть тебе говорю – нельзя.
     Мне стало совсем тошно. К губам Плешина пристали хлебные крошки. И тело моё вкушаете ныне.
     – Мы могли бы пройти в гостиную, – очень тихо пробормотал я. – Здесь… мне не слишком удобно.
     Он вдруг схватил меня за руку и сильно, до боли, её сжал. Его лицо оказалось совсем близко к моему, меня обдало запахом чеснока и зубной пасты. Прозрачные, тихие глаза Плешина придвинулись вплотную.
     – Запомни одно, Саша, хорошо запомни, – какой-то смесью хрипа и шёпота выдавил он. – Не стоит тебе этого делать. Уйти от меня было ошибкой. Я тебя понял, ты не похож на меня, и твоя сестра… Это можно было понять, ты всё равно бы не смог больше работать. Но то, на что ты пошёл теперь…
     Он тяжело дышал и всё ещё сжимал мою кисть. Мне было больно, но я не делал попыток высвободиться. Дева смотрела на нас из своего угла. Тёмные, неподвижные глаза, сфокусированные на двух странных людях, что-то имеющих друг против друга. Странно, каких-то сорок минут назад я сам просил отстранить меня от работы над делом о выборах. Теперь этого требовал Плешин. Желания имеют свойство исполняться – но совсем не так, как мы этого хотели бы. Было пусто, неинтересно, свербило в стиснутой руке, крошки на губах Плешина осыпались и лишь одна, особенно упрямая, продолжала цепляться, словно скалолаз.
     – Ты понял, ты всё понял, Саша?
     Я спокойно посмотрел на него. В сущности – обычное, ничем не примечательное лицо. Такой же человек, как и любой другой. И тут мне вдруг стало ясно, почему близость его с Юлей представлялась настолько непереваримой. Юля была особенной, совершенно не похожей ни на кого. И плевать, что на самом деле это было не так. Для меня она всегда – неповторимая, неохватная в своей глубине, моя сестра. И близость Плешина, такого банального, очевидного Плешина, казалась жестоким оскорблением её уникальности.
     – Мне нечего вам сказать, Сергей Сергеевич.
     Он, кажется, немного опешил. Я спокойно, словно снимая волос с платья, отстранил его руку и освободился от цепкой хватки.
     – Будьте здоровы, Сергей Сергеевич. Ещё увидимся.
     С этими словами я вышел из комнаты. Дверь закрылась за мной с бесшумностью привидения. Первый раунд закончился вничью.