ласточка в окне

  Дому уже сто двадцать лет, он стоит на прекрасном зелёном холме, над слиянием двух рек. Перед его дворовыми окнами,  две огромные липы, видимо, свидетельницы тех времён, когда в доме ещё текла нужная, правильная жизнь.
 Теперь его обрекли на  неживой сквозняк одиночества. Фасад наполовину окрашен, наполовину покрыт древней краской, видно ещё, тридцатилетней давности. Мезонин глядит выбитым окном, а крыша облеплена новым сверкающим железом именно в том месте, куда перенесли почту. Правда, сказать по чести, почтовому отделению тоже  досталось. Много лет оно соседствовало с библиотекой, где от недостатка отопления прели книги, которые сейчас уже стало некому читать, но, несмотря на это, почта бок - о - бок с библиотекой грелась, как - нибудь. А когда последнюю закрыли, да, вдобавок, закрыли школу, располагавшуюся в Доме, почта переехала туда.
 И вот, весною, Дом принял новую жилицу «почтарьку», Анну Саввишну.  Она давным - давно не носит почту в другие деревеньки, потому что боится собак, да и ноги  не носят. У неё, конечно, нет на почте Интернета, а только телефон, по которому в наше счастливое время теперь не нужно заказывать переговоры. У всех есть мобильники. И нужда в телефоне отпала. Он благообразно молчит, свесив свои чёрные бакелитовые уши.
 Да и письма никто не пишет, потому что есть  е – мейлы!
 И почтарька, сидя на облезлом стуле со скрипучими ногами, мучительно перебирает газеты, открытки, наполняет полочки дешёвым и популярным на деревенской почте, товаром : китайскими фломастерами, туалетной бумагой, тройным одеколоном… Зачем ей это новоселье, если приходит только дурачок  Валера. Он раньше разносил документы ЕИРЦ по домам, и снимал показания счётчика, а теперь сядет в угол, запахнётся телогреем и гунявит, читая « Экспресс- газету»
   Валера  по весне пропал опять. Не помогает. Так каждую весну его разбирает.  Пьёт, где-нибудь, на природе.
  Нюра с Мусей идут по берегу реки…Они навещают почту.
 Нюре двадцать семь лет, и она здесь по случаю. Живёт в деревне, сдаёт квартиру в Москве, и растит шестилетнюю Мусю. Гражданский муж приезжает летом нечасто, на работе завал, а, когда приезжает, то Нюра снабжает его газонокосилкой, лопатой, граблями, а на десерт  удочкой. Тёща, Нюрина мама наговаривает на него гадости, и приезжает он всё реже… На  то он и «гражданский»! Поэтому, только с Мусей можно сходить в лес, на почту, в магазин.
 Сегодня Нюра с Мусей решили прогуляться до соседней деревни. До почты, единственного реального пункта назначения. А весна в самом разгаре, и нигде она не чувствуется живей, чем здесь, за городом.
 Обнажилась от снега свалка за деревней, берега Таруски, закиданные кое - где, пластиковыми бутылками и пакетами от чипсов. Неприглядные следы человеческого обитания. Хамов…Муся ноет чипсы.
- Мааам. Ну, купи… Ну, купи мне чипсы, а?
- Не куплю это химия. От неё дети мрут.
- Что значит « мрут» ?
- Значит : умирают.
- Ну, мам…
- Ну, Мусь, дядю, который их придумал, в тюрьму посадили за вредительство. И расстреляли. - говорит Нюра, как ей кажется, самым ужасным голосом.
 Муся ненадолго замолкает.
- Что, насовсем расстреляли, что, чипсов больше вообще никак не будет? - в голосе её слышно отчаяние. Уголки губ начинают трястись.
 - Неа. - говорит Нюра, косясь на Мусино кислое лицо.- Гляди, гляди, бобёр поплыл!
 Муся тут - же вскидывает бровки, распахивает глаза, рот, раздувает ноздри и вытягивается на носочках, шаря взглядом по берегу.
- Где, где бобёр. Мама, где бобёр?- кричит она, и, наконец, приметив дерево, отформованное бобром в остро заточенный карандаш, ладошка её, потная и мягкая, вырывается из руки Нюры.
- Я вижу бобёра!
Нюра качает головой.
- Слушай, бобёр уплыл, но домик его, как раз вот. Где красная стружка на воде, видишь?
- Ага.
- Давай тут на берегу посидим, подождём. Он скоро приплывёт.
- Ага, давай. Только…
- Чего?
- Только пойдём сначала купим чипсы и будем тут сидеть, есть и любоваться, а?
Нюра улыбается. Её лицо не умеет сердиться.
- Ах, ты, безобразница, а? Пойдём. Мечты детей должны сбываться.
 Муся забыла про бобра, и они скорым шагом двинулись дальше, к почте.
- И ещё, когда место себе на берегу будешь примечивать…- сказала нравоучительно Муся.
- Примечать.
- Да, примечать…Ты…- тут она залилась смехом, - не сядь в говно. Вон сколько травы - а ты обязательно не на траву, а в говно сядешь, как в том году…И умудрило же тебя в коз…в козиня…в козячье…
- В козлёночье…
- Ага! В козлёночье…
Муся и Нюра рассмеялись на весь луг.
 Проходя мимо Дома, Нюра остановилась.
- Мусик, представь себе, он помнит ещё графов - князей…Тут всё было по- другому.
Муся, открыв рот, глядит на яблоню, по которой скачут две белки. Трясёт Нюру за руку и орёт.
- Белки! Мама, белки! Вспомни,  мамочкуя, мамочкуя же!!! Деревья отрыгивают белками!- и Муся начинает хохотать, закидывая голову и оттягивая Нюрину руку.- Страшисек и Дровошило идут по дороге из жёлтого кирпича, а деревья…Как мы! Это мы!
- О, белки, точно! Гляди, гляди, их две…Муся, это брат и сестра! Только Страшила и Дровосек, простите…- уважительно поправляет Нюра.
- Нет, это муж и жена! Это жена заблудилась в деревне, а муж её спасает. О…Мам…убежали, мама…
- Ура, он спас её!!
- Урра! Он спас её!!!И они побегли к детям.
- Не побегли, а побежали.
 Цветёт весна вдоль дороги старыми сиреневыми кустами. Коротко, цветёт и пышет, но так, словно обжигает. Кипит сирень от ветра, налетающего на неё, оживляя её пышную стену. На яблонях розовеет цвет, трава свежа и мягка. Одуванчики сплошь вызолотили берега обеих речушек.
 Муся бросается то к сирени, то в одуванчики. Они с Нюрой любят кататься по одуванчикам, а потом лежать в них, чувствовать через одежду прохладную свежесть молодой травы, и видеть над собою синее небо, облепленное свинцовыми белилами облаков.
 - Как  воины в поле…- говорит Нюра.
Муся и Нюра лежат голова к голове.
- Ага, вот  лошадь бы сейчас…- шепчет Муся.
- И по одуванчикам…
- Мам. Знаешь, кажется, я слышу их плач…
- Кого? Воинов?
Муся закатывается.
- Чипсов!
 Они снова идут по отчаянно зелёной траве, бьют под подбородки жёлтые цветы, сминают их, и глазеют по сторонам, чтобы лучше запомнить начало лета. Возле почты они останавливаются, Нюра поправляет Мусе косички, утирает её разрумяненные, словно, всегда надутые, толстые щёки, заглядывает под нос, чтобы почтарька ненароком не увидела, как неаккуратна Муся, втряхивает её в полурасстёгнутое тесное пальто, присев на корточки.
- Муся, не болтай лишнего. Я знаю, ты это любишь.- говорит Нюра нравоучительно заглядывая дочке в глаза.
 Муся, вскинув удивлённые и своевольные брови, поджав губы, плаксиво и капризно отвечает:
- Это ещё почему?
- Это потому, что никому не нужны твои рассказы.
- Как это - не нужны?
- Очень просто, козлёночек мой. Не нужны , и всё.
 И Нюра поднявшись, взяла Мусю за руку.

 На почте было прохладно и пахло старой пылью, как во всех доисторических домах. Нюра вошла в холл этого необыкновенного Дома, огляделась на стены, крашеные тёмно - зелёной краской. Муська уже стояла на цыпочках перед почтарькой, положив локти на прилавок.
-  Какая ты стала большая…- умильно морщилась  почтарька, сминая и без того негладкое, мясистое лицо.
- Да, раньше я была, как кукла бэби-бон по размеру. Похожа на портораритровую бутылку. А теперь большая. И ноги у меня не двадцать семь процентов от тела, а уже до полтела доросли.
- Да? В школу скоро пойдёшь?
- Конечно! - с ударением произнесла Муся.- И в школу балета. Я буду балериной, давить слабых балерунов, ну, тех, кто меня не сможет поднять.
 Почтарька смеётся, прикрывая рот. Нюра, сотый раз слушая рассказ про балет не реагирует.
- Здрасьте. - говорит она, снимая шапку. – Вас, переселили, наконец, из вашего клоповника?
- Да…Здрасьте… Ну, а толку-то…Школу закрыли ведь.
- Зато теперь здесь места больше… - отзывается Нюра, оглядывая потолки с лепниной и подаёт платёжки.
- Наша бабушка не любит нашего  папу. Она всё делает, чтоб разлучить его с мамой. Потому что он ей не нравится. А их нельзя разлучать они друг друга возлюбят. Они возлюбленные. - выпаливает вдруг Муся.
- Маша!- вскрикивает Нюра и, краснея, одёргивает дочь за плечо.
- Вот, вот так всё и выложит…ох, дети, дети, - вздыхает смущённая почтарька, - вы пойдите, поглядите, тут библиотека в левом крыле, пока я начислю…
 Нюра, кивая головой, грубо утаскивает Мусю за собою. В коридоре она трясёт её за плечи.
- Муся, я тебе говорю , не болтай, глупышка!
- А чего я сказала? - удивлённо ноет Муся.
- Говорила, предупреждала…
- А чего я сказала - то…сказала что вас…
- Муся!
- Ну ладно, ладно…- обидчиво отвечает Муся, махнув рукой.- Буду держать язык за зубами…а то эта длинношеяя почтариха…
-  Муся, молчи, пойдём, поглядим дом…
-  Лысая…
- Муся, замолкни!

 Нюра утаскивает за собой Мусю в прохладные переходы левого крыла дома. Потолки здесь огромные, через высокие окна льётся солнечный свет. Эркеры в три окна по обе стороны комнаты, освещают шведскую стенку и стёртый до досок деревянный пол.
 Муся, расстегнувшись и развязав шапку, выпрастывает две длиннющих косы и кружится по комнате, припевая.
- У них тут спортзал был. Видишь, окна за решётками…
- Зачем решётки …мы вольные птицы…- поёт Муся, кружась с шарфом и шапкой в руках.
- Лапушка, чтоб не выбить стёкла.
- Ну и нафиг эти стёкла…можно и выбить…мы вольные птицы…ля-ля…
- Муся, не ругайся!
- А я не ругаюсь!- и Муся танцует на цыпочках, обвивая шею косами и раскручивая их назад, переступая в своих розовых резиновых сапожках по истёртому полу.
- Розовые сапоги - я тебе купила? Какая пошлость…пойдём в библиотеку. Новеллу Матвееву возьмём… Помнишь, я тебе читала, про мышонка Тарасика…
- Не помню я никаких мышат!- капризно отвечает Муся.
- Хорош крутиться, пойдём.
 На выходе из «спортзала» , Нюра останавливается, оглядывая потолок, кое- где уже перерезанный трещинами и протечками. Лепнина в виде львиных голов и цветочных розеток пожелтела вокруг старой лампы дневного света.
- Порнография какая-то…  - фыркает Нюра.
 Муся с уговорами покидает зал. Заглянув в библиотеку, где никого не оказывается, Нюра и Муся идут на почту. Почтарька уходит с ними, привешивая на двери своего дорогого ведомства амбарный замок. Нюра улыбается от умиления, берёт мягкую ладошку дочки и провожает старуху до выхода из палисадника, окружающего  Дом. Но Муся не хочет уходить так скоро. Она решила пробежаться вокруг дома, позаглядывать в окна, увидеть с холма заднего двора, две реки, сплетающиеся в один серо-красноватый витой и блестящий шнур, бегущий сквозь море одуванчиков.
  Муся идёт позади Дома, где, между двух древних дубов, обросших древесными грибами и наростами, на розово-жёлтой стене дома, висит кружевная кованая чаша балкона, вероятно, ещё начала века. Балкона, украшенного ампирными цветами и розами, вьющимися проволочными стеблями и переплетающимися сабельками изогнутых листьев.
 Муся, обнаружив под балконом ещё один эркер, подпрыгивает, чтобы заглянуть в окно. Нюра тоже, поражённая заброшенности и нетронутости заднего двора, зачарованно обводит глазами вид, открывающийся с холма. Наверное те, кто жил здесь, были очень счастливы…Но теперь, окна цокольного этажа, наполовину скрытые землёй, где, видимо, была кухня и подсобки, смотрят обиженно и одиноко. Сам Дом, отвесив чёрную сетчатую губу балкона, будто удивлён и озабочен поведением людей.
- Мама! – вскрикивает Муся вдруг, замирая, только руки её прыгают вверх-вниз, пальчики растопыриваются и глаза открываются так широко, что, кажется, выскочат.
- Камушек прыгает!
 Нюра, подойдя к среднему окну эркера, замечает едва заметное шевеление чего-то серого, в разбитом изнутри окне.
Над ними пролетают ошалело пищащие стрижи, чуть не задевая головы.
 Окно разбито далеко вверху, на трёхметровой высоте. Там  маленькое отверстие от брошенного куска кирпича. А между стёкол  ласточка. Она прыгает, пытаясь подняться, кровавит грудку о разбитые и упавшие между окон осколки, скальными изломами торчащие вверх. Конечно, ей не вылететь, она в этом прозрачном плену, а за окном весна, май, жизнь.
- Мам, что это? Оно двигается, оно там скачет, это пых, наверное…Пых, пойдём отсюда!
- Нет, это ласточка , она туда влетела случайно и застряла…
- Как? – в ужасе кричит Муся.- Достанем её оттуда! Она умрёт!
- Конечно, умрёт. Если её завтра не спасёт почтарька.
- Пойдём за ней!
- Ну, что ты, Мусенька, она уже уехала…она далеко живёт…Да, я и не знаю где.
- Мама! - вскрикивает Муся и переходит на рёв.- Но ласточка же умрёт!
 Нюра понимает, что сглупила, пытается отвести Мусю от окна. Мусин рот становиться квадратным, глаза закрываются щеками и слёзы двумя ручьями сбегают по ним.
-  Пойдём.
-  Не пойдём!- вопит упрямая Муся.- Достань её.
- Я не могу!
- Что значит - не могу? Ласточка умрёт!!!
 Нюра подёргивает плечами.
- Все умирают, Мусь…если попадают в такие ситуации.
- Нет, достань её! - требует Муся и начинает топать ногами.
- Я не могу.- твёрдо отвечает Нюра.- Пойдём, я приду вечером и выручу её. Тут нужно разбивать окно, нести стремянку, лезть через стекло…потом доставать ласточку.
 Ласточка, увидев, видимо, движение и голоса, забилась в окне, стараясь изо всех сил подняться повыше, но снова безрезультатно упала выше уровня Нюриных глаз, в межоконный проём.
- Ты, правда, придёшь?
- Приду. А ещё быстрее откроется почта, и её найдут и выпустят.
- Клянись, что так и будет!- кричит Муся, хватая мамины руки.
- Клянусь. Так и будет. Пойдём в магазин, я тебе чипсы куплю.
 Муся, опустив голову, всхлипывает.
-  И чипсов перехотелось. Жалко…ласточку. Ну, ладно, её спасут, а ты всё равно купи мне чипсы, на потом. У меня изменится настроение, и я их съем с улыбкой.
 Нюра  внимательно глядит на дочку и уводит её из палисадника в магазин. Назад они идут грустнее, не глядя на золотой луг, полный цветов.
- Ты только бабушке не говори про то, что мы видели…- просит Нюра.
- Почему?
- Ну, так…она  начнёт своё говорить …что я тебя вожу по задворкам…по стёклам…не надо.
- Ладно. Ладно, не буду…Гляди, птички летят, это наверное, возвращаются  домой…
-  Да, уже все вернулись с севера…
 Муся всхлипывает, глазки её подёргиваются слезами и краснеют.
- Все, да не все…Кого-то , всё равно не будет хватать. Кого-то всегда не хватает.- говорит она.
 Стрижи, двойками и тройками летают над лугом. Облака белы и крупны. К вечеру они затянут всё небо, пахнет дождём, а позади  Дом, розово - жёлтый, обиженный, обездоленный и пустой, глядит с холма побитыми окнами на слияние двух счастливых весенних рек…А завтра выходной, суббота, начнут съезжаться безумные дачники, терзать свои огородишки…

…
Вечером густой туман лёг над рекой и лугом. Противно кричал дергач.
- Ты куда? Прогуляться?- спросила мать Нюру.
- Да. Похожу немного. Такой хороший прохладный вечер.
- По темноте не лазай. Тут всяких работников хватает.- предупредила мать с порожка.
 Нюра и так знала, что ей ничего не угрожает. Она взяла с собой отцовские рабочие перчатки и перочинный ножик, сунула в карман спички. Оделась нарочно в тёмное, чтобы никто не видел в сумерках, что она лезет в чужой дом за какой-то глупой птичкой. Не так подумают.
 За день Нюра вымоталась. Полола огород, варила обед и выгуливала Мусю. Муся спит, мирная, хорошая…Но перед сном так просила освободить ласточку и плакала.
 В конце деревни Нюра резко повернула направо на тропинку и пошла по лугу. Через туман из дома её было не видно, мать не могла проследить куда она пошла. Там уже недалеко, с километр до соседней деревни, где Дом и ласточка.
 Через луг Нюра прошла быстро в сгущающихся сумерках перепрыгивая клади, лежащие над ручьями и пришла в соседнюю деревню по темноте. Из-за низких сетчатых оград лаяли собаки. Она миновала улицу и вышла на небольшую площадь, с правой стороны которой возвышался жёлто- белый Дом. Слева магазин в старинном здании.
 Это раньше тут была жизнь. Здесь вот, клуб, сейчас забитый, выстроенный из кирпича разрушенной церкви, круглосуточный магазин, площадка. В пятницу , когда приезжают дачники становится суетливо и шумно. И сегодня машины затаривались пивом и отъезжали.
 - Рано я пришла.- подумала Нюра.- Надо бы час, полтора подождать, когда все разбредутся.
 Нюра пошла за магазин, в бывший парк Шлиппе, где от былой перспективы осталось четыре двухсотлетних липы да руины какого - то административного здания.
 Если бы можно было представить, как тут было раньше, то вот через площадь, Дом, церковь и кладбище на горе, тут парк для людей. И сейчас ещё сохранилось несколько дубов и сосен в конце его ровной площадки. И  эти чудные липы…
 Под липами Нюра и просидела, ожидая, когда рассосётся молодёжь у магазина. Несколько местных парней пили пиво, плевались и ругались. Потом они куда-то ушли и стало совсем тихо только в траве застрекотали ночные кузнечики.
 - Слава богу, свалили.- сказала Нюра и медленно побрела к Дому.
 Она обогнула площадь, нырнула в придомовой школьный сад, подкралась к тому окну эркера, где они днём с Мусей видели ласточку.
 Острые стёкла торчали вверх. Нюра прошла ещё по усыпанной  битым стеклом опалубке до соседних окон без стёкол, встала на кирпичную кладку и ловко подтянувшись перекинула ногу за широкий гранитный подоконник. Спрыгнув внутрь Дома, Нюра прислушалась. Шуршание и копошение. Да кузнечики с улицы.
 Дом в темноте был страшен. В окна проникал уличный свет фонаря и на пол, засыпанный известью и строительным мусором падали безжизненные полосы мертвенно белого света.
 Нюра по коридору прокралась, похрустывая мусором, в огромный зал с эркером.
- Вот извращенцы…- прошептала Нюра, подняв голову и увидав в темноте зеленоватый потолок расписанный пухлыми малышами с крылышками у которых нарочно были  тёмной краской замазаны причинные места а у предполагаемой Афродиты с кифарой в руке вместо груди была надпись «Динамо» видимо, сделанная теми же умельцами.
 Странно, что в советское время это всё было сохранено, а теперь изуродовано  местными вандалами. Ну, кто мешал взять и побелить  тут всё  прежней администрации школы? Но они не тронули ни роспись стен, ни лепнину, ни потолок.
 Нюра подкралась к разбитому окну. Засветила спичку. Слои паутины метнулись от спички в стороны. На дне оконной рамы что - то шевельнулось и Нюра увидела две чёрные бузинные пуговки, глаза ласточки.
 Она улыбнулась в ответ шарахнувшейся ласточке.
- Ага… живая? Это хорошо. Я уж думала ты напоролась на стекло. Давай ка я тебя вытащу…полетишь к своей Дюймовочке.
 Ласточка неподвижно замерла только глазки её блестели в свете вновь зажигаемых Нюрой спичек.
-Я пообещала дочке, что вернусь за тобой. И вот вернулась. Как я могу оставить в беде маленького? Никак не могу.
 Нюра говорила с ласточкой, вытягивая рукой в перчатке острые углы разбитого стекла. Она часто останавливалась и зажигала спички, но потом привыкла к темноте.
 Наконец, когда небольшой лаз был освобождён, Нюра протиснулась рукой в раму, захватила ласточку и вытащила её, целую и невредимую.
 - Всё! Вот и свобода.- сказала Нюра и чмокнула ласточку в клювик.
 Она положила ласточку на подоконник соседнего окна, где стекла вообще не было.
 Та немного посидела и рванулась вверх, будто невидимая ниточка выдернула её в  небо.
 Нюра сняла перчатки. Вдруг что - то скрипнуло в глубине дома. И ударило. Нюра замерла. Сердце её забилось громко и быстро.
 - Лёнь, ты чо не идёшь? Нет тут никого! Нахрена? Иди сюда, урод! Тут в спортзале сядем…
 Нюра подкралась к окну и уже почти перебросила ногу через подоконник, как в глаза ей ударил свет фонарика и кто-то цепко ухватил её за запястье.
- Опа! Баба! Здрасьте, девушка ,вы чья?- на Нюру дохнуло пивным духом , дешёвым куревом и противным одеколоном. Вероятно, тут - же и купленным, на почте.
 Из глубины дома послышался топот. По доскам в тишине и заперти он чувствовался слишком шумно и жутко.
- Ничья.- сказала Нюра, перекидывая ногу назад.
- А чо ты тут делаешь?- спросил  грубый голос.
- Я…ничего…- охрипло сказала Нюра.- Я уже ухожу…чтоб вам не мешать.
 В тёмный спортзал ввалилось ещё двое. Трое молодых парней, лет по восемнадцать, в спортивных костюмах и кроссовках,  с невообразимым шумом, хрустом и звяканьем бутылок в пакетах.
- А ты нам не помешаешь! – сказал тот, что светил фонариком Нюре в лицо.
- Мне пора. У меня там…дочка не спит.
- Зашибись. Пора ей! Ни хера тебе не пора.- рявкнул тот, что с фонариком.
 Остальные двое противно засмеялись.
- Мы сегодня тут бухаем. Поняла? Подстилка? Ты нам тут пригодишься, сказал! Никуда тебе не надо! Ты чья вообще? Местная? С дач?
- С дач.- пролепетала Нюра, вжимаясь в паутинную стену.- С…этих вот…
- Ну и хорошо.
 Тот, что с фонариком, перекинул его в руки одного из тех, что гремели бутылками, расставляя их на полу и схватив Нюру поудобнее,  потащил её в тёмную, плеснелую глубину и темноту дома.
- Меня не беспокоить, мужики! Я на бильярде!
 Двое остальных оглушительно заржали приговаривая совершенно жуткие слова, от которых Нюра уже заранее несколько раз попрощалась с жизнью, Мусей и всем белым светом.
 …
 Пока она шла по косогору, от Дома, ноги привыкли к холоду росы и речная вода показалась ей даже тёплой. Тут, внизу, две реки сливались в одну. Маленький пляж, выбитый купающимися за много лет до глины, был пуст.   С высоты светился окнами Дом.  Красивое расположение. Несколько дубов окружали развалины каменного грота из которого шёл ход в глубину хозяйственного цокольного этажа. Через грот можно было выйти к ступеням, по ним спуститься к реке, где хозяев под крытым тростниковым навесом ждали широкие лодки. Лодки несла река, вперёд по течению, обратно с низовья, их притягивали  слуги на верёвках. Иногда катающиеся бросали чугунный якорёк среди слияния рек и сидели, курили или целовались в лодках. Говорили о тайном. О добром. О том, чему, может быть, сейчас не найдётся слов.
 Нюра тёрлась песком, пучками травы и смывала с лица кровь и не могла смыть. Всё равно кровь сочилась из уголка рта и из носа.  Она не плакала. Молча  дрожала  и стучала зубами. Становилось светлее от Дома. Окна его горели всё ярче. Что-то хрустело и гудело, искрило и освещало пляж и её, Нюру, и её тень на воде.
 Она стала замерзать в ледяной воде и вышла, оделась в порванную толстовку и штаны, и забыв о порезанных о стёкла ногах пошла к тропинке. Кладей на тёмном ночном лугу она не видела, подскальзывалась, падала, но снова шла. Чтобы не идти через деревню, перемахнула узкую речушку прямо напротив дома. Там было неглубоко чуть выше колена. За речкой начинался родной огород за забором. Нюра автоматически перелезла через забор, отдышалась, упала во дворе на холодную и мокрую от росы землю и некоторое время лежала молча, ковыряя землю пальцами.
 От Дома уже во все стороны шло сияние, хруст и гул. Он возносился. Прямо в вихре пожара, ломались его перекладины, трещали стены, обрушивался потолок. А там, внутри, в его глубине и жаре, и они, злые спящие мальчики.
 Нюра снова увидела как по паутине вверх, по тряпью, мусору, курткам злых мальчиков, скинутых в угол и облитым недопитой водкой тянутся голубоватые струи огня.
 Дым наполняет Дом. Но им всё равно. Они спят на бильярдном столе. Все трое спят. Перепившись и устав…
И как они оттуда выйдут из этой каморки… Нюра задвинула дверь столярным столом.  Окон там нет.
 Никак не выйдут оттуда злые мальчики.
 Вдруг, дверь дома, её дома распахивается. По дорожке, выложенной плиткой бежит отец и замечает Нюру, сидящую возле альпийской горки, в  траве.
- А! Это ты! Нагулялась?– кричит он.- Смотри! Скорее на второй этаж! Дом Шлиппе горит! Горит! Надо пожарников вызывать!
- Мусе не показывайте пожар. Она боится очень.- тяжело открывая рот говорит Нюра и встаёт на деревянных ногах, чтобы зайти в дом.
 Отец уже далеко… Он её не слышит. Он спешно открывает гараж и выгоняет машину.