Деревянные деньги

 
  Каждый вечер он проходил мимо деревянных лавочек, за которыми велась бойкая торговля жареной рыбой, потрохами, щековиной и выпечкой. Вокруг лавочек всегда крутились мальчишки, надеясь своровать у толстых торговцев и торговок, с голосами соборных певчих, хоть случайные крохи,  иногда падающие из рук полупрозрачных подёнщиков, утоляющих вседневный голод прямо тут-  же, не отходя от лавок и разносчиков устриц.
 Брат его держал передвижную кофейню в Парк - Лейне, а жена брата работала молочницей там -же, на одной из огромных лужаек, где любили прогуливаться богатые горожане и няни с пухлыми детьми в матросочках и с медвежатами из плюша.
 Чувство, посещающее его, было далеко от зависти. Но какая-то глухая, кипучая злость терзала всё его существо, когда он представлял брата в аккуратном сюртуке с блестящими пуговицами и его жену, в тёплой шальке, сидящей на траве и ожидающей клиентов и клиенток, чтобы подоить корову прямо в кружку и тут - же получить свои великолепные, свои необходимейшие два пенса…
 Поэтому каждую ночь, когда в Уоппинге наступала относительная тишина и толпы подёнщиков и грузчиков расходились от ворот дока, он шёл на истоптанный берег и носил доску за доской, доску за доской, в своё маленькое укрытие, чуть ниже по течению. И там, за глухим забором, делал работу, которая кормила все известные ему пять поколений его семьи. Тупо делал, изо дня в день, настойчиво и кропотливо.
 Он копил доски, платил за земельный участок шиллинг в неделю, пользуясь своими сбережениями, которые перешли к нему в наследство от отца и деда и скоро, очень скоро надеялся на то, что станет богат и заведёт себе кофейню на колёсах, а может быть, и несколько.
…
 - Что ему надо опять?- спросил констебль Флетчер, не выпуская трубки изо рта, скрытого под пушистыми усами.
 Молодой высокий сержант Гоббс с чересчур длинными ногами и талией, высоко перехваченной портупеей, дёрнул плечами.
- Не говорит. Требует вас и намекает, что поведает вам нечто любопытное.
- Чем он занимается там у себя? Обрабатывает дерево?-  спросил констебль, перекладывая бумаги на столе.
- Да, впрочем, ничем особенным. Пилит, строгает…Какие-то будки, сундуки…
- Да вы были у него, проверяли?
- А как - же! - испугался сержант и выпрямился, отчего стал ещё выше и чуть не упёрся в готический потолок кабинета.-  Были… Но у него ещё пара волкодавов во дворе. И к тому- же, он живёт очень скромно. Его сын ходит каботажем  в Эдинбург на пароходе «Святой Себастьян», мичманом.
-  Сына его я знаю. Славный малый. Хорошо…Ладно, зови.
 Сержант, замявшись, вышел в широкие почерневшие от времени двери, так как полицейский участок располагался в старинной церковной сторожке недалеко от заброшенного портового кладбища Сент - Джорджз. Церковь пришла в упадок, а сторожка ещё крепко держалась. Удобно было вселить сюда уоппингских полицейских, поскольку район отличался особой неблагополучностью и величайшим градусом преступности.
 Сержант пропустил вперёд, в двери, маленького согнутого человека с круглыми совиными глазами. Волосы, клочками росшие на его темени, были приглажены влажным гребешком, казалось, вот только минуту назад. Длинные руки человека мяли чёрную широкополую суконную шляпу с изломанными краями, и ещё больше жалостливости придавали ему  короткие замусленные штаны, открывающие тощие щиколотки. На вид вошедшему было чуть за шестьдесят.
 - Ну, ну? Мистер Балб? Чего вы ходите вокруг участка, словно хотите сдаться властям?
 Мистер Балб, ещё больше округлив коричневые глаза, собрал лоб в мелкую гармошку. Брови его чуть не коснулись сосулек чёрных волос.
- Я? Сда..сдаться? - кротко спросил он упавшим голосом, -Разве меня в чём то уже обвинили?
Констебль Флетчер бросил на мистера Балба уничтожающий взгляд.
- Нет. Но если вы будете нас донимать, то мы вас быстро определим в тихое, безопасное место с возможностью дисциплинированно работать в столярке и питаться рыбным супом и капустными пирогами. Ну, выкладывайте…давайте, скоро, скоро…У меня куча дел.
 Мистер Балб обернулся на сержанта Гоббса, который неподвижно стоял в уголке и разглядывал мух на потолке.
- Выйдите, сержант. - сказал констебль с издёвкой.- У мистера что-то важное такое ко мне…
Сержант вышел, прикрыв дверь, издавшую глухой и мощный звук, похожий на удар корабельного днища о причал.
- Я…я так долго пробирался к вам…меня так долго…- начал мистер Балб, медленно подходя к столу констебля, заваленному бумагами, перьями, журналами и прочим документальным хламом.
- Сядьте, и быстрее мямлите.- бросил констебль и вынул изо рта трубку, указав чубуком  на шаткий стул напротив стола.
 Мистер Балб сел на самый край, по-прежнему боязливо и робко.
- Мне кажется, что мы стоим на пороге некоего великого происшествия. - сказал он, взглянув в глаза констеблю.
- Что? Какого ещё? Начнётся холера? Перестанет вонять свиным навозом из каждого угла? Подешевеет уголь? Начнут рыть канализацию, а святая Мать Темзапотечёт вспять?
- Ну, это хорошо бы, а вот…
- Когда кажется, нужно бежать к пастору Тулсу, он вас успокоит в ваших сомнениях.
- Но ведь все предпосылки к тому…И моя…то есть невеста моего сына, тоже чувствует, что грядёт нечто необыкновенное.
- Она не больна?
- Нет, она прачка, правда, частная прачка…И даже снимает угол в доме Уоттла Грасса, свой собственный угол.
- О…словом, не должна дурить.
- Да…не должна…и не дурит… Представьте только, пять шиллингов в неделю! Какой труд!
- Недурно… Так что?
- Ах…вот…- мистер Балб нашёлся и сжав шляпу, продолжил. - По ночам я слышу пение от реки…
- Пьяное? - спросил констебль утомлённо.
- О, божественное!
- Вы что, пришли меня отрывать от дел из-за того, что слышите какое-то пение?
- Но это молитвенное пение!
- Чёрт возьми, и что?
- Оно не исходит из уст человека, оно так и плывёт над водой, тихо, как нежный туман.
- Где вы тут видели нежный туман? - рявкнул констебль.- Во сне?
- И зарево идёт от реки, жёлтое зарево. Я предполагаю, что всё это чудесное явление наше спасение от житейских бед. Понимаете? Явленная благодать нам, грешным, в делах своих забывших о боге.
Мистер Балб поднял на констебля наполнившиеся слезами маленькие глаза.
 Констебль сурово сморщил переносицу.
- Что ещё? Вы часто бываете в доках? нашли труп? Были свидетелем преступления? Укрываете беспризорных малолеток?
- Нет!- ужаснулся мистер Балб.
- Ну, тогда идите отсюда! Сержант Гоббс!
На крик констебля вбежал сержант.
- Выведите отсюда этого человека и, чтобы я вообще его не видел в участке, пока он не совершит нечто существенное. Видения! С видениями вам в церковь! А ещё лучше в кабак! Туда всегда ходят за видениями, уж поверьте!
 Мистера Балба грубо вытолкали взашей из кабинета, после из сторожки и со двора участка в маленькую калитку, обитую жестью.
- Мало вас тут ходит.- бурчал сержант под нос, пока сопровождал мистера Балба впереди себя, глядя на его выщипанную голову.
 Мистер Балб снова очутился на грязной улице, склизко покрытой растаявшей грязью.
- Негодные люди…За что вы ,вообще , люди…- шепнул он, надвинул шляпу и, расставив ноги, медленно побрёл к докам, серым нагромождением виднеющимся вдалеке.

2.
 
 Участок, огороженный сплошной стеной из серых, выбитых дождём и непогодой досок, где мистер Балб жил один, когда его сын уходил в плавание, ютился почти у самой воды, сразу за доками. Когда осень и зима развозила грязь на тоненькой тропке, по которой мистер Балб ходил к людям продавать спаржу, петрушку и зелёный лук, участок и хмурая крыша домика, в котором было и двоим тесно, сливался с серой водой, грязным небом, постройками порта и мусором,  на пустыре, лежащем бесприютным мёртвым полем прямо за владением мистера Балба.
 Но в распутицу ни одна лошадь, ни один смельчак не могли одюжить расползающуюся грязь. И мистер Балб, довольный, что мимо не ездят мусорщики, таинственно таскал нужные ему доски из доков и топил маленькую печь, и разводил в кадках, круглый год, свежую зелень.
 За петрушку и лук в лавках недалеко от работного дома можно было получить полпенни за пучок. Потихоньку, полегоньку набиралось и полшиллинга в два дня, особенно, когда удавалось купить немного муки, разбавить её мелом и напечь пирожков с зеленым луком, шпинатом или спаржей.
 Но всё равно такие заработки не удовлетворяли мистера Балба. Он часто приходил к будущей невестке в её каморку, где она, обычно, проводила время над стиркой белья.
Бельё было дорогое, ибо Дженни стирала для совета попечителей, полицейского участка и семьи местного бидла. Дженни могла себе позволить уголь и горячую воду, которую самолично таскала из городского насоса, к счастью находившегося не так далеко от её каморки.
 В парах, щёлочи, пене, в журчании и кипении воды, Дженни проводила день за днём, только в воскресенье выбираясь в церковь, где могла немного посидеть и даже подремать, слушая проповедь пастора Тулса. Мистер Балб, приходя к ней, частенько рассказывал ей добрые и интересные истории об Эдинбурге, где он родился и возрос, откуда они с братом уехали десять лет назад в надежде на лучшую жизнь.
 Сын мистера Балба, весельчак и добрый малый, познакомился с Дженни на каком-то из приходских праздников. Она уже не помнила, весна была или осень. Помнила только, что это было перед его очередным плаванием и что парень влюбился в кроткие голубиные глаза Дженни, её тонкий стан и покатые, узкие плечи.
 Словом, Майкл Балб пообещал ей жениться, сорвав несколько бесстыдных похмельных поцелуев с губ Дженни и теперь она могла гордиться тем, что вскоре станет женою мичмана.
 Дженни рано осталась сиротой и жила до пятнадцати лет на попечении тётки, которая так-же была прачкой. Каморка осталась от тётки. Старуха умерла прошлой зимой.
 Теперь Дженни чувствовала себя гораздо лучше. Была сама себе хозяйкой.
 Обиженный на констебля мистер Балб пришёл к Дженни уже поздним вечером, когда полная  луна позволила ему выйти из домика.
 Шумная трёхэтажная трущоба, где Дженни снимала каморку, ещё не спала. Из окон слышалась брань, из-за дверей визг детей и крики, всё время по шаткой деревянной лестнице кто-нибудь спускался или поднимался, отчего стоял страшный скрип. Под лестницей тоже были отгорожены углы, где ютились полуголые старухи.
 Зловоние и смрад из всех закуточков заставили мистера Балба закрыть нос пальцами. Дженни жила на первом этаже, чтобы сподручнее было бегать за водой. Но, всё-  же, каждый раз уходя к насосу, она запирала хлипкую дверь на висячий замок, чтобы не украли бельё.
 Сушить приходилось дома. Иначе увели бы всё, вплоть до платочков.
 Благо, большое окно и всегда растопленная печь позволяли белью сохнуть быстро и безопасно.
 Мистер Балб постучал. Дженни ещё не спала, ловко орудуя двумя утюжками, она наводила гладкость на панталонах и сорочках и услышав что пришёл мистер Балб, отперев засов, впустила его.
- Что, не спится? - спросила она чуть сипло.
- Не могу уснуть, детка. Принёс тебе пару пирожков и бутылку пива.
Мистер Балб сел в тёплом углу, около печи. А Дженни вернулась за глажку.
- О, пиво? С чего это такая роскошь?
- Хорошо продал зелень.
Лицо мистера Балба мгновенно раскраснелось от тепла, вида голорукой Дженни с пучком пышных золотистых волос на макушке, разрумяненной и круглощёкой.
- Когда придёт Майкл?
- Через неделю…А за это время у меня к тебе есть дела. Они неотложные…И касаются вашего будущего.Да и моего…
- А что?- спросила Дженни, подбивая угольки лёгкими ударами утюжка об утюжок.- Я то что?
Мистер Балб пододвинул расшатанный стул ближе к Дженни.
 - У меня есть хорошая мысль, но только это должно остаться тайной.
 На втором этаже отчаянно скрипели доски, голосили голодные дети и что-то тяжёлое всё время падало на пол.
 - У нас тут гнусно живётся, не правда ли? - усмехнулась Дженни, ставя утюжки на жестяную подставку у печи. - Тепло бывает только у меня и эти..- она кивнула на потолок, - негодники греются им. Им лучше всех…Они и спят на полу.
Мистер Балб сморщил лоб.
- Но так будет не всегда, милая Дженни. Я обещаю вам…
- Что вы можете сделать…- сказала Дженни раздражённо и сдула вырвавшуюся из пучка прядь волос с пухлой щёчки. - Нужно работать день и ночь, чтобы позволить себе пиво по субботам и дополнительный сон в церкви. У меня пять юбок и две кофточки. Но ещё есть платье для выхода в церковь, с кружевным воротничком. Знаете, я берегу его…Может быть, одену его на свадьбу…
И лицо Дженни озарила приятная мысль, которая тут - же исчезла.
- Говорите же.
 Мистер Балб придвинулся ещё ближе и Дженни села напротив его на другой стул и две головы склонились друг к другу.

3.
 
 Рабочие частной суконной фабрики в Уоппинге, на которую требовалось всё больше и больше рук, молились на главу местного прихода пастора Тулса. Пастор и особо рьяные прихожанки постоянно ходили к воротам фабрики и в цеха с сухарями и чаем, которым могли насладиться нищие рабочие после смены. Сивые щёки рабочих, их мешковатая, грязная одежда, голые ноги в драных башмаках, суровые взгляды, могли отпугнуть любого чужака, забредшего сюда из другого района. Но пастор, подтапливая передвижной бойлер тонкими щепочками и отгружающий по два сухаря и по чашке чая в одни руки среди рабочих был святым подвижником и где-то разделял их несчастную жизнь на более светлые тона. Да что там говорить. Белого они не видели. Из цветов, что окружали рабочих, оставался серый, да чёрный. Да цвет грязи, который никогда не изменялся. Ни летом, потому что трава была вытоптана, а Темза всегда зловонна и грязна. Небо над ней заплыло кисельным туманом. И только гул верфей, суета в доках и шум прибывающих и отходящих судов радовал рабочих, слипшихся в одну неразделимую массу.
 Некоторые бедолаги имели семьи. Но те, кто жил в работном доме был даже ещё более счастлив их не имея семей, потому как встретиться наедине мужу и жене не представлялось никакой возможности. Да и холостяки были выгоднее попечителям, чем семейные. Над ними было удобнее надзирать.
 В тот самый вечер, стояла тихая осенняя, ясная погода. Ветер почти не трогал ветви деревьев. Не шевелил оставшейся листвы. За верфями Собачьего острова, над Темзой, виднелись  редкие мрачные облачка, не отражающиеся в мутных, словно наполненных всеми песками мира, водах.
 Рабочие, вышедшие поздно вечером с третьей смены суконной фабрики, одним потоком, как сельди из рыболовного невода, двигались вдоль обшарпанного, сбитого кое-как забора к трущобам Уоппинга, чтобы, утолив голод жалкими объедками, забыться сном на своих соломенных тюфяках. Они шли молча, шаркая по песчаной дороге всеми видами башмаков, ботинок, сапог, а кто-то, прикрутив бечёвками подошвы от изношенной обуви, собирал пыль между пальцев. Иногда можно было ходить и босыми, никому это не возбранялось.
 Рабочие, почти не переговариваясь, шли по грязной набережной, и группа их теряла то двоих, то троих человек сразу, заворачивающих по своим адресам из общей толпы.
 Когда из общего потока людей осталось человек десять и  молодая луна тронула свинцом воду Темзы, а до дома оставалось ярдов пятьдесят, один из рабочих, старый Джекоб Баттл, суконщик с огромными ручищами, курящий дешёвый табак, завёрнутый в газетный лист, остановился , как вкопанный.
- Что случилось?- спросил его сын Джо.- Тебе плохо?
Сын остановился, и исподволь схватил старика за локоть.
- Что за чёрт побери?- спросил Джекоб сам у себя.- Или я сошёл с ума?
- Что?- спросили остальные.- Не хочешь ли ты спать прямо на улице?
- Пение…Там, на реке.
- Батюшка - Темза поёт.- хихикнули в толпе.
 Однако, через минуту всем стало не до смеха. Пение стало слышнее, оно разливалось над спокойной водой и шло именно от пустынного берега реки, находившегося ниже по течению.
 - Русалки поют…или утопленницы - сказал Джо.- Идём, пап.
Джекоб отодвинул сыновнюю руку.
- А я пойду, посмотрю. Всякое бывает…
 И он, сутулый, усталый и смурной, пошёл, загребая ботинками клубы пыли в сторону реки. За ним, основательно выругавшись, поплелись и все остальные.
- Дьявольское пение…но зато какое чудесное…- сказал Джекоб сыну.- А если хочешь, иди- ка ты домой. Спи.
- Ну, нет уж. Вдруг, это чудо и я его увижу.- Возразил Джо и улыбнулся. В отличие от своего отца он ещё иногда улыбался : когда спал или видел в церкви красное бархатное платье  хозяйки фабрики и попечительницы приюта для бедных, леди Вайлдберри.
  Над водой летало огромное количество мелкой мшицы, зудевшей и образующей даже некий скрытый гул. Вечер проводил  мух по укрытиям, зато эта мелкая дрянь праздновала. Джекоб, идя на пение, вышел на илистый берег, обмётанный гнилыми водорослями. Вонючие пары поднимались от воды и в этом странном тумане, ещё невнятный мотив летел от середины реки.
- Не видите ли яла, или бота?- Спросил Джекоб, наступая на край маслянистой воды.
- Нет, ничего не видим.
- Это бесы нас дурачат, за то, что мы едим живот по пятницам.
- Пойдёмте отсюда.
 Казалось, все уже услыхали и увидали нечто, как маячок, мерцающее на воде. Некую полоску мигающих огоньков, и странную фигуру, стоящую над ними.
 Джекоб остановился и остолбенел. Над водой, на расстоянии пятидесяти футов от берега, в лунном свете сверху и тёплом свете, исходящем от ступней ног стояла сама Богоматерь. Ровно в таком виде, как он видел её в церкви только пять дней назад.
- Господи Иисусе…- прошептал старик и сам собой опустился на колени.
Все, кто видел это зрелище попадали на колени.
- Богоматерь! - пошёл шёпот.
Богоматерь, держащая на руках свёрток с младенцем, в синем, от лунного блеска, покрове чуть колышащегося шёлка, простёрла к ним руку и запела латинскую молитву.
 Казалось, что она парит над водой.
Все замерли в полном изумлении и ужасе. Только губы рабочих, серые и безжизненные, шевелились, шепча молитвы: кто какие вспомнил.
 Вдруг, Богоматерь, сделала несколько шагов по воде в сторону берега и рабочие, издав кто какой крик, отпрянув и упав, закрывая головы и мотая головами, все, как один пали на землю.
 Когда же они решились поднять головы, на воде не было ничего. Видение исчезло. Растворилось в тумане.
 На онемевших, трясущихся ногах Джекоб Баттл подошёл к кромке воды, и, если бы его не остановила рука сына, ушёл бы в коричневые воды батюшки-Темзы.

 4.
 
 Пастор Тулс всегда завтракал один. Он держал экономку и слугу. Оплачивал их услуги совет попечителей, а пастор даже и не думал делиться с ними, скажем, чаем или сырными пирожками.
 Сам он жил очень скромно, занимая три комнатки в доме, примыкающем задней стеной к  церковной трапезной . Он очень долго находил общий язык с констеблем Флетчером и другими полицейскими, искал слова, как бы выглядеть более- менее своим среди странных людей этого квартала. Сам ходил в работный дом и частенько радовался, когда кто-нибудь отходил на тот свет. Этот свет для рабочих был не очень- то приятен. Тем более, что они сами не видели разницы между тем светом и этим. Разве что разница заключалась в отсутствии тяжёлого труда.
 Пастор же довольствовался малым, давно простившись с амбициями молодости. Он нисколько не надеялся, что в его земной жизни случится хоть какой-нибудь крутой поворот, могущий улучшить его положение.
 Каждый день он вёл службы, отпевал, крестил, отчитывал, и, конечно, проповедовал. Настолько, насколько ему позволял его не очень цепкий и , несколько, скудный ум.
 Даже похож он был, скорее, на ирландца. Коренастый,черноволосый, с узкими, хитроватыми глазами и сухими бледными губами, которые постоянно облизывал.
 Счастливое обстоятельство ношения сутаны скрывало самый большой недостаток пастора Тулса - его кривые ноги. Ноги пастора были настолько кривы, что можно было подумать, что его никто не пеленал, а матушка, едва родив, позволила ему кататься на игрушечной лошадке, ещё больше  усугубив недостаток сына.
 Утром следующего дня, когда пошли слухи о явлении « Богородицы На Водах» , как шептали все рабочие суконной фабрики и жители окрестных трущоб, пастор вышел из дому с экономкой мисс Бэтти, чтобы самому выбрать в лавке продукты на обед и ужин.
 Мисс Бэтти, широконосая, седая дама, лет шестидесяти, разговорчивая и быстрая, шла чуть позади пастора, который осенял крестным знамением и подавал руку всем, кто встречался ему на узкой, грязной и петлистой улице, зажатой между трёхэтажных серых домов.
 На улице было оживлённо. Мисс Бэтти держалась обеими руками за кошель, спрятанный в складках её шерстяной накидки и ругала каждого мальчишку, который мешал пастору беспрепятственно дойти до лавок, сгрудившихся чуть поодаль большой дороги, ведущей к верфи, на некоем подобии площади, облицованной чёрными, гладкими булыжниками.
- Как удобно тут подворачивать ноги!- шептала сама себе мисс Бэтти, двумя руками поддёргивая чёрное платье.
- Не ворчите,мисс.- отвечал пастор.- Ворчанием не исправишь нужду. А вот на обратном пути мы зайдём к леди Вайлдберри и она нальёт вам крюшону.
- Если так, то я готова идти даже на Ковент-Гарден.- сморщила нос мисс Бэтти.
 Пастор по возрасту почти приходился сыном старой мисс. За всю жизнь, возможно, из-за своего мясистого, выдающегося носа, ей ни разу не удалось выйти замуж. И она часто горевала в своей комнатушке, звеня склянками по вечерам. Оттого, с годами, её нос по утрам красноречиво выдавал её тщание, становясь пунцовым от малейшего волнения.
 В лавках, где толстые торговки сидели китайскими мандаринами над своими бочками, прилавками, лотками и скамейками, толкалось всего несколько человек. И те из прислуги. Рабочие налетали три раза в сутки, после смен, к лавкам с готовой едой. Дамы и господа, конечно же, ездили на рынки и посылали слуг в пекарни подальше от Собачьего острова. Местные - же лавки одним своим видом напрочь отбивали всякое желание подкрепиться. Но так как жители этого района не обращали внимание на мух в похлёбке и квасцы в муке, торговки всегда имели свой шиллинг выручки.
 Несколько дней уже не было видно мистера Балба, одиноко торговавшего с разноса зеленью и крессом. Видимо, он заболел. Если бы однажды его просто не стало, никто бы не стал сильно горевать. Он мало с кем разговаривал, лишь каким-то отсутствующим и равнодушным взглядом обводя поток покупателей. Мимо проходила изо дня в день одна и та же публика. Ничем не примечательная. Разве что мистер Балб жалел молодых девушек -кружевниц из работного дома, когда они покупали пучки лука и шпината и протягивали ему свои измученные пальчики, почти без ногтей, выеденных шипицами и намозоленные коклюшками.
 Пастор купил несколько пирогов с рыбой, пинту улиток, а мисс Бэтти набрала целую корзину овощей.
Пока они тащились с покупками домой, стал накрапывать дождь.
- Сам Господь ведёт нас к дому мисс Вайлдберри.- улыбнулся пастор Тулс белыми мелкими зубками. -Заворачивай, милая Бэтти. Мы сегодня холодно оделись. Не по погоде.
 И пастор с экономкой, свернули на широкую улицу, где в красных домах жили попечители, полицейские, бидл и зажиточные горожане, которых тут было совсем немного.
Жила тут и мисс Вайлдберри. Редкой красоты черноволосая женщина, лет тридцати, давшая обед безбрачия. Она владела одним из доков и прилегающими строениями, а так же работным домом «Фоксхоул» и суконной фабрикой. А так- же избиралась в совет попечителей и безгранично жертвовала приходу.
 Пастор знал, что мисс Вайлдберри всегда рада его видеть. Так и оказалось. Стряхнув широкополую шляпу в просторной прихожей дома своей благодетельницы, пастор тут- же увидел, как она легко сбегает по лестнице ему навстречу с сияющей улыбкой и румяным лицом, от которого даже пастору было трудно оторвать глаз. Особенностью мисс Вайлдберри были прекрасные красные платья всевозможных оттенков по которым её можно было узнать издалека. И, хотя она была очень набожна, красные платья не уходили из её гардероба. Они удивительно шли ей.
 Сегодня мисс Вайлдберри была так хороша, что колоратка на шее начала жать пастору.  Сейчас бы было впору удалиться в тёмный угол и избичевать себя чётками по голому телу, но пастор Тулс упорно потянулся к фарфоровой чашечке и отхлебнул густого кофе.
Мисс Бэтти сидела в углу столовой на резном деревянном стуле и достала из складок платья веретено и недопрядённую кудель. Ей кофе не предложили, а так- же и крюшона, и она сурово жмурилась исподлобья, стараясь не глядеть на расположившихся у окон пастора и мисс Вайлдберри в красивом брусничном платье.
 Поговорив о делах прихода о помощи новорожденным и пристройке к работному дому двухэтажного флигеля для сирот, пастор, было, собрался уходить, но ручка мисс Вайлдберри доверительно легла на его запястье.
- Мы так заболтались, что я забыла вам рассказать об одном милом происшествии.
Мисс Вайлдберри блеснула своими огромными влажными глазами коньячного цвета.
- О котором?- хрипловато спросил пастор.- О том видении, что пару дней назад взбудоражило пьяных суконщиков?
- Вы уверены, что они были пьяны? - спросила мисс подняв спесивые бровки.
- Думаю, что были. Вообще, я бы удивился, если бы из Темзы вышел, скажем, Нептун…Но Богородица с младенцем в этой гнусной…простите…в этой помойной яме…Богохульство в это верить.
- Прачка Дженни, которой я всегда отдаю постирушку, милая девочка, рассказала моей горничной, что прозрел слепой, что сидит под Кононбери. Вы наверняка знаете этого слепого, он ещё ходит с мальчишкой и маленькой обезьянкой, выделывающей всякие фокусы. Слепой прозрел!
- Такое бывает…среди этих слепых. Божий промысел…мисс.
- Вы не понимаете…- встрепенулась мисс и даже немного подпрыгнула на своей оттоманке.- Он притронулся к явленной Богородице…
- К какой такой Богородице?- серъёзно спросил пастор и сдвинул брови. Всё это переставало ему нравиться.
- Ах…вот видите, вы не знаете, вы не знаете!- и мисс очаровательно захлопала в ладошки.
Пастор мотнул черноволосой большой головой.
- Видимо, чудеса проходят мимо меня.
 Сказать по - правде, пастор с детства был очень подозрителен. И отличался хорошим чутьём на всякого рода великие знамения. В данном случае, его сердце было глухо к всё нарастающему рокоту и сплетням, которые внезапно стали надвигаться со всех сторон, как темнота.
 - Нужно молиться и пресекать эти суеверные домыслы.- сказал пастор и глянул на подвес на левой стороне груди мисс Вайлдберри в виде цветка апельсина, усыпанного, как росой, бриллиантами по серебру.- Не бывает случайностей…всюду нужно искать…
- Вы несносны, пастор.- сказала мисс недовольно и отправила в маленький ротик маленький кусочек бисквита. - Но я, всё-же, вам расскажу…
- Извольте…Если не очень долго.
Из угла послышался храп мисс Бетти.
- Дождь уже, кажется, прошёл.
Действительно, дождь прошёл и ненадолго выглянуло холодное осеннее солнце.
- Слепой, вечером, собираясь домой, послал мальчика в лавку за лепёшками. Сам он сидел на ступенях того храма, что у нас, недалеко от верфи. Ну этого…Сент-Джеймза…Не люблю его. Того, что полуразрушился…
- Вам претит то, что там хоронят портовых девок…
- Да, их самых. - мисс, словно отмахнулась от невидимого насекомого. - Этих блудниц, заражающих…Ладно. Не о том я. Я о том, что слепец, стараясь найти местечко…извините…чтобы прилечь, споткнулся о нечто.
 Пастор внимательно взглянул на мисс Вайлдберри.
- И, когда он начал руками ощупывать это нечто…- мисс сложила ладошки.- Вы не представите себе…он нашёл деревянную статую.
Пастор опустил дремучие ресницы, покраснев от смущения.
- Богородицы… Словом…когда мальчик подошёл, слепец уже прозрел. А статуя пропала!
И мисс уронила руки на колени, блаженно улыбаясь.
- Почему я не знал об этом? - спросил пастор.
- Теперь то уже знаете…Ещё кофе?
- Ннет…мне пора…- из угла послышался глухой удар упавшего на паркет веретена .- мисс Бэтти!
Женщина вздрогнула и вскочила со стула, наступив на подол юбки.
- О…а…я спала?
Она  с кряхтением склонилась и вытянула веретено из под стула. Пастор вздохнул и поднялся.
- Ну…я благодарю вас, дорогая мисс Вайлдберри за всё, что вы делаете для нас…для прихода. И рассказ ваш очень любопытен.
Мисс встала, шурша платьем. Она на полголовы была выше пастора, отчего он всегда старался вытягивать шею.
- Я рада была вашему визиту. В воскресенье увидимся на проповеди. Ваше общество мне очень приятно.
И мисс поцеловала перстень на руке пастора, а он перекрестил её завитую макушку.
  На улице, после дождя стало промозгло и мрачно. Низкие облака мчались под свинцовым небом, затянутым тучами. Солнце пряталось где-то глубоко в этих грязных перинах, похожих на тюфяки из работного дома.
- Вот это чудеса…тюфяки на земле, тюфяки в небе…- пробормотал пастор надвигая шляпу и обернувшись к зевающей мисс Бэтти.
- Чего это я…Чего это я раззевалась…
- Дайте мне улиток из корзины.
Мисс Бэтти порылась в пакетах и достала кулёчек из газеты с жареными улитками.
- Вот…
 Пастор пошёл вперёд думая о красном атласе мисс Вайлдберри и его несчастной жизни. Сейчас опять комнатушка с железной кроватью, скудный обед и невкусный ужин, подготовка к проповеди, а сколько нужно миль пройти по району, заглядывая к несчастным рабочим, чтобы хоть как то обнадёжить их лучшей жизнью? При такой жизни сам начнёшь хвататься за голову. То там привидится, то сям.
 Доски, брошенные на мостовую, давно проглотившую камни, расползались в разные стороны. Ноги так-же, едва ли не следовали доскам.

5
 
 В церкви с утра было не протолкнутся. Пастор, со сложенными перед грудью ладонями, неподвижно стоял возле кафедры и ждал. Он ждал, когда затихнет шушуканье рассаживающихся и, наконец, в нетерпении, сделал знак всем замолчать.
Под сводами почти мгновенно повисла тишь. Люди успокоились, устремив бледные измождённые лица на пастора. Одна только прекрасная мисс Вайлдберри в пунцовом платье и густой вуали, опущенной с края шляпки по самую грудь, улыбнулась умилённо, незаметно окинув пасторскую фигуру в чёрной сутане.
 - Господа, товарищи…друзья мои!- начал пастор неровным голосом, постукивая ладонью о ладонь.- Сегодня случилось чудо…я бы сказал чудо огромное, чудо такое, какое в мире должно найти отклик, а не только у нас здесь, на Собачьем острове.
 Люди заволновались, переглядываясь, и наполнили церковь гулом.
Пастор снова сделал знак ладонью и шумящее озерко людей, зажатых древними каменными стенами, стихло.
- Придя сегодня затемно сюда, пред лице Господа нашего, я долго повторял про себя одну проповедь. Я думал над нею несколько дней и не мог подобрать нужных слов. Зная о том, как голодно и холодно вам живётся, я не смог бы ничем утешить вас кроме общей молитвы и проповеди, вознесённой к Отцу Небесному вместе с вами. Но отворив двери церкви, я был…- пастор закрыл лицо руками и смолк.
- Ну, же, святой отец, что- же случилось! Может нам разойтись по домам, пока вы сочините новую проповедь? - раздражённо сказала мисс Вайлдберри, приподняв вуаль.
 Пастор Тулс отвёл руки от покрасневших глаз, куда-то быстро склонился, за кафедру и достал оттуда, как всем показалось, полено, фута в три высотой, закутанное в голубой шёлк, затканный серебряными звёздами. Люди из работного дома, любопытно открыли рты и замерли все, как один.У некоторых вырвалось восклицание, другие стали креститься.
 Пастор распеленал «полено» и поставил на лаковую столешницу кафедры деревянную скульптуру сделанную с таким удивительным мастерством и изяществом, какое редко кто здесь видел. Каждая  чёрточка образа Богородицы (а это был он) была выписана искусным резчиком с величайшим мастерством.
 Народ замер, не в силах произнести слова и мисс Вайлдберри, приподнявшись, вытянула обе своих лилейных руки вперёд, словно перед ней сновиденье.
- Это я нашёл за дверью.- выпалил пастор и вытер вспотевший узкий лоб.- Не знаю, как к этому относиться, но я начал молиться, и это…чудо…это явление…будто смотрело мне в душу.
 Люди повставали с мест и те, кто был позади, вставал на цыпочки, разглядывая искусную скульптуру.
 - Кто же мог произвести подобное? Спросите вы меня…- захлёбываясь словами восторга произнёс пастор Тулс, чувствуя, что от переполнявшего его мощного прилива радости, его «христово ожерелье» снова сдавило ему горло, как при каждой встрече с мисс Вайлдберри.
 Мисс так-же, в порыве истового блаженства горячо молилась, упав на колени перед кафедрой.
- Святая Богородица нам взывает! Она выкликает нас из той серой преисподней, которую мы сотворили сами на земле нашей, погрязнув во грехе, познавши сытость, и жару, и довольство и удовольствие, и несмирение, и неумеренность…-голос пастора всё твердел и разносился, подобно бичеванию под сводами церкви, долетая под самые канделябры, тускло мигавшие с туманных высот.
  Пастор говорил, а люди плюхались на ледяные базальтовые плиты и орошали лица слезами, не зная за собой вины, но исправно каясь во всём, чем бичевал их святой отец. Во всём бы они сейчас сознались -  содеянном и надуманном, во всём, что могло примечтаться им в тяжёлом и глубоком забытьи меж двух гонгов- отправляющем ко сну и вызывающем из него.
 Наконец, скульптура, выкрашенная так, что казалась живой женщиной с младенцем на руках, стала двоиться в глазах плачущих людей, которые под градом пасторских воззваний, уже бы распластались в ничтожестве своём на полу, если бы хватило места.
 - Ибо говорит Господь :забудь родителей своих, забудь брата своего и жену свою и прибудь со мною…Истинно говорю вам!
 Мисс Вайлдберри, перекрестившись, всхлипнула и в голос зарыдала. Ей последовали особы молодые и сентиментальные и старухи, в которых едва душа держалась. Но за всеобщим этим рыданием, как прекрасное творение нечеловеческих, скорее дьявольских рук, наблюдала деревянная скульптура.



6.

 - Так, и что же было дальше? Они все, что ли, поверили в чудо, Гоббс?- недоверчиво крутя ус, спросил констебль Флетчер, подёргивая себя за кончик уса, который казался ему несимметричным и слишком длинным. - Может, сходите за цирюльником, пусть придёт сюда…как -  то не хочу сегодня покидать участок.
Сержант выпрямился.
- Да…да…так всё и было. Все, словно под наитием чего-то свыше, молились в едином порыве, как, вероятно, молились дети Ноя и его семья, плывущая по гибельному океану.
- Вы глупости говорите. Вас бы в эту лодку. - отмахнулся констебль. - А мисс Розенкуп?
- А..мисс Вайлберри? - переспросил сержант и покраснел.
- Да, кто- же ещё?
- Она тоже молилась.- произнёс сержант мечтательно и улыбнулся, блеснув прокуренными зубами.
- Нечего мне тут лыбиться, Гоббс.Я сказал, что у нас тут, в наших чёртовых краях, подобные вещи не могут случиться. А потом? Потом, что? Он её утащил?
- Кто? Кто, кого утащил?
- Чёрт побери тебя, да пастор утащил эту богородицу? Или как? Её размели на кусочки, на щепочки?
- Никто её не тронул, сэр! Все благоговея, молились, пока свечи не погасли, до утра!
- Работали бы они так.- вздохнул констебль и моргнув глазами, выдернул несколько волосинок из уса.- Всё. Цирюльника можешь не звать….я справился сам.
И вытер случайную слезу с выбритой, до синевы, щеки.
 Сержант отвернулся в окно, рассматривая дождливый день, который мутнел на глазах и думал, как бы хорошо было сейчас напроситься на чашечку ароматного какао к прекрасной мисс Вайлдберри.
 Вдруг, внимание его привлекла толпа, внезапной тенью, густеющей и принимающей чёткие очертания, приближающаяся к участку.
- Что это…что там…что им…-залепетал  сержант, приблизившись к окну вплотную.
- Чего вы там заговариваете? Больной зуб?- откликнувшись от составления сводки, оглянулся констебль.
 -Они бегут…- сказал Гоббс тихо.- Бегут…представляете?
- Они умеют бегать? Я думал, что они умеют бегать только в суповую кухню, когда там звонят.
- Да вон же...- прошептал Гоббс.- Пойду- ка я, выйду…смотрите сколько, смотрите сколько…все, мужчины, женщины, старики…дети…дети даже!
Констебль схватил со спинки сабельную перевязь, быстро застегнул её на бедре и, набросив плащ и каску, махнул Гоббсу.
- Я посмотрю.Но издалека! Только издалека, слышите, Гоббс?
- Я с вами!- сказал Гоббс и так-же быстро оделся и дунул на светильник.

7.

 С утра моросило. Грязное солнце не поднималось из взбитых туч едва обозначая своё присутствие в туманном небе. Мистер Балб, сосредоточенный и молчаливый, встал с постели, на которой изметался за ночь продумывая каждую минуту наступавшего дня.
Волосы его, похожие на налипшие на куриное яйцо перья, пристали к лысине.  Мистер Балб достал табаку и в одних кальсонах вышел во двор.
 В углу двора выла привязанная на цепь собака, заросшая шерстью так, что из сплошного комка не было видно глаз, один только розовый язык и наличие виляющего при виде хозяина хвоста помогали определить, где у неё зад, а где перед. Эту собаку сержант Гоббс назвал «парой волкодавов», что хорошо помнил мистер Балб и всегда этому улыбался, вспоминая.
- Молчи, Лори, не вой. И так тошно на душе…
 И мистер Балб, погрозив собаке и цыкнув на неё, выпустил из-под  дверного проёма облачко дыма, тут - же рассеянное неприятной сырой мзгой, летящей с неба.
- И бог нам не в помощь.- вздохнул мистер Балб.
 Он оделся нынче во все тёмное. На голову натянул маленькую вязаную шапочку, потёр щёки древесным углём из своего убогого очажка, натянул старые изношенные брюки. В мешок, приготовленный ещё вчера , положил свёрнутую длинную верёвку, оканчивавшуюся замысловатой конструкцией из петель и узлов. Туда - же, в мешок положил кусок голубого полотна, затканного серебряными звёздами.
- Ну, надеюсь, Богоматерь, от нужды ты меня сегодня избавишь…- вздохнул мистер Балб.- Да и не только меня.
 В последний раз окинув взглядом свою несчастную каморку, где через щели, забитые болотным мхом выходило тепло, деревянный настил, покрытый волосяным тюфяком, грубый домотканый плед, доставшийся ему в наследство от бабки , весь проеденный мышами, и мог греть лишь полтела, да и то не в мороз, мистер Балб дополнил свой гардероб серо-чёрной шерстяной курточкой, едва закрывающей поясницу.
 Он перебросил через плечо мешок и вздохнув, не выпуская трубки изо рта, вышел во двор, притворив скрипучую верь.
 Во дворе снова выла собака.
- Вой, вой…- погрозил ей хозяин.
 Он обошёл сараи, откуда пахло свежеструганным деревом и вдохнул с удовольствием и гордостью этот знакомый и необходимый ему запах сосен и елей, буков и ясеней, знающих волю и свежий воздух лесов.
 Он заглянул за двери сарая, чтобы проверить, всё ли на месте, пересчитал, несколько раз свои творения и, довольно сощурившись, чуть не всплакнул от счастья.
- Завтра…уже завтра я уеду отсюда…уже завтра я куплю для Майкла в Парк Лейне маленькую бакалейную лавочку…И буду жить там с ним и Дженни...Они родят мне внуков…много внуков…славных детишек…
 Он вышел на скользкую дорогу, подёрнутую нерастаявшей ещё пыльцой  поблекшего под моросью снега, и побрёл, согнувшись, в сторону кладбища Сент-Джеймз.

8.
 
 Наступили ранние сумерки, но это не было сигналом кончать работу на суконной фабрике Розенкуп. Только протяжные удары гонга где-то в глубине страшного разлапистого, скрипучего здания, растянувшегося над доками, выброшенным на сушу кракеном, могли освободить рабочих от их обязанностей. Дети отстёгивали от ног деревянные колодки, на которые вставали, чтобы достать до станков, взрослые стягивали намокшие потом рубахи и, покидая сукновальню, прядильню или красильню, так стремились на свежий воздух, что отнюдь не обращали внимание на то, что можно покинуть своё рабочее место без спешки.
 Все привыкли к спешке, к своему стальному беличьему колесу, где есть возможность остановиться, только сойдя с него. Разумеется, спешка отличала рабочих от других слоёв населения. Рабочие всегда спешили.Ходили быстрым шагом, быстро ели, быстро засыпали, приучив себя спать в нужный момент нужное количество времени. Быстро одевались…
 Сейчас, волна людей, проклиная ранний мороз, пробирающий до костей их бедные тела, а некоторым залезающий и в рваную обувь, которая была скорее нормой для многих, нежели случайностью, колыхаясь и выпуская счастливый дым табака, дым свободы- текла однообразным ручьём к работным домам. К дому «Фоксхоул», к дому попечительницы мисс Вайлдберри, называемый «Найзери», который вовсе был не «славным» и никак не походил на «уголок».К монументальному гиганту «Минкмолю», названному так из издёвки, а может оттого, что тамошние закутки и комнатушки были и вправду похожи на отнорки гигантского крота, неожиданно для всех, поселившегося в доме, да ещё таком огромном!
 Люди шли равнодушно, как всегда. Смирно, как обычно. Думая о скудном ужине в столовой под настойчивые проповеди пастора Тулса. Они мечтали о холодной баранине, о куске сыра, не покрытом зеленью, о хлебе, в который, может быть сегодня, чудесным образом не подмешают квасцов для пышности и мела для объёма. Мечтали о чае, который для кого-то был чуден, для кого-то, принесённый заботливой Бетти и собранный за несколько дней из спитого чая попечителей, высушенный и снова заваренный, был лучше вина, особенно, когда за табак можно было выменять кусок сахара и гонять его во рту, пока коричневатая жижа не станет приятнее на вкус.
 Следом за взрослыми тащились дети, а за ними- женщины. Дети, от девяти до двенадцати, ещё были в каком- то отличие от взрослых разве только ростом. Кто-то из рабочих мог не слишком перекладывал свою работу на их костлявые плечики. Но позже двенадцати лет дети становились полноценными работниками и уже никак не могли ожидать от взрослых ни малейшей жалости.
 Женщины, высоко поднимая грязные подолы, кутаясь в вытертые шали, старались идти по краям дороги, которые хоть как-то были тверды. Осклизлая дорога не давала и толпе впереди возможности ещё прибавить шаг.
 Впереди идущие мужчины всё ещё были под впечатлением чудесного видения в церкви. Богородица в голубом покрове у многих стояла в глазах.
Проходя мимо кладбища, лежащего на самом берегу Темзы, и старой полуразвалившейся церкви, многие перекрестились вспомнив слова пастора Тулса.
- Никак мы раздразнили сатану, что он стучится в наши души, как в калитку разрушенного склепа…
- Никак, грехи наши столь велики, что по песчинке набралась гора, не дающая отпереть нам ворота Рая.
- Никак мы неправильно живём, раз живём всё хуже, хоть и исполняем христианские заповеди…
 Так повторяли про себя слова пастора рабочие, пока толпа не поравнялась с кладбищем…
И тут некоторые из поднявших головы, заметили странное свечение, яркое, словно от фейерверка, на краю кладбища, исходящее из распахнутых кованых дверей заброшенной церкви.
 Толпа замерла, как в тот памятный день проповеди. Дождь потрескивая, падал на загнутые брезентовые воротники, тукал о капоры женщин. Толпа, состоящая из двухсот с небольшим человек, остановилась.
 Знакомое пение раздалось в полной тишине, прерываемой только неспокойным дыханием людей.
 - Откуда…это…кто это…что это…- понеслись вопросы и женщины, поддав детей вперёд, вплотную подступили к спинам мужчин.
 Та самая песня, которую слышали некоторое время назад над водою Темзы, раздавалась над кладбищем. Голос доносился из разбитых внутренностей церкви и плыл по воздуху, опутывая и окутывая всех, кто его слышал. Поистине, многим он показался знакомым, а некоторые уже готовы были поклясться, что вот именно так и должна петь Богородица, укачивающая младенца - Христа.
 Толпа неожиданно, сперва медленно, сдвинулась с места, как огромный бесформенный слизень, и потекла к кладбищу, всё набирая скорость. Первые бегущие уже достигли одиноких и проваленных старинных могил. Люди растеклись меж холмиками, и те, кто шёл и бежал сзади, подтолкнул впереди идущих.
 Какая- то скрытая сила толкала людей, превращая их в самостоятельно текущий поток, всё разрушающий на своём пути и оставляющий за собою, как камушки, сбитых с ног.
 Толпа устремилась в церковь, покосившаяся крыша которой провисала в некоторых местах обнажёнными досками, черепица осыпалась медленно по краям и её растаскивали по домам рабочие, мозаичные слюдяные стёклышки в окнах уже не везде были целы, но внутри, в солнечный день ещё способны были украсить полупроваленные полы разноцветными бликами.
 Своды церкви держались на деревянных балках, на которых лежала конструкция крыши.
 И в широком окне, под самым куполом, в свете мерцающих светильников, на каменной плите подоконника стояла хрупкая фигурка…
Она была как две капли воды похожа на тот деревянный образ, найденный пастором Тулсом в церкви. Только живая. Она пела, закутанная с ног до головы в голубое покрывало и укачивала на руках спящего младенца. Толпа наполнила церковь. Многолетняя пыль поднялась от людских ног вверх.
 Ужасающая тишина разлилась под старинными сводами. Темнота ночи поглотила округу, выявляя только световое пятно вверху, над головами рабочих. Никто не мог понять, что происходит, и только старинная латинская молитва, знакомая каждому из воскресных проповедей, исходила с высоты и лилась в воздухе, словно серебряная трель.
 - Чудо…чудо…- шептали в толпе те, кто ещё не потерял дар речи.
 Дым невидимых фимиамов, запах ладана обволакивал кисейным ароматом.
 Вскинув головы, люди смотрели во все глаза, чаруясь тому, что все видят одно и то - же, и что это не может быть сатанинским наваждением, а подлинное чудо, явленное в своём совершенстве.
 Но вдруг, в ногах « Богородицы»  что-то вспыхнуло и окутало её саму белым густым и пахучим дымом.
 Как только дым рассеялся, один только голубой покров висел на кованой решётке окна,  клубясь и опадая вниз.
 - Пропала…исчезла…- зароптали в толпе.
 Люди прилипли друг к другу и, повинуясь единому порыву двинулись вперёд.
- Божественный покров!
- Святые одежды Богоматери!
- Чудо, случилось чудо!
 Все бросились к восточной стене ловить покров, который сполз вниз и благоухал ладаном и дорогими маслами, словно запахами неведомых палестин.
 Задние ряды, состоящие из женщин и детей, с криками и визгом тоже пробивались вперёд. Через несколько мгновений началась толчея, а потом и давка. Покров, сорванный рукой какого-то ткача, в течении нескольких секунд разодрали  и теперь дрались за каждый кусочек, пихая, давя и убивая друг друга. Толпа толклась на месте, топча упавших, напирающие ложились меж сломанных скамей и поставцов, проваливали доски сгнившего пола, чтобы урвать себе часть голубого полотна, как кусок некоего чуда, могущего избавить их от бед. Но неожиданно для всех, кто был внутри церкви, что - то хрустнуло и хлопнуло вверху, под сводами, и крыша, и балки и потолочные слеги с грохотом полетели вниз, на головы людей. Церковные стены сложились, как будто смятые неведомой рукой и погребли под собой толпу…
 Констебли и сержант, наблюдая издалека эту сцену недолго простояли на месте. Как только стала падать крыша, завернувшись внутрь, констебль дал знак Гоббсу идти домой.
- У нас семьи, дети…- глухо сказал он.- Идём в участок и подопрём хорошенько двери…

9.
 
Дженни скатилась клубком по косогору, отбросив деревянного, выкрашенного в розовый цвет малыша в сторону. Мистер Балб поймал её, замёрзшую в одной короткой тунике, похожей на  туники античных гетер, которую она сшила сама из батиста негодных хозяйских рубашек специально для этого случая.
Дженни вскочила в лодку и приняла от мистера Балба его старый, но ещё тёплый плащ.
- Мистер Балб, мне сейчас чертовски холодно…Как будто бы я не играла только что для этих уродов Богородицу, а скакала на чёрте выше луны.
- Ничего, ничего…сейчас обогнём мыс и согреешься.
- Мне бы сейчас тёпленького…лучше горячего хереса и мясца…- губы Дженни совсем посерели и лицо было серым, как утреннее ноябрьское небо.
 Мистер Балб спокойно правил лодкой, выруливая на середину реки. Он хотел многое сказать Дженни, высказать ей тысячу благодарностей, но только скупые слёзы текли по его изборождённым морщинами коричневым щекам, похожим на луковую шелуху
- Как думаете, сколько их там подохло? - спросила Дженни, растирая руки.
- Хорошо бы сотня, полторы…я подпилил все балки, да вложил туда довольно пороха…Пороха у меня много, мы же любим фейерверки…- мечтательно произнёс мистер Балб.
- Детей-то точно подавили…
- Да, одних детей подавили сколько!
- Мы на одних детях озолотимся! Здорово вы придумали, мистер Балб…За дымом никто не увидел, как я сползала со стены. А я легко пролезла, даже выпрыгнула…
- Да, я долго думал, думал, прикидывал…
- Посмотрите…посмотрите…на рейде огни…
- Где? - обернулся мистер Балб.
- Святой Себастьян?
- О, Дженни! - мистер Балб чуть не бросил вёсла.- Прибыл! Пришёл Майкл! О, Боже мой! Он, наверное, уже дома!
- Скорее, мистер Балб, скорее гребите, он уже дома! Дома!
И мистер Балб налёг на вёсла. Дженни захлопала красными ладонями.

10.

 Мисс Вайлдберри ходила меж трупов в анатомическом театре и откидывала носком шёлковой туфельки  то руки, то ноги, то одежды покойных, сваленных на полу.
- Ну, идите впереди и освобождайте мне дорогу…что я буду по людям ходить?-возмущалась она, приподнимая платье и заткнув нос.- Хорошо, что сейчас не лето!
 Пастор Тулс, тёмный, как грозовая туча, протолкнулся вперёд с карандашом за ухом и длинной бумажкой в руках. Он склонялся над каждым мертвецом и записывал, записывал.
- Сколько там ещё? - недовольно спросила мисс Вайлдберри, зевнув.- Лучше бы я осталась дома.
- Если бы вы остались дома, у вас сейчас не было бы репутации защитницы и страдалицы во имя простого люда.- заворчал пастор.- А вы этим самым посещением зарекомендуете себя, как истинную попечительницу. С золотым сердцем…
- Сколько , сколько?
- Пока девяносто восемь погибших и тридцать пять…шесть… покалеченных.
- Мне придётся закрывать фабрику, да, пастор? Кто там остался?
- Мало кого…человек девяносто , сто…
- Да что- же это такое!!!
- Да, мисс, это настоящая беда…
- Беда, что придётся закрывать фабрику!
- Но вы наберите ирландцев…
- А…да…точно вы сказали пастор. Надо будет завтра повесить объявления…
- Может, после похорон? Кстати, где и как мы будем их хоронить? Может быть…может вырыть общую могилу на кладбище Сент-Джеймз?
- Пастор, я сначала сделаю подсчёт по ирландцам и прибыли. Во-первых, они мне ничего не будут должны …как эти…- мисс Вайлдберри брезгливо поморщилась, добравшись до выхода из сводчатого полуподвала.- А потом, в общую могилу их класть…как - то несолидно…Нет, надо подумать…
 Оказавшись на воздухе, она достала из шёлковой сумочки нюхательный табак, стянула белую лайковую перчатку и забрала понюшку.
 Прочихавшись, мисс Вайлдберри взглянула на пастора Тулса.
Тот стоял потерянный и подавленный, низко опустив голову.
- Хотите шоколаду? Сегодня у меня чизкейки с шоколадом на завтрак. Поехали, позавтракаем?
 Пролётка запряжённая цугом, подъехала к вымощенной площадке. Мисс Вайлдберри, кутаясь в норковое манто, подала пастору руку. Пастор прыгнул следом на кожаные сиденья и постарался стряхнуть с себя впечатление от обезображенных, раздавленных и расплющенных тел.

11.

  То, что произошло на кладбище Сент -Джеймз попало в Лондонские газеты на следующее же утро. Но только фотографы стали прибывать на место, как их оттеснили полицейские. Все мёртвые тела, которых оказалось ровно сто, были убраны и спрятаны до решения попечительского совета о месте, времени и способе захоронения.
 У мистера Балба глаза были на мокром месте. Его сын Майкл, сойдя с бота «Святой Себастьян», ещё не появлялся дома. Дженни тоже плакала, но больше от досады. Над своими тазами и золой, мылом и щёлоком, она злилась на Майкла, что он, возможно, где то в корчме или ещё где, но домой не спешит.
 Мистер Балб ждал целые сутки, когда закончиться суета с погибшими и покалеченными, которые ещё продолжали умирать в местной больнице, где дежурил пастор Тулс с монахинями из  Эссекса, из монастыря Святого Сердца, его давнишними помощницами.
 Наконец, мистер Балб постучал в двери мисс Вайлдберри, которая бы в другой раз и на порог бы его не пустила, но сейчас, зная, что мистер Балб может привести на фабрику десяток- другой родственников, а ей сейчас необходимы были полубесплатные работники, позвала его.
 - Да, я вас видела как-то в церкви,- произнесла мисс, не отрывая глаз от своей ришелье, усердно и неторопливо выкладывая шелковистые нити на прозрачном батисте.- Вы шотландец, кажется? И, наверняка, знаете и этих…ирландцев…
 Мистер Балб мял круглую войлочную шапочку в руках и топтался на коврике возле двери, стараясь не сходить с места. Калоши он оставил внизу и поднялся сюда в одних носках. Теперь он боролся с мыслью, что мисс учует запах его носков.
- Нет, мисс…я …по другому, неотложному делу.
- Ну? По делу?- спросила мисс на миг повернув головку, украшенную крупными буклями к старику и смерив его уничижающим взором.- Говорите. Только быстро. И будьте мне полезны, иначе я вышвырну вас.
 Мистер Балб, протерев красное лицо, задрожал, но взял себя в руки.
- Я…дело в том, что я гробовщик.
- Вы? – удивилась мисс.- Никогда не знала.
- Я делал гробы и продавал их…за два шиллинга за штуку.
- Из золота вы их, что ли, делали?- фыркнула мисс.
- Нет…это настоящая цена гроба, мисс.
- Вот, не сталкивалась.
- Между тем, у меня сейчас есть двести штук…Прекрасные…Крепкие…
 Мисс закашлялась и отбросила вышивку.
- Таак…сколько, говорите вы?
- Двддвести…
- Так много?
- Да, так много…я их…их копил, то есть, я их делал, делал…на всякий случай…
- Та-ак…и сейчас случай настал, да?
- Я мог бы продать их дешевле даже двух шиллингов, мисс Вайлдберри…
 Мисс отвлечённо посмотрела в окно, зажав пышные губки наподобие собранного розового бутончика.
  - Я бы отдал их по полтора шиллинга. Какая беда случилась, какая беда!
- Хорошо.- сказала мисс решительно.- Я у вас куплю по полтора шиллинга за гроб…Вот и всё. Договорились? Но если вы…да, вы! Скажете кому – нибудь,  что-нибудь! Я вас…
 Мистер Балб вытаращил глаза. Мисс Вайлдберри встала и пошла к нему, покачиваясь на узеньких каблучках синих туфелек, с золочёными пряжками, в которые вперился взгляд мистера Балба.
 - Ммм…мисс…я…
- Да, я знаю, вы очень мне благодарны. И ещё можете мне пригнать шотландцев, ирландцев, не знаю ещё там кого…кого вы знаете? Пригоните, пожалуйста. Идите.
- Ччто?
- Идите! Деньги я вам принесу завтра.Почему вы покраснели? Идите, идите уже.
 Мистер Балб, обернувшись, забыв поблагодарить мисс, выскочил на улицу. За ним выбежала служанка.
- Мистер, мистер! А ваш адрес?
- Мм…Зелёный Тупик у шестнадцатого восточного дока …- промычал мистер  Балб, тряхнул головой и ушёл быстрым шагом.

12.

  Мисс Вайлдберри была очень довольна. Она выгадала себе немного денег. Пусть немного! Но это- же деньги…Но главное, она собрала с совета попечителей средства на достойное захоронение убогих и бедных рабочих, среди которых, большинство оказались дети и женщины.
 Пастор Тулс только сейчас начал понимать, каким, в сущности и естестве своём человеком была милая мисс Вайлдберри.
 Она была чудовищем!
 Но это никак не умаляло её очарования…
 Она попросила попечительский совет со слезами на глазах не хоронить бедняков в общей яме, а для каждого выхлопотала гроб, заплатив за каждый всего по четыре шиллинга, переговорив с тремя десятками гробовщиков! Но только эти гробы были тихонько вывезены из мастерской мистера Балба поздней ночью и сложены во дворе  работного дома «Минкмоль». На деле, только один мистер Балб, отнюдь не случайно готовивший  в своих сараях гробы для «подходящего случая», был единственным производителем их.
 …
  Приготовления к похоронам продолжались ещё день. Горе оставшихся в живых людей было неловко и скромно. Для кого - то смерть близких пришлась ещё одним поводом впасть в отчаяние и напиться в доковых пабах. Кто-то про себя радовался, что сбыл обузу с рук. Кто-то от всей души горевал, но даже такое великое событие не могло вырвать из людей ни истерик, ни крика, ни  воя. Выжившие благодарили Бога за оставленную жизнь. А умершим многие завидовали. И все снова ждали, что где-то появится Богородица и к ней можно будет приблизиться хоть на полшага.
 О том, что это была фальсификация никто даже и не думал. Разве что, констебль Флетчер, за что его изрядно помотали верхние чины, требуя расследования. Даже пастор Тулс надеялся в глубине души, что видение «Богородицы», это чудо, доподлинное и несомненное, а люди…Ну, что люди…Люди сами виноваты, что превратились из овечек в волчью стаю. Такое бывает с беднотой. Её стоит бояться.
 Наконец, когда все опознанные  во всеобщей давке покойники были разложены по душистым гробам мистера Балба,  в анатомическом театре осталось только три неизвестных трупа. Один, судя по рукам, молодого мужчины, труп восьмилетней девочки и старухи.
 Констебль, запирая рот платком был вынужден осмотреть брошенные трупы, для которых так –же, попечительским советом были выделены гробы. Вообще, совет рыдал, когда мисс Вайлдберри держала слёзную речь о том, что ни один из работников её суконной фабрики не должен быть похоронен, как собака. Да и что это за деньги, позвольте? Это мелочи, такие мелочи в сравнении с тем, что потеряны ценнейшие работники. Совет плакал и многие просто из-за чувствительности сердца, пожалев бедную одинокую мисс, осыпали её благодарностями за блаженную душу и деньгами за потерянных работников.
 Констебль хорошо знал сына мистера Балба. Славного парня - мичмана, который пил меньше остальных и работал вдвое больше остальных. Девочка была сиротой, поэтому никто не кинулся. Старуха, правда, была кружевницей. Констебль Флетчер угадал это по рукам. Да, он видел её как-то в работном доме «Фоксхоул» и запомнил её  пальцы, похожие на  корабельные снасти, с навязанными на них узлами.
 - Плохое известие для нашего мистера Балба…- вздохнул констебль и попросил Гоббса сходить в Зелёный тупик и сообщить мистеру Балбу о том, что сын его найден.

13.
 
Мисс Вайлдберри со слугой Натаниэлем уже после похорон, когда кладбище Сент-Джеймз покрылось рядами свежих табличек, собралась к мистеру Балбу отнести деньги.
 Проехать в Зелёный тупик по такой грязи было невозможно, поэтому мисс села на плечо гиганта Натти и, возмущаясь отсутствием света на улицах, поехала расплачиваться.
 Натти осторожно и довольно скоро донёс её до одинокого забора, за которым надрывалась собачонка.
 - Что, мы пришли?- спросила мисс, снимая с капора меховой капюшон. - Это здесь он живёт?
- Здесь. -ответил Натти.
-  Какой громадный у него двор!- сказала мисс, поджав губки.- Ты донеси меня до дверей, я выпачкаю платье.
 Натти снова поднял мисс и донёс её до домишка, через сквозные щели которого пробивался слабый свет. Наверное, он ждёт её, как и был уговор. Правда, она на пару дней опоздала…Как страшно путешествовать по таким местам с деньгами! Да ещё с такими!
 Дверь была открыта. Натти цыкнул на собачонку, охрипшую от лая. Все сараи были растворены и смотрели чёрными впадинами входов, за которыми не осталось ни одного гроба. Мисс выкупила все. На всякий случай. Все двести.
 В полутьме домика было зловеще тихо.
- Мистер Балб…- позвала мисс.
 Шуршание и возня раздались ей в ответ. Мисс вцепилась в локоть Натти и приникла к нему, как испуганное дитя.
- Мистер…Балб…я принесла деньги.
 Пока глаза мисс привыкли к полутьме, побеждаемой лишь жировым светильником на столе, засыпанном огрызками и кусочками дешёвой папиросной бумаги, Натти уже всё заметил.
 - Это что у него? Эскизы его гробов?- тихенько зашептала мисс, наклоняясь над столом.-Нет, смотрите…какие-то домики, тарелочки, кексики…О, да он рисовальщик ! Мистер Балб, напились вы, что ли!
- Мисс…- перебил её Натти и кивнул головой на угол кровати, где едва различимо виднелись две подошвы узких и грязный ступней.
Мисс Вайлдберри снова подпрыгнула и кинулась к Натти, прижимаясь к нему.
- Господи, господи! Страсть, как я боюсь мертвецов…А…может, он спит?
- Да это не он спит.Это женщина какая-то.
 Натти взял со стола светец и посветил. На кровати мистера Балба лежала окоченевшая, давно мёртвая прачка Дженни с перетянутым , чем-то голубым и узким, горлом, и чёрным лицом.
- Да это наша Дженни…Прачка из «Фоксхоул».
- Пойдёмте отсюда! Пойдёмте немедленно! Я боюсь!
 Мисс Вайлдберри взвизгнула и спрятала лицо в растрёпанных кудрях на широкой груди Натаниэля.
 - А деньги? Деньги вы мне оставите?- раздался вдруг из тёмного угла скрипучий голос.
Мисс  вскрикнула и потеряла сознание.
Натти подхватил её за талию.
- Деньги, деньги…- скрипело из угла.- Я уже договорился о постройке дома…нарисовал план…уже купил чаны…корову. Нанял работников. Завтра Майкл и Дженни поедут в деревню выбирать лошадей.
 Натти разглядел в углу лысину мистера Балба, который сидел на корточках и раскачивался, вперёд-назад, как китайский болванчик.
- Мои деньги…
 Натти, подбросив мисс повыше на плечо, развернулся и спешно покинул домишко.
Он нёс мисс Вайлдберри по дороге и думал о том, как было бы хорошо иметь такую жену. Красивую, щедрую, деловую женщину. Вот только родилась бы она ирландкой, как он сам…

14.
 
 Майкл Балб, попрощавшись с матросами и капитаном, перекинув дорожную кожаную сумку через плечо, сошёл с борта «Святого Себастьяна» ближе к вечеру. Он пошёл не через доки, а по верху холма, по грунтовой дорожке, осыпанной мелким галечником. Хорошее было путешествие, весёлое! Как же они нагулялись в Эдинбурге! А тут, скоро, совсем скоро его милая Дженни снова обнимет его и он почувствуют  пуховую мягкость её молодого, нежного тела…
 Майкл, забив трубку, чиркнул спичками, откашлялся и направился в сторону дома. С холма он увидел толпу. Она текла ровно, набирала скорость и гудела, роптала, шелестела…
- Что за ерунда?- сказал сам себе Майкл.- Пойду, посмотрю…о, вон и наши…Джо, Чарли Минг, ребята из валяльного цеха…
 И Майкл, бросив короткий взгляд на небо – не ожидается ли дождя - надвинул мичманскую шляпу пониже на глаза и сбежал с холма к кладбищу, лежащему между берегом Темзы и полуразвалившейся церковью Сент- Джеймс…