Шиповники

…Вечерами над  Псёлом стоял гиблый дух. На Манькин остров, по броду, тащились подводы со стреляными.  Это красный командир Женя Сопливенко приехал в Гошино и  в  балке, где шиповники каждую осень лихорадочно вспыхивают красными репицами , устроил расстрельный полигон.
  А то зайдёт в дом, к кому – нибудь в хату, скинет с чугуна  покрышку и заглядывает:
- Мясо есть?  Враг ты, коли в голод мясо жрёшь. -- и тут - же свезут несчастного мясоеда в балку, в шиповниковую заросль.
В народе и пошло это название о смерти.
- Ты, что ли, в своём уме, или в Шиповники собрался?
 Вокомессарившись в Гошино, Женя Сопливенко первым делом  убил лопатой помещицу Свинятину. У них были ещё старые, дореволюционные счёты, в которых сильно пахло бабьим делом. Старуха Свинятина была разбита параличом и жила в дровяном сарае по милости своих бывших наймитов - работников, во дворе перед  поссоветом : её некогда богатый дом  забрали под поссовет.
 Тут, на самой границе с Малороссией,  врагов новой революционной власти было ещё очень много засиживалось. Прятались, обряжаясь простыми людьми, но нет, Женя их нюхом чуял!
- Знаю я ихнюю сволочь! Всё мне кажут новые паспорты, а в них одни муркины боты! Всё ложь! – бесился Женя и его курносый нос задирался ещ выше, а след на щеке, от белогвардейской шашки, между прочим, от своих же,за предательство полученный, становился толстым, багровым.
  Врагов нужно было уничтожать, уничтожать нещадно, безжалостно, бессердечно, чтоб даже духу не осталось. Чтобы красный пахарь и красный жнец на благо коммунистической родины взрывали и обихаживали чёрные, жирные поля.
 И как только прогнали  отсюда махновцев, установили  Советскую Власть, началось воздаяние. Потянулись таратайки, гружённые мертвяками на Манькин остров, который  река Псёл охватывал крепкой, гладкой, смертельной петлёй.

…
 Мадам Дакина  уютно устроилась в изящном лозяном креслице, накинув ножку на ножку. Мысок её голубой парусиновой туфельки смотрел на площадь, где сытые, женевские голуби, обходя стайками лошадиный навоз и кучки соломы, оброненные с проезжающих телег, урча и покидывая головками лениво кормились,
 Мадам читала свежую, ещё пахнущую типографией  «ежедневку»  и одним глазом посматривала на красивого официанта, с длинной, неподвижной, словно бы слитой с плечами шеей, балансирующего подносом, на котором, как приклеенные, возвышались  высокие бокалы с оранжадом.
 Белый вуаль, потеряв зацепку в донце соломенной шляпки, постоянно накидывался мадам на лицо и она не спеша убирать его, любовалась на официанта, и, гораздо реже, бросала взгляд на сидящего рядом мужа, так- же, читающего местные эмигрантские «Ведомости».
- Дай - ка, милая, я закурю по –стародавнему, - неожиданно сказал муж и, потянувшись , оторвал кусок газеты прямо поперёк колонки «говорят дети».
- Милый! Я ещё не прочитала…там -же самое интересное! Нет бы… отрывал у себя.
- Тут, в моей газете, очень важно. И по-русски. А ты, всё равно не понимаешь, что пишут. Так что, не прикрывайся. Я прекрасно знаю…
- Что? - покраснела мадам и ветер снова раздул  вуаль, как облачко, вокруг её головы.
- Что ты прячешься от солнца. А ты его лови…оно же последнее…
-  Да уж, последнее… В России сейчас бабье лето. А это разве тепло, разве солнце? Как сейчас пахнет над Псёлом  осенним палом…Дымки, глины, сухостой, жухлая листва в перелесках. 
  На самом деле мадам очень не любила солнца. И загорать не любила, потому что, как только попадала под солнечный свет, сразу же покрывалась веснушками. С головы до кистей рук. И не то, чтобы они смотрелись очаровательно. Они были мелкими, коричневыми, словно капли шелковичного сока.
До семи лет мадам Дакина была белобрысой, а потом волосы её почернели, как вороново крыло, брови  стали густыми и прутоватыми, а черты лица набухли, растеклись и покрупнели. И нос, и губы и выдающийся подбородок: всё покрупнело. А вот глазам это не помешало, и только они украшали лицо мадам Дакиной.
- О, о… смотри! Вот же он, грехоносец мой! - не успев скрутить кусок газеты, сказал Дакин, пробегая текст колонки.
- Кто он?
- Этот…
- Лёва…не понимаю.
- Да вот этот же, которого я в Цюрихе, чуть не прибил тогда…
Мадам перегнулась через подлокотник, откинув вуаль.
- Да это не он. Это Ленин, Лёва.
- Да вот это же и он! И бородёнка щипаная, и лысая башка- дай пирожка…Как же! Он!
- Ах…да?
 Мадам Дакина вернулась в кресло и достала из складок летнего гипюрового платья серебряный портсигар.
- Может…папироску?
- Тьфуй, как ты это куришь?- скривился Дакин.- Да и что ты! Я тебе про этого Ленина…да что он, вообще такое…Почему его до сих пор никто не попёр?
- Лёва, надо было тебе его убить.
 Дакин полез в вышитый кисет за табаком.
- Нет…Богу, видно, было виднее…Это же душегубство. Как это так…убить? И я тогда не на войне был. Я был комиссован, душенька.
 Подошёл официант со вспотевшим кувшином богемского стекла и оранжадом.
- Лёва, тут не богу, видно, было угодно. Бог, наверное, в то время был чем то занят и упустил момент.
…
 - Лёва! Брест! - сказала мадам Дакина, засуетившись возле окошка.
Полосатые льняные занавески она раскинула в разные стороны, словно они мешали ей видеть что – то жизненно необходимое.
- Поди, милуша, купи мне угорька. И матушке купи. Она любит. Смотри, чтобы жирненькие были.
- Выкопченного? - важно спросил Дакин, глянув с улыбкой на круглый живот жены, возвышенно торчащий из - под атласного пояса платья.
- Непременно, чтоб выкопченные.
 Дакин  хмыкнул, сжав кошелёк, и  вышел боком из купе.
- В Россию едете? - спросил сосед, вальяжно развалившийся на противоположном сидении. Он сел станцию назад и ещё не успел хорошенько познакомиться с Дакиными.
- Да! Возвращаемся!
- Не советовал бы вам…
Мадам надула губки.
- Почему вы все опять? Ну, почему вы опять?
- Нет уже России…
- Тьфуй! Что вы говорите! Что-то, всё равно, осталось. Лёвушке обещали работу в каком - то комитете… Он будет служить…
- Как всё у вас просто…Прямо, думаете, там всё будто, как раньше было…А?
- А чего мне волноваться? Я ведь еду домой. А как бы вы повели себя, если бы не получали от матери вестей, если бы читали весь тот бред, что пишут газеты, что там говорят у нас. Да я после книжки господина Мельгунова вообще не могу спать. Я просто не могу спать!!! И это я только первую четверть прочитала, что мне давали в рукописях. А вы…
- Я бы застрелился, если бы её всю прочитал. Уж больно страшно, и я думаю, приврано изрядно.
- Так зачем же выедете в Россию? Работать? К детям?
 Сосед, сидевший на обитом бархатом диване, держался локтями за стену. Он, казалось, приклеился. Усы его, чистого серебра, подрагивали. Лицо покраснело.
- Я еду умирать… Видите ли…всё хорошо, но я готов собакой стать, лишь бы умереть на родине. И стану ведь… Диагноз у меня самый жестокий, дома моего уже нет. Из письма сестры, которая уехала в Китай год назад, еле  вырвавшись, следует, что дом наш родительский на Маросейке, отдан под народные квартиры. А я ничего так не презираю, как этот скот, плюющий у меня в парадной, с шапок которого сыпятся блохи. И теперь они все там живут, разгородив мою детскую, где я вырос, на четыре комнаты, теперь они в моём камине хранят свои примусы, которые негде ставить в моей столовой, перегороженной на три части. Ныне там завелась эта странная семья из чужих, ненавидящих друг друга существ…А я…Я мечтаю только посмотреть на горельефы мезонина и всё. Потом могу сесть под любой куст, что там…лечь и отдать богу душу…А вы говорите мне…работать…
 Мадам Дакина, недоверчиво глянув на соседа, глубоко вздохнула и полезла за клубочком ровницы и спицами. Она связала только один башмачок  для малыша и надо было приниматься за второй.
- Жить везде можно…
- Но не всем.
- Но как-то жить можно…
- Думаю, лучше достойно умереть, чем жить скотом.
 Мадам Дакина подёрнула плечиком.
- Некоторые ко всему привыкают. А вы, лучше бы, сходили в кубовую, набрали в чайник кипятку, а то мне трудно спускаться.Глядите, очередь уже разошлась…И стоять ещё прилично долго…

…
  Нонна Егоровна Свинятина была весёлой вдовушкой и после смерти мужа, губернского прокурора, родила ещё троих детей.
 Ни один родственник слова ей на это не сказал, потому что все они кормились с её щедрой руки.
Да, незвучная фамилия была, но дети сущие красавцы. Огромное состояние, нажитое на торговле лесом, помещица вложила в приданое шести своих дочерей  и все вышли замуж удачно. Осталась одна Марфинька. Самая младшая. Трое сыновей, служащие в Севском казачьем полку, постоянно находили ей новых и новых женихов, привозили в имение, но Марфинька перебирала, пока ей не стукнуло двадцать пять лет.
 Главный дом возвышался над пологим холмом, прямо над Псёлом. Как раз в этом месте Псёл поворачивал и делал петлю, отрывая кусок суши от берега и образуя остров, именуемый Манькин.
 В летние дни перешеек высыхал и остров превращался в полуостров, а лататья и очерет, густо растущие в воде, затаптывались нещадно коровами, ищущими пастбища. Там часто пасли коров. В честь какой - такой Маньки назвали остров – неизвестно, но старики говорили, что когда то там жила черничка, девка Манька, сведомая в ворожейных делах.
 Те старики уже вымерли. Поменялось всё в Гошино. Даже кладбище старое разрыли под Свинятинский сад, в котором насадили выводные сорта груш, яблок и абрикос.
 Не сказать, что ту Свинятину любили её наймиты. Да что они наговорят : всё одно по одному, мол, хвост у неё под юбкой и всё, а островная Манька - её прабабка.
Наймитам всегда всё плохо, хоть им рыла мёдом мажь и плати в день по полтине.
 Однажды привёз Алексашка, младший сын, поручика  Женю Сопливенко, познакомить с сестрицей. Но помещица вынесла гарбуза  несдалому жениху.
- Моей дочке хвамилию надобно лучшую! - сказала Свинятина, топнув толстой ногой. - А не шильце на мыльце сменять.
 Да что такое там было! Стыдно сказать. Только Сопливенко лыснул плёткой по бокам своего каракового коня и уехал, с пылью, да с отказом прочь.
 От всех скрывала Свинятина, что для Марфиньки не осталось ничего, самого последнего приданого, кроме сундуков с платьем, носимых украшений и бельеца.
 Но вот, как- то уехала в столицу Свинятина с дочкой, продав лесу и заодно хорошо выгадав на конопле. На все эти конопляные деньги купили Марфиньке нарядов и разной обутки. Вернувшись же, сделали несколько приёмов с цыганами, по старой моде,и с кушаньями.
 И новый помещик Дакин, сосед, недавно приехавший из Европы вступать в отцовское наследство, запал на Марфиньку.
 Срочно понадобилось Свинятиной сбыть Марфиньку.
- Не Шелуханов, не Молеваров, не Лузгинчик!Не Путасевич, а Дакин!- любовно выговаривая фамилию соседа, нашёптывала Свинятина дочке, убирая ей волосы под валик.
- Выйдешь замуж!
- Да он косой!И рыжий!
- С лица воду не пьют! А в темноте- всё одно, хоть какой, а мущина.
  В то утро накрыли стол напротив балки, где красный берег весь пылал шиповниковым цветом. Издаля посверкивала рябь тихого Псёла, а небо, словно переливалось через край вместе с мелкими льдистыми комочками облаков.
 Приехал Дакин с товарищем, стряпчим Слугинским.
 Чтобы не заподозрили , что Свинятина с Марфинькой давно уже едят гулевую скотинку с собственного двора и щи с редькой, помещица старательно приготовилась. Поехала в город и продала рубиновые серьги за полтораста рублей, а на эти вырученные средства накрыла стол ещё разнообразнее, заставив кухарку выудить из книжки Молоховец самые затейливые рецепты.
 Вопрос стоял о том, что имение Свинятиной и её дело, которому она так много лет не могла дать ладу и которое из хорошо налаженного превратилось в убыточное, перейдёт по залогу к Дакину.
 Лёва Дакин скупал такие имения, и распахивал земли под турнепс и брюкву. Строил сахарный завод.
 Видом он был большой  тридцатилетний детина, краснолицый, с круглым животом, с мясистыми ушами и бледным цветом кудрявых, вечно влажных потливых  волос. Лёва носил усы  «в шпильку», закрученные на кончиках, и любил светлые полосатые костюмы, обтягивающие его слишком крепкое тело до того, что оно становилось похоже на набор белых венских колбасок для жарки на углях.
 Перед сделкой они вчетвером сидели на воздухе и обедали. Свинятина толкала под столом Марфу, чтобы она не зарилась на рябчиков в белом вине и на фаршированные шампиньонами томаты, которые видела в последний раз ещё в далёкой юности.
- А чего это Марфинька не ест?- спрашивал, жуя, Дакин.
- Блюдёт себя, как настоящая девушка. -отвечала за неё Свинятина и подливала дочери капорского чаю, от которого в животе у Марфиньки всё гудело.
- Бараночками заешь…- велела Свинятина и сама отламывала кусочки от безе и отправляла в рот, подцепив  их на серебряную вилку.
 Перед  ними выступал деревенский кузнец Фома, который необыкновенно крутил из кочерги узлы, гнул подковы, поднимал кобылку –двулетку и сидящую на кобылке пятилетнюю чумазую дочку, ради такого случая одетую в красный сарафан.
- Цельный персонаж.- указывал Дакин на кузнеца и ел дальше.
 После кузнеца выступал коновал Федя Тряпичников. Он проглатывал спицу и вынал её обратно невредимой и сам оставался невредим. Дакин хмыкал, качал головой и крутил, распушивающийся от горячего питания, ус.
- Занятно, занятно!
 Слугинский, худощавый, похожий на чернявого цыгана, парень, так- же не мог наесться. Он сидел скрючившись над тарелками и ноги его сомкнулись в стопах, то ли от напряжения, то ли от удовольствия.
 Худенькая Марфинька смотрела на пиршество друзей, как на вражескую атаку, широко раскрыв серые глаза и сжав толстые губы в маленькую багряную розочку.
- Так что…- неожиданно, вдруг, спросила Свинятина, - Можть, вместе с усадьбой и Марфу возьмёшь?
И ударила концом палки в прибитую вчерашним дождём землю.
 Дакин раскраснелся ещё пуще Марфиньки, которая сама стала пунцовей богородицына плата на иконе «Семистрельная»
- Да так…да я…я вот…-замялся Дакин.
Слугинский улыбнулся и перестал хлебать солянку.
- Я не могу…я старый для неё, для красавицы.
Свинятина рассыпчато захохотала.
- Нет, и она не первой свежести!
- Мама!- почти вскрикнула Марфинька и слёзы блеснули в её глазах, сделав их прозрачно-зелёными.
- Ладно, ладно вам ваньку валять. - ответила Свинятина распалённо.
Дакин утомлённо улыбнулся, взопрел и расслабленно откинулся на стул.
- Я бы взял…Да вот она…
- Она согласная.- сказала Свинятина и широко улыбнулась. - Марфа, а?
- Вы согласные?- спросил Дакин, будто развлекаясь.
- Согласные.- обречённо подхватила Марфинька.
 Дакин ударил себя ладонями по животу.
- А вот это не будет вас смущать?
- Не будет.- обречённо прошептала Марфинька.
- Подумать надобно, сударыня. Я подумаю. В том мне порука вот этот господин, Слугинский!
- Да, я всё запомнил. Барышне краснеть не придётся!- подал голос Слугинский.
 - Ничего. Имение я ваше в оборот возьму и позволю вам долг заплатить.
- Премного были бы обязаны.- сказала Свинятина улыбаясь улыбкой много повидавшей озорницы.
- С вашей будущей конопли и выкупитесь.
- К тому- же, говорят, в восемнадцатом году и война должна кончиться. -вставил Слугинский.
- Это как пить дать. Ещё года полтора - два и всё. - подтвердил Дакин.
- Да я бы, если бы Феоктист мой, сынок бы, не служил там, я бы не знала про ту войну.- сказала Свинятина.- А ведь что говорит…Травят газом, идут в атаку, а вперёд засылают такие газовые снаряды. И идут уже по мёртвым. Как фотокарточку мне пришлёт, что живой, я сразу обмираю.
-  А я вот полгода назад как с фронта .Ранен был сильно. Правда, вы бы меня ещё не узнали полгода как… худой был. Это я тут отъелся. А там мы все, и офицеры, и солдаты наголодались. Я вот вам сейчас расскажу случай, про то, как я возвращался.
 Служил я в штабе, занимался картографической работой, но когда шёл прорыв, в Галиции, и нас теснили немцы, побежали в атаку все, там и штабные, и пехота, свалка натуральная началась! И меня серьёзно ранило картечью в ногу. Едва спасли от потери крови, чуть не скончался. Был так слаб, что отправили к сестре в Цюрих, умирать. Зато наградили солингеновской шашкою. За подписью «За Галицию»
 Пока я ехал с фронта, я приходил в себя и, даже не добравшись до пункта назначения, решил вернуться назад, на позиции.
 Всё было при мне. Цюрих, скажу я вам, городишко затрапезный, ни одной водочной. По размеру, навроде нашего Торжка или Твери, а только что курильни…Я решил, что навещу сестру, и сразу назад. Так и вышло. Я уже подъезжал .Пути осталось на час и вот вошёл ко мне в купе человек.
 И вот он сел насупротив меня, открыл фляжку и стал пить.
- Как есть русский! -подумалось мне.
- Не русский ли вы?
Он побледнел, портфельцем прикрылся и говорит:
- С чего вы взяли?
- А водками запахло. Тут в Европе этого запаху нет.
- Ну, русский.
  И мы так начали говорить. Он сначала всё за здравие, а потом он как пошёл тянуть своим картавым голосишкой, что правительство, де, худое, царь дурак, дума вообще, собрание германских прихвостней. Всё меня как начал в свою веру перекрещивать, да вёл какие-то умные речи. Я сперва, слушал, слушал, после так очертенел, что он меня учит, а он говорит, говорит, а сам бородёнкой то дрожит, лицом потеет, и я вижу, не человек вовсе, а сатана…Ей Богу, сатана самая обыкновенная! Только хвоста не хватает, я так думаю, ещё цопнет он меня хвостом то под столом, обовьёт и в адище утянет! Ох, намаялся я, а сам про водку решил, что это, ну, с опоя происходит!
- Вы в России, -говорю,- кем пробавляетесь?
- Нечего мне сейчас в вашей России делать! И я адвокат!
- Так вот и не сгодились вы, России, значит, зря на неё бочку -то катите.
Он заерепенился, весь ходуном заходил.
- Я бы сам, - говорит,- вашего бы царя взорвал.
 Тут я совсем взвился. Вскочил, шашку рванул. Думаю, а, чем чёрт ни шутит, война всё спишет…И забыл, что у меня в кольце ножон, к портупее прилажена пика с немецкого шлема…Я ж её сам и спилил с пикельхауба.
 Тот испугался, заметался по купе,  и бросил в меня портфелец свой. Я и прикрылся рукой и в тот момент меня  моей же пикой в глаз и ударило от моего размаха. В тот день война для меня кончилась. И вернулся я на родину. А тут, видите, батюшка помер…
- Ужасно…-прошептала Марфинька, побледнев.
- Вот, говорят, не пожелай зла человеку…Хотел его пришибить, а сам себя чуть глаза не лишил. Вышел я из поезда, весь кровью залитый. А адвокатишко кудай-то вперёд меня ушился так скоро, что я его и не видел больше .Слава богу, душу живую не загубил.
- Слава Богу! Кончится эта окаянная война, всё будет, как прежде.- сказала Свинятина и крикнула, что было мочи:- Дарья! Неси наливки!
- Да куда- ж оно денется…- вздохнул Дакин.- А что? Возьму - ка я за себя Марфу Андреевну?
- Берите. Берите, она самолучшая у меня!- обрадовалась Свинятина и голубое платье закачалось на ней, не от порыва ветра, а только от вычурного её хохота.
 Марфа застеснялась и убежала на берег, за шиповниковый кряж.
 Слугинский накинув ногу на ногу изрёк:
- Идите, объяснитесь, Лёва, и дело с концом. Несите образа, маменька.
  Дакин, обтеревшись вышитой салфеткой, надул щёки, вылез из - за стола и быстро пошёл за Марфинькой сдержанной походкой, стараясь не потерять стать, которую сильно нарушал гражданский костюм в полоску и туфли с высоким подъёмом.