Пять дней одного века

Косыгино. 1917 год .
 Когда май настал, сперва холодно было. Лужи студёные под леденьем стояли везде по выпасу. А уж река разлилась так, что до того берега надобно было уже на лодке плысть.
 Нет, жары тогда не было. Отпустили нас со школы на Пасхалию, чтобы мы родителям допомогли. И так всё звенело хорошо, со всех колоколен окружных. Из  нашего села : « Бык-бык, белогуб, Бе- ги до луж-ка!» с Апанасовки переклик : « Сиза уточка летит, тучу крылями редит» С Толстого Луга : « Гай, гай, во-ро-нят пу-гай»
 Да ещё я поднималась сама на колокольню, пономарю носила вечерю. Звонил ведь всю Пасхалию, не спускался почти. А на что спускаться, когда потом опять лезть в гору?
  Как вам рассказать -то? Батюшка меня любил. Вон мне всегда лучший кусочек давал. Было то у нас всего четверо девок и один парень, но вон помер. Помер в шешнадцать лет, когда щук по иловаям ловил.
 Как пришёл тогда год революционный, мне тринадцать было. Чего я тогда думала? Как мыло спрятать. Тогда ещё ходили в лавку к купцу Руеву за мылом, а на мыло таковые обертки были с вышиванным узорочьем, хемы то исть. Можно было шить ту хему по рукавам, по зарукавьям, по низу, на полотенечко какое.
 Вот как пришёл батька на побывку с фронта. Воевали уже в Еропе. Далеко от дома, но в то время части перебрасывали к нам, ближе к Малороссии и батюшке оказия вышла.
Шёл вон с Журавки от поезда пешком.  Устал сильно. А пока домой ехал, выбыл всю свою неделю. Один дён остался нас поглядеть.
Я пришла с мылом и с сестрою от лавки, а там батюшка под иконами в куточке сидит. Мать его кормит, глядит на нево мокрыми глазами.С порога крикнула мне и Мане:
- Девки! Глядите, кто!
 Мы и кинулися, обнялись крепко! Вон зарос так по бороде,  а лева щека раненая. То ево, как мать сказала, ранили штыком.
 Мать моя его была младше, чи вдвоече…Сильно молодая была. И Маня с Настей, сёстры мои  были от старой жены, что померла, и вони были уже за мужиками обе. А я с Петей была от сей матери. И потом у нас ещё Надейка родилась, после батькиного отбытия. Но вона скоро померла.
 Вот вон сидит. На Христа похожий с высокой иконы на сельском коностасе. Лицо заморенное, взглянет снуло и головой качает. Тяжело шёл, разбил ноги, аж подмётки налысо стёр.
Я к нему. Я ладненькая была, росленькая, шкода такая, потому меня и на шешнадцатом году, после той революции отдали в замуж. Батька меня целовал уж в маковку, а мать всё плачет, всё горюет, глядя, как вон меня гладит отчаянно. Вот Петя пришёл.Тоже кинулся к ему обыматься.
- Ты Петро, как тут за кривоссыками нашими следишь? Вот я оставил тебя среди баб.
Петя всё плакал. Мать побежала баню топить.
 Говорил батя, как-то не так. Согнулся, стар стал. Ему уж шёл пятьдесят пятой год. И не вовсе молодость в войну идти. Да зато Георгия два уже заслужил.
 Потом я полезла на печь с Петей и оттель слушала, что батя про фронт говорил. А отпустили ево за Георгия. И Георгия тоего он не носил.
 - Да получить получил, а за что? Офицерика немецкого убил. Молодого совсем. А я его с винтовки…Он так уж просил не убивать…Мы же на прорыв шли, сильно напёрли. Вот…весь полк наградили и меня.
 Всё говорил он про то, что бурей пахнет, а как буря пахнет я и не знаю. Подумаешь, так пылью и травою, а ещё гарью, когда траву жгут по огородам. Спрашивал мать про мои школьные успехи. Про Петины тоже. У нас -то открыли общую начальную сельскую школу. И открыли её уже в барском доме. Барин уехал что-то после февраля куда-то совсем, за Еропу, а нас туда поместили после февраля и стали учить. Так я уже читала. И мать научила подписываться не крестом, а « Окулина Чернецова «
  Всё пока вони до ночи говорели, я думала, что Маня мне не отдаст мыло. Что себе заберёт навсегда. Маня хотела срисовать в тетрадочку узорочье, а я маялась, что она не срисует, что огородом займётся, станет со своими заготовками кружиться и потеряет мой узор.
 Отец принёс ,с мою ростом, сахарную голову. И потом она долго у нас была. Мать не велела её раскалывать и она стояла уже до большой войны, когда у меня уже и муж был, и были Пашка с Лёшкой и Нюта родилась. А потом её у нас немцы забрали и испили с чаем, когда оккупация была.
 Мать уже не готовила в хате. Потому что май был, свиньям на летнике варила. Вот вечер подошёл, мы на батьку нагляделись и вони с матерью на баню пошли, а потом на летник пошли. Мы с Петей давай щипаться и возиться, достали тетрадочку и стали играть в «хатки».Я хатку нарисую по клеточкам, а он меня своим двором окруживает. Так играть нас в школе научили. А ещё научили меня коску зашпиливать. Коска длинная была, всё меня дергали за неё и я её на голове зашпиливала приколками.
 А наутро Петя взял бреденёк и на речку пошёл. И батька уже собрался, сала взял, хлеба взял, мочёных яблок. Сапоги взял, теплое мать ему положила бельё.Долго вони стояли на дороге, прощались. Она к нему льнула так, сильно так, не оторвёшь вроде, как  напослед. А вон всё её за подлокотье держал и шептался.

Вечером Петя прозяб. прийшёл с речки. Принёс нам штук семь щук, ещё налимов, ещё плотвы с ведро. Мать махнула, вроде как, ты принёс, сам и чисть. Петя сел в клетушке и чистил. Ноги мокрые были, доверху мокрые.
Мать загоревала сразу, от скотины пришла заплаканная.Увидим ли мы батьку нашего? Когда же увидим? Скоро ли? Маня, покуда добегла до своего села, покуда приехала на мерине с мужем, батька уже ушёл. Нельзя было ему долго. А всё говорел, что плохо на фронте. Голод, а война скоро кончится и придёт другая власть. Уже эта власть собралась и старую гонит. И царь то у нас уже не царь, а теперь царь у нас Керенский. Я тогда и не знала, кто это был Керенский. Я потом уже узнала. И всё -то мы уже потом узнали.
 К ночи Петя в лихорадку впал. Горел огнём. Мать послала за бабкой. Бабка его уже и через хомут протаскивала, и свечку на ём жгла с молитвословием, и в полотно рождественое однодневное  кутала, и водкой вытирала. Петя, как впал в лихорадку, так три дня и горел. А на четвёртый день за матерью пришла сестра еёшная, хату мазать, и мать ушла, а я всё сидела, низала речнушку в бусики.
 Я так низала, а Петя чтой-то плакал, словно маленький, жалел, что мало щук наловил. Щук мы выдоили, а икру в бадьи посолили. Да так и осталась та икра нееденая. Никто не стал исть после Пети.
 Пришла корова, я побегла управляться. Потом вернулась, а Петя сидит перед окошком. У нас в каморе такое окошко малое было и кроватки его и моя стояли насупротив. Хорошо мы жили. Дом у нас на четыре окна был. Вот он сидит на стуле, белый, смотрит на окно, а там сирень белая, как молоко, зацвела.
- Куст-то какой кипенный…- сказал только.- И сидит дальше, сам, как куст бел.
 И ночью помер тихо.
 Батя когда в двадцатом годе вернулся, только тогда узнал, что Пети нет. А я уж замужем была. Двух парей народила, так вон погоревал и потом забыл. Только седой стал, как куст.
 А куст мы никогда не спилили. Вон уже после другой войны распался, раскинулся и посох. Долго жил куст.

Косыгино,  1933 год.
 В пионерлагере кормили хорошо, а вот дома уже голод был. Учитель наш, Павел Афанасьевич всё время винтовку со мною пристреливал. И я потому получила на стрельбах имени Третьего Интернационала, что в Судже проходили, значок этот самый. Ворошиловский стрелок.
 А приз был портфель кожаный и набор из пяти тетрадок в клетку и пяти в косую линейку.
 По чистописанию тоже я отличницей была и бабку свою отучила писать «Окулина », а научила, что она Акулина Васильевна и пишется с заглавной буквы «А». Мама моя была полуграмотная, только закончила три класса церковного прихода и ликбез. Потому же я и хотела всегда чутки её пограмотнее быть.
 За то , что мы сажали сосны всю весну в лагере ещё нам дали грамоты. И увидела я эти сосны потом уже, через шестьдесят лет. Это никому не дай бог, как время летит и прошло всё моё время.
А иногда, кажется, вот - вот ещё стану прежней девкой.
 В тот день мы играли на лугу, где напротив барака, поворот на кладбище, там ещё есть столетняя ива, которую сам князь Барятинский садил. Её побило грозой и она расчаперилась вся надвое так.
 Кора отошла. А я там пряталась от Пухти. От подруги моей. Так все её и звали : Пухтя. И когда слезала, потому что Пухтя убежала домой, меня не найдя, зацепилась я  трусами за сук.
 В то же время никто трусы не носил, а мы такая семья была зажиточная. У меня дед всегда хранил бочки с зерном. Закапывал, а потом коммунистики голоштанные ходили и он им давал гречу и пшено.
 Ведь, кто не работал всегда были бедные. Всегда с протянутой рукой ходили. Чтобы есть работать надо. Так нас учил товарищ  дорогой наш Ленин и дед мой в том согласен был с ним.Ну, это ладно. Вот  я на трусах вешу и так бы и обмерла, но пришёл папка и снял меня. Он с покоса был и снял.
 Мы пошли к деду вечерять. Голод был, но никто не голодал даже из нас. Приезжали тётки Настасья и Маруся, они с детьми. У Маруси пятеро, у Настасьи одна дочка сильно старше меня была. И дед всех кормил, всем давал исть.
 Что ж мы ели…Мёд ели, хлеб подовый ели и овсяные колобки с крышениками. Ели ещё гусиный суп. Мясо спрятали ещё зимою в ледник, а кости выбирали и суп варили. Другие ходили на толокне, да на лебеде. Наварят каши с лебеды и едят сухонько. А мы ели кашу из гречи из одной, и пшёнку и ячмень когда - никогда.
 Держали мы ещё козочек.
 Мне любимое занятие было козочек чесать, «кости»  выбирать, пух прясть на нитчёнку и потом вязать. Как мамка меня научила вязать коймы для шалей и полушалков, а её научила её мать, моя бабка. А их научила сама помещица Усова, у которой бабка была в помощи, денной девушкой ещё в старые времена.
 Поговорили мы, поели, поработали с пухом и я взяла в юпку колобков овсяных и пошла гулять дальше.
 В ту пору мне было лет то около тринадцати. Ну, может, почти четырнадцать. Я хромала. Папка меня с дерева снял, а ногу я занозила и больно было ходить. Голеностоп повредила, когда к нему в руки прыгала. Но то ничего. Только вышла…сидит пухлый у забора. Облокотился, голоштанный.
 Да тогда их много было. Все ползают. Ну, нет у тебя сил что ли, так поди рыбу лови, поди грибы собирай. То же мясо, прожить можно. Жалко так стало его…Лицо пухлое, дрожит весь, скалится и мычит, как телушка под вереёй. Мужик. Ноги такие разбухлые, руки дряблые. Я пожалела.
 Кинула ему в одежду колобок. И глядь, как уплетает и второй кинула и третий. А он ест, а сам так сильно задёргался, потом повалился на траву и стал руками мести.
 Я в ворота заскочила, в хату и на печь. Мне мамка с папкой:
- Нютка, ты чего - то там?
- Ничего!
- Нютка, ты чего сошкодила шкодница - расчерепица?
- Ничего!- кричу, а самуё дрыгает меня, как кипятком облили на коленки.
 Папка за ворота вышел, а он, на, лежит. Мёртвый. И во рте мой колобочек зажат.
 Ох, как же меня ругали…В тот год много помирало людей. Я в сентябре, как пошла учиться, то стали считать с девочками. То того, то другого схоронили. А потом скотину у деда хотели отобрать.
Дед же, не брехаясь с ними, взял вилы и пошёл со своими Георгиями тремя в сельсовет. Как на них сказал с загибом, так они и отвалились. Хороший дед у меня был, на Николая Царя похожий. Прямо одно лицо, как у нас в сундуке приклеенный с царицей Алисией.
 И вот я так душу погубила, не зная. Разве - же можно было бы, не спросясь?

Икебастус. 1960 год.

 Меня папа называл касаткой. Я думала, что это хорошее имя, а потом мне в школе сказали, что это такая акула, что пингвинов ест, а иногда тюленей со льдин сворачивает и ест.
 Не знаю, что он так имел ввиду, но называл меня всю жизнь касаткой и больше никак.
 Мы переехали, наверное, в четвёртый раз, в гарнизон под город Икебастус. Мы уже везде были. Но тут живут какие - то чукчи и ведут себя, ну точно, как чукчи.
 Военная часть большая. Я её обошла не сразу. Обежала даже. Тут и учебные корпуса, и столовка и Дом Культуры. Это всё нам построили. Всё новое. Говорят, тут что-то испытывают. Папа говорит, что нервы. А что, я сама слышала, что нарыли шахт и там нервы испытывали, чтобы советский солдат не падал духом.
 Слева живёт отцов водитель Небейбаба. Да, и жена у него - Небейбаба. Вот сегодня Небейбабина жена  была у мамы. Они хохотали и стриглись на терасске, грея чайник на примусе. Я слышала их смех, примус и топотанье маминых каблучков, глухое, по доскам, за стеклом веранды.
 Тут отец устроился лучше. Работает, получил майора, ходит в профилакторий…
Мама смеётся редко. Поэтому я всегда радуюсь, как она смеётся. Но она всё грустнее с каждым днём. После Германии она тут плачет чаще. Перед тем, как въехать  на новую квартиру, мы две ночи спали на улице, а мать ходила по дому и жгла свечкой клопов, от которых все стены были чёрные.
 Мама с отцом ругалась тихо, они как две змеи шипели друг на друга. И ещё она пошла работать в столовку на раздачу. А нам взяла няню из своих племянниц. Симу.
 Сима недолго проработала у нас, хоть и была девушка хорошая. Она проходила медкомиссию в районе и там ей сказали, что у неё какая-то нехорошая болезнь. Она под поезд кинулась, а бумажка, с анализами, что при ней нашли, попутанная была. Я помню её косу. Длинную, до колен.
 А отец стал выпивать. И однажды не пришёл домой.
Потом не пришёл ещё раз, и ещё. Мать молчала. Выясняла с ним свои дела вполголоса, шипя. Я была любопытная,  подглядывая в щёлку, видела, как мама шипит на отца, чтоб не слышали мы.
- Твоя…паразит…без ножа режешь…- раздавались обрывки её фраз.
 Отец, хмельной, красивый, сидел, закинув ногу на ногу, под алым абажуром, мял папиросу в сложенных крест- накрест руках и кивал головой… Дым уходил вверх. Мама отмахивалась, ходила перед ним и шипела. Так они ругались.
 Лючхен, сестра моя, фашистка, всегда была сама в себе. Никто её не интересовал, кроме книг, которые она глотала просто. Меня она всегда подковыривала. Обижала, потому что была старшей. Петюнчик вредный был. Он мог запросто оговорить, наябедничать…Нет, дурным он был человеком…
И вырос плохим.
В городке я скоро, дня через три ориентировалась спокойно. Все его пыльнющие грязные улицы  знала.
 Был жаркий летний день. От мух спасу не было, они лезли в глаза, присасывались к ногам. Петюнчик, толстый, пыхтящий, тащился за мной, а я изнывала от жары во фланелевом платье, чулках и чёрных башмаках. Мама запрещала мне ходить в брюках. Я должна была появляться на улице только в платье или в юбке.
 Мы шли к профилакторию, где уже два дня находился отец.У него была рана от снаряда, в которой зарос кусок металла. Прямо в ноге, недалеко от артерии какой-то там важной. Трогать кусок было нельзя и ему приходилось несколько раз в год подшивать его, потому что он наезжал на артерию и пережимал кровообращение. Не знаю, так он рассказывал.
Профилакторий недалеко. На соседней улице. Аккуратно выкрашенное белое двухэтажное здание за зелёным штакетником, и окна, все распахнуты и под ними росли огромные гелиотропы. Разноцветные и тонкокожие. Это должен быть рай для советских военных. На крыльце, тоже выбеленном,стояли две весёлые медсестрички и курили.

- А позовите папу!- сказала я, робея.
Медсестрички молчали.
- Тётиньки,- сказала я погромче.- Папу позовите!!!
- А кто твой папа, девочка?
- Майор Даниил Сорокин. - ответила я с гордостью.
Медсестрички  пошептались, снова не замечая меня.
- Папу позовите.- настойчиво повторила я.
- Нету его сегодня.
Я слезла с перекладины штакетника.
- Пошли домой.- пропыхтел Петюнчик, раздувая щёки.- Жарень -то какая.
- Пошли. Нет, пошли кругом. Пройдёмся.
И мы уныло  побрели  друг за другом, свесив головы, а Петюнчик ещё и пыль загребал.
Дом за домом, двор за двором. Вдруг…папин смех. И ещё чей-то, женский.
 Мы переглянулись и со страху, не договариваясь, сиганули в заросли лопуха на обочине.
Ползли друг за другом, как два щенка. Ползли молча до того места, откуда смех был слышен отчётливее, и откуда, наконец, виден стал отец, стоящий на крылечке старого одноэтажного деревянного дома.
 Из открытых окошек дома тихонько играл Утёсов. Вытягивались ветром голубые занавески.
На крылечке отец и женщина беседовали возле приоткрытой двери. Женщина держалась за дверную ручку, а отец держал её двумя ладонями за другую руку. Ужас. Они улыбались, и вот отец приклоняясь к ней, такой -же маленькой и темноволосой ,как мама, поцеловал её в губы, три раза… А потом, отец, гремя каблуками сапог, поправляя китель, побежал по ступенькам, на дорогу и мимо нас, наблюдающих эту картину. В профилакторий пошёл!
 Заросли лопуха играли, как морские волны в шторм. Там Петюнчик зажал мне рот, и навалившись на живот, держал, чтобы я не вырвалась и не побежала следом за отцом.
- Сколько жить бу…буду…не забуду…предатель…гад, гад…- шептал Петюнчик мне в лицо, а сам плакал мне на щёки, трясся, как лист.
Неизвестная женщина заперла дверь, закрыла окошки, подпевая Утёсову…

У меня спина вся была в пыли, косички, заплетённые чёрными лентами, распушились. Петюнчик, приходил в себя, сидел и плакал. Он всего лишь на два года был младше.Но у него был тогда такой возраст, что он всё запомнил. В двенадцать ты уже так не забываешь всё, как в три.
- Бу…ду жи…жить…не за…буду ни…никогда…-  шептал он.- Бедная мамка, мамка то…
 Я хотела убить отца.
Вернулись домой мы уже вечером, когда стало свежо. На берегу ближнего пожарного пруда Петюнчик оттёр пыль с моего платья и поправил мне косички. Мы договорились молчать.

Мама суетилась на кухне и слушала, как Лючхен читает по-немецки Гейне. Я прямо с порога спросила:
- А где папа?
Мать, кашлянув, продолжала возиться с подливой для жаркого.
- В профилактории…В профилактории…- сказала она, не поворачиваясь, и голос её подрагивал.- Завтра уже придёт. А вы где были так долго…
- Гуляли. Есть хотим. Когда ужин?- спросил Петюнчик грубо.
Лючхен ухмылялась, сидя над книжкой, в очках, грызла яблоко. Ей плевать было на всё.
- Нагуляются где-то и есть потом просят. Вот где гуляете там и ешьте.- сказала она своим противным голосом, показывая клыки, которые торчали у неё изо рта, как у молодой бабы –яги.
Я знала, как в ответ куснуть Лючхен.
- Крыса. Фашистка.- и показала ей язык.
-Ферфлюхтен швайн! - крикнула Лючхен.
Я её не любила, потому что Лючхен дольше всех в Германии прожила. У неё была нянька-немка и первый язык её был немецкий.
Мама, обернувшись, обвела нас глазами, в которых было глубокое горе, что стояло в них, как вода в колодце, всегда.
- А ну, тихо…мыть руки и есть…быстренько. - сказала она, вытирая руки.

   Вот оно, то место, где вчера мы сидели с Петюнчиком. День. Окошки плотно закрыты. Утёсова не слышно. Но ведь и в профилактории отца нет. Сегодня он должен вернуться домой, сегодня…
Я сижу на корточках, копаю пальцами землю, не сводя с окошек и крыльца взгляд. Вчера Петюнчик помешал, но сегодня мне никто не помешает, пусть ему будет стыдно, за маму, за всех нас!
Вот движение в доме, еле слышный звук шагов. Они подходят к дверям. Он обувается. Тихий хохоток. Шорох.
Я чувствую, как внизу живота что-то неприятно зачесалось, внутри, в ногах бегут огненные мурашки.
Вот отец вышел на крыльцо, на дорогу.
Но я вылетаю из лопуха быстрее. Бегу, шумно дыша, с повизгиваньем, не вижу ничего от слёз, мутящих взгляд. Бегу к дому, от него.
Отец замечает меня. То ли от удивления, то ли от ужаса, кричит :
- Касатка! Ты что здесь!
Я, оглянувшись, вижу еле-еле ,что отец тоже бежит следом, спешит, старается нагнать.
- Убъёт…мама…убъёт ведь…- подумала я, повернулась, чтобы посмотреть вперёд. Но, словно отец оказался впереди и дал мне в лоб так, что всё потухло, будто выключили свет.

Что-то меня качало. Вверх-вниз, вверх- вниз. Дрожащими качками. Руки качали. И не мамины. Мама так никогда…Нос болел, кто-то всхлипывал.
Я разлепила веки, и увидела совсем близко отцовы глаза. Большие, чёрные,  немного раскосые и со слезами… Я молча глядела в них, подняв брови и улыбаясь.
- Ты - ж моё счастье, счастье моё…Что ж ты со столбами-то целуешься. Касатка…Чуть не убилась.
И так мне тогда хотелось лежать на его руках всю жизнь, на пыльной дороге, чтоб так он качал меня сидя на голой земле, прижимая к себе…
Москва.1993год.
 Мамка принесла домой прогноз от Глобы. Там говорится, что наше Люблино может сквозь землю провалится. И ещё Чёрное Море сгорит в 2000 году. Да, и тогда начнётся. А сейчас начался конец света, и окончится завтра.
 Мы поехали на ВДНХ с сестрой и её подругой Свинозайцем в магазин «Ле Монти».Это валютный магазин, там можно за доллары купить и ничего тебе за это теперь не будет. Мы уже там кое-что покупали, а тут мне купили настоящую куклу Барби и мужика к ней. Ноги гнутся у обоих.
 А когда обратно ехали на такси, на нас бежала толпа. Таксист развернулся и мы спаслись. Они все машины переворачивали.
 Потом начал гореть Белый Дом и мимо нас, по Ставропольской ехали танки. Но мы всё равно гуляли в другой день. Не дома же сидеть.
 Гуляли мы, обычно, не очень долго.Часа по три, по четыре. Уже пар изо рта идёт, когда дышишь. Но на палках успевали подраться и один раз мне хорошо так прилетело в ухо. Ещё мне купили двусторонний пуховик на зиму, китайский. Его можно выворачивать сиреневым цветом наружу, а можно горчичным. В магазин «Атак» завезли жевачки «Турбо». Ещё мы ходили по палаткам и просили коробки от « Киндеров». Сначала было стыдно, а потом привыкли и стали соревноваться, кто больше коробок напросит.
 Я за Ельцина. Он классный мужик. Мои все за Ельцина, поэтому и я. А если кто и не за него, а за Руцкого, то мы их бьём. Да нет, конечно, не бьём. Это я преувеличиваю.
 Руцкой, если он настоящий человек, должен после такого позора застрелиться. Я раньше маленькая была, не понимала, а теперь всё понимаю. Понимаю, что творится какой –то слом или сильный разлом. И что-то будет, но как прежде никто жить не хочет.
 А я ещё успела побыть пионеркой. В последний год вступила, да так бежала домой, даже плащ распахнула, чтобы было видно галстук.
А теперь мне за всё это стыдно.
Я вырыла яму во дворе, в саду, под яблонями. Там на случай конца света припас. А если конца света не будет, то мы его разроем зимой с Русланом и Илюхой и съедим.
 В припас я положила три жевачки, китайские яблочки, чтоб они замёрзли и немного в пакете пшёнки сырой.
 Мать послала меня перед школой записаться в булочной на сахар. Я была шестьсот тридцать второй и передала ей талончик. Было так холодно, что ноги околели.
 Хлеб раньше всегда провозили мимо нашего дома, по двору. Как услышу, грюкает дверь у хлебной машины, на деревяшку защёлкнутая, так я знаю, что вставать пора. Ночью пробегает свет от неё, когда это осень и зима, а утром ещё темно. И я встаю.
 Если и вправду Чёрное море сгорит, то как - же так?
 Танки меня даже не напугали. Они ехали колонной, один за другим, и шумели. У нас дребезжали стёкла и вечером уже нельзя было выходить из дома. Я всю ночь прислушивалась, не орёт ли кто, не стреляют ли на улице. Но раньше было шумнее. И орали, и стреляли, а сейчас всё тихо. Все соседи свет выключать стали рано, все телевизор смотрят без света и всё ждут чего-то.
 Разве кто-то откажется от такой жизни, как у нас сейчас? Раньше были рубли, а сейчас тысячи и миллионы. И с Украиной у нас разные деньги. У них «купоны», у нас рубли. Я хожу в Макдоналдс. Ну, как хожу, я была там два раза.
 Пришёл Руслик.
- Пойдёшь гулять? Там снег выпал.
А я не заметила
Пошли гулять. На ногах всё промокло. Вшивые ботинки. Пуховик тоже промок и завонял пером. Ещё я была без шапки, потому что в капюшоне и у меня уши чуть не отпали. Руслик позвал меня в подъезд грется и вынес мне три кассеты с «Дюран-Дюран».
- Только отдай. А то я обижусь, - сказал.
Потом мы стояли и говорили про то, как наступит лето и мы начнём строить базу в зарослях заброшенного детского сада. Говорили мы долго и я даже устала и стояла возле стенки. Не помню уже, что было дальше. Только Руслик, который был ниже меня ростом вдруг подошёл и сказал :
- А можно я тебе глаза измерю?
Я удивилась и даже застеснялась, чего вообще редко бывало.
- Ну, давай. Меряй. А как?
 Он взял большими пальцами закрыл мне глаза и поцеловал.
Губы у него были как два вареника. Мокрые, пухлые и тёплые.
Я ударила его по рукам.
- Да ты что! Ты дурак!
 Кассеты я сунула в карманы куртки и решила наказать Руслика. Не отдавать. После этого я покинула подъезд. Там воняло котам и канализвцией, которую прорывало в подвале каждую весну и осень.
Я эту группу, «Дюран-Дюран», не слушаю, но сделала вид. Мы сейчас вообще все слушаем Цоя, а я ещё и «ДДТ», про Родину, про Весну.
 Мне так грустно, что у меня больше нет подруг, что они теперь дружат с другими все…Я теперь совсем одна осталась. И оттого грущу, а тут ещё эти события.
 Мамка говорит, что если так пойдёт, то начнётся война и каждый день прогнозирует.
 Ей нравится Руцкой. Я думаю, что он ей нравится потому, что он с усами. Что-то ей стали нравиться усатые мужики.
Утром она сбегала до фотоателье. Там ей отдали фото. Она плакала полчаса и хотела их порвать, но я уговорила не рвать.
- Ты красивая, очень красивая ещё. Ты даже не представляешь, какая ты красивая.- говорила я.
Она мне не верила.
 Потом мы стали предполагать, что же будет. И про то, что на днях обещали конец света и потом она сказала, что нужно поехать в церковь и помолиться.
 Даже перед сном мы говорили, как уже давно не было. Я спросила, можно ли забеременеть во сне. Она сказала, что нет и спросила, откуда у меня такая тема.
 Я ей рассказала, что всё жду, когда сестра Таня родит. Вот, как- нибудь, я дверь открою, сказать ей доброе утро, а у неё малыш в кроватке.
- Дети просто так не рождаются. Для этого нужен муж!- сказала мамка.
- Но у неё - же он есть!
- Ну! Есть, да не про нашу честь!- сказала мамка.
- А вот от поцелуев же не рождаются?- спросила я тихо.
- Нет. Это исключено. Хотя…
 Ничего я тогда не понимала.
 И конца света не было, и как- то всё устаканилось…Пошла новая жизнь. Сперва серенько, потом привыкли. Снова деньги поменяли…
Косыгино. 2017год.
 Я давно хотела питомцев. Это мечта моя. То, что тётя Таня всё время говорит, что у меня есть и Дымка, и Алька, это не то. Это, в сущности, не моё. То есть это именно ,чисто , не мои питомцы. Ни кот, ни пёс.
Мне интересно, что это будет чисто мой питомец. Только мой и ни Славк,а и ни Дашка, и ни мелкий не станут их цапать.
Вот мы уже месяц в прабабкиной деревне и, как идиоты, ходим не купаемся. Холодно.
 От нечего делать я поехала к прабабке Нюте на могилку и обновила цифры чёрными красками, и там с удивлением обнаружила надпись, которую, наверное, все уже стёрли из памяти: «От родных и близких».
Приехала назад. Мамочка вяжет и ржёт.
- Чего ты ржёшь-то? Я на кладбище была.
- Иди умойся, а то, как хухря.
- А чего умываться? Я - же не грязная.
- Так принято.
- А чего ты ржёшь - то?
Мамочка кидает вязание и ну, кататься по кровати.
- Сон приснился!
- Какой сон?
- Приснилось, что я не женщина, что я спортсмен - палкоброс Геннадий Падалка, сто шестьдесят две палки личного рекорда! Это всё. Это конец.
 Я тоже падаю и начинаю кататься в истерике.
- По-по-погугли!!! Погугли, кто это такой.- говорит мамочка.
  Погуглили. Оказалось, что Падалка это космонавт.
 И Славка, и Дашка с нами катались по полу и ржали. За компанию. Мелкий  посмотрел на это и, не смогши сказать ничего, взревел.
 И потом прошёл дождик, и мы пошли гулять к соседям на песчаную кучу. Меня закопали по колено, я выбралась. Потом Славку закопали, уже выше колена и стали в него всей гоп - командой кидать траву и одуваны. Славка орал и пытался выскочить из песка, ругался на нас матерками, а когда выскочил, схватил камень и погнался за самым смелым кадром. За Дашкой. Дашка орала : «Помогите! За мною бежит бабатка!»  И, то ли смеялась, то ли так оригинально плакала, но я поймала Славку за штаны на ходу и кинула его в лужу. Потом он обиделся и пошёл домой, но пройдя полпути, повернул назад уже сияющий и продолжил играть.
  На обратном пути нашли две виноградные улитки. Дашка пыталась отжать у меня светленькую, а я орнула и Дашка, фыркнув, отвяла от меня и от моей улитки.
 Весёлый был день.
Мамочка дала мне трёхлитровую банку. Я полезла в инет, чтобы узнать, что делать с улитками дальше. Они постоянно лезли в разные стороны. Пока я готовила им дом и подстилку, они ползали по Дашкиной руке и Славка тыкал им в глаза пальцем. А глаза вворачивались и выворачивались. Только так улитка их сохранила от наших вредителей.
 Тётька Наташка сказала придумать им какое-нибудь имя.  Мы долго думали, как назвать и назвали их Равлик и Жора.
 Потом я набрала под виноградом земли и прокалила её на сковородке. Потом я кормила их яблоком, капустным листом и травой. Они жрали, жрали, прямо на глазах и я видела, как они зевали, как они какали, видела через их раковину всю их начинку.
 Утром в банке была одна слизь.
- Наелись и всё обделали.- сказала мамочка.- Совсем, как вы, дети.
 О, я с этими улитками совсем забыла про инет. Вообще выходила, но только посмотреть что они едят, как они размножаются и как за ними ухаживать. Прочитала сначала, что они самые неприхотливые питомцы, а потом , что оказывается они самые прихотливые. А неприхотливый самый -- муравьед. Он так прикольно на задних лапах ходит!
- Только через мой труп.- сказала мамочка на мой вопрос, не хочет ли она мне купить муравьеда.
 Нет, муравьед исключён. Зато если у меня через два месяца не сдохнут улитки, то можно покупать хомяка. Если через год не сдохнет хомяк, можно покупать дегу или шиншиллу. Если не сдохнет через три года шиншилла, то кошку. Если через пять лет не сдохнет кошка, то можно заводить ребёнка.
 Ммм…о чём это я? Я пока асексуал.
 Ещё мне немного страшно. Говорят, на нас движется какой-то метеорит, и мы можем все сгореть в один момент. И не успеем спрятаться. Это даже не зомби- апокалипсис, это вообще жуть.
Улитки мне нравятся чем? Они такие милые…Они на нервы не действуют.
 Они смешные, только жрут и гадят. А самое клёвое, то, что когда улитка спит, она короткая, а когда она лезет, она длинная и видно, как под кожицей у неё перекатываются мышцы. Будто это волны.
 Мне с ними веселее. Даже не напрягает, что мои ролевики меня потеряли и я не могу отписать пост, который обещала. А мы будем здесь ещё месяц, пока папа на выходные к нам не приедет.
Отпуск ему не дают, поэтому он вынужден так мотаться. Туда-сюда.
 А тут у меня появилась какая-то ненужная мне совершенно подруга.Звать её Алька.Она такая дура, что просто мрак.
 Её мать парикмахерша и Алька рассказывает, что всё время сидит в салоне и ногти красит.
- Я не буду учиться. Я пойду на мастера ногтевого сервиса!-сказала.
Я спросила, читает ли она что-нибудь.
- Ничего я не читаю. У меня книжек мало.А ты?
И вот тут я взяла и ляпнула:
- Я читаю книжку «Бог, как иллюзия».
- А чо это? Иллюзия?
- Это миф. Это когда нет того, что тебе хотят навязать.
- Ааа…-сказала Алька.
 Я совсем забыла что она православнутая. И что недавно рассказывала мне, что её боженька за плечом сидит.
После этого она не приходила. Славка, пятилетний мой Славка грустил по ней.
- Жаль, что Алька не приходит.
- Да что она, хорошая что ли? - спрашивала я.
- Она милая…- отвечал Славка и загадочно улыбался.
- Что в ней милого!
- Я вырасту, и ты тогда на мне женишься. Не грусти.- успокаивала Дашка.
- На сёстрах нельзя жениться! Сколько тебе говорить!- ругался Славка.
Всё равно она больше не пришла.
 А ещё я узнала, что улитки гермафродиты и что светленькая ленивее тёмненькой. Значит, наверное, светленькая это больше - мальчик, а тёмная больше -  девочка. У нас весной будет много маленьких улиточек и я буду продавать их по пятьдесят рублей за штуку. Их витки на раковине, это их возраст. У взрослых улиток витки становятся как бы бороздками.
 Они переживут ядерную зиму. Впадут в анабиоз и переживут.
Мы не переживём. Мы слишком тупые и большие. Надо было нам оставаться маленькими и не изобретать Интернет.