Алиса

 Алиса

       -- надо, чтобы человек повзрослел, и всё будет хорошо, -- сказала женщина, сидевшая рядом со мной в зале ожидания.
это был короткий перелёт в столицу, похожий на затяжной прыжок в трубу с высоты трёх метров. солнце светило необычно ярко для конца февраля, так или иначе остающегося зимним месяцем. моя голова была переполнена мыслями о последних двух днях, поэтому все вокруг будто и не происходило вообще. тем временем, женщина все продолжала размеренно болтать о чем-то похожем на быт, создавая фон длящейся реальности.
       чёрт возьми, когда-нибудь солнце действительно уничтожит человечество, подумал я и, оторвавшись от чтения, поднял голову, чтобы посмотреть на табло отбывающих рейсов. мой самолёт отправлялся через 44 минуты, а значит, у меня определённо ещё есть время. я расстегнул пальто, отложил книгу и осмотрелся вокруг.
       произошло столько всего, что не хотелось думать ни о чем, кроме женщин. да, это самая лучшая тема для размышлений и философии. если тебе совсем нечем заняться и ты всерьёз выбираешь способ покончить с собой, лучше вспомни о женщинах.
       и я вспомнил.
      
       вечером, два дня назад, мы вместе -- она и я -- договорились встретиться и пройтись по темам приятельского обихода. её звали Алиса. в последнее время моего пребывания в городе, мы частенько трепались в том или ином баре, засиживаясь до закрытия, пока нас, слегка одурманенных алкоголем, не просили уйти.
       каждый раз, когда я встречал её, мне сразу же хотелось заткнуть её аккуратные губки поцелуем. но сейчас, как и всегда, я этого не сделал, вероятно находя в себе труса, умеющего только болтать об этом. я обнял её крепко, как мог, и мы решили сразу идти за пивом.
       -- ты не против, если с нами побудет моя подруга? недолго, -- она улыбнулась.
       -- конечно, -- ответил я.
       мы шли по улице, держась за руки. мимо нас ползли люди, медленно влача свои тела по умирающим дорогам. куда они идут? почему мы идём куда-то? но хуже всего было то, что шло время, шло губительно для всех -- кроме самого себя. оно давало нам понять, что мы не становимся прежними, мы вообще не становимся.
       -- я вас познакомлю, она ждёт в кофейне, -- продолжала Алиса, сжимая мою руку в кармане пальто.
       -- да, без проблем.
       какое-то время мы молчали, а потом шутили, в общем, делали то, что соответствовало человеческим взаимоотношениям. вскоре мы познакомились с её подругой, купили выпивку и отправились домой, чтобы пить и болтать о всякой ерунде, ибо что ещё делать, когда ты бесконечно болен окружающим миром и не можешь сбежать от самого себя.
       Алиса это чувствовала так же остро, как и я. а я чувствовал в ней всё то, что она так хорошо держала в узде. я ловил её быстрый взгляд, упивался его чернотой и невинностью. мы пили пиво у нее дома, иногда касаясь рук друг друга, и я понимал, что пьянею от этого быстрее, чем от алкоголя. я понимал, что свечи в её доме горят с тем же успехом, что и мы сами -- мы сгораем, мы плавимся, мы живые. она была живая, как никто.
       я стал наблюдать за её движениями, отпивая из бутылки. иногда она смущалась, но в ответ неизменно брала мою руку в свою. я чувствовал её пульс, он был спокойным, но не настолько, чтобы можно было сказать, что она абсолютно не склонна к тахикардии. я начал считать удары её сердца, моё нутро билось синхронно с ней.
       в какой-то момент я не смог удержаться от прикосновений к её ножкам. эти ножки в совершенно милых носках манили меня. я хотел этих прикосновений. я давно их хотел. мы молча переглядывались и продолжали. её подруга рассказывала нам о музыке и выражала собственное мнение по поводу Бетховена и Шопена.
       это было фундаментально -- узнать, что Людвиг ван был скучным малым. в какой-то момент я хотел спорить, но потом увидел бутылку пива перед собой и понял, что желание глотнуть из неё пересиливает всё остальное.
       вдруг мы снова встретились взглядом. я был ошеломлён сильнее, чем раньше. мне опять захотелось взять губы Алисы -- укусить их, почувствовать их пульс. только в этот раз это желание стало чем-то большим. я сделал ещё пару хороших глотков...

       внезапно люди начали подниматься со своих сидений и идти к последнему контрольному пункту перед посадкой в самолёт. я очнулся от своих мыслей. если бы я мог не очнуться...
       искали шарф какого-то пассажира, играла музыка -- безвкусная, плохая попса, люди вокруг истерично смеялись и разговаривали, громыхали вещами, шуршали документами. сколько ненужных звуков, как всё это смешно.
       я убрал книгу в сумку, достал паспорт и встал в очередь. мы медленно продвигались к дверям. пока очередь тянулась, я думал о том, как хорошо было бы сейчас взять кофе. почему я не взял? ах, Алиса, мы встретимся в апреле, а я думаю о кофе. мои руки ещё не отпустили твои, а время уже врезало мне в нос. кровь полилась тёплой струёй, вся физиономия моя была залита этой кровью, но никто этого не замечал. люди никогда не смотрят в глубину вещей, люди смотрят на то, во что ты одет, что ты жрёшь и какой бумагой подтираешься, но если ты умираешь от ужаса или тонешь в наслаждении, если тебя разрывают безумие и слабость, если ты готов сейчас же треснуть пополам, если твой облик освещает недавняя страсть или горе -- они ничего не увидят и будут жевать свою траву, запивая собственными слезами. но дьявол, как мне плевать на них, на эти взгляды с того света, как хорошо забыться прямо здесь, вдохнуть запах чёрных волос, как же сладко и как пронзительно быть раненым временем...
       -- ваш паспорт.
       -- а? -- я тупо уставился в лицо работницы пункта.
       -- паспорт и посадочный талон, -- холодно повторила она.
       -- а.. -- ответил я и положил документы на трибуну.
       в этот момент мы оба выглядели абсолютными идиотами друг для друга.
       -- проходите, -- промямлила она, отрывая корешок билета и отдавая его мне.
       я взял его и пошёл вниз по лестнице вместе с остальными. в какой-то момент возникло ощущение единения со всеми людьми, единения в направлении, в соприкосновении наших путей. меня охватило омерзение к себе.
       поднявшись по трапу и заняв свое место, я вновь достал книгу и продолжил читать -- мир писателей всегда кажется привлекательнее собственного. особенно, если дела там обстоят куда более страшным образом.
       я читал, буквы сливались воедино, слова плясали перед глазами в неприятном и уродливом танце. в голове стоял хаос из параллельных восприятий окружающей реальности. внезапно всё окружение потонуло в темноте, люди заполняли салон, снова начался шум. суть нашего всеобщего существа -- создавать шум, никто не может жить без шума. шум нарастал, давил на уши и мозги, каждое слово из книги эхом отдавалось в голове, избежать этого нарастания было невозможно. нахер, подумал я и захлопнул обложку. даже читать кажется противным. даже смотреть.
       я закрыл глаза и вновь погрузился в недавние мысли, переполняющие моё существо. лучше оставаться в своём собственном чутье, не запускать в него лишнего. быть тем, что ты есть по своей природе.

       в тот вечер, дома у Алисы, моя природа точно определилась с желаниями. мы допили второе пиво и отправились играть на клавиоле в соседнюю комнату. ставили ноты Бетховена -- оказалось, он не такой уж и скучный парень. звук оставлял желать лучшего. потом был Шопен, было много всякого. Алиса присоединилась, и наши руки сплелись на клавиатуре. мы начали играть погребальное шествие Листа. я сел на пол, опираясь подбородком на её колено. огоньки побежали по комнате -- маленькие вспышки удовольствия, маленькие и колкие звуки из электронного инструмента, маленькие быстрые прикосновения, маленькие плавные волны лёгкого алкогольного опьянения.
       я сходил с ума, сидя там на полу, всё вокруг казалось декорацией, музыка сама просилась в уши. подруга Алисы сидела на полу и слушала. мы отвлеклись и забыли о ней. тогда она собралась уйти. мы встали проводить её, о чём-то говорили. говорили, что было здорово повидаться.
       дверь за ней захлопнулась.
       -- давай закажем пиццу? -- предложил я.
       -- давай, -- согласилась Алиса.
       мы остались одни, атмосфера поменялась. я заказал пиццу. мы продолжали говорить, говорить, говорить. когда разговоры были закончены, наши планы переместились в спальню -- мы решили смотреть меланхолию Триера. чёрт, я давно хотел посмотреть этот фильм. мне 23, а я ни черта не знаю. ни-черт-та. я знаю только, что мы есть и когда-то нас не будет. но ведь и этого не так уж и мало, да? ха.
       кровать приняла нас сразу. мы провалились в неё, в ощущение покоя -- но покоя внешнего. внутри я был взорван. абсолютно. я был уже раскурочен мыслями, раскурочен болью искусства и наслаждением от этих мук. мы включили фильм. он сопровождался музыкой Вагнера. слишком много искусства за вечер. слишком много красоты. много ума. от ума меня затошнило. я открыл третье пиво и задавил тошноту мыслей несколькими большими глотками.
       музыка Вагнера нарастала. мы начали целоваться внезапно. губы сплелись в огне, укусы посыпались, как зимний град -- обжигающий и сплошной. руки жили отдельно от тел, они скользили, блуждали, искали и находили. я открывал всё новые бездны её тела, новые материки, новые галактики. в этот момент я почувствовал себя настоящим -- на фортепиано никогда не сыграешь так, как на этих страстно вздымающихся от дыхания рёбрах. я сжимал сильнее. кусал глубже. впивался, упивался, принимал её пламя в ответ. мы горели, свечи горели, а Вагнер каскадами обрушивался на наши тела, на наши головы, вливался в наши уши, наполнял нас. Тристан и Изольда. мы жили в мифе о них. мы были ими в эти часы. мы знали, что когда-нибудь мы умрём, но сейчас -- сейчас мы были живы, как никогда. это и есть настоящее искусство.
       я выучил много новых слов на языке эроса. я был писателем в ту ночь, еще не став им, не являясь им до сих пор. я был художником. я создавал свою картинную галерею, в которой буду жить вечно.
       мир для меня начался с нуля. всегда начинается. спустя сколько-то часов мы уснули друг на друге -- я в шортах и исподнем, она -- абсолютно голая. я держал в руках божество, родившееся той ночью. я охранял его покой. наши сны сплелись так же, как и тела. это была инсталляция эпохи. мы -- и есть эта эпоха.
      
       -- уважаемые пассажиры, -- заявил голос пилота, -- мы готовы ко взлёту, просим вас пристегнуть ремни...
       и так далее, я уже не мог слушать всю эту дрянь окружения, всю эту формальную чешую происходящего. мои соседи по сиденьям обнялись и спали друг на друге. их руки переплелись, их лица выражали отчуждение и безразличие. но даже сейчас они идут вперёд. мы все идём вперёд.
      
       утром мы с Алисой ещё раз предались величайшему из искусств -- в полусне. это было неповторимо, это было предельно горячо. я вновь чувствовал бессмертие. мы сами делали своё бессмертие, ковали его раскаленными языками и пальцами.
       сейчас, в самолёте, было такое же утро, было солнце, оно жгло, оно топило плоть в огне, оно создавало иллюзию того, что время остановилось. оно действительно стояло на месте.
       пока, Алиса, скоро мы увидимся вновь.

24-26. II. 2019