рейс без вина

       обыденность. как все мы боимся этого слова, а вернее, всего, что кроется за этим словом, всего, что мы можем себе вообразить. мы просыпаемся, чистим зубы, принимаем душ, мастурбируем, употребляем свой завтрак, как маленькие фабрики по переработке органической материи, идём в университеты или на баррикады, а потом взываем к себе -- как нам жить, чтобы мир вокруг да и мы сами не казались такими обыденными, серыми, уходящими в пустоту.
       сначала мы выбираем эмоции, мы выбираем драйв, новые встречи, новую жратву, новые виды спорта, увлекаемся чтением, создаём семьи и хороним близких. но чёрт возьми, почему всё это по-прежнему пахнет сыростью и отчаянием?
       год назад мы говорили об этом с моей подругой, она твердила о том, как важен обмен энергиями, духовное очищение, аура, внутреннее взросление и проч. она очень хлёстко и непринужденно использовала всякие философские термины, верила гаданиям и снам, а также противоречила себе. крошка, верить в гармонию с самим собой, верить в покой и медитации -- значит добровольно закопать свою черепушку в грунт. все мы никак не можем принять тот факт, что жизнь не нуждается в объяснении и подкреплении концепцией. это мы в ней нуждаемся по своей слабости -- мы цепляемся за смыслы и понятия, как за крыло улетающего самолёта. и самолёт этот разбивается в любом случае, даже если нам удаётся удержаться какое-то время.
       сколько книг написано о том, что нужно учиться владеть временем, быть успешным, слушать родителей, о том, как растить детей и как правильно питаться. люди объединяются в кланы, учат друг друга, наказывают и поощряют и дохнут от рака, как тараканы от яда. один большой чан с дерьмом. и мы стараемся соскребать с его краев остатки здравого смысла.
       когда я подхожу к окну и вижу всё то, что мы называем городом, социумом, традицией времени, то я наблюдаю только за одним огромным пристрастием в мире -- страхом за свою жизнь. люди одеваются теплее, чтобы не простудиться и не умереть, люди пьют таблетки, чтобы сердце продолжало биться, ставят светофоры, чтобы не стать лепёшкой на асфальте и строят больницы, чтобы продлить своё существование как можно дольше. но госпитали и кладбища всегда переполнены.
       жизнь закончилась для вас в момент рождения. и те, кто не способен этого понять, особенно яростно стремятся в могилу.
      
       сегодня я играл Моцарта в ансамбле с новыми людьми из консерватории, где учусь. я не знаю почти всех из них и не знаю, чего они ждут от жизни. мы просто собрались кучкой отдельных точек, пошли в репетиторий и полтора часа играли музыку вместе. просто сидели и извлекали звуки. совсем скоро мы разлетимся в разные стороны, уже разлетелись. и это прекрасно -- знать о начале и о конце всего. и просто идти сквозь это, понимая, что Моцарт тоже когда-то жил и умер, что любому звуку есть начало, но и приходит конец. чёрт, даже вот эта бутылка пива закончилась, ещё не начавшись.
       и прекратите наделять всё это особыми смыслами, не надо придавать каждому всплеску в унитазе эпохальное значение. если и есть в мире что-то стоящее запоминания, так это мысль о том, что ты -- часть движения, являющегося куда большим, что это останется после тебя в любом случае, что ты не можешь никак повлиять на всё, даже если развяжешь третью мировую.
       и я не имею в виду ни политические движения, ни национальность, ни религиозную подоплёку. к чёрту всю эту ересь. я имею в виду общее направление любого существа от пункта А к пункту Б. и нет больше ничего. нет результата, нет смысла, нет существа. есть хронометраж исчезнувших действий и отчаянная страсть сохранить то, чему всегда приходит конец. есть архивы, горящие у нас на глазах. есть ужас. и этот ужас превращает нас в обыденность.
       чего еще боится человек? далеко ходить на надо: "а что скажет вон тот мудила в цилиндре? а что подумает вот эта прекрасная женщина? а как же моя семья?" сумасшедшие оправдания перед целым миром за то, что ты родился. ну уж нет. раз так вышло, что этот мир позволил мне жить, пусть он терпит меня так же, как я терплю его. всю его узколобость, всю прижимистость и скупость, скудную историю рода человеческого, полную произвола. я просто живу в том окружении, которое позволило мне эту жизнь. нет никакой борьбы, потому что условия определяют наше существование, как бы снобистски это ни звучало. нет никакого презрения, кроме презрения к себе за то, что я позволяю себе роскошь жить в этом. есть только вседвижение куда-то и откуда-то. может быть, все мы зациклились на одном отрезке нашего собственного мира и вертимся в нём, как рыбки в аквариуме. может быть, мы уже давно разбились о встречные скалы, однако наш мозг не успел сообщить это телу, поэтому всё, что ему остаётся -- животная рефлексия. да плевать! и даже эта строка с буквами и словами -- она бежит, как умалишённая, вперёд, а твои глаза читают это так же огалтело, боясь споткнуться, боясь остановиться, но на самом деле мы с тобой стоим в одной точке -- в той точке, где еще не началось движение. но ты чувствуешь меня через текст, а я тебя -- через что-то большее, через это всеобщее направление. вот это и есть выход за рамки обыденности. страх теряется в буквах, он закупоривается в бутылке и тонет в спирте. и его не остаётся с первыми лучами следующего дня. ты привыкаешь жить без жертв.
       так мы учимся забывать про себя и про то, что заставляет нас быть. мы есть по своей природе. это величайший ужас из всех существующих. и нет ни одного мудреца, ни одного героя, кто был бы честным с собой, желая расстаться с этим.

       -- как тебе мои последние стихи? -- она спросила об этом внезапно. я не был готов к такому повороту событий. наверное, они плохие или хорошие. или какие ещё бывают стихи? ты пишешь, потому что иначе снова вспомнишь про ужас, он охватит тебя и выжрет изнутри, как варёное яйцо. он сломает каждую кость в твоём теле, сожмёт и раздавит каждую твою мышцу. и какая, о дьявол, разница, как выглядят эти попытки жить дальше? сколько значимости мы находим в словосочетании "мои стихи", "мои трусы"...
       мы превратили писанину в нечто особенное. люди, записывающие свои мысли, каким-то образом сразу становятся умнее, чувствительнее и так далее. чушь, нам просто нужно нечто особенное. как жить, если в жизни нет ничего?
       -- наверное... э. ну, рифмы полный отстой, -- пробормотал я, уставившись в текст. я вообще ненавижу рифмы. я ненавижу не рифмы. всё это такая патафля в контексте бесконечного безумия, в котором мы, как вспышки ночных фонарей, рано или поздно исчезнем, потонем, захлебнёмся.
       -- тебе всё равно, ясно? я поняла, -- заявила она и отвернулась. как ни странно, в этих надутых губах поэзии было больше, чем во всей её писанине. и моей тоже. минут сорок назад мы решили больше не трахаться и вообще забыть о том, что между нами было за последний год. вот это и есть поэзия, детка. поэзия -- сама жизнь. литература -- это тоже архив, консерв наших коротких рождений и смертей. как тебе эти стихи?
       она надела наушники и рыдала, глядя в иллюминатор самолёта. да, искусство делает с людьми такие вещи. искусство быть мгновением. искусство по-настоящему отойти в сторону от постоянной гонки и борьбы за ненужность. и я понимал природу этих слёз. человеку больно, когда горят архивы его жизни. он не хочет терять ни минуты, не хочет сказать себе, что есть другой путь. но только правда в том, что пути нет вообще, нет ничего, что ты мог бы опровергнуть или доказать в своём выборе, нет никаких минут и часов. пункт А и пункт Б -- вот это есть. наименования без характеристик. и мы -- без наименований. мы сами придумываем себе имена. мы любим придумывать, любим казаться. и страшнее всего то, что нам это удаётся. и все наши ощущения в одночасье обмануты, и мы обмануты. и всё, о чем мы пишем -- только бряцанье банальных слов ради того, чтобы задержаться в мире, который чихать хотел на ход нашего бытия.
       я достал клочок бумаги из-под столовых приборов и набросал стишок, с рифмами и без них одновременно. было наслаждением компенсировать окружение рифмами: отвращение к совпадающим окончаниям очень точно соединилось с отвращением к тому, что я не могу прожить этот момент как следует. я пялился в бумагу и писал слово за словом, иногда зачёркивая что-то. как много таких моментов было. как мало можно о них сказать.
       и всё же я пытаюсь сказать -- потому что это единственная возможность отделаться от самого себя. единственный шанс на время заглушить вопиющую тишину в себе. нет, не единственный -- есть еще алкоголь. почему в междугородних рейсах не развозят вино?
       впрочем, это не так важно.

27-28. II. 2019