Это Традиция, детка, или Шиш-Традиция

2019г.

Это Традиция, детка, или
«Шиш-Традиция»

Неправильный детектив…

Эпиграф: Про Барсика...
Жизнь плохо сложилась...... пинали, били... не кормили,
но выживал.. искал кошек.....делал потомство....потом опять били....
и, как ни странно, думал... почему все такие злые?....почему так ненавидят котов?
да, я кот...своенравный, упрямый, в чем-то глупый.....но я такой…

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Московская осень выдалась неожиданно теплой и сухой. Дождей почти не было. И аллеи, бульвары, и даже дворы, где росли деревья – всё было застелено нарядными желто-красными коврами из опавших листьев.

Яркое, согревающее душу утреннее солнышко, приветливо улыбаясь прохожим, выходящим из метро, играло «белыми нитями» паутинок на пожелтевших кленовых листьях.

И люди, подсознательно отвечая взаимностью дарящей тепло и свет природе, тоже улыбались и бодро шагали по своим делам под ровный птичий гомон, изредка перекрываемый жужжанием и гудением автомобильных заторов…

В потоке идущих от метро по бульвару людей, словно жираф среди кенгуру, сразу обращал на себя внимание высокий, слегка ссутулившийся мужчина средних лет. Он словно не вписывался в общую массу и как будто плыл против течения, хотя шел в том же направлении вместе со всеми …

На вид ему можно было дать немногим более пятидесяти, хотя на самом деле ему только недавно исполнилось сорок пять.

Не броский, полуспортивный стиль одежды, кожаная сумка-портфель через плечо, коротко стриженные седые волосы, равнодушное, как бы слегка «отсутствующее» выражение лица, аскетичный взгляд в самого себя – по всем этим признакам можно было предположить в нем среднестатистического офисного работника и одновременно семьянина со стажем. Да так оно и было на самом деле…

Модест Полуэктович Хвостов, отец четверых детей, числился генеральным директором одной небольшой столичной фирмы, занимающейся перепродажей сухих баклажанов в торговые сети. Да, да, именно числился, потому что от природы не обладал ни организаторскими способностями, ни качествами лидера, ни предпринимательской жилкой…

Но статус многодетного отца заставлял его постоянно напрягаться в поисках работы, потому что, увы и ах, ну нигде-то он не пригождался…

И вот несколько лет назад его, уже почти отчаявшегося, после долгих мытарств по различным конторам, что называется, «подобрала» знакомая подруги его мамы, некая Муза Мордехаевна Застенкер, дама постпенсионного возраста, в противоположность Хвостову, весьма активно участвующая в бизнес-процессах столицы.

Сразу поняв, что это будет весьма выгодная и в то же время экономичная сделка (зарплата маленькая, а благодарность стопроцентная), прагматичная Застенкер взяла Модеста Полуэктовича на работу сначала менеджером.

А через пару лет, когда он полностью доказал ей свою преданность, «отблагодарила», по ее словам, Хвостова тем, что сделала его своим соучредителем, открыв новую фирму - «Шиш-Традиция» и, невзирая на ужас и мольбу в его глазах, в довершение еще и назначила генеральным директором. Правда, не забесплатно, как она любила повторять…

Так, к своему сорокапятилетию Модест Полуэктович очутился в роли «Фунта» («который за всех сидел»), то есть номинального руководителя, на самом деле не имеющего права голоса, но при этом отвечающего уголовно за все возможные неправедные деяния своей соучредительницы, дамочки с двойным гражданством….

Отступать перепуганному Хвостову было некуда, как говорится, позади была, хоть и не Москва (как у Кутузова), но, тем не менее, весьма грозная и своенравная жена, а также четверо детей.

Поэтому единственное, на что был способен в сложившейся ситуации Модест Полуэктович, сразу потускневший от страха оттого, что отвечать за все мыслимые и немыслимые рискованные бизнес-решения Застенкер, в конечном счете, придется теперь именно ему, - это посильное оттягивание претворения в жизнь всех процессов на фирме, в том числе подписания документов.

Открыто сопротивляться коварной и весьма опасной, с точки зрения бедолаги Хвостова, Музе Мордехаевне, было занятием весьма бесперспективным, поэтому Модест Полуэктович «кипел и горел» на работе почти что на «холостом ходу», вызывая сначала недоумение у сотрудников, да и самой Застенкер, а потом и некоторое разочарование оных.

Когда до Музы Мордехаевны наконец дошло, что новый ее соучредитель и генеральный директор никто иной, как, по словам классика, «муж-мальчик, муж-слуга, из жениных пажей, высокий идеал московских всех мужей», она быстро перестроилась, и, словно строгая учительница, ежедневно давала «домашние» задания «школьнику Хвостову», а на следующий день строго проверяла их.

Хвостов стоически переносил мытарства, поскольку уже давно привык к тому, что женщины в его окружении всегда им руководили.

Властная маман, контролирующая практически все его дела и поступки; «не дремлющая» супруга, которая круглосуточно «держала руку на пульсе» и нагоняла на Модеста панический страх обещанием, что выпрет его из дома за какой-нибудь проступок; ну и, конечно, Муза Застенкер вполне интеллигентно, но, тем не менее, весьма жестко добивалась от него ежедневных «результатов» и отчетов о выполненных заданиях, ею же продиктованных ему накануне…

Как ни смешно, но больше всех, категорически и почти до судорог Модест Хвостов боялся именно Застенкер…

Она наводила на него тоску смертную и одновременно ужас быть выкинутым, что называется, «без содержания», со вполне прилично по московским меркам оплачиваемой работы…

Об этом Хвостов, имея столько детей, а главное – весьма зажиточную и властную супругу, даже в страшном сне не мог и помыслить, поэтому, словно зомби, учил наизусть задания Застенкер, записывал их, чтобы не забыть, не дай Бог, при этом еще больше наливаясь к ней тщательно скрываемой ненавистью…

Надо сказать, что Модесту Полуэктовичу все же удавалось частично мстить Застенкер за вынужденное рабство (как бы «я мстю, и мстя моя страшна»).

Постоянно напоминая ей, что у него четверо детей – мал мала меньше, он каждый день подтягивался на работу не раньше полудня. В оправдание, сделав «печальное лицо», рассказывал Музе Мордехаевне, что с утра завез одного ребенка в садик, другого в школу, а с третьим нужно было высидеть очередь ко врачу. Правда, опуская при этом тот факт, что на завтрак он забегал к маман, которая, проживая недалеко, но в одиночестве, требовала от покорного сына частых визитов.

Вздыхая и охая, Хвостов оправдывался, разводя руками, что всех его родственников, к сожалению, не хватает на то, чтобы качественно ухаживать за таким количеством детей.

При этом на предложение Застенкер взять няню, скромно опустив глаза, лепетал что-то невразумительное о том, что денег в семье мало, что няне сложно и страшно доверить детей…

И тема эта как бы сама собой рассасывалась… Получалась «ничья»… По выражению Застенкер, у Хвостова всегда были одни только многоточия…

Умудренная годами руководящей работы, Застенкер мило улыбалась Хвостову в таких ситуациях, но изо дня в день придумывала ему новые испытания.

Муза Мордехаевна не скрывала от Хвостова того, что ее буквально бесила необходимость уплачивать налоги государству полностью.

Поэтому в качестве достойного специалиста в этой области через знакомых и была приглашена на фирму некая Арзыгуль Нариманова, за плечами коей был многолетний опыт в подобных делах.

Арзыгуль - коренастая мужеподобная женщина лет сорока пяти - одна воспитывала дочь. Все движения ее были резкие, хохот истеричный и очень громкий, порывы страстей необъятные.

Доброта была ей не свойственна ни в каких проявлениях, и видимо именно поэтому ее «волну» и поймала крепкая бизнесвумен Застенкер, также не слишком отличавшаяся человеколюбием.

Иметь врагом такого человека, как Нариманова, не захотел бы никто, находясь в здравом уме. Но в качестве прирученного «цербера» и «ловчилы» Арзыгуль была просто незаменима.

И Муза Мордехаевна, развивая подобие дружбы, вечерами подолгу сюсюкала с Наримановой по телефону, перебирая косточки всем сотрудникам.

Особенно доставалось Хвостову и Быстровой, двум ближайшим «соратникам» Музы Мордехаевны и столь же давним ее знакомым.

Первому - за инертность, слабость и флегматичность, второй же – наоборот, за смелость, оперативность и повышенное чувство собственного достоинства.
Вероника Быстрова была полной противоположностью Модесту Хвостову.

Эта весьма яркая, симпатичная и веселая женщина средних лет с очень гордым и независимым характером, безусловно, не очень устраивала Застенкер, культивировавшую в сотрудниках подхалимаж и подобострастие.

Но Застенкер весьма ценила в Быстровой, как, впрочем, и в Хвостове, привитые родителями с детства кристальные честность и порядочность.

Эти их раритетные в бизнесе качества и помогали Застенкер мириться с отдельными недостатками характеров своих двух особенных подчиненных.

Что же касается Арзыгуль Наримановой, то при встречах Муза Застенкер смотрела на нее восхищенными глазами и восторженно улыбалась, как будто увидела нечто чудесное, чем придавала ускорение и без того стремительным действиям бесшабашной бухгалтерши по найму, не знавшей до знакомства с Застенкер комплиментов.

Вот эта-то Арзыгуль и доводила несчастного Хвостова почти до приступов, потому, что, словно обезьяна с гранатой, скакала по холмам 1С и просторам финансовых отчетов, чтобы доставить экономическое удовольствие Застенкер, подставляя при этом «под статью» инертного Модеста.

Но, деваться Модесту Полуэктовичу было некуда, Застенкер решительно не желала праведно делить свои барыши с налоговиками, и за демарш могла выкинуть Модеста Полуэктовича на улицу, откуда, собственно говоря, его и взяла.

Хвостов это прекрасно понимал и доверился, что называется судьбе-копейке (в прямом и переносном смысле). И, кажется, выиграл…

По крайней мере, зарплата у него стала в разы больше, а супруга - в разы спокойнее, и даже маман не так часто теперь вила из него веревки, потому что могла иногда позволить себе скатать за границу.

В принципе, экономическое положение супруги Модеста Полуэктовича с легкостью давало ему возможность вообще не ходить на работу, особенно такую нервную, и наслаждаться воспитанием детей дома.

Но именно это его и не устраивало, Хвостов не хотел совсем уж переходить на положение няньки-гувернера у собственного потомства, по какой-то необъяснимой причине чувствуя себя мужчиной и добытчиком…

Со временем работа у Застенкер даже стала нравится Хвостову. Муза Мордехаевна приучилась мириться с его недостатками, а Модест Полуэктович при помощи неких успокоительных напитков слегка пообвыкся с ролью «Фунта».

А в часы сладостного ничегонеделания в офисе, когда Муза Мордехаевна улетала во Францию (а, надо сказать, делала она это частенько), где у нее был пожилой супруг-француз и благоприобретенная вместе с оным небольшая вилла, Модест, сидя в своем кабинете, с наслаждением потягивая пиво и болтаясь по интернет-просторам, буквально растекался мыслью по древу.

И если бы кто-то случайно оторвал Хвостова от этих дивных мечтаний и спросил бы, о чем именно он думает в эти минуты, то Модест Полуэктович, наверное, даже не смог бы сформулировать, о чем именно.

Главное – в эти мгновения он был абсолютно счастлив, он жил в эти минуты, был самим собой и понимал, что недосягаем ни многочисленными родственниками, ни даже строгой Застенкер (по типу старого анекдота о Ленине : «Жене скажу, что к любовнице, любовнице – что к жене, а сам на чердак – и учиться, учиться, учиться»).

При этом Модеста убаюкивала мысль о том, что семья считает, что он буквально погибает на работе, завален делами и поэтому с трудом доплетается по вечерам домой…

Надо отдать должное воспитанию Модеста Полуэктовича: внешне неприязнь его к Застенкер ничем таким не проявлялась.

Наоборот, некоторые из сотрудников даже считали, что Хвостов какой-то дальний родственник Застенкер, так преданно и подобострастно он на нее смотрел в те минуты, когда она давала ему очередное задание, всегда старался даже всем корпусом своим показать, как он ее уважает и ценит. А кто-то даже подозревал возможный адюльтер…

Вынуждены разочаровать читателей.

Хвостов был семьянином-христианином, что называется, до мозга костей, и никогда бы не позволил себе отважиться на адюльтер, и не столько потому, что боялся исполнения угроз супруги. Просто так он понимал свое предназначение…

Главная же загвоздка была в том, что Музу Мордехаевну он, безусловно, считал своей спасительницей от нищеты, интеллигентным человеком и «бизнес-партнером»… Но как женщину, увы, ее не воспринимал…

Именно поэтому он так и боялся Застенкер.

Дело в том, что Муза Мордехаевна была уже давненько в пенсионном возрасте, но, как говорится, душой еще витала в девушках.

И, к вящему ужасу Модеста, окружала его постоянной и неусыпной заботой, а также своей женской харизмой, с ее точки зрения, вполне еще прелестной.

По крайней мере, так утверждал ее супруг, который был лет на 20 старше.

Капканы она расставляла с методичностью и ловкостью старого индейца.

То предложит Хвостову починить какую-нибудь мелочь, принесенную из дома; то попросит повесить в ее кабинете картину или календарь; то подвезет на своем автомобиле до метро; то, заботясь о его здоровье, пригласит позавтракать или поужинать к себе домой (ведь он так много работает с документами, что не всегда успевает даже покушать), а то и просто, встав за его спиной, словно трехмачтовый фрегат в бурю, нависнет над его креслом, свесив на него свои темные шали и длинные пряди невероятно густых волос, похожих на парик, и диктует очередные задания, наводя на бедолагу-Хвостова безысходную тоску и ужас.

Отказать Застенкер Хвостов по определению не смог бы, поэтому молил Бога о том, чтобы она однажды на него не прыгнула бы с криком «Товарищ Бендер!», подобно мадам Грицацуевой из «12 стульев».

Он сидел с «палкой в спине» у нее на кухне и, словно спаниель, с дрожащими лапками, с нетерпением ожидал возвращения в офис или домой…

*****

…Проходя мимо пункта с разливным пивом, Хвостов на секунду задумался было, не прикупить ли ему немного этого замечательного напитка, как вспомнил вдруг, что именно сегодня Муза Мордехаевна ждет его на совещание по поводу дальнейших планов фирмы.

Он инстинктивно вздрогнул, приуныл и, бросив печальный взгляд на дверь пивного магазина, вздохнул пару раз и поплелся по дорожке, ведущей в офис.

Подходя к офису, Хвостов увидел машину скорой помощи, полицейский форд и небольшую толпу, состоящую в основном из сотрудников «Шиш-Традиции», горячо обсуждающих какую-то новость.

В центре толпы, буквально подпрыгивая от возбуждения, метался начальник смены водителей, Терентий Карлович Каркотуб, уже получавший пенсию по возрасту, но все еще работающий.

Нервно сжимая в руках серую кепочку, он все время что-то выкрикивал, наклоняясь к улыбчивой симпатичной полноватой дамочке, менеджеру фирмы, Эльжбете Петровне Овечкиной, а та, как бы отмахиваясь от Терентия Карловича, со значением переглядывалась с очень высокой худощавой молодой женщиной с короткой стрижкой и что-то тихо той говорила.

Молодая женщина, в которой Хвостов сразу узнал старшего менеджера  Звениславу Задумкину, скрестив руки кренделем, как-то неопределенно поводила плечами, хмыкала и оглядывалась на дверь офиса, словно опасаясь чего-то или кого-то…

Хвостов непроизвольно занервничал, шаги его ускорились.

Неужели налоговая проверка? – пульсировала в его голове страшная мысль. – Вот, блин, я так и знал, что эта ненормальная Арзыгуль до добра нас не доведет, ведь говорил же я Музе…

И Модест Полуэктович неправедно и смачно выругался…

Долговязую фигуру генерального директора толпа заметила сразу.

"Модест Полуэктович, Модест Полуэктович! - бросился наперерез ему Терентий Карлович. - Что же это такое, тут такое, Тимур, когда же…накладные… как же мы …не успеем…надо же что-то делать…»

Терентий Карлович Каркотуб всегда говорил рублеными фразами и очень быстро, причем скорость, с которой он произносил эти фразы, сводила на нет весь смысл сказанного, и понять его практически, особенно, когда он нервничал, было совершенно не под силу.

Поэтому Модест Полуэктович болезненно поморщился и произнес: «Терентий Карлович, что случилось?.. давайте зайдем в офис…»

«Дэ-к как же, Модест Полуэктович.., - охотно затарахтел Терентий Карлович, - в офисе-то… так мы же все… там … нельзя…»

«Модест, - пришла на выручку  Каркотубу Эльжбета Петровна, - понимаете, как, в офис нельзя, там труп…я не в том плане, что… и полиция…»

Модест Полуэктович оступился, чуть было не выронил портфель, но чудом удержал равновесие.

«Неужели Муза?!!», - мелькнула шальная мысль.

Поняв, что никто и не собирается его разыгрывать, он вдруг до того испугался, что только и смог хрипло просипеть: «Труп? Какой труп?!»

Звенислава расплела свои большие руки, скрученные калачом, и, вытаращив на Хвостова круглые глаза, тихо, но отчетливо и со значением произнесла: «К нам в офис приехал Тимур, а вот теперь он мертв… Полиция разбирается…»

«Уфф», - выдохнул Модест Полуэктович.

Тимур Иремашвили был одним из основных поставщиков «Шиш-Традиции», основным видом деятельности которой, по Уставу, была торговля овощами и сухофруктами.

Это был рослый крепкий мужчина лет пятидесяти, всегда улыбчивый, но со злыми, будто обжигающими глазами.

Иремашвили сотрудничал со всеми фирмами Застенкер (которые она открывала и закрывала довольно часто) уже более пятнадцати лет, никогда не нарушал договоренностей, всегда был лоялен к «забывчивой» Музе Мордехаевне и терпеливо, хотя слегка и ворча, ждал, когда она отдаст накопившиеся миллионные долги его фирме.

В последнее время, правда, Тимур начал брыкаться, говорить, что ему не на что закупать сырье, на что Муза Застенкер, сильно сопя и колыхаясь всем корпусом, смотрела на него недобрым тусклым взглядом, надувала и без того очень толстые от природы (а не от волшебства ботекса!) губы, и говорила тихим голосом: «Тимур, я отдам долг, но надо немного подождать… Иначе я буду вынуждена поменять поставщика…»

И Тимур всегда ждал… И вот теперь Тимур был мертв…

Не веря столь кошмарной новости, Модест Полуэктович, протиснулся сквозь небольшую толпу сотрудников, продолжавших шептаться, дрожащей рукой приложил магнитный ключ к двери офиса и открыл дверь своего кабинета.

Кабинет был полон людей – полицейские в форме и в штатском (следственная бригада, как правильно решил Хвостов), врачи скорой…

На большом кожаном диване полусидел-полулежал Тимур Иремашвили… Рот его был приоткрыт, а в уголке его рта виднелась белая пена… Глаза Тимура, теперь уже не злые, а равнодушные ко всему происходящему вокруг, смотрели куда-то перед собой, наводя на Модеста Полуэктовича ужас.

Вокруг дивана суетился человек в перчатках и с кисточкой в руках, изредка делая какие-то пометки в блокноте…

«Божечки мои..», - скороговоркой прошелестел Хвостов и под внимательными взглядами присутствовавших буквально рухнул в свое кресло.

«Вы, я так понимаю, Модест Полуэктович Хвостов? – обратился к Хвостову невысокий крепкий мужчина, шатен лет сорока пяти, в бежевом свитере и потертых джинсах. – А я следователь прокуратуры Рыскинг Петр Петрович».

«Да…», - эхом отозвался Хвостов.

«Что можете сказать о происшедшем?» – поинтересовался следователь, сверля Хвостова пытливым взглядом.

«Кошмар, что тут говорить, - вяло начал Модест Полуэктович… - А как это произошло?»

«Ну, как раз именно в этом, как вы правильно выразились, «кошмаре» я и должен разобраться, - отрезал Рыскинг, - и очень надеюсь, что разберусь, получив активное содействие и помощь всех сотрудников вашей фирмы, в том числе и вашу».

«Так чем же я могу вам помочь? – в недоумении пробормотал Хвостов. - Я только пришел на работу…»

«Почему так поздно?» – грозно сдвинул брови следователь.

«Что значит поздно? – возмутился Модест Полуэктович. - Я все-таки директор…»

«Я вот узнал, Модест Полуэктович, - вкрадчиво продолжил следователь, - что у вас в семье несколько машин, не удивляйтесь, в век глобальной компьютеризации это дело пяти минут, поэтому у меня было достаточно времени кое-что разузнать, пока вы добирались до офиса. Так почему вы, имея столько автомобилей, ездите на метро?» – и Рыскинг прищурился.

«Потому что мне так удобно», - начал злиться Хвостов.

Следователь затронул больную струну. Модест Полуэктович Хвостов, будучи многодетным папашей, имел льготный проезд в общественном транспорте, и это ему, как невероятно экономному человеку, очень согревало душу.

Кроме того, Хвостову было действительно очень удобно, бросив машину у метро в районе, где он проживал, пересесть на метрополитен абсолютно бесплатно(!), неспешно почитать какую-нибудь интересную книгу, спокойно выйти из метро, с удовольствием рубануть по пути в офис пивка и, наконец, добраться до работы.

«Что значит, вам так удобно?» – настаивал Рыскинг.

«Послушайте, - продолжал взвинчивать себя Хвостов, - какое кому дело, на чем я добираюсь до работы? Это мое личное дело.  Да хоть на метле! И никакого отношения к происшедшему здесь это не имеет».

«Это мы разберемся, разберемся, - уверенно произнес следователь, - странно, что вас этот простой вопрос так завел. Но, давайте к делу, - уже более мирно продолжил он, - что можете сказать о трупе… то есть о Тимуре Иремашвили?»

«Ну, это наш давний поставщик, - начал приходить в себя после вспышки гнева Хвостов. - Он всегда очень к нам хорошо относился…»

«А почему же он к вам так хорошо относился, - передразнил его Рыскинг, - если вы ему были должны до черта денег?»

- А откуда, собственно…

«Уважаемый, - резко оборвал следователь вопрос Модеста Полуэктовича, - вообще-то здесь вопросы задаю я. Но в виде особой любезности повторяю вам простой ответ на ваш вопрос: уж больно долго вы добирались до работы, и я успел довольно много узнать о вас и вашей фирме. Пока вы там раскатывали на метро, я успел опросить почти всех сотрудников. Кстати, а где Муза Мордехаевна? Или она вообще, как Лев Толстой из Москвы в Ясную Поляну, пешком идет из дома?»

Язвительный следователь стал одновременно раздражать и утомлять Хвостова. Очень хотелось нахамить… «И чего я все-таки пивасика не хлопнул, дурак»? – мешал логично думать крик души…

«Я здесь», - раздался внезапно очень тихий, но сочный голос как будто издалека, и на пороге кабинета выросла большая черная фигура. Это была Муза Мордехаевна Застенкер, настоящая хозяйка фирмы.

Муза Мордехаевна была уже далеко не молода, но, весьма активно молодилась.

Это была очень полная, хотя еще вполне миловидная женщина, без талии, но с огромной копной волос до плеч.

Волосы были такими густыми, что казалось, что они никогда не были знакомы с расческой. Стратегически данная прическа скрывала отсутствие у Музы Мордехаевны прямой спины из-за жировых отложений между плечами.

Если Застенкер закалывала волосы (что делала крайне редко), то на выручку фигуре приходили всевозможные шали, которые плотно окружали ее всю.

Одета Муза Мордехаевна была во все черное – черный просторный свитер, скрывавший лишние килограммы на том месте, где должна быть талия, черные узкие брюки, плотно облегающие когда-то стройные ноги, черные сапоги ручной работы, которые Застенкер, как казалось подчиненным, не снимала годами, чем только подтверждала домыслы сотрудников о своей необычайной скаредности.

По издавна сложившемуся (и, вероятно, вполне верному) мнению, что черное стройнит, Муза никогда не носила светлой одежды и заслужила негласное прозвище «черная мамба», потому что нагоняла на своих сотрудников буквально животный страх, хотя никогда ни на кого не повышала голос.

Просто когда она входила к кому-нибудь в комнату, у всех сразу же начинало портиться настроение, словно некое черное, ненавидящее все и вся, вязкое облако вплывало вместе с ней.

К вящей радости сотрудников «Шиш-Традиции» Муза раза четыре в году уезжала во Францию по полтора-два месяца отдохнуть от трудов праведных в Москве, а также поруководить своим престарелым супругом.

И хотя она ежедневно звонила на фирму по бесплатному WhatsApp и успевала дать задания и спросить их выполнение почти у всех сотрудников, все же ее длительные физические отсутствия были почти для всей фирмы настоящим праздником.

Именно почти для всей фирмы, потому что все же был один человек, который практически боготворил Музу Мордехаевну, и готов был буквально каштаны из огня для нее таскать. Это была ее подруга детства, одинокая и некрасивая старая дева Лена Циферблат.

Циферблат, давно оформившая пенсию, была по образованию бухгалтером. Поэтому недавно Застенкер и пригласила ее поработать в качестве помощника, проверяющего действия бесшабашной Арзыгуль.

Приехав в офис «Шиш-Традиции» первый раз, Циферблат окинула взором сидящих в «менеджерской» комнате дамочек, громко засмеялась и прокудахтала: «А вот и я. Зовите меня Еленой, можно Леной, да-да, так мне больше нравится. Ха-ха-ха! – Она вдруг резко сощурилась, поглядела на притихшую Эльжбету Петровну Овечкину, и, грозя ей пальцем, на полном серьезе произнесла: Не дам обворовывать мою подругу! И не мечтай».

Овечкина, покрывшись пятнами, не сразу нашлась, что ответить на подобное обвинение.

Немного погодя Эльжбета сиплым голосом от волнения все же спросила: «Вы на меня что ли намекаете? Я не в том плане, что… Но в целом, за пятнадцать лет, что я на этой фирме, понимаете, как, я привыкла, что все считают, что я ворую… Давайте, давайте, раз вам так легче», - и она обиженно засопела, готовая вот-вот расплакаться от обиды.

Реакция Циферблат была столь же неожиданной, что и обвинение, прозвучавшее сначала.

Она подскочила к столу Овечкиной и промурлыкала: «Эльжбеточка, да что ты, дорогая, разве я на тебя могу подумать? На тебе все и держится на складе столько лет».

И она захихикала, увидев, что у Эльжбеты буквально глаза на лоб полезли от такого ее поведения.

«Ладно, девочки, - примирительно сказала Лена остолбеневшим от ее реплик женщин,- все прекрасно, а главное, что я была главным бухгалтером, знаете, где у меня все были?!» - и она сжала свой сухонький кулачок с такой силой, что аж косточки затрещали.

По комнате прошел тяжелый вздох.  Это Звенислава Задумкина, склонившись над своим столом, стала точить карандаш.

«Все равно я найду, кто обворовывает мою подругу!», - потрясла в воздухе сухим кулачком Циферблат.

Выплывшая из своего кабинета Муза Мордехаевна смягчила накалившуюся обстановку тем, что попросила секретаря Катю сходить в магазин за пирожными.

«Давайте все вместе попьем чай с пирожными, - примирительно произнесла она. – Лена, ты попроси Арзыгуль ввести тебя в курс дела. Но сначала чай!», - и она милостиво улыбнулась подчиненным.

«Королева в восхищении!», - тихо, себе в нос, пробормотала Звенислава.

Арзыгуль Нариманова громко хмыкнула и с силой защелкала кнопками калькулятора.

Поняв, что Застенкер ждет от нее ответной реакции, она исподлобья посмотрела на Циферблат и сказала: «Конечно, Лена, в любую минуту подходи, я все расскажу».

За чаем с пирожными Циферблат была просто неудержима.

Она рассказывала всем о том, как в ее бытность главным бухгалтером она сражалась с внешними и внутренними врагами… Как все у нее «ходили по струнке». Какой порядок и чистота были в офисе.

«Но я так устала от этого бардака, - неожиданно закончила она тираду, - что с радостью ушла на пенсию!»

В глазах ее стояли слезы. Лицо ее сморщилось, щечки задрожали. И она бы неминуемо разрыдалась, если бы Муза Мордехаевна, приобняв ее за узкие плечики, не сказала бы: «Леночка, дорогая, как я рада, что ты теперь работаешь вместе со мной! Теперь все будет хорошо, все наладится. Правда?!»

Лицо Лены Циферблат сразу воссияло. Она залепетала какие-то неразборчивые слова благодарности своей подруге и повелительнице.

Овечкина закашлялась, чуть не подавившись эклером.

Инцидент был исчерпан.

По вполне понятной причине Циферблат не пользовалась, что называется, народным доверием, общаться с ней никто, разумеется, не стремился.

Но иногда деваться было буквально некуда, особенно когда она сама начинала провоцировать кого-нибудь на откровения для передачи вечером в телефонном разговоре Музе Мордехаевне.

Кроме этого, Лена Циферблат, уже не доверяя своей памяти, всегда записывала в маленькую тетрадочку, что сказали те или иные сотрудники в различных ситуациях, чтобы вечерами качественно наушничать Застенкер.

Про саму Застенкер же она вслух произносила с трепетом, слегка тряся обвисшими щечками: «Подруга моя неугомонная, ведь работает почти сутками, никогда не отдыхает, ни за границей, ни в Москве…». При этом глаза ее буквально фосфорисцировали.

Предлагая сотрудникам высказаться по поводу «своей подруги неугомонной», Циферблат давала им понять, что она не просто так здесь, а чтобы следить за разболтавшимися в отсутствие Застенкер лентяями, даром евшими хлеб ее благородной подруги.

Поскольку никаких других страстей жизнь не подарила Циферблат, она самозабвенно отдалась сплетням и науськиванию Застенкер на сотрудников, потому что главной помехой хорошей работе офиса, по мнению Музы Мордехаевны, была дружба между работниками.

Сотрудники должны ненавидеть друг друга, чтобы ими было легко управлять, - и Циферблат старалась соблюдать этот постулат и делать все возможное, чтобы подчиненные Застенкер ссорились, выясняли отношения и старались выгородить себя за счет другого…

Кроме слежки за сотрудниками, Лена Циферблат по заданию всегда подозрительной к людям Застенкер, постоянно пыталась уличить в краже работников склада, водителей и даже менеджеров.

«Не дам обворовывать мою подругу!» – шипела она при обнаружении  малейшего несоответствия данных склада и бухгалтерии, хотя частенько сама делала ошибки при внесении приходных и расходных документов в бухгалтерскую базу, чем и объяснялись эти самые несоответствия.

Но мы отвлеклись, дорогой читатель. Вернемся же в кабинет Хвостова.

Итак, Муза Мордехаевна Застенкер вошла, точнее, вплыла в кабинет Хвостова, проплыла черной тучей мимо растерявшегося следователя, обогнула его и спокойно, с достоинством погрузилась в свободное большое кресло.

Рыскинг напрягся. За годы работы в прокуратуре он навидался всякого, но такой вот персонаж был у него впервые.

Абсолютное спокойствие и властность Застенкер стали давить и на него, и он, сам не понял, как первые слова уже вылетели из него:

«Скажите, Муза Мордехаевна, - вы в курсе, что делал Тимур Иремашвили на вашей фирме при отсутствии ее хозяев?»

Застенкер помолчала, немного покусала свою толстую нижнюю губу, потом посмотрела на Рыскинга невинным взглядом первоклассницы и мило улыбнулась: «Поверите, я и сама не знаю». - И, переведя взгляд на Хвостова, посмотрела так, что у бедолаги выступила испарина на лбу.

«Как это не знаете, - все еще не сдавался следователь, хотя прекрасно понимал, что Застенкер ему «не по зубам». – Ваша фирма должна Иремашвили большую, очень большую сумму денег. Может, он приехал поговорить именно на эту тему?»

«А почему вы меня об этом спрашиваете? – игриво ответила Застенкер. – Я его не приглашала, о встрече с ним не договаривалась… А, кстати, - она посмотрела на следователя прямым долгим взглядом «черной мамбы», - а какова причина его смерти, вы уже установили?»

«Ведется следствие, гражданочка. - Наконец вышел из оцепенения Рыскинг. – И разглашать его тайны я не имею права. Вы лучше скажите, в каких вы были с Иримашвили отношениях?»

Словно услышала нечто необычайно смешное, Муза Мордехаевна беззвучно засмеялась, обнажив довольно длинные и отнюдь не «голливудские» зубы.

«Ну, послушайте! Какие отношения? – и она, повернувшись к Хвостову, театрально закатила глаза, давая понять приунывшему было Модесту Полуэктовичу, что следователь смешной дурак, а на Хвостова она больше не сердится из-за его очередного опоздания на работу… - Обычные отношения поставщика и покупателя, деньги – товар – деньги – товар…»

«Товар был. Только денег вы что-то не торопились ему платить, как я смотрю по данным бухгалтерии», - парировал Рыскинг.

«Ну, знаете, - снова перевела на следователя прозрачный взгляд Застенкер, - это наши внутренние дела, и они не имеют никакого отношения к печальному событию… Мы с Тимуром всегда договаривались…» - И, посмотрев на следователя долгим пристальным взглядом, не сулившим тому ничего хорошего, произнесла негромко: «Знаете, вы делаете свою работу, а мы свою. Поэтому я была бы вам очень признательна, если бы вы разрешили и мне и моим сотрудникам приступить к нашей основной деятельности, иначе мы не сможем развести продукцию по магазинам, и к нам применят штрафные санкции»

«Хорошо, хорошо, приступайте, - следователя бесила эта странная дама, и он тяготился ее присутствием. - Только из города пока не уезжайте. Вы можете еще понадобиться следствию»,- строго добавил он.

Шумно засопев, Застенкер поднялась из кресла и, даже не удостоив следователя Рыскинга взглядом, медленно выплыла из комнаты через другую дверь.

Помещения в офисе «Шиш-Традиции» были, словно сообщающиеся сосуды, поэтому во все комнаты, кроме кабинета Застенкер, можно было войти с двух сторон.

Хвостов, слегка воспрявший духом после столь блистательной победы Застенкер над следователем, распрямил спину и, метнув злой взгляд на следователя, прикрикнул, «дав петуха»: «В самом деле, Петр Петрович, у меня очень много срочных дел. И если я ответил на ваши вопросы, пожалуйста, не мешайте мне работать».

Реакция следователя была неоднозначна, и Хвостов опять испугался: «Хорошо, Модест Полуэктович, но вас я тоже попрошу не выезжать никуда из города. К вам у меня еще будет мно-о-о-го (он сознательно растянул слово) вопросов. Но пока что вы свободны…»

Рыскинг повернулся к наблюдавшим с большим интересом за его диалогами коллегам и рявкнул:

«Так, ребята, хорош, здесь мы все закончили… увозите тело… Иваныч, жду результатов вскрытия», - добавил он со значением судмедэксперту, который уже «отработал материал на месте» и, заскучав, что-то внимательно изучал в своем андроиде…

Наконец Хвостов остался в кабинете один…

Передать его настроение было бы не легко.

Калейдоскоп мыслей и мыслишек в безумном танце проносились в его голове. И лишь одна из них приобретала все более отчетливые очертания – как бы просочиться за пивом и снять стресс…

Его мечтания были прерваны и изничтожены на корню вплывшей в кабинет из другой двери Музы Мордехаевны.

Иногда, то ли при сильном волнении, то ли в силу некоторых необъяснимых причин, Муза Мордехаевна обращалась к Модесту на «ты».

«Модест, - тихо, но властно начала она, - полиция уехала, ты как?»

«Да как…, - вяло начал Хвостов, - жуть какая-то… я до сих пор в себя прийти не могу…»

«А надо бы уже давно, - оборвала его причитания Застенкер. - Надо срочно ответить Укроповой по поводу ротации, потом надо бы у Фабержевич денег попросить, пусть хоть тысяч триста оплатит, она обещала. Да, и Белизневской надо срочно отправить список по сухофруктам. Она обещала завести в матрицу минимум половину».

И, видя, что Хвостов по-прежнему пребывает в полукаматозном состоянии, наддала: «Модест, соберитесь, давайте, давайте, надо все это сделать быстро».

И она с дежурной улыбкой медленно поплыла из кабинета.

Уже взявшись за дверную ручку, Застенкер вдруг обернулась, немного прищурилась и тихо спросила: «Модест, а как вы думаете, если Тимур мертв, то, может быть, нам и не придется отдавать долги его фирме? Тогда мы бы могли взять их себе…»

«Ну, не знаю, - задумчиво произнес Хвостов и вздохнул, - может, и не надо отдавать, во всяком случае уж точно не сейчас…»

«Ну и прекрасно, я тоже так думаю», - и игриво улыбнувшись, Муза Мордехаевна выплыла из кабинета Хвостова, оставив его хозяина в весьма плачевном состоянии.

Некоторое время он сидел, не двигаясь и практически ничего не соображая.

В голове гудело, в ушах звенело, в животе урчало (сегодня он не успел позавтракать, потому что бегал все утро с очередным поручением жены).

«Давление, наверное, подскочило», - устало подумал Модест Полуэктович и тихонько застонал.

Внезапно ему стало так жалко себя, что он чуть было не пустил слезу: «Божечки мои, как же все надоело… И задания эти дурацкие… И тетки эти злые… И все время хожу под уголовкой… и все пьют кровь, пьют…»

Модест резко встал, чтобы сбросить с себя груз отчаяния, и подошел к большому некрасивому зеркалу в другом углу кабинета.

Внимательно вглядываясь в свое отражение сквозь пыльную поверхность зеркала, изучая осунувшееся лицо, он пригладил немного волосы рукой и шепотом произнес:

«Ээх…, что за работа такая… пришел сюда молодым здоровым блондином, а сейчас седой и больной почти старик».

Его трагические измышления были прерваны внезапным появлением еще одного менеджера фирмы, Вероники Быстровой.

Вероника, давняя знакомая Музы Застенкер, пришла на работу по приглашению оной и старательно выполняла все ее многочисленные задания.

Быстрота, с которой что-либо делала Вероника, была поразительна, правда, не всегда при этом скорость означала качество.

И Быстрова часто переделывала уже сделанное, чтобы исправить неточности.

Этим она вызывала частые ухмылки Хвостова, человека рассудительного и неторопливого, делавшего свои «домашние задания» скрупулезно, а потому невероятно долго.

Вероника Быстрова была почти всегда в хорошем настроении, несмотря на то, что в «Шиш-Традиции» для не нашлось рабочего стола.

Нимало не смущаясь этим обстоятельством, она фланировала из комнаты в комнату, периодически пользуясь чужими компьютерами или телефонами.

Стремительность Вероники, которая так часто вводила в ступор Модеста Полуэктовича, сработала и сейчас.

Она буквально влетела в кабинет Хвостова, чуть не зашибив дверью его владельца.

Вовремя успевший отскочить Модест Полуэктович раздраженно подумал про себя: «Вот ненормальная, всегда носится, суетится, все с ног на голову переворачивает…».

Но вслух произнес: «Добрый день, Вероника, что случилось?»

«А то вы не знаете», - парировала Вероника, вихрем пролетая мимо него, и, усевшись на краешек дивана, с которого только что унесли Тимура, затараторила: « Ну, правда, что ли, Тимура убили? Или он сам? Я, блин, как всегда, опоздала на самое интересное… А почему именно на вашем диване? А когда? Расскажите, что, как?» – и от нетерпения она непроизвольно хлопнула несколько раз себя ладошками по круглым коленкам, обтянутыми темными лосинами.

Вероника была стройная, и, в отличие от Музы Мордехаевны, всегда скрывавшей дефекты и лишние килограммы, позволяла себе ходить в обтягивающих водолазках и брючках, не боясь шокировать кого-либо перевешивающимися за «борта» телесами».

Прекрасно помня, что Вероника считается, кроме Лены Циферблат, еще одной давней подругой Застенкер, Хвостов сдержался и вежливо ответил: «Ну, что… Я пришел, тут уже полиция… Тимур лежал на диване… Да вы спросите у других… Я поздно пришел…»

«Печалька, - расстроилась Быстрова, - а у меня счетчики ставили на воду, вот я сегодня даже после вас и пришла…Как обидно-то…И без информации совсем…»

Слова «даже после вас» кольнули самолюбие Хвостова, и он уже было готовился дать отпор «наезду», как Вероника вновь затараторила: «А, говорят, что Тимур здесь был с раннего утра. Вроде приехал на встречу с «черной мамбой», а ее не было. И он стал ждать… Мне Эльжбета рассказала…»

Модест Полуэктович набрал в легкие воздуха, чтобы как-то отреагировать на произнесенное Вероникой, но та, не обращая на его усилия никакого внимания, резко спросила: «А как вы думаете, может его все-таки кто-то замочил? Ну, не замочил, конечно, а отравил, ведь признаков удушения нет, следов побоев тоже…»

«Вероника, - прорвался все-таки Модест Полуэктович, - ну что вы сочиняете, полиция разберется… Потом все узнаем… Вы мне лучше цены дайте по сухофруктам, а то мне Муза поручила срочно Белизневской предложение с ценами отправить, а у меня нет закупочных».

«Какой вы скучный, Модест Полуэктович, - разочарованно протянула Быстрова. - Вот я, например, обожаю детективы, жаль, родители не дали на юрфак поступить, а то бы я следователем работала… - Но, увидев кислую физиономию Хвостова, Вероника хмыкнула и произнесла: «Ладно, сейчас принесу вам цены». – И так же стремительно, как вскочила в комнату, выбежала из нее, сильно хлопнув дверью.

«Что за человек, - с возмущением подумал Хвостов, пожал плечами и вздохнул, - вечно носится, как ошпаренная… Вечно ей все интересно…»

На самом деле Модест Полуэктович почти завидовал Веронике потому, что та, несмотря на постоянные замечания и требования Застенкер обращаться к ней в офисе на «вы» и держать себя с ней как подчиненная с руководителем, постоянно нарушала строгие законы Музы Мордехаевны.

И то ли от бесшабашности, то ли из вредности (потому что характерец у Вероники был соль с перцем), вбегая в офис, всегда громко вскрикивала: «Привет, Муз!» Чем вызывала дикое, хотя и молчаливое раздражение у Застенкер, а также зависть окружающих...

Немного повздыхав о своей нелегкой судьбе, Модест Полуэктович поплелся к рабочему столу и плотно уселся в кресло, положив руки на подлокотники.

Немного погодя, включив компьютер, он почти с ненавистью посмотрел на груду бумаг, скопившихся на его столе.

Бумаги разных форматов и цветов, старые и новые толстым слоем покрывали весь стол, перекатываясь даже на рядом стоящий, ничейный стол.

Никто из сотрудников, даже в силу острой необходимости и при отсутствии на рабочем месте самого директора, никогда не отважился бы на поиск нужного документа. Безнадежное занятие…

Лишь только сам Хвостов мог долго рыться в этой каше до того момента, пока наконец не выуживал необходимую бумагу…

Кое-где, на пачках бумаг лежали пыль, хлебные крошки, различные канцелярские принадлежности, мелкие личные вещи, а на одной Модест с ужасом заметил несколько бегающих муравьев…

«Гримпинская трясина», - именно так окрестила его рабочий стол злоязычная Вероника Быстрова. Она всегда высмеивала знаменитую бумажную помойку Модеста Полуэктовича.

Однажды, разозлившись на поддевки Быстровой, Хвостов даже немного подразобрал документы. Но прошла всего неделя – и «Гримпинская трясина» снова сомкнула свои воды над его столом…

*****

В дверь осторожно постучали три раза. Модест Полуэктович подошел к двери, отогнул створку жалюзи и увидел стоящего прямо напротив него Вадика Шумкера, высокого красивого черноволосого парня лет двадцати семи-восьми.

Сын хозяина офисного здания, где арендовала несколько комнат «Шиш-Традиция», Вадик был здесь кем-то вроде коменданта.

Во всяком случае, именно он заключал договоры на аренду по генеральной доверенности от отца, именно он вытряхивал душу у арендаторов за несвоевременную оплату офисов и именно он всегда и везде был в курсе того, что происходило вокруг.

Необычайно обаятельный, когда хотел этого, хороший психолог к тому же, Вадик вечно страдал от нехватки денег, поскольку отец его, крупный бизнесмен, платил сыну только лишь обычную зарплату, которой мажорному отпрыску хватало от силы на неделю.

Кроме того, Вадик был страстным стритрейсером.

Его мятежная натура, не признающая общепринятых правил, жаждала драйва, адреналина, которого ему не хватало на дискотеках, несмотря на баловство «травкой», девочек и другие развлечения «золотой молодежи».

Только когда он всеми правдами и неправдами выклянчил у отца Audi RS4, Вадик понял, что «жизнь налаживается».

И аккуратный, мягкий и любезный со всеми дневной Вадик Шумкер превращался по ночам в наглого, особо опасного правонарушителя, несущегося вместе с табуном в четыреста двадцать лошадей, заключенных в моторе своего замечательного авто…

«Можно?»- вытянув шею, произнес Шумкер, и, не дожидаясь ответа от все еще пребывающего в ступоре Хвостова, просочился в комнату.

«Как себя чувствуете?» – полюбопытствовал он, прохаживаясь вдоль стены кабинета и с хитрой улыбочкой заглядывая в лицо Модеста Полуэктовича.

«Да плохо я себя чувствую, - расстроенно произнес Хвостов. – Сами знаете, что у нас тут произошло».

«Да уж, да уж, - Вадик подошел к дивану и вальяжно развалился на нем, закинув ногу на ногу. - А что следствие? Что говорят? Кто убил?»

«Ну, - замялся Модест Полуэктович, - пока еще ничего не ясно…»

«Да бросьте, - резко прервал его Шумкер. – Натуральное убийство. К гадалке не
ходи»

Он улыбнулся одной из своих дежурных, слащавых улыбочек и тихо добавил: «Переживаете?»

- Переживаю, конечно… Ну, а как тут не переживать? Ведь один из лучших поставщиков…

«Кто его хлопнул-то? Не вы случайно?» – И Вадик обезоруживающе рассмеялся.

«Ну, знаете, Вадим, - вспылил Модест Полуэктович, - сейчас не время для шуток! И, знаете, у меня сейчас очень много работы, а времени мало…»

«Все, все, уже ухожу, - мягко, словно пантера, вскочил Вадик с дивана, - не буду вам, как говорится, мешать…»

Немного замялся на пороге, посмотрел на Хвостова долгим испытующим взглядом и тихо произнес: «Осторожнее, Модест Полуэктович, у вас тут под боком убийца бродит… Берегите себя...», - и он исчез за дверью.

«Вот гаденыш, - тихо произнес Хвостов, - вечно что-то разнюхивает, рыщет…» - Он всплеснул руками: «Ну, вот как тут нормально работать? Постоянно все отвлекают, врываются…»

С тяжелым стоном он снова опустился в свое кресло и обхватил голову руками.

Оставим на время приунывшего Модеста Полуэктовича наедине с письмами, предложениями и ротациями и перейдем в комнату менеджеров.

В довольно большой, около 25 метров, но плотно заставленной разнообразной офисной мебелью комнате было оборудовано сразу пять рабочих мест: секретарь, бухгалтер, главный бухгалтер, менеджер и старший менеджер.

В «менеджерской» было два оконных отверстия. Именно отверстия, а не окна, потому что раньше это было складское помещение, и солнце там не появлялось никогда.
Зато на регулярной основе в эту комнату вплывала Муза Мордехаевна из своего кабинета.

Она делала это, чтобы воочию убедиться, что сотрудницы (а все пять были женщинами среднего и очень среднего возраста, причем далеко не красавицы, поскольку Застенкер всегда сама выбирала себе сотрудников и сотрудниц и бдительно следила за тем, чтобы они выгодно оттеняли ее красоту) не просто сплетничают, а ударно зарабатывают для нее миллионы.

На окнах в неприметных горшках ютились чахлые растения, везде – на столах, полках и шкафах вперемешку с документами стояли или лежали грязные чашки, чьи-то личные вещи, пакеты, сменная обувь, какие-то причудливые вазы и груда ненужного офисного хлама.

Одна стена была весьма тускло декорирована двумя несуразными, но довольно-таки больших размеров серо-буро-малиновыми подобиями батиков, на которых было изображено что-то среднее между курицами и павлинами…

Эти курицы придавали и без того унылой комнате совсем уж депрессивный вид, но Музе Мордехаевне они очень нравились, и все старательно восхищались вслух и, скрепя сердце, терпели этих сиреневых каракатиц…

Одна только Вероника Быстрова потешалась над псевдоискусством, чем только все больше накаляла злопамятную Застенкер.

Перегородка между кабинетом Музы Застенкер и комнатой менеджеров представляла собой на самом деле плохо задекорированную календарем дверь, поэтому слышимость была прекрасная, и дамочки, зная, что грозная хозяйка все может услышать, старались разговаривать только на рабочие темы в те дни, когда Муза Мордехаевна трудилась в офисе.

Когда же она уезжала, то комната менеджеров наполнялась необычайным гвалтом – кто-то рассказывал анекдоты, кто-то ссорился, кто-то кушал, а кто-то громко разговаривал по телефону.

Вдобавок именно в эту комнату постоянно заходили водители, которые ждали оформления сопроводительных документов для поездок по точкам, и тоже чаевничали.

Сегодня, против обыкновения, несмотря на присутствие в офисе Музы Мордехаевны, шум в «менеджерской» стоял необычайный.

Все водители сгрудились вокруг стола Эльжбеты Петровны, очень споро оформлявшей накладные, возбужденно переговариваясь друг с другом, попутно наливая себе кипяток из кулера в чашки.

Отчетливо слышалось в этом гаме два голоса:

- Не поеду! Сказал – не поеду! Потому что так нельзя. Куда же это! (очень громко)

-Надо ехать, Теря, надо (приглушенно, но настойчиво).

- Нет! Не поеду!

- Надо ехать, надо!

Первый голос принадлежал уже знакомому нам Терентию Карловичу Каркотубу, начальнику смены водителей, пожилому человеку с испорченными нервами и здоровьем за долгие годы адского труда за копейки у Застенкер.

Его невозмутимым собеседником была Эльжбета Петровна Овечкина, менеджер, которая и оформляла все сопроводительные документы для водителей.
Терентий Карлович от имени водителей отказывался ехать в час пик по маршрутам, разработанным Эльжбетой. Но та не сдавалась.

«Теря, ты пойми, я не в том плане, что … просто наемные водители уже получили по 12 маршрутов, а продукцию нужно развезти именно сегодня», - приводила разумные доводы Эльжбета, попутно распечатывая и невозмутимо ставя подписи и печати на документы.

«Да, Эльжбет, и ты пойми,- настаивал уже тише Терентий Карлович, - это просто немыслимо, сейчас город стоит, мы сможем, каждый, ну, максимум, до ночи развести товар в 7 магазинов, они же ведь находятся не рядом. А там еще и стоять в очереди нужно, чтобы товар приняли».

«Да понимаю я все, Теря, - успокаивала его Овечкина. – Ты же знаешь, я не в том плане, что… надо». - И, показывая ему глазами в сторону кабинета Застенкер, еще раз повторила: «Надо!»

«Да пошло все оно к черту! – взвизгнул вдруг Каркотуб и бросил кепку на стол Эльжбеты. – Я увольняюсь. Я старый, я больной. Это издевательство! За такие деньги, что мы получаем, никто работать не будет!»

У Эльжбеты Петровны в телефоне тут же замигала лампочка «Муза Мордехаевна». Она взяла трубку.

«Хорошо, Муза Мордехаевна, сейчас», - тихо отрапортовала Овечкина. И, повернувшись к Терентию Карловичу, печально произнесла: «Теря, иди к Музе Мордехаевне».

Каркотуб весь как-то съежился, понурился, схватил свою кепочку, помял в руках и на негнущихся ногах пошел в сторону кабинета Застенкер.

Кабинет Музы Мордехаевны представлял собой затемненное небольшое помещение квадратной формы. Большой письменный стол, маленький кожаный диванчик, круглый журнальный столик со старым гибискусом в большом горшке и большое кожаное кресло с высокой спинкой, за которым и восседала Застенкер.

Жалюзи на окне всегда были плотно закрыты. Застенкер не любила яркого освещения, видимо, считая, что в темноте она по-прежнему молода и прекрасна.
В настоящий момент Муза Мордехаевна, ловко орудуя вилкой, доедала из огромной лоханки принесенную из дома пасту собственного приготовления.

Муза Мордехаевна никогда не разогревала еду в микроволновке, заботясь о своем здоровье, поэтому старалась быстрее скушать привезенное из дома, пока оно не совсем остыло.

Ела она так же тихо, как и разговаривала, но… много. Фигура требовала поддержки, и Муза Мордехаевна никогда ей в этом не отказывала, к тому же прекрасно понимая, что кожа-то и мышцы не столь эластичные, как в молодости.

Терентий Карлович тихонько постучал костяшками дрожащих пальцев в дверь и слегка приоткрыл ее. Вся его былая отвага куда-то улетучилась.

Увидев жующее лицо Музы Мордехаевны, он и совсем потерялся.

«Проходите, Терентий Карлович», - послышался тихий голос хозяйки, от которого у старика кровь застыла в жилах.

И когда Каркотуб вошел, Застенкер, за долгие годы привыкшая к периодическим истерикам старика, спросила спокойно, но ледяным тоном: «Что случилось, Терентий Карлович? Почему вы отказываетесь ехать по точкам?»

«Да как же, Муза Мордехаевна, - залепетал бедный старик, - я не отказываюсь, но маршруты очень кривые, сейчас пробки, мы не сможем выполнить за сегодня все заказы…»

«Нет, ну а как?», – холодно произнесла Застенкер.

«Да я понимаю. Что надо, Муза Мордехаевна», - упавшим тоном произнес Каркотуб.

«Надо, Терентий Карлович», - резюмировала Застенкер, убирая пустую миску в огромную кожаную сумку.

И видя, что старик уже не сопротивляется, добавила:  «Идите, идите, работайте, Терентий Карлович».

Чуть не плача, Каркотуб вывалился из кабинета Застенкер, подошел к водителям с поникшей головой и тихим голосом сказал: «Ребятки, надо попытаться развезти все… Пойдемте…Пойдемте…»

Водители, тоже притихшие, потянулись на улицу.

Скоро в «менеджерской» стало тихо-тихо.

Было слышно даже, как у Эльжбеты Овечкиной, не поевшей с раннего утра и из-за огромного количества накладных не успевшей по этой же причине и пообедать, заурчало в животе.

Внезапно послышались грохот и неприличное слово. Дамочки удивленно оторвались от документов.

Эта эскапада принадлежала Веронике Быстровой, которая, несясь из соседнего помещения с документами для Хвостова, зацепила ногой о порог и чуть было не растянулась на полу, но, ухватившись рукой за швабру, все же смогла сбалансировать, правда, обрушив при этом все бухгалтерские папки.

Лена Циферблат, всегда методично расставлявшая по полочкам бухгалтерские документы, поджала губы, но не произнесла ни слова. Лишь только поправила очки, да слегка обвисшие щечки пару раз непроизвольно вздрогнули.

Эльжбета Петровна улыбнулась, Звенислава хмыкнула.

Быстрова влетела, немного прихрамывая, в «менеджерскую» с раскрасневшимся лицом и, поведя носом, буркнула: «Ффу, чего-й –то у вас так щами пахнет? Как в столовке?»

«А ты катись отсюда, если тебе не нравится», - взвизгнула неожиданно Лена

Циферблат, выскочив из-за своего стола, словно черт из табакерки.
Именно она недавно разогрела себе в микроволновке домашние щи и была крайне возмущена бестактностью Вероники, которую и так смертельно ненавидела за смелость и вольное обращение с всемилостивейшей госпожой Музой Мордехаевной.

При этом лицо Циферблат перекосилось, ненависть волнами захлестывала ее щуплое тельце, и, казалось, что скажи сейчас Муза Мордехаевна «Фас!», Циферблат кинется на Быстрову и разорвет ее в клочки.

Быстрова, опешив от столь открытой неприязни, вырвавшейся из сопла Циферблат, лишь молча развернулась и прошмыгнула в кабинет Хвостова.

«Совсем охамела, - прошипела Циферблат, поправляя поднявшуюся от возмущения вверх кофточку (машинально в приступе гнева она руками указала путь, по которому должна была, по ее мнению, проследовать Быстрова). – Позволяет себе невесть что… А что она вообще делает-то? Чем занимается? Баклуши бьет с утра до вечера…Зачем ее вообще подруга моя держит?»

- Мда…

«Да-а…», - раздалось не очень дружное поддакивание «менеджерской».

В соседнем кабинете раздалось негромкое покашливание Застенкер.

Раскатистый истеричный хохот Арзыгуль (она всегда очень ярко выражала свое отношение к окружающему миру) прервал течение недобрых мыслей Циферблат.

«А тут вообще много ненужного народа, - все еще хохоча, словно розовый какаду, продолжила Нариманова. – Вот, например, зачем нам столько бухгалтеров?»– и, нагло посмотрев на побледневшую Циферблат, она уже тихо, заговорщицким тоном добавила:

«А я слышала, что скоро сюда придет главный бухгалтер на постоянной основе и с правом подписи».

Все оторвали головы от бумаг и с интересом воззрились на Арзыгуль.

Та победоносно зашептала: «Только я вам ничего не говорила, ладно?»

И с невозмутимым видом застукала пальцами по калькулятору.

Воцарившаяся тишина была нарушена столь же тихим появлением Застенкер.

Муза Мордехаевна вплыла в менеджерскую, пришвартовалась у стола секретаря и очень медленно произнесла: «Катя, давайте напишем письмо Укроповой».

Секретарша Екатерина, которой было уже за пятьдесят, по-детски «поддакнула» и с готовностью защелкала мышкой компьютера.

«В связи с тем, что наша продукция премиум-класса, - начала монотонно бубнить Застенкер. - Эльжбета, зайдите ко мне минут через десять», - прервала она стрекотание клавиш компьютера секретаря.

«Хорошо, Муза Мордухаевна», - с готовностью кивнула Эльжбета Петровна, не ожидая, правда, ничего хорошего от этого «захода».

Муза Мордехаевна по образованию была филологом, когда-то давно, в советское время даже работала редактором в одном из книжных издательств столицы. И довольно бегло умела печатать в те времена на пишущей машинке, а после освоила и компьютер.

Но сейчас она не печатала письма сама. Не царское это дело. Для этого она приняла на работу секретаря. Вот пусть и отрабатывает ее деньги.

Каждый должен заниматься своим делом - так полагала Муза Мордехаевна. Секретарь – печатать, руководитель – руководить. Давать задания и проверять их исполнение.

Кроме того, ей нравилось нависать над людьми и надиктовывать – секретарю письма, Хвостову – «домашние задания». Получалось, что она обеспечивает работой людей, которых же сама и приняла на эту работу.

В принципе, люди для Музы Мордехаевны были чем-то вроде инструментов, при помощи которых она выполняла свои желания и осуществляла мечты.

Ее никогда не волновало, как реагируют эти самые люди на ее просьбы, советы, приказы и нравоучения. Ее заводило то, что она всегда умеет заставить людей поступать так, как этого хочет она. Она хвалилась перед подругами этим редким своим умением.

«Наша фирма уже 25 лет на московском рынке», - продолжала диктовать секретарю Застенкер….

Любимым «коньком» Музы Мордехаевны было это выражение: «Мы уже 25 лет на рынке».

Эту фразу она употребляла в письмах, бравировала ею перед новыми поставщиками.

И хотя, из всех прошлых многочисленных «мы» (то есть сотрудников и начальников всех ипостасей фирмы) в «Традиции» оставались только сама Муза Мордехаевна, Эльжбета Овечкина да Терентий Карлович Каркотуб, так безжалостно сегодня вымороченный Застенкер, Музу Мордехаевну это, казалось, ничуть не смущало, и она пафосно произносила эту фразу везде и всюду.

Над этим ее пафосом иногда втихушечку посмеивался Хвостов, пародируя Музу Мордехаевну перед вольнодумицей Быстровой, которая была очень остра на язык и не боялась никого, даже Застенкер.

По словам Быстровой, именно эти пресловутые 25 лет на рынке и изменили личность Музы Мордехаевны, которая в молодости была вполне приличным, по словам Вероники, человеком.

Долгие годы, проведенные в торговле, сильно повлияли на стиль общения Застенкер, а также правильное произношение и даже правописание некоторых слов, что выводило из себя Веронику, тоже филолога по образованию.

Муза Мордехаевна была буквально неудержима в своих проявлениях «гениальности»: только она знала, какие подарки нужно покупать мужчинам на 23 февраля, а какие женщинам на 8 марта (обычно это были весьма корявые маленькие дешевые вазочки), а также всем сотрудникам и клиентам к Новому Году.

Из своих заграничных поездок он частенько одаривала некоторых сотрудников одноразовыми шампунями, гелями для душа, другими принадлежностями гостиничных номеров и прочими экономичными подарками.

И все отчаянно благодарили ее за эти милые сувенирчики.

Именно Муза Мордехаевна, и никто другой, знала, какие вазочки, какие горшки, какие картины должны быть в офисе. Как правильно в жизни нужно что-то делать, говорить, писать – ответ знала одна только Муза Мордехаевна. И только…

Когда она сталкивалась с человеком, не разделяющим ее вкусовые пристрастия, то надувалась и говорила: «У человека нет вкуса… Мне не о чем с ним больше говорить».

Непокорную Быстрову она как-то раз прилюдно учила резать хлеб. Та, молча закипая, выслушала, Музу Мордехаевну, словно полоумную и скромно поблагодарила за ценные советы.

Звенислава Задумкина тогда, стоя рядом, чуть не лопнула от смеха, давившего ее, потому что Вероника Быстрова сопровождала все нравоучения Застенкер за ее спиной такими умильными гримасками, что удержаться было практически невозможно.

А Муза Мордехаевна, совершенно ничего не подозревая, была очень довольна, что строптивая Вероника теперь хотя бы знает, как резать хлеб.

«Ждем вашего решения», - закончила диктовку письма Муза Мордехаевна и, отшвартовываясь от секретарского стола, подмигнула своей любимице Лене Циферблат:

«Поедем, сегодня вместе домой!» (предлагая осчастливленной фанатке подбросить на
своем автомобиле до дома, так как они жили недалеко друг от друга).

Циферблат, поерзав на стуле, изобразила на своем личике неземную радость и, поправив на носу съехавшие очки, свысока оглядела всех сидящих в комнате.

«Понятно теперь, кто я такая? – словно говорила ее вздыбленная крашеная челка. -
Вот вы у меня где все!»

И ее обвисшие щечки тряслись от гордости за себя и за подругу свою неугомонную…

Рабочий день, так неудачно начавшийся, все же подходил к концу. Первой покинула офис Застенкер, предварительно проверив «домашнее задание» у Хвостова.

Заплыв к нему в комнату, она еще раз настойчиво потребовала выполнения утренних указаний. Модест Полуэктович, натужно кивая и вздыхая, пока не смог дать определенного ответа грозной начальнице.

И Муза Мордехаевна, шумно фильтруя воздух носом, в очередной раз мысленно посылая проклятия на голову своего нерадивого раба, вслух тихо произнесла: «Модест, вы тогда доделывайте все сегодня, потому что люди ждут…»

В переводе на общепонятный язык эта фраза означала: «Сиди и делай все, пока не сделаешь, домой не пойдешь, двоечник».

Модест Полуэктович тяжело вздохнул, а когда Муза Мордехаевна выплыла из офиса, в истерике отшвырнул шариковую ручку на другую сторону комнаты, хлопнул по
«Гримпинской трясине» ладонями, смачно выругался и схватился руками за голову.

Именно в таком состоянии его и застала Эльжбета Петровна, которая, обрадовавшись, что две главные мучительницы (Муза Застенкер и Лена Циферблат) уехали, пришла поболтать об утреннем приключении с директором-демократом.

Сотрудники «Шиш-Традиции» в принципе не видели в Модесте Полуэктовиче руководителя и за глаза называли его в шутку «царьком».

Правда, за деньгами на офисные расходы ходили именно к нему. Потому что Хвостов держал «черную кассу» у себя в портфеле. Вел регулярно реестры трат, аккуратно записывая все изменения в тетрадочку, временами пересчитывал деньги, наслаждаясь их шуршанием.

Деньги Модест Полуэктович выдавал всегда с сожалением, тяжело вздыхая, но безропотно – а куда деваться, если вбегает стая водителей («боевых хомяков», как называла их Быстрова) и наперебой кричит о поломках автомобилей. А если не починить вовремя, то кто заказы будет развозить?

Вот поэтому, вздыхая и охая, Модест Полуэктович все же отсчитывал необходимые суммы, внутренне ужасаясь такому «разграблению казны». Но деньги почти всегда выдавал. Да и поболтать за жизнь был всегда не прочь.

Вот и сейчас, увидев входящую Эльжбету Петровну, Хвостов изобразил на лице страдальческую гримасу, означающую «смех сквозь слезы», и первым начал диалог:

«Денек сегодня, да, Эльжбет?»

«Да, Модест Полуэктович, понимаете, как, - охотно поддержала директора Эльжбета. – я до сих пор в себя не приду никак».

Эльжбете Петровне было около пятидесяти лет, но она была еще очень мила и словоохотлива. А ее постоянное стремление похудеть веселило всю фирму.

Дело в том, что после целого дня строгого голодания, Эльжбета становилась мрачнее тучи, а потом, ближе к вечеру, все-таки срываясь со своей самостийной диеты и наедаясь всего подряд, снова становилась благодушной. Но при этом причитала: «Ну, как мне похудеть, нет, ну как?»

Заняться фитнесом Эльжбете, к сожалению, было некогда, так как она подрабатывала еще на двух фирмах, совершенно выматывалась и буквально не имела свободной минутки на себя.

Просыпаясь каждый день аж в четыре утра, Эльжбета уже в половине шестого убегала на первую работу, а возвращалась домой ближе к полуночи.

Причиной такого вот самопожертвования был кредит, взятый ею в банке для того, чтобы выстроить небольшой деревянный домик в деревне, о котором она мечтала с молодости.

С молодости мечтала Эльжбета и о «принце на белом коне». Как и девяносто процентов российских женщин, она свято верила в то, что однажды она встретит своего мужчину, и неудачи в личной жизни только еще больше укрепляли ее в этой мысли.

Характер у Эльжбеты был стальной. Сына она воспитала и выучила одна, безо всякой помощи извне. Поэтому и дачу решила «вытянуть» одна, ничего не рассказывая сыну.

Сын работал за границей и пока не мог посылать матери каких-либо существенных денежных сумм, зато раз в год приглашал за свой счет ее на отдых к себе.

Эльжбета боялась, что сын, узнав о банковском кредите и ее мытарствах на нескольких работах, будет ее ругать. Поэтому поблагодарила сына за купленный абонемент в фитнес, а сама тут же перепродала его, чтобы сделать очередную выплату по кредиту.

*****

Итак, Эльжбета Петровна Овечкина, прошествовав с полной чашкой чая на диван, уселась поудобнее и, отхлебнув горячего напитка, посмотрела дружески на Модеста Полуэктовича и осторожно начала: « Ой, как жалко Тимура-то, хороший был мужик, понимаете, как, всегда шел нам навстречу в поставках, всегда обменивал продукцию, если были какие-то претензии…»

«Да, Эльжбет, очень жалко, - поддакнул Модест Полуэктович, кивая головой, - а главное действительно не понятно, почему именно на моем диване его нашли», - и Хвостов, вспомнив то, что увидел, войдя сегодня в кабинет, поежился.

«А этот следователь, - осторожно продолжила Овечкина, - не знаете, случайно, что он за человек? – она сделала пару маленьких глоточков чай и негромко добавила, - женат?»

Модест Полуэктович оживился и с интересом воззрился на Овечкину: «С какой целью интересуешься? Понравился следователь?»

Но Эльжбета, сделав вид, что не слышала вопроса, продолжала пить чай маленькими глоточками.

Модест Полуэктович, поняв, что Овечкина не снизойдет до ответа, ухмыльнулся и тоже замолчал.

Дверь кабинета открылась, и в комнату, против обыкновения, спокойным шагом вошла Вероника Быстрова.

«Чаевничаете? – улыбнулась она, проходя вглубь комнаты и тоже присаживаясь на диван. – А что слышно про Тимура? От чего он все-таки умер?»

«Да кто ж его знает, - вздохнул Хвостов,  - как говорится, вскрытие покажет».

«А интересно, нам сообщат о результатах? – произнесла Вероника.

«Кто?» - удивился Хвостов.

«Кони в пальто, - хмыкнула Быстрова, - полиция, конечно, Модест Полуэктович, а кто ж еще? Убийца что ли?»

Потом немного задумалась и добавила: «Кстати, у меня есть хороший знакомый в прокуратуре. Может, попробовать через него узнать?»

«Ой, Вероничка, попробуй, попробуй, - оживилась вдруг Эльжбета, - а то страсть как хочется узнать, что да как…»

«Да стоит ли? – вяло возразил ей всегда осторожничающий Хвостов, - может, потом полиция расскажет?»

«Да чего ждать-то? – возразила Эльжбета, - я вот, например, даже работать спокойно не могу, понимаете, как, пока не узнаю, что с Тимуром…»

«Ладно, сейчас попробую», - подвела итог Быстрова и достала мобильник.
Хвостов и Овечкина притихли в ожидании. Хвостов, радуясь тому, что можно хоть пять минут не думать о закупочных ценах и Застенкер, Овечкина просто из любопытства.

«Алло, Олег? – начала Быстрова. – Привет, я на минуточку, - затараторила она. –

Слушай, выручи, пожалуйста, у нас сегодня в офисе труп нашли… Нет, не я… Да говорю тебе, что не я нашла! Не волнуйся… Зовут Тимур Иремашвили. Днем увезли на вскрытие. Можешь проверить, каков результат? – засмеялась. - Да не лезу я, успокойся, только, пожалуйста, помоги, разузнай? Что? Хорошо. Спасибо тебе огромное».

Она положила мобильник на диван рядом с собой и заговорщицким тоном произнесла: «Обещал узнать. Как узнает, наберет… Пойду-ка я тоже чайку себе плесну», - и она вышла из комнаты.

Хвостов, у которого с утра маковой росинки не было, бросил ненавидящий взгляд на «гримпинскую трясину», порыскал в груде бумаг, выудил оттуда свою кружку и тоже пошел заварить себе химического офисного растворимого кофейку.

Быстрова скоро вернулась и удобно уселась на диван. Одновременно отхлебывая чай и грызя сушку, она затарахтела:

«Эльжбет, а ты когда пришла сегодня на работу? А кто еще из офиса был?»

«Я пришла сегодня не первая, - ответила задумчиво Овечкина, тоже прихлебывая чай. – Я не в том плане, что…Я сегодня с утра на первую работу ездила убираться, поэтому сюда пришла уже около десяти».

Она нервно вздохнула и продолжила: «Представляешь, захожу я сюда утром, чтобы в холодильник обед убрать, а он… Тимур, то есть, сидит на диване, развалясь… Но как-то странно сидит… Я подхожу к нему, думая, что он задремал, а он... - Голос Овечкиной задрожал. - А он, представляешь, смотрит так, словно сквозь тебя… Я сначала позвала его по имени, а он даже не среагировал… И только тогда я поняла. Что он уже того… ну, мертвый».

«Да, Эльжбет, досталось же тебе», - сочувственно сказала Быстрова.

«Да уж, и не говори, подруга, - снова вздохнула Эльжбета. – Правда, я все это уже сегодня следователю рассказывала, - добавила она смущенно и опустила глаза, - он так внимательно все выспрашивал».

«Симпатичный?! – азартно спросила Быстрова и подмигнула Овечкиной.

«Кто?» – удивилась Эльжбета и зарделась.

«Естесс-но, конь в пальто! – засмеялась и Быстрова. - Следователь, конечно! – Но, увидев, что Овечкина расстроилась, добавила со значением, - В целом, это не главное, был бы человек хороший… А еще лучше, следователь хороший».

«Да ладно тебе, Вероничка, - печально произнесла Эльжбета. – Не выдумывай!»

Да и правда, ладно, - согласилась с ней Быстрова и спросила. - А кто все-таки был уже в офисе, когда ты пришла? Не припомнишь?»

«Ну, - начала вспоминать Эльжбета, - Циферблат была, Леня Икоткин топтался у накладных, Дилярка со шваброй носилась… Потом я пришла и водители подтянулись».

«Значит, трое было, - задумчиво произнесла Вероника, - ну-ка…»

И она, подскочив с дивана, подошла к столу Модеста Хвостова, набрала в телефонном аппарате две цифры и через секунду громко сказала: «Диляра, а Леня на месте? Нет, уже уехал? Тогда ты зайди к Модесту Полуэктовичу. Давай».

«Сейчас прибежит», - прокомментировала она Овечкиной.

В комнату вернулся Хвостов, держа в вытянутой руке перед собой полную чашку кофейного напитка.

«Я сегодня даже не пообедал, не позавтракал», - страдальческим голосом затянул он, беспрестанно вздыхая и охая.

«Ой, Модест Полуэктович, - вскинулась Овечкина, - а у меня бутербродики с сыром, будете?»

«Спасибо, Эльжбета, - поблагодарил Хвостов, - но у меня сегодня с собой обед из дома есть. Сейчас, наверное, разогрею».

И он вздохнул.

Овечкина и Быстрова тревожно переглянулись.

Супруга Модеста Полуэктовича отличалась особыми кулинарными способностями, и когда Хвостов разогревал свои домашние обеды, офис замирал первые минуты, а потом сотрудники бежали открывать окна.

Особенными спецэффектами отличались рыбные блюда мадам Хвостовой. Что уж туда она подкладывала, может, «не тронь мужа-траву», но когда Модест Полуэктович ставил мисочку в микроволновку, аппетит пропадал в офисе у многих и надолго.

Правда, сам Модест, даже не ведя ухом, съедал все до «копеечки».

Смешливая Быстрова подозревала, что у Модеста Полуэктовича в результате какой-нибудь аварии полностью атрофировалось обоняние.

Поэтому сейчас Вероника быстро спросила: «А сегодня что у вас, Модест Полуэктович, на горячее? Рыба?»

«Нет, - наивно улыбнулся Хвостов довольной улыбкой, - сегодня, кажется, котлеты».

«Ну, как говорится, будем надеяться» - тихо пробурчала Быстрова.

«Что вы сказали, Вероника?» – спросил Хвостов.

«Да это я волнуюсь, почему же мой знакомый не звонит», - смутилась Быстрова.

Внезапно ее мобильник издал музыкальную трель. Быстрова вцепилась в телефон.

«Да, Олег, да, да… поняла… Спасибо тебе огромное. Да не волнуйся, обещаю… обещаю», - и она аккуратно положила мобильный телефон рядом с собой на диван.

«Ну что?» – в один голос спросили Хвостов и Овечкина.

«Да что, - начала Быстрова, - вот вам и «что», и «кое-что»… Короче, цианид, отравили нашего Тимура», - и Быстрова «ушла в себя», о чем-то задумавшись.

Овечкина и Хвостов замерли в немом ужасе.

Дверь офиса неожиданно распахнулась и в комнату влетела запыхавшаяся Диляра Ялганова, по прозвищу Матильда.

Ялганова, приехавшая из далекого российского городка в Москву, по протекции Быстровой работала на складе «Шиш-Традиции», а кроме, того, чтобы немного подработать, убиралась за шесть тысяч дополнительных рублей в офисе.

«Вызывали?» – еще не отдышавшись, прерывистым голосом спросила она Хвостова.

Модест Полуэктович даже не успел удивиться, как Вероника быстро произнесла:

«Диляра, скажи нам, пожалуйста, сегодня утром ты первая пришла в офис?»

«Нет, - услужливо заулыбалась Матильда, - когда я пришла убираться, Лена Циферблат уже сидела на месте. – Диляра задумалась, - и Ленечка Икоткин тоже уже был… А потом пришла Эльжбета…»

«А Тимура ты видела?» – полюбопытствовала Быстрова.

«Тимур приехал почти вместе со мной, - обрадованно зачастила Ялганова. – Ему еще Икоткин шлагбаум открывал…»

«А что он сказал, когда пришел в офис?» – не унималась Быстрова.

«Ну, он «здравствуйте всем», сказал, - стала вспоминать Диляра, - потом, кажется, попросил кофе себе сделать».

«И что, сделали ему кофе?» – аж привстала с дивана Вероника.

«Да не помню я, - смутилась отчего-то Диляра. – Я понеслась со шваброй в кабинет Модеста Полуэктовича, чтобы побыстрее пол вымыть, пока никто не пришел и не наследил».

Она немного задумалась и продолжила: «А Тимур, кажется, пошел в туалет… Ну, я быстро махнула полы, собрала мусор из корзинок, да и полетела дальше, в другие комнаты убираться».

«И ты ничего подозрительного не заметила?» - напирала Быстрова.

«Да нет, - задумчиво произнесла Диляра, наморщив лоб. Мыслительный процесс не шел ей, лицо стало каким-то несимпатичным. Особенно хищными выглядели тонкие, накрашенные яркой помадой губы. – Нет, вроде бы ничего такого… А зачем это вам? Полиции я ведь уже все рассказала».

« Странно, - пробубнила себе под нос Вероника. – Ладно, Диляр, можешь идти. Спасибо».

«Это все? – недобро улыбнулась Ялганова. – А Модест Полуэктович…», - начала было она.

«А Модест Полуэктович уже все сам нашел, что искал, - отрезала Быстрова. – Иди, спасибо».

Диляра неодобрительно и удивленно хмыкнула, пожала худенькими плечами и исчезла за дверью.

Хвостов воззрился на Веронику.

«И что это сейчас было? Что означает сие вторжение Матильды?»– живо поинтересовался он.

«А это означает, - начала объяснять Вероника, - это означает, что, скорее всего
Тимур был убит кем-то из троих – тех, кто был, когда он приехал в офис. А то, что он убит, а именно – отравлен цианидом, действие которого молниеносно, это показала экспертиза. Мой знакомый это специально для меня узнал, как вы теперь знаете».

«То есть ты хочешь, сказать, Вероничка, - испуганным голосом спросила Эльжбета, - что либо Матильда, либо Циферблат, либо Икоткин – кто-то из них мог убить Тимура?»

«Выходит, что так, раз больше никого на фирме не было», - Быстрова, видимо, задумавшись о чем-то своем, ответила не сразу. Неожиданно глаза ее загорелись азартом:

«Эльжбета, слушай-ка, а давай, попробуй спросить Леньку Икоткина, была ли на месте Лена Циферблат, когда он вошел в офис. И спроси его то же про Диляру. – И видя, что Эльжбета Петровна сомневается в необходимости подобных действий, с мольбой сложила кулачки и добавила: Ну, Эльжбеточка, выручай, надо же все узнать. Ты же у нас самая контактная, с тобой все будут охотно говорить. Ну, пожалуйста!»

«Ладно, - тихо сказала Овечкина, поднимаясь с дивана, - только я пойду из своей комнаты позвоню. Мне так удобнее», - и она, забыв свою чашку, вышла.

Поскольку Модест Полуэктович, отхлебнув кофе, с тяжелым вздохом пошел разогревать свой обед в микроволновке, Быстрова, не желавшая портить себе настроение инфернальными запахами, решила немного побродить в офисном дворике.

Она вышла на улицу. Свежий вечерний ветерок приятно обдувал разгоряченное лицо Вероники. Она задумалась: «Кто же все-таки мог убить Тимура… а главное – почему? Кому он помешал?»

Из другой двери офиса выглянула Эльжбета Овечкина. Увидев Веронику, она стремительно подошла к ней и почему-то зашептала: «Короче, я не в том плане, что… Ленька, когда пришел, Лена уже была на месте. А Диляра пришла убираться потом… Тимур поздоровался и попросил кофе».

«Так, - включила логику Вероника, - значит, остается спросить еще саму Циферблатиху, поскольку Тимур, увы, уже ничего нам не скажет… только я пас, - продолжила она, - слыхала, как меня сегодня она приложила за запах щей?»

«Да-а, - солидарно протянула Эльжбета, - прямо как с цепи сорвалась… Она сегодня вообще злая, как собака цепная весь день сидела. Хорошо, что она с «мамбой» уехала… Хоть легче дышать в офисе стало…»

«Вот было бы здорово, - рассмеялась Вероника, - если бы «мамба» брала бы с собой во Францию и Циферблатиху?» – и она игриво развела руками.

«Да, конечно, - возразила Овечкина, - ну а кто тогда будет компромат на всех собирать? Не-е, «черная мамба» на это никогда не пойдет. Циферблат все ей всегда про всех докладывает, да еще и в извращенном виде…»

И Эльжбета тяжело вздохнула: «Сволочь!»

При этом было не совсем ясно, о ком конкретно столь не лестно она отозвалась.

Тем временем Модест Полуэктович, решив, что сегодня родственники все же должны дождаться его прихода домой, стремительно проглотил свой ароматизированный обед-ужин и приступил к выполнению «домашнего задания».

Дамочки поняли это потому, что Хвостов слегка приоткрыл дверь офиса, чтобы быстрее улетучились остатки кулинарных ароматов, а взамен им пришло рабочее настроение.

«Ну, наконец-то, пообедал», - с облегчением произнесла Быстрова и, схватив под руку Овечкину, бодро зашагала в офис.

Войдя в кабинет, Вероника тут же подошла к столу Хвостова и громко и отчетливо произнесла: « Модест, мы очень вас просим, позвоните Цефирблат и спросите, когда она сегодня пришла в офис, был ли кто еще там или она пришла первая».

Модест Полуэктович вытаращил глаза и изумленно воззрился на Быстрову: «Почему я?». Проглоченный наспех обед придал ему бодрости и сил оказывать сопротивление «наездам» сотрудниц.

«Потому что с нами она просто говорить не будет, бросит трубку, ну, пожалуйста, Модест Полуэктович», - настаивала Быстрова.

«Ну, у меня и времени на это нет», - начал было ворчать Хвостов, но увидев, что Эльжбета Петровна тоже подошла вплотную к его столу и молча воззрилась на него, понял, что положение безвыходное.

Он защелкал мобильником.

«Алло, Лена, добрый вечер, да… да… Это Модест… Лена, вы не скажете, тут такая ситуация, - и видя, что Быстрова и Овечкина продолжают в упор смотреть на него, робко продолжил, - Лена, а вы сегодня первая пришли в офис? А… не помните… а Леня уже был? А Диляра? Ой, извините, пожалуйста, ой, ой… Извините, до свида…»
Модест Полуэктович, не глядя на дамочек, опустил «мобильник» в «гримпинскую трясину» и тихо произнес: «Она ничего не помнит… Сказала, что у нее нет времени…что она плохо себя чувствует… что она не на работе…короче…»

«Печалька, короче», - вздохнула Вероника. А про себя подумала: «Ну что за мямля такая, а еще директор. Смех один, да и только».

Помолчав с минуту, она спокойно произнесла: «Так, ясненько… Будем думать, что со всем этим делать…»

«Ой, Вероничка, какая ты все-таки умная», - с придыханием сказала Эльжбета Петровна.

«Вот именно поэтому я предлагаю разойтись по домам до завтра, - неожиданно констатировала Быстрова. – Лично я поехала, дел много», - и быстро попрощавшись с обоими, выпорхнула из кабинета.

«С ума сойти», - только и произнес Хвостов.

«Да, Вероничка у нас быстрая, не зря названа Быстровой, - гордо посмотрела на него Овечкина.

Посидев пару минут на диване и видя, что Хвостов не расположен развивать тему убийства дальше, Эльжбета тоже засобиралась: «Пойду и я что ли… Мне еще на подработку… Понимаете, как… А то еще опоздаю…»

Тихонько, почти на цыпочках она вышла из комнаты. Немного покрутилась в «менеджерской», потом открыла дверь на улицу.

И через минут пять в офисе воцарилась полнейшая тишина, нарушаемая лишь изредка постукиванием клавесницы компьютера Модеста Полуэктовича под легкий аккомпанемент его разнообразных вздохов и постанываний.


*****

Но не все офисы были уже закрыты.

В соседнем с «Шиш-Традицией» помещении, буквально через две комнаты от кабинета Хвостова, в слегка приглушенном жалюзи освещении, четко были видны с улицы два силуэта.

Один из них принадлежал уже знакомому нам Вадику Шумкеру, против обыкновения, задержавшегося на работе. Второй – некой Цецилии Ефимовне Ягодкиной, женщине, разменявшей седьмой десяток.

Еще недавно Цецилия Ефимовна была соучредителем фирмы «Цыц-Традиция» вместе с Музой Мордехаевной Застенкер.

Они проработали довольно дружно несколько лет, соблюдая все правила откатов и «закатов», а потом вдруг поссорились.

Застенкер, плавающая, как рыба в воде, в бизнес-процессах Москвы, повернула дело так, что Цецилия Ефимовна, которая была еще и генеральным директором «Цыц-Традиции», была вынуждена спешно покинуть «поле боя», да еще с грандиозными потерями: ей было вменено в обязанность покрыть большую «экономическую дыру» фирмы из собственного кармана.

Собственно, из-за этой самой пресловутой «экономической дыры» и произошел раздрай между обеими почтенными дамами.

Ни одна из них не хотела сознаваться в том, что обескровила фирму, постоянно выковыривая из нее денежные массы на свои личные нужды.

Сакраментальной фразой Музы Мордехаевны «Нет, так не пойдет» Ягодкина была загнана в угол. Пришлось даже продать кое-какую недвижимость, чтобы вылезти из долгов.

Фирма «Цыц-Традиция» была вскоре технично закрыта, а на ее месте возникла новая, «Шиш-Традиция».

Но обида, нанесенная безжалостной рукой Застенкер, не давала Ягодкиной покоя ни днем, ни ночью… Она втайне лелеяла мечту отомстить беспринципной и жадной Музе Мордехаевне.

И вот теперь именно она вела «сепаратные» переговоры с Вадиком Шумкером.

Что могло быть общего между этими двумя столь разными по возрасту и интересам людьми, стало бы понятно, если немного послушать, о чем они беседовали в столь поздний час.

«Итак, уважаемая Цецилия Ефимовна, - голос Вадика звучал тихо и вкрадчиво, - что вы решили?»

«Ну, я, - замялась дамочка, - я пока не знаю… я не совсем готова… да и вообще…»

«Ну а что вам нужно, чтобы подготовиться?» – голос Шумова, сначала вкрадчивый и мягкий вдруг стал похож на клекот хищной птицы. - Да она вас просто размазала по асфальту, голубушка вы моя. Неужели вам не обидно?»

«Обидно, конечно», - голос Цецилии Ягодкиной задрожал.

«Вот я и предлагаю вам отомстить этой нехорошей, непорядочной и беспринципной женщине. Не физически, конечно, а финансово. Это, поверьте, будет гораздо больнее для нее», - наддал Шумкер.

«Ой, страшно как-то», - промямлила Ягодкина.

«Да что вам страшно-то? – натурально удивился Шумкер. – Вам же ничего делать не нужно будет. Я уже все придумал…»

Услышав, как дверь соседнего офиса со скрипом закрывается (это Хвостов доделал наполовину «домашнее задание» и рванул восвояси), заговорщики притихли.


ДЕНЬ ВТОРОЙ

Утро следующего рабочего дня началось с приезда в офис следователя прокуратуры Рыскинга Петра Петровича.

В связи с отсутствием на рабочих местах руководителей «Шиш-Традиции» (Муза Мордехаевна была на деловой встрече, а Модест Полуэктович еще только приступал к завтраку у мамы) Рыскинг, войдя в «менеджерскую», попросил собраться весь присутствующий на рабочих местах персонал.

Металлическим голосом он объявил о том, что Тимур Иремашвили был накануне утром отравлен цианидом именно в офисе «Шиш-Традиции».

Шок, вызванный этим заявлением, был непередаваемый.

По «менеджерской», битком набитой сотрудниками, сначала прокатился тяжелый вздох, а спустя минуту комната наполнилась таким гамом, что следователь был вынужден призвать к молчанию бурно обсуждавших происшедшее только громким окриком.

Это помогло. И, наконец, в комнате воцарилась полнейшая тишина.

«Таким образом, еще раз повторяю, - слова следователя, в создавшейся тишине, словно капли, падая в пустое ведро, отдавали гулким эхом,- экспертиза показала, что кто-то, находясь в вашем офисе, вчера утром подсыпал смертельную дозу яда Иремашвили. Смерть наступила через три минуты после отравления».

Следователь выдержал театральную паузу, а затем продолжил, подражая голосу ведущего в передаче «Что? Где? Когда?»: «Внимание, а теперь вопрос: кто мог дать яду Тимуру? Иными словами, кто в период с половины десятого до десяти мог налить ему чай, воду или кофе вперемешку с ядом? Минута пошла», - добавил следователь, скрестив руки и внимательно вглядываясь в лицо каждого сотрудника.

Все зашушукались и начали переглядываться. Волнение толпы передалось и следователю. Он нервно переминался с носков на пятки и делал это, подобно метроному.

Раскачиваясь так, он обратил внимание на рядом стоящую Эльжбету Петровну, которая не кричала, как остальные, ни с кем не переглядывалась, а, опустив глаза, внимательно разглядывала носки его ботинок.

Петр Петрович отчего-то смутился. Сегодня он очень спешил и не успел протереть специальной губкой свою обувь.

«Да вот, не успел сегодня… торопился», -  как бы извиняясь, тихо сказал он, глядя прямо в глаза Эльжбете».

Овечкина тоже смутилась и залепетала: «Да я не в том плане, что, вы только не подумайте чего…»

Их взаимные «реверансы» были прерваны раздавшимся из толпы звонким, почти детским голосом Вероники Быстровой: «А если отравление произошло с половины десятого до десяти, то будет, наверное, правильнее исключить тех сотрудников, которых не было в офисе в этот период времени».

«Кто вы такая? - удивленно вскинул брови Рыскинг. - Я вас что-то не припомню, назовитесь».

«Вероника Быстрова, - ответила энтузиастка, - я, кстати, еще вчера знала, что Тимура отравили именно цианидом».

И, видя, какую неоднозначную реакцию вызвали ее слова у присутствующих, включая самого следователя Рыскинга, поспешила добавить: « Просто у меня знакомые в прокуратуре, вот мне и сообщили по моей просьбе о результатах вскрытия».

«И кто же это в прокуратуре раскрывает тайны следствия? – прищурился Рыскинг. - Не подскажете ли фамилии?»

«Нет, не подскажу, - насупилась Вероника. – Зачем мне людей подводить? Вы лучше ищите, кто убил, «кому выгодно», как это обычно бывает».

«А вы, вы-то, вы где были сами в указанное время? - начал сердиться следователь.
– Может, отравили человека, а потом и сбежали».

«Ну, конечно, - криво усмехнулась Быстрова. – Нет, господин Мегрэ, не выйдет у вас меня подловить. Я вчера в указанное время присутствовала на установке водосчетчиков в собственной квартире. И слесарь-сантехник из ДЕЗа может легко это подтвердить. Кроме того, - Вероника рассмеялась, - мне совершенно ни к чему было травить Тимура. Я его всего-то пару раз в жизни видела, и никаких претензий у меня к нему не возникало. - Она набрала в легкие воздуха и громко выпалила, - вы бы лучше узнали, кто именно позвал в наш офис Тимура. Может, тогда кое-что и прояснится».

Сотрудники одобрительно загудели.

Рыскинг понял, что сегодня опять не «его день», но сказал вполне отчетливо, чтобы все слышали: «Так, господа, господа, прошу никого не расходиться. Я сейчас временно займу кабинет вашей начальницы. - Он указал рукой на дверь кабинета Застенкер. - А вы строго по одному будете заходить на беседу со мной. Каждому дам по три минуты, чтобы все могли высказаться».

Следователь Рыскинг сердито поглядел на Быстрову: « А вы, доморощенная мисс Марпл, вы идите со мной». – И он проследовал в кабинет Музы Мордехаевны, попутно попросив секретаря  Екатерину сделать ему кофе с сахаром.

«И девочек наших, - сипло спародировала старую блатную песню Вероника, - ведут в кабинет».

И под одобрительный смех водителей, симпатизировавших смелой, справедливой и с удивительным чувством юмора Быстровой, Вероника и следователь скрылись в кабинете Застенкер.

Петр Петрович Рыскинг, войдя в кабинет Застенкер, предложил Быстровой занять место рядом с ним.

«Будете комментировать сказанное сотрудниками, -  он бросил вполне дружелюбный взгляд на Веронику, - а к тому же, что называется «в четыре глаза» мы сможем лучше оценить обстановку».

Вероника, сильно удивленная такой любезностью, возражать, не стала. К тому же в ней с юности бушевал азарт детектива, и она с готовностью придвинула стул к креслу Застенкер, на котором угнездился следователь.

Первое время в «менеджерской» был слышен только стук каблучков Екатерины, делавшей растворимый кофе для следователя.

Постепенно комната наполнилась обычными для нее дневными звуками – щелканьем калькулятора, жужжанием принтера, стуком печати по документам, короткими фразами, бросаемыми сотрудниками друг другу.

Секретарь Екатерина, отнеся кофе в кабинет Застенкер, вернулась и объявила, что она будет по списку запускать сотрудников в кабинет для разговора со следователем.

Первым в списке оказался Терентий Карлович Каркотуб. Вернулся он, против обещанных следователем трех минут гораздо быстрее.

«Ничего ценного я не сообщил товарищу следователю, - театрально развел руками Терентий Карлович  – Давай, ребятки, по одному заходите, а то нам еще заказы развозить».

И в кабинет Застенкер потянулась целая вереница сотрудников. Сначала по одному заходили водители, за ними - работники склада и менеджеры…

Каждому входящему задавали два стандартных вопроса. Первый – во сколько он пришел накануне в офис. И второй, кто мог, по его мнению, вызвать Тимура Иремашвили в офис.

Вошедшая в соответствии со своей очередностью Овечкина, немного покрутилась по кабинету Застенкер, под удивленным взглядом следователя оборвала сухие листики с гибискуса, улыбнулась Веронике Быстровой и тихо села на диванчик.

«Эльжбета Петровна, - начал Рыскинг, - вы, как я уже знаю, пришли вчера на работу только четвертой. Скажите, вы ничего такого не заметили? – Он поиграл глазами. – Ну, может быть, что-нибудь особенное, какое-то необычное слово, сказанное тремя сотрудниками, пришедшими раньше вас, или вообще что-нибудь нестандартное?»

Все время, пока он говорил, Эльжбета, не отрывая взгляда, следила за ним, но, как только следователь замолчал, опустила глаза и тихо произнесла: «Нет. Ничего такого я не заметила».

«Вы уверены? – наддал следователь. – Вдруг, все же показалось что-то особенное в их поведении?»

Следователь Рыскинг против своей воли чувствовал непреодолимую симпатию к этой полненькой маленькой женщине с первого дня их знакомства.

Петр Петрович был давно разведен. Первый семейный опыт не удался. Не захотела его красавица-жена ждать появления домой супруга под утро, просила его оставить службу, а когда он наотрез отказался уходить из полиции, подала документы на развод и забрала дочку.

С тех пор, считая женщин предательницами, Рыскинг имел на службе репутацию «одинокого волка», предпочитая короткие знакомства семейной жизни.

И только приехав на расследование убийства в «Шиш-Традиции», он впервые задумался: «Как было бы хорошо приходить со службы в дом, где тебя ждут и всегда тебе рады. Ты усталый, голодный, а дома у тебя милая, приветливая жена, на столе разогретый ужин, а в шкафу чистое и наглаженное белье и рубашки».

Когда в первый день, сразу после убийства Тимура Иремашвили, Петр Петрович опрашивал всех сотрудников «Шиш-Традиции», Эльжбета Петровна Овечкина так мило ему улыбнулась, что он, размечтавшись и позабыв при этом, зачем приехал, стал задавать вопросы по второму кругу, чем немало удивил всех.

И вот теперь, снова глядя на опрятную, улыбающуюся Эльжбету, Петр Петрович был вынужден признать, что, может быть, неплохо было бы и поменять свое амплуа «одинокого волка» на более выигрышный статус «домашнего льва».

«Нет, ничего я не видела», - насупилась вдруг Овечкина.

Вынырнув из облака грез, Рыскинг попросил Овечкину позвать следующего…

Когда очередь дошла до Диляры Ялгановой, следователь уже немного подустал и попросил Веронику Быстрову задавать стандартные вопросы. Что та и сделала с большим удовольствием.

Ялганова, словно лисичка, хищно улыбаясь, просочилась в кабинет Застенкер.
Ярко-розовая «дутая» безрукавка, надетая на зеленый свитер, выгодно оттеняла ее крашеные «под блондинку» волосы, затянутые в строгий «пучок».

Когда по вечерам Диляра-Матильда собиралась на короткие свидания с мужчинами, в надежде обрести наконец с одним из них долгожданное счастье москвички, то распускала пучок, и волосы цвета соломы рассыпались по ее узким плечикам, создавая эффект «пышной прически».

«Диляра, расскажи, пожалуйста, - начала Вероника, - кто был в офисе, когда ты вчера пришла убираться с утра».

«Но я же уже вчера все вам рассказала, - удивленно отвечала ей Ялганова. – Мне нечего больше добавить».

«Но ты все-таки попробуй вспомнить, когда ты вошла в офис, чтобы убрать помещение, что делали Леня Икоткин и Лена Циферблат. А также и Тимур Иремашвили», - настойчиво вопросила Быстрова.

«Ну, - Диляра посмотрела на потолок, потом на окно, потом снова на потолок, одновременно отмечая про себя, что забыла вытереть пыль с подоконника у Застенкер, и что Музе Мордехаевне вряд ли это понравится, - Леня Икоткин что-то распечатывал на принтере, Лена, кажется, была в туалете, а Тимур просто прошел в кабинет Модеста Полуэктовича и там и остался… Да, он еще ноги поднял, когда я со шваброй носилась», - добавила она радостно.

«То есть ты хочешь сказать, что пока ты убиралась в офисе, Тимур был еще жив», - резюмировала Вероника, делая какие-то пометки в блокноте.

«Ну да, - натужно протянула Ялганова. – Вероника, а можно я пойду, а то мне столько заказов собирать еще сегодня, - взмолилась она, - водители опоздают во все магазины, и меня до сумасшествия доведут».

«Ну, хорошо, иди, - смилостивилась Быстрова, - и пригласи Леню Икоткина сюда».

«Хорошо», - и Диляра выскользнула из комнаты.

Немного погодя дверь кабинета Застенкер осторожно приоткрылась и в свободное пространство между дверью и стеной просунулась довольно красивая голова молодого человека с темной шевелюрой.

«Можно?» - робко спросил Икоткин и улыбнулся чарующей улыбкой.

«Да, Ленчик, проходи», - пригласила Быстрова.

Петр Петрович, немного передохнув к тому времени и попив кофейку, тоже включился в опрос предполагаемого свидетеля: «Скажите, Леонид, - начал он, - где вы находились, когда Тимур Иремашвили вошел в офис?»

«Ну, я распечатывал накладные на принтере», - тихо стал рассказывать Икоткин, склоняя голову то направо, то налево, словно разрабатывал шею.

Отвечая на вопросы следователя, Леня все время смотрел таким виноватым взглядом, что Рыскинг даже начал подозревать его.

Икоткин был высоким, стройным и весьма красивым молодым человеком лет двадцати пяти, с умным выражением лица при отсутствии хорошего мыслительного процесса на самом деле.

Леня, как будто понимая, что внешность поможет ему во всем, никогда не напрягал свой мозг – ни на работе, ни с девушками. Все само плыло ему в руки.

Муза Мордехаевна, когда к ней в качестве нового менеджера по продажам Вероника Быстрова, занимавшаяся, помимо своей основной менеджерской работы, еще и подбором кадров, привела Леню Икоткина, была буквально очарована его мягкой красотой и интеллигентным видом.

У хваткой бизнесвумен Застенкер в голове тут же сложилась картинка – симпатичный Леня Икоткин растапливает лед в каменных сердцах категорийных менеджеров (как правило, женщин «с трудной судьбой»), а также начальников отделов в магазинах продуктовых сетей.

И Застенкер сразу же взяла Леню на работу, а немного погодя, поняв, что Леня – это только лишь лицо фирмы, а отнюдь не голова и не руки, чтобы не терять зря деньги на его зарплату, сделала ИП на его имя, получив дополнительную возможность извлекать доходы, при этом экономя на налогах.

И у Лени, с легкой руки Вероники Быстровой, как говорится, жизнь наладилась:
Икоткин постоянно бил баклуши, раскладывая пасьянс в компьютере, балуясь энергетиками и, по выражению Диляры Ялгановой, «куря бамбук», иногда, правда, ездил с поручениями Застенкер, получал прекрасную зарплату на зависть многим сотрудникам, которые вкалывали с утра до ночи за гораздо меньшие деньги.

Постепенно Леня, чувствуя, что Застенкер «порвет всех за него», обнаглел и даже уже не делал вид, что работает.

Прекрасно понимая, что Муза Мордехаевна никому не даст обидеть свою «игрушку», Икоткин наслаждался жизнью на полную катушку, иногда своими загулами вызывая раздражение даже у Застенкер, впрочем, та понимая всю ценность пока не увядающей красоты Икоткина, все, в конечном счете, ему прощала.

Простила даже в тот раз, когда Икоткина лишили прав за вождение автомобиля, принадлежащего «Шиш-Традиции», в нетрезвом виде. Красота, как говорится, страшная сила.

Вот и сейчас Леня Икоткин недоумевал, почему его отвлекают от игры в карты на компьютере. И именно это отражали его полусонные глаза, а совсем не чувство вины, как показалось Рыскингу.

Больше того, что он сказал, Леня, к сожалению, ничего не вспомнил, поэтому немного погодя был отпущен восвояси и ленивой кошачьей походкой вышел из кабинета.

Следующей в комнату была приглашена Лена Циферблат.

Едва переступив порог, она, кинув уничтожающий взгляд на нахально, с ее точки зрения, занявшего кресло ее повелительницы Рыскинга, с ненавистью посмотрела на Веронику и проворчала: «Все никак не найдешь себе занятие по призванию?»

Приходя на выручку Быстровой, следователь резко спросил: «Гражданка Циферблат, расскажите по минутам, что вы делали, войдя вчера первой в офис».

Воцарилась полнейшая тишина, причем и в соседней (менеджерской) комнате тоже.

Слышно было даже, как осенняя муха, случайно залетевшая в «менеджерскую», не найдя выхода, жужжит и бьется о стекло.

«Ну, я вошла в офис», - поджав губы, начала рассказывать Циферблат, поправляя кофточку, все время упорно не желавшую ровно опускаться на мешковатые брюки коричневого цвета.

Циферблат одевалась всегда, как главная героиня «Служебного романа» в самом начале фильма. Не признавая ни веяний моды, ни того момента, что в ее возрасте (а ей было уже за шестьдесят) у нее оставалось все меньше шансов получить вместо въевшегося в нее клейма старой девы вожделенный статус «замужней дамы».

И сейчас она очень была похожа на ту самую Людмилу Прокофьевну из известного кинофильма, которую сотрудники за глаза называли «наша мымра».

«Ну что, - продолжала бубнить Циферблат, - я везде включила свет, компьютеры, чтобы прогревались, кулер – мы так всегда делаем, когда кто-то приходит первым…

Кстати, - она воззрилась в упор на следователя, - а когда это все было? Мы вообще сейчас о чем говорим?»

Рыскинг сморгнул.

«Прикидывается, - пришла ему в голову первая мысль.- Да нет, не похоже, - одернул он себя. – Выходит, дамочка-то со странностями… Да и возраст уже соответственный».

А вслух произнес: «Мы говорим о вчерашнем дне, точнее утре. А вы что подумали?»

«А-аа, - хихикнула Циферблат и махнула сухой ручкой в сторону следователя. – Ну, конечно, а я что-то подзабыла… Значит, так. Я включила свет…Потом, - она немного задумалась, мне позвонила Муза, - запнулась и добавила, - Мордехаевна, предупредила, что задержится, кажется…»

«Та-ак, - протянул следователь, - а что было потом?» – и он вонзился взором в обвисшие щечки Циферблат.

«А что потом, - всплеснула та руками, - ну, Ленечка Икоткин пришел, стал что-то распечатывать на принтере, потом Диляра убираться пришла… Да, Тимур приехал…»

«Вот с этого самого места, пожалуйста, поподробнее, - попросил Рыскинг. – И что же было дальше?»

«А что дальше? – удивленно вскинула крашенные короткие бровки Циферблат, - дальше Тимур ушел в кабинет Хвостова, Диляра стала бегать с корзинками и со шваброй, а Леня все распечатал и ушел к себе на склад…»

«Ну а вы-то что делали все это время?» – настаивал следователь.

«Чаю попила, руки помыла, если это вам так интересно, - щечки Циферблат опять угрожающе затряслись от гнева. – Что вы у меня пытаетесь узнать? Вы меня преследуете? Подозреваете? Вы на меня давите? Хотите знать, убила ли я Тимура? – Нет, не убила… Больше мне сказать нечего… Перестаньте меня мучить… Мне работать надо».

Быстрова посмотрела на следователя Рыскинга со значением, мол, больше от этой стервоточицы пока ничего не добьемся, и следователь отпустил Циферблат.

«Она и под пытками сейчас больше ничего не скажет, даже если и знает, - пояснила следователю Вероника, – такой уж характер».

«Что ж, пока больше ничего и не нужно, не пытать же в самом деле эту злыдню», - согласился с ней Рыскинг.

Таким образом, успехи следствия были пока что невелики, и в «сухом остатке», что называется, получалось следующее.

Действительно, в офисе с утра находилось только трое – Диляра Ялганова, Леня Икоткин и Лена Циферблат. Все трое видели Тимура, но никто из них не мог сказать, кто именно налил отравленные чай или кофе бедолаге.

По их словам, никто из них не наливал Тимуру ни чай, ни кофе, ни воду. И уж тем более, никто из них даже не предполагал, кто пригласил Тимура в офис.

Таким образом, следствие временно зашло в тупик. Потому что нигде в офисе не нашли чашек или стаканов с признаками цианида.

Единственное, что стало определенно ясно, это то, что офис все же открыла Циферблат, так как именно она расписалась в журнале вахтера, забирая с утра ключи. Диляра и Леня подошли почти одновременно с ней. Но этого было слишком мало для возникновения какой-либо версии…

Следователь Рыскинг аж вспотел, пытаясь «вывести на чистую воду» эту троицу. Но ничего ценного так и не узнал.

Когда все опрашиваемые ушли, он усталым голосом произнес: «Что за ерунда, все не при чем… Просто фантастика… А мужика все-таки кто-то траванул».

«А телефоны пробивали? – со значением спросила его Быстрова. – Ну, операторов связи просили дать распечатку звонков накануне или с раннего утра?»

«Да, конечно, опять ноль, - разочарованно протянул Рыскинг. – Главное, что и мобильный Тимура не дал никаких результатов. Почти никаких», - добавил он задумчиво.

«Что это значит?» – воззрилась на него Быстрова.

«Ну, был ему звонок где-то в 8:15 вчера, - начал объяснять следователь, - но это какая-то «левая» симка… как всегда, у нас в Москве можно купить все… Даже если это незаконно…»

Следователь допил остатки кофе: «Ладно, я, пожалуй, поеду, - улыбнулся он Веронике. – У меня к вам будет просьба. Если что-то узнаете, сразу же наберите меня», - и он протянул ей визитную карточку.

«Ок», - был короткий ответ.

Вероника старалась не показать вида, что доверие следователя ей очень приятно. На самом деле она с трудом удерживала себя от того, чтобы не запрыгать от радости.

«Добрый день, - раздалось тягучее приветствие, и в комнату вплыла ее хозяйка, Муза Мордехаевна, обвешанная сумками и баулами. – А что здесь происходит?»– и она недобро воззрилась на следователя и Быстрову.

«Да, собственно говоря, здесь уже ничего не происходит, - вяло отреагировал Рыскинг, собирая в стопочку исписанные листы бумаги и вставая из кресла. – Я провожу расследование убийства Тимура Иремашвили, убитого, как вам известно, накануне на вашей фирме. Поэтому, - следователь надел куртку и со свистом застегнул молнию на ней, - мне было необходимо опросить всех ваших сотрудников, а чтобы не вызывать всех в отдел (дабы не отвлекать их надолго от работы, по вашей же просьбе), я решил воспользоваться вашим кабинетом и всех уже опросил. Кстати, - он внимательно посмотрел на Застенкер, - а вы, Муза Мордехаевна, не хотите что-либо рассказать следствию?»

«Нет, не хочу, - вяло отозвалась Застенкер, - мне работать надо, пожалуйста, освободите мой кабинет».

«Что ж, - не унывал Рыскинг, - надеюсь, до скорой встречи», - и он вышел из комнаты.

Вероника Быстрова пошла было за ним, но Муза Мордехаевна взяла ее за рукав, и Веронике пришлось задержаться.

Она удивленно посмотрела на Застенкер.

«Вероника, - начала Муза Мордехаевна очень тихо, - задержись ненадолго… Присядь. - Она указала Быстровой рукой на маленький диванчик, стоявший у двери, немного пожевала губами и тихо продолжила, - понимаешь, в последнее время я вижу, что тебе совсем не интересна наша работа… К тому же ты, как я вижу, ведешь какую-то свою игру, может, хочешь начать против меня войну, - и, видя, как опешила от подобных обвинений Быстрова, добавила, - мне многие говорят, что ты всем наговариваешь на меня, рассказываешь всякие нехорошие вещи…»

«Ты что, Муза?!» - Быстрова настолько обалдела от несправедливых наветов, что даже не сразу нашлась, что ответить.

Потом вдруг собралась и «выстрелила» в ответ: «Ты лучше поменьше слушай всяких истеричек с менопаузами в карманах (она явно намекала на Циферблат и Нариманову, двух своих постоянных врагинь, которые никак не могли простить смелой Веронике ее раскрепощенное обращение с грозной Застенкер), и подумай сама – зачем мне тебя подсиживать? Ведь у меня нет завязок с категорийными менеджерами в сетях, я совершенно не касаюсь твоих подковерных переговоров с ними, поэтому рассуждай логично – зачем мне вся эта суета? Я быстро и без лишних вопросов всегда выполняла твои поручения, а вот в сплетнях никогда не участвовала, никогда под хвостом не нюхала, вот, видимо, поэтому и страдаю теперь».

Густо накрашенные брови Застенкер полезли вверх от столь свободолюбивой лексики. Некоторое время она молчала, покусывая нижнюю толстую губу (что всегда делала при принятии каких-то очень важных решений), потом тихо произнесла: «Ладно, я подумаю, но и ты должна включаться в работу более эффективно, потому что, если прибыль и дальше будет на том же уровне, что и сейчас, то я, наверное, не буду готова тебе платить и дальше».

Чуть не выпалив «А ты подготовься», Вероника буквально окаменела. В голове ее вихрем пронеслись два с половиной года каторжной работы без выходных на Застенкер.

Всегда стремительная, Быстрова, на зависть неторопливому Модесту Полуэктовичу, выполняла задания Застенкер, подобно белочке, расправляющейся с кедровыми орешками. Проглядев все глаза в компьютер и калькулятор, даже испортила на «единицу» себе зрение, и пришлось выписывать новые очки.

Бегала, скакала, исправляла косяки Застенкер, нанимала на работу сотрудников, разруливала патовые ситуации…

И тут вдруг такой выстрел в спину! Такая черная неблагодарность… да, только «черная мамба» способна на такое предательство, - подумалось несчастной Веронике.

Но вслух она, гордо подняв голову, произнесла: «Я поняла тебя, Муза. Я тоже давно тебе хотела сказать, хорошо, что мы обе понимаем, что вместе мы работать больше не можем».

«Хорошо, что ты это тоже понимаешь», - устало произнесла Застенкер, погружаясь в свое громадное кресло.

«Так я пойду?» - с вызовом спросила Быстрова.

«Да, иди… пока», - и Застенкер стала тыкать пальцами в кнопки мобильного, давая понять, что разговор по душам закончен и начинается снова тяжелая работа, во всяком случае, у нее.

Вероника Быстрова вылетела из кабинета Застенкер, пронеслась, словно ласточка, на бреющем полете по менеджерской и влетела в кабинет Хвостова.

Модест Полуэктович склонился над «гримпинской трясиной» и было не понятно, спит ли он, сидя и с открытыми глазами, слегка постанывая, или все-таки неспешно ищет глазами какой-то затерявшийся документ.

Подняв голову, он посмотрел на влетевшую Быстрову с удивлением. В его глазах застыл немой вопрос: что случилось?

«Все, - констатировала Быстрова, - ухожу я от вас… Из проклятой «Шиш-Традиции»…»

«Как?! – опешил, сразу проснувшись, Хвостов, - да вы что?!»

«Да пошутила я, - улыбнулась Вероника, хотя решение об уходе с фирмы уже приняла.
- Что страшно?» - и она хитро посмотрела на испуганного Хвостова.

«Ну, вы даете, Вероника, - Модест Полуэктович аж за сердце схватился, - так же можно, - у него от волнения даже перехватило дыхание, - разве можно так шутить?»
– И он шумно вздохнул.

«А вы, надо полагать, расстроились? – рассмеялась бесшабашная Быстрова. - Да ладно, пока не ухожу».

Подумав немного, она добавила: «Кстати, представляете, смотрит своими рыбьими глазами на меня и говорит, что не готова больше платить мне…Офигеть! Представляете?

«Кто говорит?» - не понял Хвостов.

«Лошадь мужского рода в удобном демисезонном пальто», - съязвила Вероника. – Вы прям не догоняете, я смотрю. Кто же, как не «черная мамба»? Она, родимая… Да шиш ей по самой «Шиш-Традиции»! Пока убийцу не найду – никуда не уйду».

«Нет, Вероника,  - все еще нервничал Хвостов, - все-таки вы никогда не перестаете меня удивлять», - и, тяжело вздохнув, он флегматично начал исследовать правую часть «гримпинской трясины».

Быстрова, повертевшись еще с полчасика по офису, уехала в неизвестном направлении.

Постепенно наступил вечер. В осенних сумерках тускло мерцал фонарь, одиноко высившийся во дворе двухэтажного офисного здания.

Сотрудники «Шиш-Традиции» и соседних фирм, намаявшись за день, разбегались и разъезжались по домам.

Хвостов, как всегда, не успевший «сделать уроки», опять засиделся у себя в кабинете, хотя супруга его уже дважды намекала по телефону о том, что ему надо забрать ребенка из спортивной школы, потому что у нее на работе мероприятие.

Позвонив по телефону несколько раз и, поняв, наконец, что никто из его многочисленных родственников так и не сможет сегодня забрать сына из спортклуба,

Модест Полуэктович еще пару раз тяжело вздохнул, выключил компьютер и подошел к вешалке, чтобы надеть пальто.

Застрекотал мобильный.

Застонав, Хвостов глянул на экран. «Овечкина».

«И чего ей так поздно от меня понадобилось? – недоумевал он, все еще не решаясь ответить на звонок Модест Полуэктович. – Сейчас, как всегда, выяснится, что либо одна из машин поломалась, либо кто-то из «боевых хомяков» в дтп попал, и надо ехать выручать, либо надо срочно писать какое-нибудь письмо…»

«Да пошли вы все к черту!» – окончательно рассвирипел Модест Полуэктович и… пропустил звонок.

Мобильник, еще пару раз всхлипнув, затих.

Хвостов, необычайно гордый своим смелым поступком, одел, наконец, свое черное пальто и вышел в темноту…

Над офисом в иссиня-черном небе взошла полная луна…

ДЕНЬ ТРЕТИЙ

С утра в офисе «Шиш-Традиции» было полным-полно народу и очень шумно.

Ровно в десять, словно это было его основное место работы, примчался следователь Рыскинг и сразу же прошествовал в кабинет Музы Мордехаевны.

О чем говорил следователь с мадам Застенкер, никто не знал, но пробыл он там довольно долго.

Правда, приблизительно, все догадывались, о чем шла речь. Потому что с раннего утра Овечкина буквально сразила всех страшной новостью.

В Санкт-Петербурге при странных обстоятельствах погиб (а точнее погибла) еще один поставщик «Шиш-Традиции» - Зинаида Слабосольная.

Именно эту ужасную новость и пыталась накануне вечером сообщить Хвостову Эльжбета Петровна, безуспешно набирая номер его мобильного.

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ! ПРОЧИТАТЬ ОКОНЧАНИЕ ДЕТЕКТИВА ВЫ МОЖЕТЕ НА http://www.strelbooks.com/


Рецензии