5. Пассажир декабря. Нищий

Главы из книги Пассажир декабря
Повесть о любви и психотерапии
Тимофей Ковальков
18+
ISBN:
978-5-4496-4556-2

https://ridero.ru/books/passazhir_dekabrya/
-------------------------------------------


                Нищий

       Я принял форму Николая Семенова и возвратился вместе с ним домой. Жены не было, ну и пусть. Как хорошо наконец очутиться в собственной кровати. Мне было приятно и уютно после стольких мытарств. Вскоре я уже мирно спал. За окном падал и падал снег хлопьями. В три часа ночи на прикроватной тумбочке задергался нервной дрожью телефон, гостеприимно приняв в свои электронные объятия длинную прощальную смс:

       «Вот и закончился наш трудный сеанс психотерапии, Пирожок, такой обычный и необычный одновременно. Ты всё время старался сделать меня живой, чтобы потом убить. Но тут важное отличие между нами: я могла убить тебя, но не захотела, а ты хотел, но не мог. Тебе удалось пробить мою защиту дважды. В первый раз ты ударил по ощущению профессиональной пригодности, поставил под сомнение уверенность, что я хороший психотерапевт. Во второй раз я попалась на иллюзию нашего совместного будущего и поверила в нее. Одно хочу сказать: виноват мой метод акцентирования взаимоотношений. Он, наверное, сработал, и ты почувствовал результат труда над тобой. Всё это было изначально ради тебя и ради твоего исцеления. Мое участие как терапевта в твоей жизни я считаю завершенным, и я довольна результатом. Я показала тебе больше, чем могла. Но процесс твоего исцеления далеко не закончен.

        Обрати внимание на свою родовую травму, я тебе столько о ней говорила.
У меня самой в осадке остались проблемы с отношениями и слишком много боли. Сложно будет мне потом любить мир и людей и прощать. Я видела свою миссию не только в том, чтобы ты меня в итоге ударил и обесценил. Ты был в моей жизни так недолго, всего две недели. Я испытала массу чувств: нежность, возбуждение, безумие, любовь, это было прекрасно и больно. Ты раскрыл мои уязвимые места, и я теперь, хоть и могу, но не хочу их закрывать. Я исчезаю, но я скучаю. Вернись, мой пирожок, мне одиноко без тебя».



                Николай


     Николай открыл глаза, и я немедленно заворочался в его сознании и принялся изучать забытую обстановку собственного дома. Парадоксально, но после двух трудных недель я не ощущал ни усталости, ни последствий коварного влияния «Грей гуся». Вселившись в Николая Семенова, я, как мне показалось утром, приобрел новое тело, свободное от алкогольного порыва, и спокойное сознание, не склонное к выходкам в стиле злосчастного Пирогова. Судя по количеству книг на полках, Николай Семенов не пренебрегает классической и восточной философской литературой, начитанный такой товарищ. На лоджии хранились беговые лыжи — вот это номер, уж не спортсмен ли мой Николай? Если приятель такой культурный и правильный, зачем гаденышу тогда впадать в психозы? Какие у него отношения с Лидией? Она что-то говорила про него, насколько я помню. А мне-то что? Уж не ревную ли я Николая? Было бы забавно.

      Где сейчас жена Николая? Ах да, этот ее второй телефон, ужасная смс: «Ты чудо, мне было хорошо с тобой». С кем она? Может быть, с настоящим Пироговым? Нет, не может быть, я путаю. Пирогов — друг Лидии, вероятно, пьяный уже, тревожащий официанток баров конфликтным поведением и непристойными запросами. Стоп! Почему он, собственно, должен пить и тревожить официанток? Я про него вообще ничего не знаю. Я — не он, ко мне лишь случайно попал его паспорт. Интересно, какой паспорт я предъявлял на таможне перед вылетом? Вопрос вопросов. Значит, я — Николай, но, решив, что я Пирогов, я решил напиться и укатить на Тенерифе. Но Пирогов, возможно, вообще не пьет. Вот бред. Я схожу с ума с этими двумя личностями. Но где жена Николая? Логично спросить у самого Николая, уж он-то должен знать. Я подергался в сознании. Николаю стало тревожно. Он вскочил, заметался по комнате, подошел к стене и ударился в нее лбом. Бум. Со стены упала фотография в рамке, а ведь на ней жена Николая, я так и не успел ничего рассмотреть.

      Ну вот, приехали. Где личность, где ум - там и проблемы. Думается мне, у Николая запущенный психоз, еще более выраженный, чем у лже-Пирогова, только тихий, загнанный глубоко внутрь. Что там обнаружила благородная Мария-психотерапевт? Кажется, родовую травму? Николай в глубине своего ума, в тех слоях нейронов, что находятся дальше, чем наше с ним безграничное сознание, считал себя не родившимся. Весь мир бедняга воспринимал в преломлении через образ матери, ее чувства и эмоции. Реальный мир был враждебным, но далеким, не актуальным, как для всякого младенца в перинатальном периоде. Образ матери защищал, создавал оболочку из приоритетов, мотивов и запретов. Но в то же время образ матери грозил неизбежным отсоединением и его нужно было любой ценой удержать. Цена же за удержание была неправдоподобно велика и угрожала жизни. Какой ребенок остается вечно под полной материнской опекой? Только больной, умирающий, нежизнеспособный ребенок. Искусственная нежизнеспособность и составляла центр ужасающего конфликта личности.

      Эх, Николаша, где же свобода? Где жаворонки во ржи? Где фуги Баха? Такое ощущение, что мы с тобой, приятель, погружаемся в психозы так же естественно и непринужденно, как выпивший сельский тракторист наступает сапогом на лепешку навоза. Запах свежего коровьего дерьма будет теперь всюду: и на танцах в сельском клубе, и дома на кухне. Кому все-таки принадлежит роковая родовая травма на самом деле? Мне или тебе, Николаша, друг по сознанию? Тут вопрос вопросов. Тайна египетских сфинксов. Честно надо признаться себе — варианты возможны. Но никакая океаническая психиатриса Мария не даст готового рецепта. Стоит ли попробовать и что стоит попробовать? Сакральнейший вопрос. Не обратиться ли нам с Николаем к тем толстым философским книгам, что стоят на полке? Я сформулировал желание и послал его в ту часть нейронов, где базировался обеспокоенный Николай. Бедняга подошел к книжной полке и выхватил наугад том, оказавшийся заумным исследованием китайского дзен-буддизма. Николай раскрыл книгу по середине и прочитал следующее:



          «Последователи дао! Если вы хотите обрести взгляд, соответствующий
          дхарме, то не поддавайтесь заблуждениям других. С чем бы вы ни
          столкнулись внутри себя, убивайте это. Встретите будду — убивайте
          будду, встретите архата — убивайте архата, встретите родителей —
          убивайте родителей. Только тогда вы обретете освобождение от уз. Если
          не дадите вещам связать вас, то пройдете насквозь, освободитесь и
          обретете независимость. В числе приходящих со всех десяти сторон
          обучаться постижению дао еще не было такого, который пришел бы ко мне
          независимым от вещей. Но я здесь с самого начала бью его. Если эта
          зависимость исходит от рук, бью по рукам, если она исходит изо рта, бью
          по губам, если из глаз, бью по глазам. Но еще не было ни одного,
          который бы пришел ко мне сам по себе освобожденный от уз. Все
          карабкаются вслед за бессмысленными выдумками людей древности…

          Буддийский монах Исюань, основатель школы Линьцзи (в японском варианте
          — Риндзай), проживавший во времена династии Тан (618–907)».


        Цитата попала в точку. Я включил на полную катушку титанический интеллект в попытке осознать сказанное мудрецом. Здесь не девичий лепет и не пьяная болтовня у стойки бара, сразу виден почерк старых мастеров. Конечно же речь не идет о буквальном убийстве, тем более что перечисленные персонажи: будда и архат, — лишь духовные сущности. Тут речь идет о другом — о привязанностях к чему бы то ни было: вещам, духовным ценностям, авторитетам, учениям, символам и даже к образам родителей. От привязанности не избавляются снаружи, никаким уничтожением объекта не сотрешь свою привязанность. Цепи можно разорвать только внутри, в сознании, где они и возникают. Я же вместе с бедным Коленькой привязался к образу матери смертельной хваткой, грозящей мне гибелью. Я должен освободиться.

         Я отчетливо осознал: внутренним диалогом счастья не построишь. Требуется действовать. Надо пытаться. Осознав, я немедленно издал тревожный сигнал в сознании Николая, как пароход гудит в тумане. Тот, подобно зомби, оставленный без моей дружеской поддержки, направился прямиком на кухню, выхватил из выдвижного ящика острейший кухонный нож made in Japan и, для начала, надрезав левое запястье, выпученными глазами уставился на рисунок пижамы внизу живота. Темная кровь струйкой потекла на голубой кафель. Николай принялся стягивать штаны. Я заорал, что есть силы в голове Николая:

— Нет, не так это надо делать, брат!

       Николаша прислушался и, как был в полосатой пижаме, открыл окно и прыгнул навстречу морозному утру. Вот так сюрприз! Ура декабрь, я твой пассажир!
Радоваться, впрочем, было рано. Бедный Коленька так ушел в себя, бедолага, что не допер своим сознанием: квартирка-то была на втором этаже. Приземлились мы с ним удачно, прямехонького в сугроб, что наметают дворники, расчищая тротуар. Николай только ногу немного подвернул. Осмотрелся он диким взглядом по сторонам, вынул из кармана пижамы невнятную тряпку, перевязал запястье и сказал себе: «Не так это надо делать, брат!» Произнеся сию бессмыслицу, рванул Коленька, как безумный, вопреки доводам разума и моим просьбам, в пижаме и тапочках, к продуктовому магазину, располагавшемуся напротив.

      У магазина в такую рань толклось уже три-четыре олигофрена агрессивного вида, в мятых пятнистых хламидах, мрачные, синие с устатку, один краше другого, зайчики. Николай подошел уверенно и выкрикнул с ходу:

— Ну что, пацаны, помахаемся?

       Отреагировал только один из четверых, что казался потолще и посерьезнее. Он на глазах начал заводиться, как игрушечный мотоцикл на батарейках. Однако мы с Николаем контролировали обстановку великолепно. Эх, улица, нам ли не помнить твоих уроков? Николай приблизился к толстяку вплотную, прижался к нему всем телом, как в танце, обхватив за талию, и, удерживая правой рукой запястье придурка, блокировал удар. Затем он прошел с озадаченным недоумком шаг вперед, толкая грудью тело партнера, как в танго. Оценив боковым зрением всю сцену со стороны, Николай нащупал левой рукой полупустую поллитровку в кармане пятнистой хламиды толстяка, выхватил ее и саданул с разворота по лбу дебила, стоявшего сбоку.

       Без всякой паузы Николай толкнул руками противника в грудь и, пока тот замахивался, упал на землю и рванул руками ноги толстяка на себя. Ошалевший жирдяй рухнул навзничь, сбив затылком урну, переполненную пустой пивной тарой, и притих. Стукнутый по лбу лось уже скакал прочь с места драки, матерясь как потерпевший. За ним уносился, стуча копытами о лед, второй лось - поменьше.
Николай встал и посмотрел в глаза оставшемуся четвертому олигофрену. Тот выглядел на удивление спокойным.

— Не буду я с тобой махаться, настроения нет. Если пропеллер в жопе с утра, пошли к «Радуге», там митяевские сейчас гудеж ночной заканчивают, как раз их и застанем, — произнес олигофрен.

— Пошли, — не раздумывая ответил Николай, — только накинуть надо что-то.

Николай нагнулся и стянул пропахшую водкой, чесноком, хлебом и квашеной капустой засаленную пятнистую хламиду с толстяка, отдыхавшего в полной отключке у урны. Нацепил на себя и полетел на крыльях адреналина вслед новому другу к бару «Радуга».

      Митяевские действительно обретались после ночного отрыва у входа. Только уж больно в невменяемом виде пребывали ребята: двое пытались прикурить, но не могли даже зажигалку поднести к сигарете, третий прислонился спиной к стене и мычал, как теленок. Капец, не подходят для дел митяевские: измельчали, подлецы, аж ботва обвисла.

      Зашли с досады в бар — там уже протирали стойки пред закрытием, влили в себя по-быстрому стакан-другой паленой дряни и выкатились на улицу. Принялись слезно прощаться, как братья по оружию, сроднились два идиота: Коленька в пижаме и синий небритый олигофрен.

      Жаль, я не мог попрощаться с Коленькой, надоел он мне — паленая пакость из «Радуги» уже всосалась в кровь и приносила плоды. Коленька выкатил глазища, ринулся на шоссе и бросился наперерез синему утреннему троллейбусу, подлетавшему по ледку к пустой остановке. Я не успел отреагировать. Наступила полная темнота.


                Больница

          Николай Семенов очнулся, и я вместе с ним в его мятежной голове. Положение горизонтальное, полумрак. Душновато, слышен шум дождя за окном, но окна не видно за плотными шторами. Такие могучие шторы бывают только в отелях. По мелким признакам я и понимаю обычно, куда судьба затащила меня.
Действительно, серая реальность прорисовалась типовым номером: стеклянный столик, телефон, кровать, шкаф, зеркало. Но было кое-что еще, намекающее нам с Николаем, что мы не в отеле. Попискивающие приборы, капельница, шланги у изголовья. Шум дождя издает кислородный компрессор. Очередной капризец восприятия. Нет, мы не в отеле, мы в больнице, дорогой мой Коленька, Николай. Попискивает тревожно кардиомонитор. Левая рука забинтована, в правой капельница, болит колено. На затылке и на лбу ощущается пластырь. Семенов жив и я вместе с ним.

       В палату вошла худенькая медсестра. Странное дело — сколько Николай ни всматривался в медработницу, приподняв голову с подушки, никак не мог разобрать лица. Белый халатик виден отчетливо — каждая ниточка, нескромный вырез на плоской груди, а вот вместо лица — расплывчатое пятно. Дефект резкости восприятия.

— О, прекрасно! Вы очнулись! Как вы себя чувствуете? — спросила медсестра.
— Не очень… — ответил Коля.

— Меня зовут Ирина, я ваша медсестра, Вас доставили вчера утром, вас сбил троллейбус. Немного повреждено колено, открытая рана на затылке, легкое сотрясение и глубокий порез на запястье. Очевидно, порез вы сами себе устроили…

— Да, — отвечаю я за Колю, — кухонный нож я помню отчетливо.

— Мы связались с вашим лечащим психиатром, он приедет к вам сегодня, вам нужна помощь.

— Вы связались с Марией? — удивляюсь я.

— Нет, мы вызвали вашего врача, профессора Олега Исаевича Йолкина, — пугается почему-то Ирина. Он уже скоро приедет.

— Приедет сюда? Зачем? — интересуюсь я.

— Оказать вам помощь, — испуганно шепчет Лидия.

— Вы думаете мне можно помочь? Кстати, мы с вами нигде не встречались?

— Тихо, молчите, шепчет Ирина и целует меня в лоб.

       Я ненадолго отключился в полудреме. Когда я очнулся, как по волшебству в полумраке номера появился импозантный мужчина в строгом сером костюме, при галстуке, белый халат накинут на плечи, на ногах, поверх ботинок, синие бахилы. Очень он показался мне знакомым этот мужчина. Где я его видел? Причем недавно. Немного небритое лицо, глаза не лишенные искры интеллекта, высокий рост, атлетическое сложение. Боже мой! Я его знаю. Но кто он? Ох, мамоньки родные, где память? Сознание Коли разорвалось в мелкие клочки. А, мое сознание описало в воздухе несколько фигур высшего пилотажа и застыло. Что тут, японские боги, происходит?

        Мужчина в костюме подошел к моей кровати, присел рядом на стул, положил большую, сильную руку мне на плечо и с волнением в голосе произнес:

— Ну, здравствуйте, Мария, мне очень жаль, что все так вышло…

— Мария? Так меня еще никто не называл, — пробормотал Николай.

— Я беспокоился о вас, Мария, вы мне дороги.

                Профессор

      Меня зовут Олег Исаевич Йолкин. Я врач-психиатр, работаю в 15-й городской психиатрической больнице уже много лет. За годы работы я сталкивался с десятками сложных случаев. Но, пожалуй, интереснейшим пациентом моей практики за последние годы стала Мария Бах. Мария обратилась ко мне около года назад по знакомству, ее рекомендовала моя жена Антонина. Поначалу проблемы Марии не казались мне серьезными. Тривиальный случай психоневроза, сложности межличностных отношений. Я устроил Марии сеансы психотерапии два раза в неделю по полтора часа, применив метод усиления акцента взаимоотношений, и постарался вскрыть ее детские психические травмы. Последние оказались в области типичных комплексов Электры.
Вот вкратце ее история. Ощущая с раннего детства недостаток любви со стороны родителей, Мария, как и многие другие дети, пыталась сфокусировать внимание на себе различными манипуляциями, но не могла добиться своего. Родители были заняты семейными ссорами и отдавали гораздо больше своего тепла младшей сестре Марии. В период начала пубертатного периода, Мария, ощущая свое созревание и неосознанные, невыраженные порывы влечения, попыталась использовать новые для нее качества для манипуляции вниманием отца. Между ними произошел некий, впрочем весьма безобидный, эпизод, значение которого было значительно преувеличено расстроенной психикой девочки. Это послужило основой нарастающего конфликта.

    Позднее, испытывая комплекс собственной внешности, Мария влюбилась в одноклассника, сбежала с ним из дома и попала под дурное влияние улицы. Ранний алкоголизм, развитие психоза, острая зависимость от секса — всё это усиливало расстройство, но, наконец, Мария повзрослела. Она вышла замуж, успокоилась внешне, прошлое было вроде бы забыто. Она прожила много лет в обстановке фасадного благополучия. Однако новая стадия конфликта настигла женщину в тот момент, когда та захотела завести ребенка. Проблемы со здоровьем, приобретенные в юности, давали о себе знать, и психоз вырос с новой силой.

     На моих сеансах Мария обнаружила незаурядный интеллект и эрудицию, в том числе в области психиатрии и философии сознания. Впрочем, начитанность только мешала ей встать на путь исцеления. Настоящие проблемы начались в тот момент, когда у Марии, как это иногда случается, возник эротический перенос в отношении меня, ее лечащего врача. Само по себе такое случается, и есть надежные методы противодействия усилению этого явления. Но я упустил начало процесса. К тому же очевидный прогресс на пути моего метода акцентирования взаимоотношений скрыл от меня суть проблемы.


     Кроме эротического переноса я непрофессионально допустил излишнюю персонализацию Марии на уровне ее внутреннего голоса. А произошло это так. На одном из сеансов Мария сказала:

— Профессор, наша терапия в виде акцентирования взаимоотношений зашла так далеко, что я нестерпимо скучаю без вас в перерыве между сеансами. Чтобы заполнить паузы, я включила внутренний голос, голос психотерапевта внутри меня. Он похож на вас, такой милый. Я беседую с ним вечерами. Он сообщает мне всё то, что могли бы сказать вы сами, или даже больше…

— Что ж, это неплохо, — прокомментировал я, — вы, очевидно, идете навстречу терапии. Вторичный образ и его персонификация — возможный вариант развития. Главное — не заиграться…

— Вы знаете, иногда я меняюсь с этим голосом местами, как бы он — это я, а я — это он. То есть я становлюсь Марией-психотерапевтом, а голос становится моим неразумным пациентом-мужчиной, похожим на вас. Я так вдохновлена! — продолжала Мария.

— Не увлекайтесь, дорогуша, это опасно! Персонификация может создать ложную личность, — предостерег я Марию.

О, если бы я знал, к чему всё это приведет! Кризис произошел неожиданно для меня. Однажды поздно вечером Мария внезапно появилась у нас в клинике. В ту ночь я дежурил по больнице, мне помогала Лидия — моя ассистентка. Мы были вдвоем во всем отделении и сконцентрировались на важной для нас обоих беседе. Внезапно в дверях возникла, как привидение, стройная фигура Марии. Она была одета легко для зимы: полупрозрачная шелковая белая блузка, изящные брюки и тоненькая курточка из блестящего материала, накинутая на плечи, в руках какой-то нелепый оранжевый чемодан. Мария вся дрожала, прекрасные черные глаза сверкали гневом.

— Мерзавец, дрянь! — воскликнула она.

— О ком вы говорите? — удивились мы с Лидией одновременно.

— Мой муж Николай, я нашла у него второй телефон! Он пишет смс какой-то новой неизвестной твари! Это после того, как я уже почти смирилась с его Юлией, думала, ну, пусть поразвлекутся. А он!

— Кому же он пишет смс? — поинтересовался я.

— О, если бы я знала! Я разорвала бы ее на куски. Впрочем, у меня есть ее номер, я захватила телефон. Я наберу и вычислю эту мразь! Я вырву ей глаза с корнем! — кричала Мария.

— Олег Исаевич, можно я уже пойду, у меня там дело есть, — промямлила испугано Лидия.

     Я отпустил смущенную ассистентку, взглянул внимательно на Марию. Она была чудовищно хороша в эту минуту в своем гневе, но, по-видимому, уже изрядно пьяна. Свобода, величие, раскованность так и проступали во всем ее облике. Это привлекало необыкновенно. Я пришел в волнение. Мария была не просто привлекательной женщиной, но незаурядной, глубокой чувственной натурой, поставленной судьбой в такую тяжелую ситуацию. Я попытался ее успокоить, но безуспешно. Мария сбивчиво что-то объясняла. В руках у нее был какой-то пакет. Я не сразу всё понял. Оказывается, в пакете лежали туристические путевки на остров Тенерифе, которые она приобрела и себе, и мужу недавно, в надежде, что отдых на океане укрепит семью. Но теперь всё пошло прахом.
Мария металась по ординаторской, как пантера, затем она бросилась в мои объятия. Впилась губами в меня, принялась срывать с себя одежду. У Марии случился приступ какого-то остервенения. Я призывал на помощь ускользающую мысль о профессиональном долге… Это было почти невозможно. Порыв страсти охватил нас, я потерял контроль над собой и ситуацией… Декабрьская ночь увлекла меня в пропасть…
Позже в дверь постучала Лидия:

— Олег Исаевич, с вами всё в порядке?

— Да-да, я сейчас, — ответил я изменившимся голосом.

Мария отреагировала на мой голос, вскочила как безумная, накинула второпях кое-как одежду, забыв, кажется, нижнее белье на кушетке, и выбежала как полоумная за дверь со своим нелепым чемоданом в руках.


     На следующий день я узнал, что Мария улетела одна на Тенерифе. Она звонила мне оттуда. Обычно звонки раздавались поздно ночью. Мария была в пьяном, невменяемом состоянии. Речи ее были бессвязны, носили ярко выраженный бредовый характер. Я улавливал пугающие признаки раздвоения личности. Мне показалось, что бунтарская, разгульная сущность Марии персонифицировалась в мужской образ, и этот мужской образ Мария примерила на себя как свою новую личность, вытолкнув разумную Марию-женщину в статус внешнего собеседника. Это было кошмаром! Мария по сути разговаривала лишь сама с собой, я терпеливо слушал, просил ее прийти в себя и остановить употребление алкоголя. Так продолжалось две недели.
Мария уговорила меня по телефону встретиться с ней по ее приезду, и я (никогда себе не прощу этого) согласился на встречу вне рамок рабочего процесса терапии в отеле, где она собиралась остановиться. Мне было ее жаль, меня неудержимо влекло к ней как к женщине, и, главное, я понимал, что ее приступ не остановить без серьезного вмешательства. Я планировал госпитализировать ее к нам в больницу позднее, но без применения принудительных методов. Моим планам не суждено было свершиться. Вовремя нашей встречи Марии стало хуже. Она сбежала утром. Весь день где-то пропадала. Ночью снова объявилась уже у меня дома (благо жены в тот день не было) и снова сбежала. Я был очень расстроен и взволнован.

     Наутро третьего дня мне позвонили из отделения травматологи одной из платных больниц, куда поступила Мария, к счастью, с незначительными травмами. Женщина была в бреду, что озадачило лечащего хирурга. Мария упорно называлась именем своего мужа Николая Семенова. По-видимому, после травмы она снова ошибочно сменила персонификацию и приняла образ мужа за свою личность. Я немедленно отправился к Марии.

                Мария


          Была поздняя ночь, больница замерла в тишине перед беспокойными утренними часами новой смены. Медсестра Ирина дремала, положив голову на стол в ординаторской. Профессор Йолкин ушел домой к жене Антонине, закончив длинную тяжелую беседу с Марией, обещав вскоре зайти еще. Мария долго рыдала в кровати, не могла остановиться. Наконец она встала, подошла к зеркалу и посмотрела на себя, а я посмотрел вместе с ней. Из зеркала удивленно выглядывала заплаканная, растерянная, потерявшая себя женщина в больничной полосатой пижаме, с трогательным детским лицом и искрой интеллекта в глазах, черных, как кожа дельфина. Насмотревшись вдоволь, Мария подошла к окну и села на широкий подоконник, прижав по-детски колени к подбородку.

          Я смотрел в темноту зимней ночи вместе с Марией и обдумывал свое положение холодным, проницательным умом. Вот оно как сложилось: я не Пирогов и я не злополучный Николай, выпавший по случаю из окна. А теперь я — Мария Бах. Задача всё усложнялась, черт возьми. Но я не сдамся. Должен быть разумный выход из первой перинатальной матрицы. Мне уже не привыкать. Не век мне быть пассажиром. Настала пора проложить путь освобождения от привязанностей, как повелел мне мудрый буддийский монах Исюань.

           Я заворочался в сознании Марии и дал ей условный сигнал, понятный лишь женщинам в их особенном состоянии. По счастью, Мария немедленно и правильно распознала его. Мария улыбнулась, наверное, первый раз за год той блаженной улыбкой, что раскрывает всю глубину торжества и умиротворения, доступных лишь будущей матери в ту секунду, когда она первый раз осознает себя таковой. Между мной и Марией быстро устанавливалась тонкая и нерушимая связь. Сознание Марии пришло к удивительному и мгновенному умиротворению, любви и счастью, впрочем, поставившему ее в несколько невыгодное положение по отношению к моему титаническому интеллекту, остававшемуся холодным.

           Мария встала, осмотрела шкаф, увидела там нелепый оранжевый чемодан. В чемодане, небрежно уложенные, лежали ее вещи: косметичка, брюки из тонкой шерсти, белая шелковая блузка, рыбья чешуйчатая курточка и лакированные туфли на небольшом каблучке — почти всё, что было нужно. Мария скинула пижаму. Надела брюки и блузку на голое тело, накинула куртку, ловко наложила лаконичный макияж на лицо, взяла чемодан и вышла за дверь. Она пересекла длинный коридор и выбралась чрез пожарный выход на улицу.

            В ту минуту я ощутил себя вытолкнутым на темную сцену улицы одиноким существом в роли пассажира. Что принадлежит мне в мире? Ничего, ни один атом, включая те, что составляют тело и мой беспокойный ум. Я ощутил всей глубиной сознания режущую взгляд иллюзорность окружающей реальности и виртуальность того, кто переживает ощущение иллюзорности. Я превратился в свидетеля собственного существования, воспринимающего как сон всё, что вокруг, и всё, что внутри меня.

       Я питался, как вампир, любовью Марии ко мне, оставаясь не привязанным к ней и осознавая, что горизонт свободы приближается. Любовь Марии росла с каждой секундой. Мария нашла себя во мне и потеряла себя в любви. А я, наконец, нашел решение, отыскал искомый выход, подобрал ключ к детской травме, нашел ответ на мучительные вопросы. Пока я — часть Марии, часть ее сознания и часть ее тела, самая сокровенная часть, самый дорогой сердцу пассажир. Но я должен выйти на волю в один прекрасный день. Спустя положенный срок я должен родиться и сделать первые робкие шаги в этом удивительном мире. И Мария поможет мне в этом, отныне материнство — ее единственная цель. А я буду бесконечно свободен, свободен от Марии, прежде всего. Она, поглощенная счастьем и любовью, еще не осознаёт, что моя единственная цель — освобождение от уз. Наши пути разойдутся, так должно быть, но сейчас мы вместе.

                «Если не дадите вещам связать вас, то пройдете
                насквозь, освободитесь и обретете независимость».

        Я пока плохо осознавал, где нахожусь. Но это меня совершенно не пугало. Я знал, куда направиться. Для начала я оглянулся по сторонам, вонзился взглядом в темноту улицы. Пронизывающий холод резал лезвием по голым ногам сквозь брюки из тонкой шерсти. Сырая морозная ночь покрыла асфальт и деревья льдом, хрустевшим под ботинками, как битое стекло. Ветер остервенело обдувал лицо, мешая вдохнуть. Улица пустынна, как бывает в Москве только под утро, перед тусклым зимним рассветом. Ведь я в Москве? Где же еще можно найти такие наросты липкой серости? Незнакомый райончик, старый. Кирпичные дома с черными глазницами окон казались вымершими. Легкая рыбья курточка нараспашку не только не согревает, но и сама дрожит от холода каждой чешуйкой. В правой руке зажата пластиковая ручка нелепого оранжевого чемодана на колесиках. С такими принято путешествовать на самолетах.


       Ага, значит мне предстоит лететь! В минуты прозрения по косвенным признакам понимаешь, чего требует судьба. Ощупав карманы куртки, я обнаружил один заграничный паспорт — с размытой фотографии улыбалось знакомое, красивое и беззащитное женское лицо, имя и фамилия Мария Бах. В паспорте вложена реклама туристической фирмы «Океан» — отдых на Канарских островах. Фото знакомой дамы в строгом костюме, устроившейся кокетливо на подоконнике в луче света. Стройное колено в чулочке прижато к подбородку. Трогательный и пронзительно-детский взгляд черных, как кожа дельфина, глаз сквозь очки. Офис туристической фирмы располагался в аэропорту. Удачно. Телефон с кредиткой, спрятанной в чехле, на месте, в кармане. Определиться бы с движением, а там всё наладится, по обыкновению.

        Грязноватый автомобиль с шашечками на крыше как по волшебству возник в предрассветной мгле. Старая «девятка», стекло в трещинах, значительный кусок бампера отгрызен силами мирового зла. Мария подняла руку, машина остановилась. Она открыла дверь, и я заглянул внутрь.

— Куда едем? — хриплым голосом спросил водитель.

— Определимся, родной, — ответила Мария за меня, подмигнув.

— Садись, подвезу, я такси, — гордо произнес водитель.

Мария закинула чемодан назад, опустилась на переднее сиденье, захлопнула дверцу, в боковой полке загромыхала литровая бутылка «Смирновки». Отпито где-то на треть.

— Ты что, всё квасишь за рулем, друг? — спросила Мария, смеясь.

— Нет, это я так, уважаемая, на случай, если прижмет к обочине, — пояснил водитель, — пока покурил только, — добавил он, улыбнувшись, — покурил и поехал себе, а бутылка — если заколбасит.

Я присмотрелся. Водила одет не по сезону: поношенная белая пижамка в синюю полоску, войлочные тапочки. Лицо небритое, синее, уставшее. Руки с татуировками. Хорош бродяга. Меняет пижаму третий раз. Да и пассажир не прост.

— Так куда жмем? — уточнил водила.

— Шарик, терминал «Е», — сказала Мария, улыбаясь обворожительно. Впереди нас ждал перелет, океан и свобода. Океан.


                Эпилог


Я бегу по песку вдоль берега океана: мальчик похожий и не похожий на остальных детей. Мое сознание – мудрость столетнего седого старика и неопытность неродившегося младенца. Мария любит меня и ловит каждое мое движение, как откровение небес. Она считает меня своим малышом. Но моя настоящая мать – вечный поток космического единства, рождённого пустотой. Моя мать – океан. Мое тело бежит по берегу, а мой разум еще не родился и не родится никогда. Таков мой выбор.

        Все люди вокруг радостны и веселы как будто празднуют наступление весны, а я один спокоен и безгласен. Все люди идут по пути, ведущему их к цели, лишь у меня нету пути, я пришел. Мне некуда идти и некуда возвращаться. Я уже здесь, я уже сейчас — в утробе великой матери- жизни. У всех людей как будто излишек мысли, лишь y меня одного недостаток. Мой разум неразвит, как у младенца и мудр, как у старца. Во мне все перемешано и ничто не имеет значения. Все люди прозрачны, а я один темен, как ночное небо. Все люди отчетливы и ясны, я один скрыт и неявен. Я колыхаюсь, как океан. Я парю в пространстве и мне негде остановиться.[1]

      Я прыгаю в воду, погружаюсь на дно и открываю глаза. Вода прозрачная, я парю в лоне океана, мне легко, мне не надо заботиться ни о чем, мне не надо даже дышать — безграничный океан дышит вместо меня и я живу в нем, живу его жизнью. Океан огромен, он сливается с небом и он пребывает в пустоте неба так же, как я пребываю в воде. Душа неба вливается в меня живым потоком каждую секунду. Сквозь прозрачную границу воды, как в зеркале, я вижу Марию. Она бежит ко мне с испуганным лицом. Сейчас она наклонится и вынет меня из воды. Так и должно быть. Я позволяю вынуть себя, но остаюсь в океане навсегда.

Примечания:

[1] Аллюзия с текстом «Дао дэ цзина» («Каноническая книга Пути и его Благой Силы»).

----
Нью-Йорк, 2019


Рецензии