Теорема Пуанкаре ч. 7, 8, 9

Начало см. http://www.proza.ru/2019/02/07/490
Предыдущая глава см. http://www.proza.ru/2019/03/04/950

                Лекции закончились поздно. Уличные фонари с трудом разгоняли сумрак, в окнах двух-трехэтажных домов горел свет, протягивая к прохожим свои теплые ладони и бросая отсветы на тротуар. Сильный порыв холодного ветра, швырнув в глаза пыль, заставил Александра Станиславовича зажмуриться и повернуться лицом к входу в институт, из которого только что вышел. Протер глаза, в который раз уже окинул взглядом трехэтажное здание, когда-то бывшее женской Мариинской гимназией, сверху донизу густо увитое виноградом. Даже сейчас, когда почти все листья опали, и лоза обнажилась, причудливый рисунок ее темных веток украшал фасад. 
                Поежившись, подняв воротник плаща и засунув руки в карманы, профессор направился в сторону Немана. Много лет в любую погоду он возвращался домой пешком, выбирая улочки, где сохранились старинные дома с резными деревянными дверями, коваными балюстрадами балконов, а во дворах на веревках круглый год сушили белье.
                Почему-то его привлекало это сочетание будничной житейской простоты с благородным силуэтом Фарного костела, зеленые купола которого высились впереди, видные издалека. Впрочем, сейчас Александр Станиславович шагал, не глядя по сторонам. Сутулился, вытаскивал из карманов озябшие руки, потирал лоб… Пытался думать о работе, сожалея, что намеченная встреча с аспирантом опять не состоялась: парень способный, но последнее время мало занимается наукой – вроде болеет мать и необходимо подрабатывать… 
                А память упорно возвращалась в прошлое, пришедшее одновременно с мыслями «о деталях движения». Да еще эта пыль… Старый профессор усмехнулся: в его возрасте любая мелочь становится катализатором памяти.

                Как давно он не вспоминал слегка раскосые черные глаза, тонкий прямой нос, красиво очерченные бледные губы… А когда-то облако густых каштановых волос, окружавшее почти классический профиль, преследовало его каждую ночь, стоило только закрыть глаза… Правда, обычно волосы были уложены в тяжелый узел на затылке, как и положено строгой молодой преподавательнице: Аннет не часто разрешала себе распускать их. 
                Но в ту ночь, в своей комнате, она вынула шпильки, и волны волос словно даже с облегчением покатились по узким плечам на прозрачную шелковую сорочку… Холодными, не успевшими согреться после улицы руками Аннет расстегнула на нем рубашку и, не удержавшись, вскрикнула: левая половина груди была исчерчена безобразными шрамами.
                – Боже мой, Алекс, я думала, это единственный след войны, – она осторожно прикоснулась к шраму на лице, перечеркнувшему глаз. – Это тогда же?
                – Да.
                – Бедный мой мальчик. Какой ужас эта ваша война. Зачем ты участвовал в ней?
                – Ты не поймешь, – от смущения получилось много грубее, чем он хотел.
                Алесь попытался запахнуть рубашку, но она прижала его ладонь к своей щеке, потом поднесла к губам, поцеловала:
                – Не могу поверить, что такая тонкая, изящная рука могла держать оружие, стрелять…

                Он промолчал. В тот момент это и правда казалось лишь страшным сном.

8

                Март то поливал кубанские станицы дождем, то посыпал снегом. Вот уж и Масленицу отгуляли. Блинами объелись – чуть животы не полопались, напились так, что Митька, вернувшийся с западного фронта одноногим, да старик Никифор в Бейсужеке утонуть умудрились. Речка-то тихая, спокойная, даром, что извилистая, а вот поди ты… Что уж там станичники не поделили – лишь богу известно, только нашли их, схватившихся за грудки, на отмели ниже по течению. В Прощеное воскресенье, ясно дело, друг перед дружкой повинились, залили прощение самогоном, а как пост настал – пригорюнились… Пахать скоро, но у кого не было землишки до войны, у того и не прибавилось. У иного героя – грудь в крестах, а земли – с пятак, другой и вовсе – всю жизнь в долгах…
                Мрачный бродил Кочубей по улочкам станицы, спускался к реке, вновь поднимался на высокий правый берег… Все было не по нему в этой новой жизни, которая на поверку ничем не отличалась от старой. Вот ведь, даже река, что текла мимо станицы называлась: «Бейсужек Правый»… Сердце сводило, так хотелось и ему правым быть, да лишь в старинных казачьих напевах о воле та правда была, а  в жизни – вроде и совсем не осталось. Кулаки сжимались, чувствовал силу в себе за правое дело постоять, понадобится – и жизнь отдать, лишь бы вовек больше никому кланяться не пришлось.
               
                – Покуда ты, Алесь, у Наталки блины трамбовал, я на Тихорецкую подался.

                Они специально пришли к Бейсужеку, чтобы никто не помешал разговору; присели на старую расщепленную иву, на которую Кочубей когда-то любил взбираться, выкладывая ей свои мальчишеские горести. С тех пор корни подмыло, и дерево низко склонилось над рекой, почти касаясь ветками воды. Насколько хватало взгляда, берега густо поросли камышом и кустарником, дальше на левом берегу открывалась глазам бурая, еще зимняя степь, но кое-где уже проглядывали желтые пятнышки то ли горицвета, то ли звездочки гусиного лука, обещая в скором времени разлиться красочным половодьем цветущей степи.

                – Там-то, на станции, солдат да казаков – тьма-тьмущая. Гуторят, енералы на Екатеринодар войска ведут, большевики вроде там засели. Прицепился ко мне, значит, офицеришко: «С нами, казак, пишли». Я ему раз: «Уступи дорогу», другой, а он все одно «Пишли да пишли против красной сволочи». Осерчал я, Алесь, и рубанул его…

                Кочубей с сожалением вздохнул, но тут же крепко сжал губы, отметая любые сомнения.
               
                – Они супротив меня, конечно, вызверились, а подойти боятся: ясно, уж двух-трех еще рубануть успею… Я, не поворачиваясь, потихоньку отступаю, и шепотом почти: «Братцы, хто желает без енералов к лучшей жисти иттить? Ступай до меня, в мой отряд, разом пойдем нашу правду шукать!» Что думаешь, Алесь? Добра сотня набежала, да за спиной встала. С оружием, главно дело. Один даже трофейный ручной пулемет приволок, видать, с западного фронта солдатик. Распустил я их покедова, по домам распрощаться да продовольствием обзавестись. А завтра поутру, решено уже, пойдем на подмогу Екатеринодару. Что толковать, у меня с энтими енералами, юнкерами, да кадетами – разные пути-дорожки.

                – Как же против своих-то, Иван Антонович? – голос Алеся дрогнул. – Офицер ведь тот русский был.
                Кочубей с такой силой стукнул кулаком по стволу ивы, что она зашаталась.
                – Мабуть, они тебе, Алесь, и свои, гляди сам.  А мне… оглянись-ко назад, хаты видишь?
                Почти от самой реки тянулись ровные, широкие улицы станицы. Вдоль улиц – казачьи подворья.
                – Вот там, где хаты из самана да камышом или соломой крыты – там верно, мои живут. А хто в хоромах из кирпича и крыша железная – с теми еще разбираться треба: свои али чужие… Ведаешь, Алесь, мне солдат ерманьский, больш свой за энтих важных енералов... Невжо ты взаправду мыслишь, что я для них своим могу быть? – Кочубей длинно выругался. – Я царя не трогал, сами скинули, а тапереча моей саблей на яго место пробиться хочут.
                Вздохнул:
                – Я, тебя, Алесь, не неволю. Не хочешь со мной – оставайся тут.

                В бурке, надвинутой на глаза папахе Кочубей казался бы нахохлившимся ястребом, если б не свисающие с дерева ноги в чириках – галошах, надетых из экономии взамен сапог на толстые чесаные носки, в которые он заправил шаровары.
                Алесь, не выдержав, усмехнулся, глядя на чирики будущего командира сотни, вздохнул:
                – Что же мне, к Натальи в примаки идти? Придется, видно, с вами, Иван Антонович. Авось, Господь упасет от большого греха.
                – Это да, я подметил: Наталка на тебя глаз бросила, – Кочубей тоже улыбнулся, светлые брови сошлись на переносице. – Только и не мечтай. Даже если ты ее снасилуешь, все одно атаман дочь за голоштанного не отдаст. Да ты ведь и не смогешь, против воли ее, верно?
                – Ну вас, Иван Антонович, – зарделся Алесь.
                – То добре. До завтрева, – Кочубей легко спрыгнул с дерева и зашагал, не оглядываясь.

                ***

                От станицы до Екатеринодара девяносто верст с гаком. Для хорошей лошади – четыре часа хода. Под проливным дождем, когда всадники съеживаются под башлыками, а копыта коней чавкают и скользят по грязи – конечно, больше, но эта беда – полбеды…
                Армия Корнилова окружила Екатеринодар, отрезая отход красным, и не давая подойти свежим силам. Напрасно Кочубей со своей сотней искал щель: пройти к городу без боя не представлялось возможным, а рисковать людьми Кочубей не хотел: «Ще навоюются»…
                Собрал казаков:
                – Поскачем на Пашковскую. Рты – на замок, не спеша, мабуть, к белякам на подмогу пришли. А уж как пройдем скрозь станицу, тут галопом до красных.
                – Красные нас и постреляют, – пробурчал пожилой солдат в обмотках и выгоревшей шинели со споротыми погонами. Лошаденка под ним была худая, и выправкой казачьей не отличался, но лежащий на коленях ручной пулемет Максим вызывал уважение. – Откуда им знать, что на помощь к ним идем?
                – Це верно, только у меня сюрприз заготовлен. Вот, баба всю ночь шила, – Кочубей хитро улыбнулся и показал из-под башлыка кусок красной материи, – знамя мы им покажем…

               
                Получилось не совсем так. Белые ли, квартировавшие в Пашковской заподозрили неладное, или сами станичники решили проучить чужаков, рысью проскакавших по станице, но не успела сотня Кочубея миновать околицу, вслед сухо и часто затрещали выстрелы. Лошадь под пожилым солдатом споткнулась, упала, он скатился с нее, не выпуская из рук пулемет.
                – Помогай, браток, – крикнул скакавшему рядом Алесю, – в плечо мне угораздило.
                Алесь спрыгнул с коня, попытался достать из притороченной к седлу сумки бинт, но солдат остановил его крепким матом:
                – Некогда перевязывать, стреляй, браток, я помогу.
                Пули свистели и ложились рядом, взрывая фонтаны грязи. Сквозь взвесь дождя, грязи и пота, застилающую глаза, Алесь увидел, как кто-то невысокий в офицерской шинели целится из револьвера прямо в него, и нажал на спуск пулемета. За упавшим офицером показался строй всадников, пытающихся обойти с флангов отряд Кочубея.  На всю оставшуюся жизнь Алесь запомнил: у них было одно на всех то сосредоточенное выражение лица, какое бывает, когда человек занят работой…
                – Стреляй, браток, стреляй, – шептал солдат рядом.
                А потом наступила тишина.

9

                Каждый раз, когда Алесь открывал глаза, над ним совсем низко нависал беленый потолок, потом на потолке появлялась Наталья с блестящими глазами и косой, прикрытой наспех ярким платком. «Рай», – вздыхал Алесь и возвращался в небытие, пока однажды вместо Натальи над ним не повисло круглое, белобровое лицо Кочубея.

                – Очухался, чертяка, – Кочубей так крепко стиснул в объятиях, что Алесь едва опять не потерял сознание. – От, як це добре.
                Усталое лицо Кочубея сияло искренней радостью, а в хате, проникая в самое сердце, звучал тихий женский смех.
                – Я же как твоего коня углядел, сразу сотню назад повернул, да тольки вас с Демьянычем уже порубали казачки. Я и как кличут-то его не ведал, тольки когда хоронили – в схованный на груди узелок глянул. Чтоб, значит, на кресте, все как надо отписать… Он, когда упал, частично тебя своим телом прикрыл. Мабуть, он тебя, Алесь, и выратовал. Изрубили его беляки, почитай, на куски, бутто собаку бешеную, а тебе, видать, уже по скользящей попало. Да и того хватило. Вторую седьмицу тебя Наталка  выхаживает, своим человеком сказалась, даром что атаманская дочка. А ты, вредина, глаз приоткроешь – и опять в беспамятство… И то сказать: почитай десяток рубленых ран... Добре, что хоть глаз видит, а на шрам - ще поглядишь, як девки клевать станут...

                ***

                Поезда ходили редко и без расписания. В ожидании, Алесь с Кочубеем зашли в студию фотографа.
                Старик в телогрейке, с рыжими обвисшими усами засуетился:
                – Господа, – осекся под жестким взглядом Кочубея, – простите, товарищи военные. Извольте, в лучшем виде запечатлею для будущего. Этого молодого человека? Прошу, прошу, товарищ… Боже мой, сколько нашивок на рукаве, сколько ранений, а ведь совсем юноша, простите меня старика. Вот, если позволите, для солидности, предложу вам еще сигару. Давно берегу, но для такого клиента – ничего не жаль.
                – Бери, Алесь, – хохотнул Кочубей, – николи сигар не курил. Испробовать треба.
                – Как прописать имя клиента? – старик подобострастно согнулся.
                – Алесь…
                – Антон, – перебил Кочубей, внимательно, с намеком глядя Алесю в глаза, – Антон Близняк. Так вроде гутарил, тебя кличут? Я запомнил.
               
                На перроне обнялись.
                – Дюже горько, Алесь, что уезжаешь, да видать, судьба твоя такая, ехай к своим василькам. Фамилию твою я намеренно переиначил: там у вас то ли немцы, то ли еще бог знает кто, попадет кому в руки – горя не оберешься. И вот что… Шинель-то сымай. Наталка тебе байбарак* передала. Самое то по вашей погоде. Просила не поминать лихом. Ну, и меня, если что…  Таксама лихом не поминай.
                Они помолчали. Над головами призывно курлыкали улетающие журавли. Казалось, множество черно-белых крестов заполонило пасмурное небо. Ни тот, кто уезжал, ни тот, кто оставался не знали своей доли. Хмурая осень восемнадцатого года скупилась на обещания.


               
               
* - кожух, крытый сукном.

Иллюстрация из интернета.

Продолжение следует.


Рецензии
Так это не повесть, а роман! И такая непростая тема - гражданская война.
Как будто уже раскрыта со всех возможных сторон, а ты нашла свой взгляд, своего героя. И какая колоссальная работа!
Удачного продолжения, Маша!

Наталия Шайн-Ткаченко   21.03.2019 14:12     Заявить о нарушении
Спасибо, Наташа.
надеюсь, продолжение будет.

Мария Купчинова   21.03.2019 14:31   Заявить о нарушении
На это произведение написано 17 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.