Памяти Леонида Алексеевича Филатова

Был грустен он. А юмор в рифме тесной
Ему казался больше, чем уместным.
Хороший парень, нежный человек.
Его я помню. Что ж ты краток, век...


    Бывает так, что на рассвете светло, а после - марево облаков надвигает кепку дню на глаза и всё, - до захода солнца грустно, серо. Хочется плакать. И ты сидишь, уставившись в никуда, вспоминаешь. Даже не вспоминаешь, а перемещаешься в те моменты жизни, что всплывают на поверхность памяти, как золотые кружочки жира в бульоне из домашней курицы.


- Мне никто не поверит, что девушка из Воронежа ведёт меня на спектакль театра на Таганке. И не как-нибудь, а по приглашению самого Леонида Филатова! - высокий статный Вовка, театрал, полупрофессиональный актёр и настоящий доктор причитал всю дорогу от метро к театру. Он явно влюблён. В меня - такую яркую, ясную, светлую и весёлую. В жизнь, которая сейчас, которая будет. Потом! И эта, до мурашек, восхитительная неизведанность прекрасного будущего бодрит и обезболивает лучше анальгина. Уколы судьбы и косые взгляды... В юности они ощущаются куда болезненнее, но переносятся намного легче.  Я снисходительно и высокомерно поглядываю на Вовку. Огромный, нескладный, чуткий. Потому-то в надменности моей больше игры, чем истины. Не отчуждающей, а  беспомощной. Даже наивной. Кроме того, я не настолько хорошо знаю любимый город и нуждаюсь в провожатом...
О, боги! Мы были непростительно молоды, верили в безразмерность жизни и ещё не знали, что Вовка скоро погибнет, а потом уйдёт и Леонид Алексеевич... Насовсем.

     А за два месяца до этого дня...
Один из домов культуры провинциального Воронежа был полон. В предвкушении выхода на сцену автора повести в стихах про Федота-Стрельца, зрители почтительно и взволнованно переговаривались. Услышать насыщенную авторскими афоризмами сказку в стихах из уст самого Леонида Филатова хотел весь город. Но не мог, ибо зал был не настолько велик.
    И вот, на эшафот очередной сцены нарочито уверенными шагами вышел он. Минуя субъективное преувеличение камер, Филатов оказался субтильным, слегка сутулым. Немного более обычным, чем казался с экрана... Не позволив разглядывать себя дольше, Леонид ожидаемо неожиданно, с хрипотцой и мягкостью начал: «Верьте аль не верьте...»
    И замер зал. В предложенных ситуациях смеялся, в приличных моментах замирал и грустил. После оваций на многозначительный финал «А  у нас спокон веков нет суда на дураков!..», Филатов для всех был высоким, красивым, трогательным, умным и справедливым. Как в кино.
По рядам к сцене передавали записки с вопросами, дети с букетами взбирались к весёлому дяде сами. Выпачкав пыльцой осенних букетов его светлый костюм,  в смущении убегали прочь. 

    Когда моя записочка* дошла до Филатова, он прочёл её вслух, пощекотав чёлку бровями, сказал : «Мудрёно..» и смущённо улыбнулся.
В завершении концерта, обращаясь ко всем, Леонид Алексеевич объявил, что тех, кто приедет в Москву на спектакль «Владимир Высоцкий», он проведёт. С большим удовольствием.
-Вы узнавайте, когда он будет, приезжайте...

    Ну, что вы думаете. Пока почтальон не принёс срочную телеграмму от Вовки, в которой сообщалось о дне спектакля, Николай Губенко, руководивший в то время  Театром  на Таганке, был вынужден отвечать на мои ежедневные междугородные звонки. Телефон длинно и нудно сообщал о расстоянии меж абонентами долгими раскатистыми сигналами:
- Здравствуйте! Это опять я! - вежливо и радостно заявляла я.

   Если Леонид Алексеевич был в театре, то Губенко громко звал его к телефону, если нет, то переносил бремя общения со мной самостоятельно.

   И вот... день спектакля. Мы с Вовкой подошли к билетёру и сообщили, что приглашены. Вовка недоверчиво поглядывал на меня, а я просто сияла. Билетёр ласково улыбнулась и позвала «Лёнечку».
Филатов шёл среди толпы, что шевелилась по-муравьиному на сияние моих глаз. Если бы не это, то сосредоточенный перед грядущим действом спектакля, едва бы понял кто и зачем его подозвал. Удивлённо поднял взгляд на Вовку.
- Муж?
- Да нет, что вы! Это мой друг, Вовка! Ничего?
- Конечно, ничего, улыбнулся Леонид Алексеевич,- пойдёмте. И, уже обращаясь к билетёрше,- сообщил ей то, что уже и так было ясно,- это со мной.
   Женщина ласково кивнула в ответ и мы... Можно было бы написать, что мы пошли, но нет. Как можно ходить по театру?! В театре можно парить, перемещаться, перевоплощаться. На худой конец - играть роль! Но банально переставлять одну ногу за другой?! Ну, уж - нет. 
Не знаю, каким путём шёл Вовка, но лично я моталась за Филатовым, как надувной шарик на верёвочке. Не чувствуя себя, растворялась в атмосфере закулисья и жадно вдыхала образы, выражения лиц, реквизит, стены, низкие потолки коридора, ведущего под сценой...
    Леонид Алексеевич усадил нас на места. Прежде, чем он ушёл, я спросила:
- А кто-нибудь ещё воспользовался приглашением прийти?
- Только вы! - ответил он, задорно усмехнувшись.

    Зрительный зал пучило. Сидели на перилах, на полу, на приставных стульях и на коленях друг у друга. Впервые, после разрешения возобновить постановку, из Германии приехал создатель спектакля, Юрий Любимов. Актёры выглядывали из-за кулис, чтобы убедиться: действительно ли, на своём месте, рядом с микрофоном сидит ОН. Юрий Петрович хмурился, но сдерживал эмоции. Губенко с достоинством обходил владения, выказывая всю меру уважения  к предшественнику и к себе самому. Артистичность, с которой ему удавалось избежать неловкости, мужеством, с которым он делал это, можно было только восхищаться.
Руководство обоснованно медлило с началом. То, что происходило в зале, отчасти мешало настроиться на предстоящее событие. Но с другой стороны, оно утверждало его жизненность, правдивость и ту болезненную остроту, без которой не происходит ничего честного, верного, истинного.

    Я не стану пересказывать сам спектакль. Лишь ощущения: много боли, порядочная доля разочарования. Чёткое понимание того, что жизнь, пересказанная другими, слишком далека от реальности.

- Подражание - это плохо, бормотала я, выходя из зала.
- Ты о чём?! - удивлённо спросил Вовка. - Тебе понравилось? Правда же?
- Нет, Вовка. Увы. Мне не понравилось.

    Я не знаю, слышал ли мои слова Леонид Алексеевич. Надеюсь, что нет. Обижать его мне не хотелось.

    На следующий день я пришла в театр без сопровождения.
Поприветствовала Губенко: «Это я надоедала Вам по телефону!» Поздоровалась с Золотухиным: «Вы так похожи на моего папу..!»  Тот рассмеялся и угостил яблоком. Почти одновременно со мной в театр зашёл мужчина в полушубке и оставил их целую коробку.
- Привет с Алтая! - зычно произнёс мужчина и вышел. К гостинцам с Родины Золотухину в театре давно привыкли.
Леонид Алексеевич скоро спустился ко мне. Я вручила ему свои рукописи, о чём договорились накануне. Обменялись домашними телефонами и назначили день следующей встречи.
    А потом... Редкие звонки по делу или приличному поводу. Поздравления. После первых неприятностей со здоровьем, дала контакты доктора, который мог улучшить состояние... Жизнь катилась под откос.

    Некоторое время спустя мне позвонили и сообщили о том, что погиб Вовка. Я не плакала. Совсем. Но всю дорогу до Москвы вспоминала, как он спрашивал меня после спектакля : «Тебе понравилось? Правда же?»  И в темноте плацкартного вагона, который трясло в такт моей нервной дрожи, я шептала: «Как мне может это понравится? Как?!»
_______________________________________________________
* -
Смешна нам рифма Бог-порог,
Всегда спешит соединиться,
Не зная, есть ли смысл и прок:
Грустить-любить и торопиться.

А здесь, друзья, я знаю , что
За слово он к тому добавит,
Но не держу и зла за то.
Так горсть орехов смысл оставит

Под толстой шкуркою своей.
Кого угодно успокоит!
Но трудный вкус его милей,
Того, что ничего не стоит


4 сентября 1988 года


Рецензии