Тут и Там

               

               
               
         
         

                ИЗБИЕНИЕ МЛАДЕНЦЕВ
               
                Г л а в а   I
               
                НЕБЛАГОПОЛУЧНЫЕ   НАЦИИ

   
       Мы встретились с ним у следователя.
    До этого мне не приходилось его видывать. И читывать не довелось ничего из того, что он наворочал в литературе. Хотя пафос его основного труда, трехтомного эпоса  «Золотая яранга», из рецензий был мне известен. В нем человечеству предписывалось уверовать в то, что цивилизация на планете зародилась не в какой-то там Месопотамии, а в тех  краях, единственным известным украшением которых является пока только он,– но еще откопаются, непременно откопаются под вечной мерзлотой великие пирамиды и висячие сады тех краев.
     – Вы сочинили этот анекдот?– устало и равнодушно обращается ко мне следователь, отчеркивая ногтем  несколько строчек на последней полосе газеты, тоже благоволящей пока к юмористическим писаниям.– Зачитываю: «Сидит чукча на дереве и пилит сук, на котором сидит. Мимо идет русский и говорит: «Смотри – упадешь ведь!» Чукча пилит дальше. Сук падает и чукча вместе с ним. Встает и говорит вслед уходящему русскому: «Шаман, однако!»
    – Он-он это написал, товарищ следователь!– гневно сверкнул на меня темными раскосыми глазами автор «Золотой яранги».– Он – один из шайки таких вот мелких пакостников. Он давно специализируется на этих гнусных анекдотах о моем народе. И я требую оценить его литературные мерзости по всей строгости закона! Конституция дает все основания определить содержание таких анекдотов как разжигание межнациональной розни, как шовинизм чистейшей воды!
    Следователь вопросительно посмотрел на меня: чем, мол, литературный пакостник, будешь крыть эти обвинения?
    Ладно, возьму эти обвинения на себя. Если на все есть высший суд, то и это мне когда-нибудь зачтется.
    – Да где вы здесь шовинизм обнаружили, господа?– обращаюсь я к ним обоим.– И в помине нет тут  никаких намерений  с конституцией бодаться.
     – А почему тогда во всех ваших анекдотах этот пресловутый сук всегда пилит чукча?– еще больше повышает на меня голос защитник своего обиженного народа.– Почему бы вам не поменять персонажи местами?

    – Ну, хорошо, давайте поменяем местами персонажи этого анекдота. И как тогда будет звучать финальная фраза? «Русский говорит: «Шаман, однако!»? Но у русского мужика нет в лексиконе таких выражений…

    – У мужика-чукчи тоже нет в лексиконе тех дурацких выражений, которые вы ему предписываете произносить. Как нет врожденной потребности сразу начинать пилить тот сук, на который его посадит какой-нибудь писака. Идиотом может быть представитель любой национальности, в том числе и русский.

    Эх, как он, болезный, разошелся.

    – У русского – своя ниша в анекдотах. И тоже – не самая завидная,– попытался я успокоить его.– Например, он часто противопоставляется американцу, немцу, французу. И даже выигрыши его в таких анекдотах – это, скорее, проигрыши. Или водку хлещет за троих. Или какие-то патологические сексуальные подвиги совершает. Или медным лбом своим такую стену прошибает, которая для какого-нибудь немецкого лба означала бы верный капут. Русские в анекдоте – тоже далеко не самая благополучная нация, господа.

    – Но только до того момента, пока вы не противопоставляете его чукче,– продолжал компрометировать меня перед конституцией чукча-беллетрист.– В ваших расистских нишах чукче вы отводите место какой-то дикой обезьяны!

    – Да полно вам! Слово «чукча» выбрано только потому, что в нем уже есть что-то озорное, веселое, обещающее. Это так необходимо для запевки анекдота. Ведь анекдот, кроме всего прочего, должен еще и правильно звучать. Так что такой выбор обусловлен только, так сказать, фонетическими соображениями.

    – И фонетически ваш анекдот нисколько не проиграет, если на дереве посидит представитель любой другой национальности.

    – Не скажите, не скажите! Для человека, имеющего литературный слух, проигрыш будет очевиден. Тут важен каждый звук. Почему в анекдотах на детские темы фигурирует Вовочка? Потому что уже начало такого анекдота – «Как-то Вовочка не пришел в школу…» – подготавливает читателя и слушателя к чему-то потешному. А начните вы тот же анекдот, например, так: «Однажды Ростислав не пришел в школу…» Да тут не к смеху надо готовиться, а к какой-то драме. Скорее всего, Ростислав, гордость семьи и школы, заступился за кого-нибудь перед хулиганами, и те так накостыляли ему, что ни вздохнуть Ростиславу, ни охнуть… Вовочек, господа, в анекдотах еще больше, чем чукчей, но не бегают же по судам родители всех детей с такими именами.

    – Ваш шалопай и пройдоха Вовочка, по которому давно спецшкола плачет,– все, что угодно, но только не дурак. Дурак – это, по-вашему, родовой признак каждого чукчи. Нет в ваших анекдотах персонажа более тупого, чем он. И я требую,– это он уже к следователю обращается,– чтобы этому оболганию был положен конец! Об интеллектуальных способностях и душевных качествах моего народа читатель может узнать не только из такой вот сортирной писанины!

    Как же, как же! Ведь теперь у читателя есть «Золотая яранга». Там, надо полагать, похвальных слов об этих способностях и качествах поболе, чем гнуса в летней тундре…

    А может быть, и вправду юмористам надо оставить в покое этот маленький, гордый народ? Ему, вероятно, и так несладко живется: климат – не приведи господь, ягель не уродился, олешек обмельчал, волк обнаглел, «вертушка» с «огненной водой» и новыми записями Кола-Бельды давно не прилетала… И так нелегко живется чукче на белом свете, а тут еще эта шовинистическая сортирная писанина. Как тут не вступиться взращенной в ярангах интеллигенции за свой оболганный народ? Как не добиваться для него более достойной ниши в литературе?

    А кого бы тогда можно было загнать на то дерево вместо кроткого чукчи? Белоруса? Литовца? Башкира?  Нет, не звучит. Лицо кавказской национальности? «Сидит лицо кавказской национальности на дереве и пилит сук, на котором сидит…» Да кто же в этакое поверит?

    Автор трехтомного эпоса настойчиво требовал от следователя состряпать на меня дельце для показательного и поучительного процесса.

    Было заметно, что у перегруженного более прозаическими делами следователя нет пока своей позиции по этому вопросу. Начало 90-х – и для него все еще в диковинку были такие претензии в наших широтах. Он только несколько раз глубокомысленно заметил: «Да, сейчас из-за чего только не судятся. И здесь мы теперь копируем Запад…»

    А почему бы мне самому не перейти в наступление?

    Сурово сдвинув брови, я уведомил присутствующих, что готов тут же подать встречный иск о защите чести и достоинства всех своих собратьев по перу, чьи труды автор «Золотой яранги» так опрометчиво назвал «сортирной писаниной». А уж наш брат-юморист, не сомневаюсь, сможет сделать такой показательный процесс запоминающимся прецедентом.

    На следователя, по-моему, подействовало. Иметь дело еще и с целой шайкой мелких, но зловредных писак ему не хотелось. Всякое его неловкое движение и слово комментировались бы ими самым ядовитым образом.

    …Так и не взяв в нашей пикировке с чукчей-беллетристом чью-либо сторону, следователь предложил нам сделать шаги к примирению. Мне и моим собратьям по перу было мягко рекомендовано задействовать для своих анекдотов представителей более благополучных наций. Благополучные – хоть конкретные граждане, хоть целые народы – не так обидчивы.

    Я тут же проделал свою часть пути к примирению.

    – Хорошо, в следующий раз этот анекдот будет опубликован в такой редакции: «На придорожном дереве неподалеку от Женевы сидит швейцарец. Одной рукой он ковыряется в носу, а другой пилит сук, на котором сидит. Мимо него, по дороге в Давос, председательствовать там на международном финансовом форуме, проезжает в своем «кадиллаке» чукча. «Что же это вы, батенька, делаете?– говорит он швейцарцу на немецком, а потом на итальянском и французском языках.– Упадете ведь! Как пить дать упадете!» Швейцарец презрительно сморкается в его сторону и пилит дальше. Шлёпается на землю и, вправляя вывихнутую ногу, восхищенно говорит вслед удаляющемуся «кадиллаку»: «Шаман, однако!..»

    Вместе со следователем внимательно смотрим на автора «Золотой яранги» – достаточна ли сатисфакция?

    – Усугубляете ваши издевательства, да? – вскочил тот со стула.– Я требую  вообще убрать представителей моего народа из… из такого рода литературы!

    Ага, испугался! Не называешь больше «такого рода» литературу сортирной писаниной.
 
    Следователь развел руками: требовать от конституции и правоохранительных  органов запретить сочинителям анекдотов отправлять на «кадиллаке» чукчу рулить международным форумом в Швейцарии – это уже слишком.

    Автор «Золотой яранги» ушел, зло хлопнув дверью и уведомив остающихся, что есть и другие инстанции, куда можно пожаловаться.

    Я уходил из кабинета следователя, поинтересовавшись, есть ли у нашей родины договор со Швейцарией о выдаче преступников, посягнувших на честь и достоинство населяющих ее народов?

    Следователь только хмыкнул: да, многие бы сейчас воспользовались такой возможностью – покайфовать в комфортабельных условиях швейцарского острога, пока житуха на родине не сравняется хотя бы с условиями в его карцере. Он порекомендовал мне остерегаться другого – каких-либо экскурсий в тундру. А то ведь кроткие чукчи, разуверившись в конституции, могут и волкам скормить своего  заклятого врага.

     Шутки-шутками, а литературная мелочишка в эти ломающие всё и вся  годы не обещала  не только сытной, но даже спокойной жизни.

    …– И всё-таки мы будем писать книгу! – напомнил я друзьям наш лозунг, который был свёрнут из-за командировки в Суральск. – Сейчас все пишут…

    В очередной раз мы обсуждали в моей комнате извечный российский вопрос – «что делать?»

    – Так уж прямо и все?– усомнился Вася.

    – Все, кто может, разумеется,– пояснил я.– А мы – сможем. Мы, я уверен, сможем осилить задуманную серию – «Оболганные титаны Земли русской». Напомню соавторам, что первый том этой серии мы решили посвятить Кощею Бессмертному. Потом – «Змей Горыныч» и «Баба-Яга».

    Моня вспомнил один из этапов своей пестрой трудовой биографии:

    – Работал как-то курьером. Видел на стене одного издательского кабинета такую сентенцию: «Каждый может написать книгу, но, к счастью, не каждый может издать её».

    Я забраковал это издательское остроумие:

    – Это – сентенция советских времен. Она безнадежно устарела. Сейчас на стенах всех издательств должна висеть такая: «Каждый, у кого есть бабки, может издать свою  книгу. Но, к счастью, не каждый может написать её».

    – Ну, хорошо, пусть даже мы сможем написать нашу книгу. А где отыщем эти самые бабки на её издание?– спросил Вася.

    Я перед собой такого вопроса не ставил.

    – Мы не должны будем искать деньги. Все эти издательские нравоучения адресованы бездарностям  и графоманам. А настоящие бестселлеры во все времена издаются за издательский счет.

    Моня поощрительной улыбкой побуждал меня и дальше безбоязненно надувать авторские щёки, а Вася опять заворчал:

    – Рано нам еще о серии думать. «Кощея Бессмертного» бы осилить. Вот если его будут хорошо брать…
Я категорически не согласился с такими опасениями.

    – Что значит – «если будут брать»? Да эта книга вызовет всеобщий читательский ажиотаж! «Дом книги», «Библио-глобус», «Москва» и «Молодая гвардия» будут оспаривать друг у друга право первыми начать торговлю нашим бестселлером…

    – Крепите двери, господа книготорговцы!– Моня тоже обязывал  ажиотажному читательскому  интересу к нашему будущему сочинению быть.

    В нашем авторском коллективе роль «плохого  парня» упорно продолжал играть  Вася.

    – А вот я за целостность дверей книжных магазинов нисколько не опасаюсь. Сейчас на их полках свободно лежат какие угодно произведения. В том числе и про Кощея Бессмертного с Красной  Девицей.

    – Здравствуйте – я ваша тетя!– горячился я.– А почему лежат? Да потому и лежат, что такие Кощей Бессмертный и Красная Девица давно набили читателю оскомину. Ему хочется чего-то новенького. Потому что новое – это самый лучший витамин роста как для отдельного человека, так и для всего человечества в целом. Вот мы и наполним до самых краев наше произведение таким долгожданным для читателя витамином.

    Моня, как всегда, был конструктивен:

    – Хорошо, допустим, мы напишем нашего «Кощея». Куда понесем издавать его?

    – Лучшие книги должны издаваться в лучших издательствах,– не сомневался я.– Кто тут сейчас у нас на первом месте?

    Поделились своими познаниями на этот  счет. По всему выходило, что сейчас на первом месте – издательство «ЭКСМЭ».

    Как зачинатель литературной серии «Оболганные титаны Земли русской», я повелел:

    – Вот туда и понесем свою книгу…

    Из темы решили выжать все. Чтобы другим писакам мысль поживиться на ней и в голову не приходила.

    – Поэтому – работать и работать!– уже командовал я своим авторским коллективом.– Это у поэтов девизом может быть такой: «Пишу только тогда, когда приходит вдохновение». У прозаиков девиз более прозаический: «Только когда пишу – приходит вдохновение»…   

    Не сомневаюсь: всё самое удачное в искусстве делается легко и  быстро. Без натуги делается. Шедевров вымученных – кот наплакал. Да и там – не столько шедевры эти вымучивались, сколько жизнь утюжила их создателей. 

    –…Пером, резцом или кистью тут водят не столько их авторы, сколько высшие силы!– менторским тоном объяснял я своим товарищам все выдающиеся творческие удачи.– А у этих сил нет ни отпусков, ни выходных. Рискну предположить, что у них даже перекуров нет. Если уж доверился и отдался этим силам, то держись! Ну а если и сам выдержишь  без выходных и перекуров – то и получай в награду свою творческую удачу…

    Некурящие ли высшие силы водили нашим пером, или обошлись только своими, а «Сказание о славном рыцаре Кощее Бессмертном и вздорной бабенке Красной Девице» удавалось на славу. Порой получалось так, что сами мурлыкали от удовольствия.

    Узлы нашего сочинения намечали вместе. Парадоксальные повороты сюжета придумывал, как правило, Моня. Черновая писанина была за мной. Вася вовремя давал укорот буйной творческой фантазии двух других соавторов, так, например, и не позволив Красной Девице сколотить  подпольную комсомольскую  ячейку в Кощеевом царстве-государстве.

    Старательно выписывались не только два главных героя книги. Впервые в отечественной литературе даже упыри, ведьмы и лешаки были показаны не какой-то безликой злобной бандой, а каждый со своим именем и нравом. У иных из них характер был и вовсе ангельский. И если бы не внешность… Например, леший дядя Сысой одних только выпавших из гнезда птенцов порой по сто штук на дню возвращал на место. А что знал про это  народ, который шёл в лес по грибы да ягоды?  Тут редкий  кто  не отдавал богу душу при одном только виде дяди Сысоя. Вот она – трагедия! С иной внешностью даже самый ангельский характер приходится прятать в дебрях да болоте. А кто до нашей книги посочувствовал бы такому вот дяде Сысою?

    Ну а Кощей Бессмертный получился таким колоссом, каким мы его и задумывали. Геракл у такого денщиком посчитал бы за честь служить. Наш титан был непререкаемым авторитетом для сил и чистых, и нечистых. Ну а бессильные его и вовсе боготворили, потому как в нужный момент он бескорыстно становился их силой.

    Удалась и Красная Девица. Даже самый «плохой парень» Голливуда – и тот рядом с ней смотрелся бы всего лишь шалунишкой в коротеньких штанишках, размахивающим игрушечным пистолетиком.

    Печатали рукопись на машинке «Москва». Её я приобрел в магазине «Пионер» на улице Горького в те времена, когда была еще улица Горького, были пионеры, а приобретение гражданами пишущих машинок заведомо рассматривалось присматривающими за этими гражданами органами как подготовка к антисоветской агитации и пропаганде. Правда, пишущую машинку «Москва» регистрировать в органах не надо было. Её выдающаяся допотопность, не позволяющая вести сколь-нибудь существенную антисоветскую деятельность, признавалась даже органами.

    По очереди несколько раз перечитывали уже напечатанную рукопись. И здесь  все еще исправляли, уточняли, убирали лишнее. Все решалось квалифицированным большинством – двумя третями голосов авторского коллектива.

    …– А славную таки книжицу мы написали!– я бережно прижал к груди окончательный вариант рукописи.– И какую толстенькую! Пожалуй, из типографии как раз страниц триста и  выйдет.

    – Никак не думал, что сможем вот так написать,– признался Моня.
 
    Вася хмыкнул:

    – «Вот так  сможем». Да я вообще был уверен, что мы и первую главу не осилим. А тут… Черт возьми, а ведь и правда – без всякой натуги, чуть ли не играючи…

    Теперь и Вася был уверен, что наш авторский коллектив сможет поднять всю задуманную серию – «Оболганные титаны Земли русской».

    Бережно переплели рукопись, из приличной папки сделали аккуратную обложку. Присели на дорожку – и я понес «Сказание о славном рыцаре Кощее Бессмертном и вздорной бабёнке Красной Девице» в издательство «ЭКСМЭ».

                Г л а в а  II 
                БЫЛА ЛИ ДЕВОЧКА 

    Ах, сколько чувств порождает такой поход! В какие высоты устремляются дух и мысли! И так они там буйствуют, что к издательскому порогу ты подходишь, как минимум, номинантом на одну из высших литературных премий.

    Барышня, сидящая за первым после первого издательского порога столом, не глядя ни на меня, ни на рукопись, небрежно сказала: «Хорошо, оставьте. Через месяц-полтора позвоните нам…»

    Авторский коллектив «Сказания о Кощее» рассчитывал на куда более внимательный и  теплый прием и своего представителя, и своего сочинения. Но и к такому был готов. Что взять с дежурных барышень в издательских прихожих. А вот как только наша рукопись попадет в руки настоящему профессионалу…

    Я вовсе не исключал, что взволнованный главный редактор «ЭКСМЭ» может позвонить нам уже на утро следующего дня.

    –…Бывали-бывали, друзья, такие прецеденты в мировой литературе. Вот и он позвонит нам и скажет: «Всю ночь напролет читал вашу рукопись. Боже ж ты мой – какая это прелесть! Какой свежий взгляд на затасканный веками сюжет! Какое гармоничное сочетание интереснейшего содержания и блестящего стиля! Великолепно! Рядом некого поставить!.. Некого-некого, даже не возражайте…Гоголь, Гашек и О"Генри, говорите… Ну, не знаю, не знаю… Когда вам приезжать в издательство для заключения договора? Да какое мы имеем право хоть на минуту отрывать вас от творчества? Я сам  в любое удобное для вас время приеду к вам, и тут же, без всяких проволочек, заключим договор… Да какие там  неудобства – это честь для меня… Еще и еще раз поздравляю вас, себя и всех российских читателей! Ваше произведение  убедительно доказывает  – нет, не умерла еще великая русская литература… Простите, не могу сдержать слез восхищения…»

    Моня полагал, что  в прогнозируемом мной телефонном разговоре главный редактор «ЭКСМЭ» слишком уж благоволит к нам. Да и хотя бы одного суеверия ради он посчитал полезным несколько умерить наши тщеславные ожидания. Моня позволил главному редактору «ЭКСМЭ» сдержать слезы восхищения и порекомендовал не принуждать его приезжать за нами уже утром следующего дня.

    – Пусть хоть выспится человек после такого запойного чтения…

    А Вася в своей снисходительности и вовсе дошел до того, что для заключения договора готов был хоть пёхом тащиться в издательство.

    – Все-таки, это только первая наша книга…– оправдывал он такие уступки.

    – Нечего-нечего их баловать!– отвергал я такое поведение.– Будем держать фасон. Пусть сразу привыкают к нашему статусу. Мы не станем опускаться до обычного в таких случаях авторского лукавства: «Ой, а мы даже и не надеялись…», «Ой, а мы, признаться, и не верили в такой шумный успех…», «Писали, скорее, так – для себя, близких родственников да кошки Муськи…» Знаем мы эти слюнявые «Ой, а мы и не надеялись…» Ещё как все надеются! Нормальный, со здоровым честолюбием автор сразу должен набрасывать и черновичок тех речей, которые он будет произносить в ответ на комплименты своему сочинению.

    – Экспромтом, якобы, произносить, – Моня был уверен, что без некоторого лукавства автору в общении с издателями и читательской общественностью всё равно не обойтись.

    – Одной только первой книгой звездный статус не заработать,– как и положено ему было в нашем авторском коллективе, осторожничал Вася.

    – Было-было такое! – отбрасывал я всякие сомнения.– Итак, наша благодарность «ЭКСМЭ» должна быть искренней, но сдержанной. Даже скупой должна быть наша благодарность. Чтобы никто потом не посмел спекулировать на ней, утверждая, что это они-де создали нам ИМЯ. Кивнули разок головой – и сразу к делу, к составлению «Договора». Бумага – только офсетная, шрифт – только удобочитаемый, обложка – только твердая… Тираж? Начать можно и с малого – хоть с пятидесяти тысяч. Наш «Кощей» потом все равно доберет свое.

    Чуть поспорили: так ли уж мал по нынешним временам тираж в пятьдесят тысяч? А если «ЭКСМЭ» заартачится и для начала предложит  жалкие двадцать, а то и вовсе десять тысяч? Сразу рвать с ним всякие отношения?

    – Нет, не пойдет «ЭКСМЭ» на это,– был уверен я.– Так можно проворонить перспективный авторский коллектив, способный одной только своей серией «Оболганные титаны Земли русской» озолотить любое издательство.

    Квалифицированное большинство авторского коллектива, я и Вася, постановило, что иллюстрации, равновеликие нашему литературному произведению, может сотворить только один современный художник – Моисей Абрамович Рабинович. Ко всем другим предложениям «ЭКСМЭ» мы будем просто глухи. И к возможному протестному кокетству Моисея Абрамовича – тоже. Моня кокетничать не стал.

    … На утро следующего дня восторженных всхлипываний по телефону главного редактора «ЭКСМЭ» мы не услышали. Вечером – тоже…

    – А теперь он проверяет читабельность нашей книги на своих ближайших родственниках,– объяснял я эту заминку.– Книжные редакторы страсть как обожают такие эксперименты. И почему-то  чаще всего они задействуют для этого своих дочерей-подростков…

    Уж кому-кому, а девочке-подростку наша книга должна была понравиться. Не какой-то забитой и несчастной теткой, только и способной целыми днями тоскливо смотреть в окошко, а ночами реветь в подушку,– не такой была задумана и не такой была сотворена наша героиня. Противник у титана был достойный. Даже её неудавшиеся попытки навесить рога своему патрону были преисполнены такой красивой изобретательности  и отчаянной смелости, что иной читатель обязательно хлопнет в сердцах ладонью по странице: «А жаль, черт возьми, что Кощей и в этот раз все пронюхал…» Мы не сомневались, что нашей Красной Девице, как и любому другому добросовестно и не шаблонно сделанному «плохому парню», тоже перепадет некоторая толика читательских симпатий. Особенно – симпатий подрастающего поколения красных девиц.

    Это обстоятельство вызывало некоторые опасения у стоящего на страже моральных устоев общества Васи.

    – Не станет ли примером для юных читательниц  наш «плохой парень»?

    – Это уже будет заботой семьи и школы,– отпихивал я такие заботы от нашего авторского коллектива.– Пусть они объясняют отрокам – что такое хорошо и что такое плохо.

    – Зубы себе на этом обломают и семья, и школа,– не сомневался Моня.

    – Пожалуй, да,– согласился я с тем, что ставлю семье и школе непосильную задачу.– И так-то всегда неизвестно, кому больше будет подражать иной юный читатель и зритель – «хорошим» или «плохим» парням. А как только этот выбор кто-то стремится ему навязать… Противная юность ох как не любит, когда ей что-то навязывают.

    Стали припоминать: а есть ли в нашей хваленной классической литературе яркие примеры для  нынешней поросли красных девиц – примеры для подражания?.. Нетути таких примеров. У наших классиков бал правят не здоровые, преисполненные страстей и желаний девушки, а какие-то чахоточные библиотекарши, предел желаний которых – заманить в свою библиотеку такого же чахоточного читателя, чтобы вместе с ним проливать тихие слезы умиления над раскрытым томиком какого-нибудь чахоточного поэта.

    …Никто из «ЭКСМЭ» не позвонил нам ни через три дня, ни через неделю. Мои объяснения этому были уже не столь самоуверенными.

    – Может быть, весь коллектив издательства выстроился в сварливую очередь – читать нашего «Кощея». А их там… К тому же, старушка-уборщица читает только по слогам…

    У Васи и Мони надежды на интерес к нашему сочинению не только старушки-уборщицы «ЭКСМЭ», но хоть кого-то из его многочисленного творческого коллектива оставалось все меньше.

    Ровно через месяц я позвонил в издательство.

    «Можете уже забрать вашу рукопись»,– ответили на другом конце телефонного провода.

    Захотелось полукавить с собственным сознанием. Хотелось не понимать: что это значит – «Можете уже забрать». Рукопись можно забрать потому, что она уже размножена и поэтому больше не нужна? Или надо все-таки готовиться к худшему?
Вот так позвонишь, например, в больницу справиться о здоровье родственника, а тебе таким деревянным голосом ответят: «Можете уже забрать…» И так захочется еще какое-то время в неведение побыть: а что придется забирать из той больницы – уже здоровенького человека или…

    Вот и нам надежду на  то, что забирать придется все же не «тело», хотелось сохранить как можно дольше. Поэтому по телефону я ничего выяснять не стал. Интересно, что скажет нам главный редактор? Хорошо, пусть даже и не самый главный.

    …В прихожей «ЭКСМЭ» – все та же самая барышня. Но она сразу повела меня не к главному редактору, а в издательский «морг». В углу небольшой, темноватой комнаты было сложено несколько высоких стопок отвергнутых рукописей. Я быстро узнал нашу и сам вытащил её из-под гнета других.

    Еще при  встрече барышня добросовестно исполнила свою первую и самую главную должностную обязанность. Она сделала торжественное заявление о своей полной, безоговорочной и не подлежащей никакому обжалованию некомпетентности. Во всем материальном, идеальном и  трансцендентном. И особенно – в причинах отклонения издательством «ЭКСМЭ» предлагаемых ему произведений. Кто может объяснить  эти причины? По её предположениям, все компетентные в этих вопросах лица находятся в этот момент где-то не ближе Куала-Лумпура.

    Второй и последней обязанностью барышни, сопровождающей автора на его печальном пути, было вытолкать его из «ЭКСМЭ» как можно быстрее.

    Валяющая ваньку девица не на того напала. Не самыми гуманными методами я принудил её проводить меня к госпоже Молевой, одному из редакторов издательства. К явному неудовольствию последней. Госпожа Молева очень красноречиво взглянула на барышню: «У тебя, милочка, такие простенькие обязанности – встретить да выпроводить. Но даже их ты не можешь исполнить должным образом. Нужны ли нам такие работники?» Ответный взгляд был не менее красноречив: «Да – простенькие! А вы сами попробуйте-ка отвязаться от такого. Если получится – я тут же напишу заявление «по собственному желанию».

    Писать заявление об увольнении несправедливо обиженной девушке не пришлось. Сразу отвязаться от меня госпоже Молевой тоже не удалось.

    …– Уважаемая Инна Константиновна! «Познакомилась» – это такая расплывчатая формулировка. А в какой степени вы познакомились с нашим сочинением? Вы прочитали его до конца?

    – Я знакомлюсь со всеми рукописями в той степени, каковая необходима для составления ясного впечатления – может она нам пригодиться или нет.

    – Какой же основной критерий непригодности?

    – Перефразируя классика, можно сказать: каждое не пригодившееся нам произведение не годится по-своему.  Если же вам нужен протокол какого-то бурного заседания худсовета, посвященного вашей  рукописи, то такого протокола нет. Больше никто ваше сочинение у нас читать не будет.

   Ой, как холодно! Уже выпроваживаете, сударыня? Сразу понимать и принимать предложение ретироваться не хотелось.

    – Так всё же – какой основной брачок обнаружили вы  в нашем произведении? Ну, пожалуйста, Инна Константиновна! Я и два моих соавтора будем благодарны вам до конца наших литературных дней.

    Боязнь иметь потом дело еще и с двумя другими настырными соавторами отвергнутой рукописи заставила Инну Константиновну уважить настойчивую просьбу хотя бы одного из них.

    – Дайте-ка мне вашу рукопись,– протянула она руку.

    Опытный редактор «ЭКСМЭ» быстро, «по диагонали», просмотрела первые её  страницы, восстанавливая в памяти содержание.

    – Ну вот, разве это экшн: первая серьёзная сшибка героев у вас – только на седьмой странице. Кощей Бессмертный просит Красную  Девицу выучить  таблицу умножения, иначе он превратит её в кочергу. Да, это может вызвать улыбку у читателя. Но так, господин Затируха, современная приключенческая литература не делается. Почитайте её. Почитайте хотя бы книги нашего издательства, уж коли вы пришли к нам. К седьмой странице у читателя не легкая улыбка на лице должна блуждать, а, извините за прямоту и некоторое утрирование,– волосы на голове должны дыбом стоять. Наша литература, господин Затируха, как и сама наша жизнь, становится все более темповой и жесткой. Никакой раскачки – сколь бы стилистически привлекательной она не казалась.

    – Ну а если наш Кощей Бессмертный еще на второй странице предпримет  уже пятую попытку изнасиловать Красную Девицу? С извращениями, разумеется. Это будут хорошие темп и жёсткость?

    – Напрасно иронизируете. Кощей, мучитель Красных Девиц и потрошитель её заступников, куда скорее найдет своего читателя, чем ваш Кощей-Пигмалион…

    В противопоставлении  главных литературных вопросов вопросу «ЧТО?» издательство «ЭКСМЭ» тоже, пожалуй, отводило не первое место. Но вот на вопрос «КАК?» первое издательство страны отвечало иначе, чем безвестные пока творцы Кощея-Пигмалиона.

    «КАК?» – это с первых страниц напугать читателя так, чтобы он сразу вжал голову в плечи и поминутно озирался – не подкрадывается ли кто-нибудь и к нему, чтобы тюкнуть топором по голове. Если ужас отпускает его хотя бы на полторы страницы – это явный признак брачка в авторской и редакторской работе. Значит, недоглядели – потеряны надлежащий темп и жесткость повествования. Значит, или мучитель, или его жертва слишком долго тянут одеяло читательского внимания на себя. А мучить и «раскалываться» персонажи тоже должны исходя из требований современной темповой литературы, а не из одной только авторской прихоти. Иному автору дай волю – он и самое простенькое мордобитие в подворотне страниц на  десять растянет.

    …– Выходит, уважаемая Инна Константиновна, «ЧТО?» в современной  литературе – это утюг на брюхе пытаемого персонажа, а «КАК?» – это насколько быстро он нагревается?

    – По форме ваше определение, конечно, драчливо, а по существу – верно.

    И это – творческие императивы первого издательства страны. Или оно потому и в лидерах, что первым взяло на вооружение такие творческие установки?

    – А как же эти милые российскому читательскому глазу  душевные смятения героев, их любовные страдания, сердечные томления? Как же чувства более тонкие и возвышенные, чем те, которые персонажи испытывают под раскаленным утюгом и с удавкой на шее? Неужели теперь ночные прогулки под луной возможны только с верным «ТТ» подмышкой? Неужели теперь одной короткой очереди из «АК-47» уготован куда больший литературный успех, чем длинному ряду самых блестящих острот?..

    По-моему, экспромт про громкие литературные успехи «ТТ» и «АК-47» получился у меня прямо-таки душераздирающим. Сам готов  был прослезиться, если кто поддержит.

    Никто не поддержал. Редактор «ЭКСМЭ» не позволила мне затянуть литературную дискуссию. Она жестко напомнила – кто тут  заказывает музыку.

    – Вот когда у вас, господин Затируха, будет собственное издательство, тогда вы и будете судить – чему уготован больший литературный успех. Вот тогда и сравним. Вы напечатаете книгу, где провинившийся персонаж всего лишь стращают превратить в кочергу, а мы – книгу, в которой к той же седьмой странице…

    –…Провинившийся персонаж уже и через мясорубку пару раз пропустят!

    Видя, что человек, которому нечем крыть по существу, вновь и вновь злоупотребляет иронией, редактор «ЭКСМЭ» была вынуждена прибегнуть к самой откровенной форме выпроваживания:

    – Извините, господин Затируха, но у меня еще очень много работы…

    В моем лице авторский коллектив «Сказания о славном рыцаре Кощее Бессмертном и вздорной бабёнке Красной Девице» выпроваживался из «ЭКСМЭ» без всякой надежды на дальнейшее плодотворное сотрудничество.

    А где же та девочка-подросток, которая должна была вбежать сюда с отчаянным криком: «Тетя Инна, как вы смеете прогонять его! Ведь мой папуля клятвенно обещал издать эту замечательную книгу уже ко дню моего рождения…»

    И надо же – дверь действительно открывается нараспашку! И в дверном проёме появляется крайне возмущенный человек. Но, увы, это не наша девочка-заступница.
 
    В дверном проеме появляется пожилой, бородатый дядя в очках и в том берете, который когда-то был форменным головным убором советских писателей и других работников искусства.

    Давняя принадлежность к профессиональной касте не помогла пожилому беллетристу. В одной руке он держал отвергнутую издательством рукопись, за рукав другой его попридерживала провожающая его из «морга» барышня. Оставаясь в дверном проеме, он, задыхаясь от возмущения, выкрикнул:

    – Не позавидуешь вашей работёнке, госпожа Молева! Опять, наверное, разбросанную там-сям расчленёнку приходится собирать в более компактную кучку!..

    Уж не принял ли ты меня, дружище, за удачливого творца той расчленёнки?

    Хорошо, что этот взгляд редактора «ЭКСМЭ» достался не мне. Иначе такой уничтожающий взгляд преследовал бы меня до конца моих дней. Тогда и нечего мне больше на него нарываться.

    Я хлопать дверью не стал. Недосказанное редактору пришлось досказывать выпроваживающей меня за порог издательства барышне:

    –… А кишками в распоротых животах пусть хирургия занимается, а не литература! Нечего у других хлеб отнимать.

    – Да-да, желаем вам творческих успехов!

    Ну, конечно, рада-радёшенька, что выпроводила меня, наконец.

    И вот это унижение называется – «предложить свою книгу издательству»?
И в какое нам нести рукопись теперь? Кто там еще в первом ряду?

    …В «Багриусе» рукопись отправили в издательский «морг», не дойдя, вероятно, даже до седьмой страницы. Потому как в разговоре господина Рабиновича  с редактором издательства, которого господин Рабинович принудил говорить с собой далеко не с первой попытки, – в этом непродолжительном разговоре даже эпизод с угрозой превращения отлынивающей от знакомства с таблицей умножения бабёнки в кочергу,– даже он не был поставлен в заслугу нашему авторскому коллективу.

    А господин Тихомиров ушел из «АССТ» и вовсе не солоно хлебавши. Он был сделан из другого теста, нежели два других сочинителя отвергаемого бестселлера. Вася сразу поверил в безоговорочную темноту и невежество сопровождающей его в издательский «морг» барышни и попросил страдалицу  не утруждать себя поисками  её вышестоящих коллег, про которых она забыла все – как зовут, кто чем занимается и кто где сейчас находится. Просьба была охотно удовлетворена.

    Ну что, хватит с нас? Стоит ли нести свое выстраданное произведение в издательства второго или двадцать второго ряда? Нет, пусть туда ходят авторы из того же ряда.

    А, может быть, надо как-то изменить методику предложения своей книги? Неделями и месяцами дожидаться решения очередного издательства – это когда же дождешься положительного?

    Была-не была: уж если надувать щеки – так надувать их безбоязненно.

    Сочинили, отредактировали и поместили в «Книжном обозрении» платное объявление: «Ищем издателя, работающего под девизом: «Дайте мне настоящий бестселлер – и я заставлю читать его всю Россию».
 
    Поняли, что настаивать и на десяти тысячах тиража уже не хватит духа. Сколько предложат – с тем и смиримся.
 
    Ни одного звонка! Ни одного отклика! Наше отчаянное объявление так и не нашло такого же отчаянного издателя.

    Ну и что нам  делать теперь? Отхлестать себя по преждевременно надутым мордасам?

    Нет, самобичеванием мы заниматься не станем. Пусть наша рукопись пока вылеживается в столе. Знатоки литературного дела в один голос утверждают, что это всегда полезно. Отдохнувший от текста глаз всегда найдет в нем то, мимо чего десятки раз пробегал уставшим.

    Но кардинально переделывать своего «Кощея» мы не будем. Не станем растворять в кислоте, разделывать различными режущими инструментами и закатывать в асфальт даже самых провинившихся его персонажей. Ни за какие тиражи. Ни за какие награды и премии. Пусть наш Кощей остается Пигмалионом, а не Потрошителем.

    Был показан большой авторский кукиш всем тем учредителям литературных наград и премий, которые способствуют и потакают расцвету кровопускательной литературы. Не вечно же будет продолжаться этот и так затянувшийся на их людоедской улице праздник.

    Ну а пока несколько ошалевшие  от свободы издатели и читатели ищут в литературе не собственно литературу, а что-то другое, нам придется  подыскивать себе на современном рынке труда более приземлённое занятие.

    – Сейчас почти весь потерявшийся народец или в мелкую торговлишку, или в охрану подался,– подытожил я положение на этом рынке.

    – Или – в нищие,– дополнил Моня.

    – В нищие идет только народ работящий, с твердым характером и принципиальный. Народ, категорически не принимающий новые порядки. А просто растерявшиеся пошли в торговлю и охрану. Бывшие университетские преподаватели социалистической экономики не чураются торговать в Лужниках капиталистическими колготками. А потоптаться хотя бы рядовым охранником в богатеньком казино считают за великую удачу даже отставные армейские политработники самых высоких чинов.

    Нет, все, что угодно, но только не топтание с дубинкой в дверях какого-нибудь игорного заведения или супермаркета. Не сопровождать там каждого человека враждебным взглядом: «Что, в других местах тебе ничего стырить не удалось – так ты к нам приперся! И на что глаз положил? На плавленый сырок «Дружба»? А я, по-твоему, на что тут торчу?..»

    – Да, не зря пугал человечество  эпохами коренных перемен дядюшка Конфуций. Интересно, а куда он сам подался в свою  переломную эпоху?– вспомнил я великого китайца.– Кому нужны в такое время мудрецы-философы? А пенсий в Китае тогда, надо думать, еще не было…

    – Пенсий в Китае и сейчас нет,– проинформировал соавторов Вася.

    – Ему, бедолаге, тоже, наверное, пришлось чем-нибудь приторговывать?– охранником или нищим я Конфуция не представлял.

    – Шашлыком, якобы,   из собачатины,– предположил Моня.– Первое лакомство в тех краях.  Но вместо дефицитной собачатины использовал какую-нибудь презренную крольчатину.

    Да, жизнь не раз доказывала, что во времена лихолетья никакой честной торговли быть не может. Ни в древнем Китае, ни в современной России. И как нынешние отечественные шашлыки и пирожки изготавливаются из бог весть каких ингредиентов, так и дядюшка Конфуций наверняка жульничал.   

    Нет, ни за барахлишком в Турцию мы не поедем, ни чебуреками  торговать не станем.

    Но какое-то дело нам сейчас необходимо  найти. И желательно – дело живое и без всякого там сомнительного запашка.

                Г л а в а  III    
                ХУДОЖЕСТВЕННАЯ НАГРУЗКА 
 

    «…И в этом  травмпункте господина Дозорова встретили как старого знакомого. В этот раз обошлось без переломов. Обширные гематомы покрывали в основном правую часть его тела. Наверное, тех, кто пинал его с этой стороны, было больше…»

    В эти лихие годы мало кто другой так поспособствовал признанию журналистики одной из самых опасных профессий, как Александр Дозоров. И ладно бы он из многочисленных фронтовых окопов с треском разваливающейся империи не вылезал. Нет, Александр всего лишь вторгался в беспокойную личную жизнь звезд нарождающегося шоу-бизнеса России. Зато вторгался так смело и бесцеремонно, как никто другой.
 
    Вот и аукались самоотверженному пионеру российской жёлтой прессы эти смелость и бесцеремонность. Далеко не каждый журналист, командируемый  в «горячую точку», рисковал так, как рисковал Александр, отправляясь на какую-нибудь светскую тусовку. На любом театре военных действий  до журналистов нет особого дела ни у одной из сторон конфликта. На шальную бы пулю только не нарывался  сорви-голова да на минные поля не выбегал. А вот на любой светской тусовке свой интерес к господину Дозорову имели почти все её  самые заметные персоны. И зачастую формой этого интереса становилось рукоприкладство. Рукоприкладство во всех его многочисленных видах – от  одиночных и немощных дамских пощечин до тяжелых побоев, совершенных группой лиц мужского пола. 
Но и после самых продолжительных пребываний в травмпунктах и на больничной койке Александр Дозоров не прекращал своей подвижнической деятельности. «Всё ещё не понимают болваны-совки, что один хорошенький скандал прибавляет человеку куда больше популярности, чем десяток походов в детские дома и больницы с собственноручной раздачей там манной каши и вытиранием соплей»,– не уставал повторять он  свое творческое кредо. А «болваны-совки» считали, что такого рода скандалезные материалы прибавляют известности и востребованности только их автору. И он-де порой высасывает их даже не из пальца, а добывает из таких мест, покопаться в которых решится разве что самый отчаянный проктолог. Мало еще кто из светских персон новой России соглашался с тем, что устойчивая пованиваемость тоже может быть ингредиентом популярности,  особенно когда с другими ингредиентами недобор. Понимание того, что хорошенький скандал придает популярности ту перчинку, с которой она намного выигрывает у пресноватой популярности, заработанной собственноручной раздачей манной каши и подтиранием соплей – это понимание было еще впереди.

    «Еще как прав Александр!– всегда симпатизировал своему битому-перебитому столичному коллеге  молодой провинциальный журналист Аркадий Лазарев, читая очередной бюллетень о состоянии здоровья господина Дозорова.– Еще наперегонки побегут светские львы и львицы к журналистам заказывать громкие скандалы со своим участием. И как только начнет затухать очередной – тут же учинять следующий. Скандальная репутация, как и все прочие кормушки, требует своевременного пополнения».

    Ну, так это в Москве журналисту можно кормиться самому и кормить других из такой кормушки. Там, куда ни плюнь,– обязательно попадешь в какую-нибудь знаменитость. А в Мусольске – плюй, не плюй… В городе Мусольске  не может быть знаменитостей.  А как можно заработать репутацию скандального журналиста на всякой человеческой мелочишке?  В Москву, в Москву!

    Их газета все еще называлась «Мусольская правда». Её редактор, хоть и остался без присмотра приказавшего долго жить райкома КПСС, уже до скончания своих дней не смог бы избавиться от жесточайшей самоцензуры. Аркадий Лазарев считал, что коли серенькие персонажи города Мусольска не позволяли газете хоть сколько-нибудь пожелтеть,  то следовало хотя бы смелее внедрять на её страницы ещё одну примету нового времени –  бойкую, со всякими художественными прибамбасами рекламу. Нет, и рекламу редактор все еще по привычке считал таким же гнусным порождением Запада, как реваншизм, милитаризм и линчевание чернокожих.  «Мусольская правда» обещала уже в недалеком будущем умереть так же бесславно, как сотни других городских, районных и областных «правд».

    Редактор выбрал свой вариант спасательного круга и очень гордился этой находкой.

    В эту пору народ в городе Мусольске, впрочем, как и народ по всей остальной России, особенно народ мужеского пола, мёр на удивление дружно. Желающих побаловать себя или своих близких такой невидалью в советские времена, как некрологи, было достаточно. Заказы, позволяющие «Мусольской правде» худо-бедно удерживаться на плаву, были.

    – И все равно, без рекламы нам не обойтись, не выжить, – между редактором и Аркашей Лазаревым искрило всё больше.– Такой массовый падёж населения – явление преходящее. Да и негоже превращать  газету всего лишь в информбюро городского морга.

    – Боюсь, непривычна будет для нашего читателя реклама,– чесал затылок редактор.– Нашему читателю, читателю серьезному, вдумчивому, читателю, воспитанному на лучших образцах  советской журналистики, должно будет претить  такое открытое навязывание ему ведер, веников и простокваши.

    «Ну да, теперь твоего «вдумчивого читателя» хлебом не корми – дай посидеть с «Мусольской правдой» в руках на кладбищенской скамейке»,– издевался про себя над старым консерватором Аркадий, а вслух говорил:
 
    -Реклама может быть и в скрытой форме. Курит, например, герой какого-то фильма или книги сигареты определенной марки – и вот уже продажа таких сигарет возрастает в разы. Продуманно спрятанная реклама даже эффективней навязываемой в лоб.

    – Ну, фильм или книга – это  объёмные художественные произведения. Там все, что хочешь, можно припрятать. А где спрятать рекламу у нас? Разве что прогноз погоды, хе-хе, тоже посчитать художественным произведением?

    – При желании рекламу можно припрятать и в прогнозе погоды, – не посчитал предложение редактора всего лишь шуткой Аркадий.

    – Ну, если вы берётесь хоть где  припрятать рекламу… Я, как вы знаете, завтра  еду на региональный семинар журналистов – «Свобода печати в свободной России – назревшие вопросы». Надо будет прозондировать, что позволяют себе и в этом отношении наши коллеги на местах. Можете поэкспериментировать с вашей идеей во время моего отсутствия. Но только очень вас прошу: никакого интима и шарлатанов! Рекламируйте только самые обычные товары и услуги.

    – Да боже упаси!– с готовностью принял правила игры Аркадий.– Только проверенные всеми советскими пятилетками товары и услуги…

    …С поезда, сразу после приезда с журналистского форума, редактор направился в свой кабинет.

    Его ждали.

    Секретарь шепнула ему, что  эти несколько человек приходят каждый день,  ожидая возвращения главного начальника  «Мусольской правды».

    …– Галина Федоровна я… От имени всех родственников покойного гражданина Коробкина… Двоюродная сестра я ему буду…

    Галина Фёдоровна, простоватая дама, была принята редактором первой. Принята она была очень любезно, и поэтому немного успокоилась.

   …– Как же он обрадовался, когда увидел, что вы некрологи стали печатать. С постели стал подниматься. Один раз даже  на балкон вышел – вылить кастрюлю кипятка на соседскую собаку, которая завела моду как раз под их балконом  гадить. Вот, говорит, и сбылась, наконец, вековая мечта простого человека. Вот и на него можно теперь заказать некролог. И не какой-нибудь куцый огрызок, а хоть какой величины. Ты, мать, просил он жену, можешь похоронить меня безо всяких там поповских причитаний, а вот некролог в «Мусольской правде» закажи.  Поповские причитания – дым: сказаны – и нет их больше в природе. А некролог в газете – тот на века останется. Его и грядущие поколения смогут почитать… Совсем прямо оживал человек, когда о некрологе на себя мечтал. Поэтому когда он умер, жена не поскупилась, мы, родственники, помогли, вот и заказали в вашей газете большой некролог. Товарищ Лазарев, ваш заместитель, заверял: «Лично выложусь на полную катушку!» Сколько денег пришлось заплатить – а  что с ним сделали, с этим некрологом!

    Давая время редактору подготовиться к угрызениям совести, Галина Федоровна приложила платочек к глазам.

    А редактор даже мельком не успел еще просмотреть ни одного номера «Мусольской правды», выпущенной за время его отсутствия.

    – И что же такого с ним сделали? Напутали с именем, возрастом, датами, названиями орденов и медалей?

    – Нет, тут я ничего не скажу. Тут как раз все правильно…– проверяя себя, она разворачивает принесенную с собой газету на полосе с некрологом.– Имя правильное – Антон Митрофанович Коробкин. Возраст – «на восемьдесят третьем году жизни» – так и есть. Награды его: почетный знак – «40 лет службы на охраняемых железнодорожных переездах» и портсигар от начальника дороги. Это тоже правильно написали. А вот книги никакой в гробе не было!

    – Что там еще за книга?– удивлённо поднял брови редактор.

    Она старательно читает: «…А каким страстным любителем и тонким ценителем поэзии был Антон Митрофанович! Смерть  застала его с раскрытой на середине книгой «Грёзы Востока», выпущенной недавно нашим издательством  «Буква». Так, раскрытым на этой самой странице, близкие и положили этот сборник ему на грудь в его последний путь. Как трогательно и красиво это получилось! Казалось, Антон Митрофанович прикрыл глаза только для того, чтобы еще раз насладиться про себя волшебными рубаи незабвенного Абу-Убейда-аль-Хасима-ибн-Саляма:
                «Лепестка цветочного нежней,
                И халвы фисташковой  вкусней,
                Губки приоткрытые её.
                О, Гюльджан, сокровище моё!»

    – Да что вы!– Галина Федоровна замахала на редактора руками так, будто «Мусольская правда» приписала покойному Антону Митрофановичу Коробкину какую-то крупную диверсию на железной дороге.– Какой там любитель поэзии! У них в доме всю жизнь только одна вот  эта книга и  была…

    Галина Федоровна протянула редактору тонюсенькую брошюрку – «Правила проезда транспорта и прохода скота через охраняемые железнодорожные переезды»:

    – Уж если и брать какую-то книгу на тот свет, так он бы эту взял. Да только даже она зачем ему  на том свете?

    Зачем могут понадобиться  на том свете «Правила проезда транспорта и прохода скота через железнодорожные переезды»  – этого редактор тоже не знал. А вот зачем нужен громкий  скандал журналисту скромной провинциальной газеты – это было понятно. Давно тот косит глазами в сторону столицы. А там такие умельцы ох как сейчас востребованы.
 
    Редактор вызвал секретаршу:

    – Где Лазарев?

    – Зная о вашем приезде сегодня, он взял отгулы.

    Пришлось редактору самому объяснять жалобщице, почему автор некролога всунул в гроб скромного смотрителя железнодорожных переездов волшебные рубаи незабвенного Абу-Убейда-аль-Хасима-ибн-Саляма.

    – Некролог, уважаемая Галина Федоровна, это, в некотором роде, художественное произведение. А в художественном произведении, ради достижения его задач, допустимы не только некоторое ретуширование и преломление действительности, но даже и отдельные расхождения с ней. Нашей с вами задачей было показать Антона Митрофановича не только добросовестным работником, но и человеком развитым, начитанным. Человеком, который посчитал своим гражданским долгом даже из гроба сеять вокруг себя благотворные семена культуры…

    «Господи, что я несу! – сокрушался про себя редактор. – Но как ещё оправдать   перед этой тёткой содержание некролога на её двоюродного брата».

    –… Прочитают его наши читатели, и очень интересно им станет – что же это за книга такая замечательная, которую человек даже в могилу с собой взял? Как ни приобрести такую. Вот и прибудет в полку любителей поэзии. Вот и больше станет в нашем городе культурных людей. Согласитесь, что «Правила прохода скота через переезды» не могут сравниться в этом отношении с высокой поэзией.

    Необъяснимы выкрутасы женской логики:

    – А кем она ему приходилась?

    – Кто? Кому?

    – Гюльджан. Этому… Незабвенному…

    Теперь  редактор, всплеснув руками, обратился за поддержкой к вышестоящим силам уже вслух:

    – О, господи! Да хоть  и никем она ему не приходилась. Может быть, так – мимолетное виденье. Цветами или халвой на каком-нибудь восточном базаре торговала, да и попалась ему на глаза в минуту вдохновенья. Поэты ведь на мир по-особому смотрят, не как все обычные люди.

    – Пить надо меньше – тогда и на мир будешь смотреть как все нормальные люди!– не сомневалась в природе всех творческих вдохновений Галина Федоровна.

    Посмертное участие двоюродного брата в окультуривании земляков как будто примирило её с торговкой халвой, охмуряющей пьяненьких поэтов. Поворчав ещё немного,  Галина Федоровна уходила из редакции, уверенная, что грядущие поколения, как и надеялся Антон Митрофанович Коробкин, всегда смогут найти некролог на него в библиотеках. И не где-нибудь, а в разделе «художественная литература».

    Второй посетитель, старичок со сморщенным злым лицом, сразу вошёл с развёрнутой газетой и стал читать ещё с порога:

    «Не безвольно скрещенными на груди лежали его натруженные руки. В одной он крепко держал ручку складного спиннинга, а в другой – походный котелок.  «Смотрите-ка, – сказал кто-то в толпе провожающих, –  и туристический примус, служивший ему верой и правдой, покойный тоже прихватил с собой». «А что это за тюбик такой красивый лежит возле его уха?» – «А то – мазь против комаров. Тоже в «Дыши озоном» продается. Чего и чего там только нет – богатейший ассортимент! Настоятельно рекомендую вам заглянуть туда сразу после поминок…»

    Старичок выжидательно посмотрел на редактора – выпрыгнет ли тот сразу с диким криком в окно с третьего этажа или сначала оставит предсмертную записку, в которой, как порядочный человек, возьмёт на себя все преступления своих сотрудников?

    Оглушённый услышанным, редактор медлил что-либо предпринимать. Старик зло спросил:

    – Ну, и какого чёрта? Ни спиннингов, ни примусов в гробе и в помине не было. Люди прочитают и подумают: рехнулись что ли  совсем эти Агаповы? Как в турпоход своего покойника снарядили…

    Редактор не мог не согласиться про себя: люди подумают правильно. Что и говорить, тут и одной мази против комаров хватит, чтобы читатели заодно подумали – а не спятила ли целиком и вся редакция «Мусольской правды»?

    Прощание с нашкодившим журналистом, бросившим такую густую тень на его творческую придумку с некрологами, обещало быть очень недолгим, но очень эмоциональным. А пока редактору приходилось отчаянно отбиваться.

    –…Кроме всего прочего, полезно было показать Никиту Петровича Агапова и большим любителем природы. Так ведь? Поэтому даже такая, на первый взгляд, необычная гипербола, как тот же примус, несет очень полезную художественную нагрузку. У читателей сразу возникает такой ассоциативный ряд: походный примус – лес на дрова не рубил – природу после себя оставил не калекой – значит, положительный, достойный светлой памяти человек…

    Далее этот ассоциативный ряд был щедро дополнен многочисленными садами, рощами и дубравами, посаженными покупателями туристических примусов сразу после выхода из магазина «Дыши озоном».

    Что возразить против таких лестных для покойника ассоциаций – старина не нашёлся. По инерции еще немного поворчав, он успокоился. А ещё за один элемент «художественной нагрузки» обсуждаемого некролога – аудиоплейер с записями хора имени Пятницкого – старик и вовсе похвалил редакцию «Мусольской правды». Да, все Агаповы отдавали предпочтение понятным родным напевам, а не  психопатической  западной тарабарщине. 

    В это время редактор, обхватив голову ладонями, качал ею из стороны в сторону и скрежетал зубами.

    Третью посетительницу, старушку с удивлённым на всю оставшуюся жизнь  выражением лица, уже вошедший в тему редактор быстро примирил со всякой мелочёвкой в гробу её родственника. И только один пассаж некролога всё ещё вызывал у неё стойкое недопонимание. Её скрюченный годами палец вновь и вновь останавливался на нем. Уже стесняясь своей темноты и невежества, она просит редактора:

    – Вы мне, пожалуйста, напоследок вот это растолкуйте: «…А как понял, что конец его совсем близок, попросил близких валенки для его последнего пути купить. А где ты их в городе нынче да еще летом найдешь? Туда-сюда кинулись родственники – нашли, наконец, подходящее объявление где-то на стене, купили валенки с рук. Старенькие, прожженные в нескольких местах, не совсем его размера, но Николай Владимирович не стал капризничать, в них и велел похоронить себя. Безутешная вдова сквозь слезы объясняла провожающим эту последнюю волю покойного: «Не абы как одевался-обувался всю жизнь. Очень внимательно за модой следил. И как только прознал, что с недавних пор все сливки Беверли-Хилз в русских валенках себя хоронят, так сразу и сказал: « Мы тут тоже не лыком шитые!..»

    Когда оглушённый услышанным редактор поднял на неё глаза, старушка недоуменно спросила:

    – Что такое это «Беверли-Хилз»? А сливки ихние?.. Что вы! Зачем ему на том свете валенки, да еще ношенные? В новеньких полуботинках мы его похоронили…

    Она  с надеждой смотрела на редактора.

    Да, посмертная экипировка Николая Владимировича и без валенок получилась бы на зависть даже выпендривающимся сливкам Беверли-Хилз. Зонтов, гантели и шампунь против перхоти  те в последний путь не брали.
 
    Должно быть,  спущенный с поводка на время редакторского отсутствия Аркаша Лазарев каждый раз радостно повизгивал от творческого экстаза, добавляя в эту экипировку всё новые живописные детали.

    Редактор чуть слышно зарычал. Потенциальных рекламодателей, производящих валенки или торгующих ими, в городе не было. Зачем же тогда распоясавшийся журналюга приплел в некролог еще и их?

    Редактор уже не мог хоть на ком-нибудь не сорвать свою злость:

    – Ну а новые полуботинки зачем ему на том свете? Танцевать он там в них будет, что ли? Не всё ли равно, в какой обуви туда отправляться?

    Они поспорили о предполагаемом времяпровождении обитателей того света.

    Старушка была совсем не прочь представить его огромной танцплощадкой  в преисполненном благоуханий и соловьиных трелей саду, где в вечном вальсе беззаботно кружатся  прекрасные юноши и девушки, прерывая его только для того, чтобы снова до блеска начистить свою обувь.

    Редактор же полагал, что большинство покойников, оказавшись на том свете, сразу этапируются на лесоповал в такие суровые края, где не то, что соловьи,– сопли на лету замерзают. Долго ли там в полуботиночках  протянешь. Вот погрязшие в грехах миллионеры Беверли-Хилз, видать, и смекнули – как лучше всего обуваться в последний поход.

    Уступили друг другу. Редактор исключил покойного Николая Владимировича из списков этапа на лесоповал, а старушка, стараясь запомнить режущее слух слово «гротеск», согласилась и валенки считать допустимой художественной нагрузкой некролога. Редактор же очень сожалел, что это всего лишь гротеск. Не то бы он искренне позлорадствовал: в такой обувке родственничка  надоевшей ему бабы никто бы и не пустил на ту райскую танцплощадку. Так бы и пришлось ему, тоскливо переминаясь с одного прожженного валенка на другой, всю вечность  за ее оградой проторчать…
             
    Потом кто-то из подчиненных объяснил редактору причину появления в этом некрологе его самой выдающейся «художественной нагрузки»:

    – Теща Аркаши откопала у себя на антресолях старые валенки и собиралась их выкинуть. Но он поспорил с ней и со всеми нами, что сможет так их разрекламировать, что эти валенки у нее с руками оторвут. Пусть только она сразу после выхода этого номера газеты простенькое объявление о продаже своих валенок где-нибудь на стене или заборе приляпает. И спор выиграл. Покупательница доверительно шепнула теще: «А то теперь наш старый стиляга без них и помирать раздумал…»

    Во время расставания с Аркашей Лазаревым редактор иронически сказал:

    –  Уж и не знаем, как мы теперь без вас будем поддерживать скандальную репутацию «Мусольской правды», созданную вами с таким успехом?

    Никакого раскаяния:

    – Ну, резервы для ее поддержания всегда можно найти.  Время от времени подкладывайте усопшим в гробы будильники, ночные горшки, туалетную бумагу… Покойники едва ли обидятся, а тираж каждый раз будет увеличиваться в разы.

    «Вон!» было встречено презрительной усмешкой.

                Г л а в а IV
                МЕСТО  ПОД  СОЛНЦЕМ 

    …– Уважаемые дамы и господа! Товарищи! Друзья! Если разобраться, любое произведение  искусства – это музыка. Литературное произведение – тоже. Поэтому и оно может быть не менее гармоничным, чем хорошее музыкальное произведение, а может быть такой какофонией  – хоть уши затыкай. Правильная расстановка слов в каждой фразе, в каждом предложении имеет такое же значение, как  расстановка нот в музыкальном сочинении. Если слова стоят не в должном порядке – чуткое ухо  сразу заметит дисгармонию. Поэтому автор литературного произведения должен проговаривать и проговаривать написанное им. И если у него есть литературный слух – он, в конце концов, расставит все слова в должном порядке, а не разбросает  их как попало, лишь бы донести до читателя смысл написанного. Помните: кроме содержательного смысла у каждой фразы и каждого предложения есть и своё музыкальное звучание.
 
    – Пример, пожалуйста!– потребовали у меня слушатели.

    – Пример?.. Возьмем такую известную  всем нам с малых лет поговорку: «Когда рак на горе свистнет». При классической, веками обкатанной расстановке слов эта фраза убедительна по смыслу  и музыкальна по звучанию. Если мы станем  менять в ней слова местами, то смысл поговорки, конечно, не изменится. «Рак когда на горе свистнет» – содержание то же, а вот музыкальная гармония явно утеряна. «На горе свистнет рак когда» – фраза звучит еще корявее. И, пожалуй, самый худший  в этом ряду вариант: «Свистнет на горе рак когда…»

    Выжав из свистящего на горе рака все педагогические ресурсы, я попросил присутствующих  самим предложить для подобного разбора какой-нибудь пример.
Предложение было из той же оперы:

    – «С мира по нитке – голому рубашка».

    Я старался честно отрабатывать свои лекторские часы:

    – Позвольте ради ещё большего количества вариантов переиначить эту поговорку таким образом: «С мира по нитке – голому веревка удавиться». Вот давайте вместе с вами и поиздеваемся над её музыкальным строем. Как вам такой вариант: «По нитке с мира – удавиться веревка голому»?

    Недовольный гул: литературный слух был у всех присутствующих – предложенный вариант был единодушно отвергнут.

    Дальнейшее жонглирование словами показало, что благодарить мир за подаренную ему веревку  голому правильней всего будет по варианту, предложенному лектором.

    …Отмирала целая эпоха. У её смертного ложа многим хотелось сказать что-то свое, наболевшее. Сограждане засели за мемуары. Большинство из них последний раз пытались что-то сочинить и более-менее грамотно изложить это на бумаге в школе на выпускных экзаменах  и потому явственно  ощущали в себе потребность воскресить утерянные навыки.

    Почувствовать эту потребность и обратить её в свою пользу заставила меня собственная потребность хотя бы иногда отменять постные дни и разговляться хотя бы самой малюсенькой и тощей селедкой. Скромнейшие гонорары за там-сям ещё печатаемую юмористическую мелочишку никак не позволяли с уверенностью смотреть в завтрашний день. А он, завтрашний день, обещал еще более постный рацион.

    Пожилой директор  дома культуры «Дружба» в Бирюлёво-Западном, как и многие другие руководители его поколения и его масштаба, еще не решался по собственной инициативе отстегнуть часть своих площадей под  массажный салон или парикмахерскую, мужественно стараясь сохранить за вверенным ему учреждением его изначальное культурно-просветительское значение. Он позволил мне организовать платный лекторий – «Если пишешь мемуары».  Часть собранных денег перепадала мне. Перепадали ли какие-то крохи  и государственной казне – не знаю. Я бы на месте директора «Дружбы» посчитал эти крохи  оскорбительными даже для самой тощей государственной казны и не стал бы оскорблять государство.

    Нельзя сказать, что народ валом повалил на эти лекции. Но, к моей великой гордости, затея и не провалилась. И в Бирюлёве оказалось немало тех, кому хотелось бы через пережитое помянуть нравы, комедии и трагедии уходящей эпохи. Благо, теперь это можно было сделать, не опасаясь, что  органы, оберегающие родную речь и печатное слово от всяких тлетворных влияний и вредоносных соблазнов, могут лишить тебя свободы и даже живота. И где ещё, как не в мемуарах, можно  отомстить всем своим обидчикам.   Это юных стихотворцев питают надежды, а  писательский зуд седовласых мемуаристов  лучше всего подпитывают накопившиеся за долгие годы обиды.

    – …А чтобы меня потом не затаскали по судам, буду писать свои мемуары исключительно эзоповым языком,–  делился со мной будущий автор своими творческими планами.

    – А читатели вас поймут?

    – Тот, кому будет адресована моя книга, прекрасно все поймет!– злорадно улыбался мститель.

    – А стоит ли писать книгу, у которой будет только один по-настоящему заинтересованный читатель?

    – Хоть один экземпляр, но напечатаю! Пошлю ему. Пусть станет его настольной книгой. Пусть каждый раз повертится, сволочь,  полночи, прежде чем заснуть…

    Вот он, тот примерный автор, который руководствуется  девизом: «Пиши только тогда, когда не можешь не писать». Девизом, который менее требовательные к себе сочинители игнорируют сплошь и рядом.

    Как издавать задуманные сочинения? Ну, кто из авторов мемуаров сомневается в том, что издатели готовы будут пойти на любые ухищрения и даже подлости по отношению к своим коллегам, лишь бы первыми заполучить эту долгожданную рукопись. Не в моих интересах было предупреждать своих слушателей, что издатели будут готовы на любые хитрости и  пакости, только бы не пустить их даже на порог своих издательств…

    …И на пляже  Кузьминского пруда я  защищал наступившую эпоху.

    – Интересная она – вот что главное. Все меняется, не только власть и формы собственности. Фильмы, песни, анекдоты – и те другими становятся!

    – Ну, не знаю, как там фильмы и песни, а вот анекдоты по сравнению с советскими явно помельчали,– поморщился Моня, укладываясь на покрывало загорать.

    Укладываясь с другой стороны от меня, сказал своё «Фи!» наступившей эпохе и Вася:

    – Фильмы и песни тоже помельчали. Скоро единственным их содержанием станет воспевание уголовщины и половой распущенности.

    – Зато как растут люди, которым теперь не запрещается расти,– продолжал я петь осанну наступившей эпохе.– Какие крупные, яркие, колоритные личности рождает наше время! Общество стало, наконец, уважать и деловых, предприимчивых людей, а не только орденоносных шахтёров и доярок. Вот теперь действительно – всякий труд у нас в почёте. Проституткам – и тем вот-вот станут трудовые книжки выдавать… И чего это дядюшка Конфуций пугал нас переломными временами? Когда же еще и реализовываться способным, энергичным людям?

    Вася горько усмехнулся:

    – Ну-ну, куда как интересная эпоха. Пожалуй, скоро и высшие свои ордена общество станет давать не шахтёрам и дояркам, а самым энергичным проституткам.

    – Обидно ему,– кивнул Моня на Васю.– Так и не смогла его родная КПСС извести древнейшую профессию. Даже во времена строительства коммунизма хорошенькие барышни предпочитали становиться простыми  проститутками, а не орденоносными доярками.

    – Заладили – «родная, родная». Я приостановил свое членство в КПСС,– напомнил Вася о своих нынешних взаимоотношениях с коммунизмом.

    – Нет, вы только посмотрите – какой герой!– восхитился Моня, обращаясь как бы ко всему пляжному сообществу.– «Приостановил своё членство»! Теперь, поди, и носа из подполья не высунуть?

    Я не удержался поддержать Монино злопыхательство:

    – Тесновато  теперь, надо думать, в том героическом подполье. Интересно, сколько из  девятнадцати миллионов уже «приостановили свое членство»?
 
    – Самые стойкие выжидают, – не сомневался Моня. – Не воскреснет ли покойница. Вот тогда они сполна возьмут свое из партийной кормушки. С жирным приварком за стойкость…

    Что еще, расслабившись, делать на пляже, как не промывать чьи-то косточки. Мы с Моней  в охотку промывали их товарищам, «приостановившим свое членство» во вчера ещё родной для них КПСС. Беспокоились за стойких. Если болезная, не к ночи будь сказано, встанет со смертного одра да наберётся прежней силушки, то те же миллионы «приостановивших» такой мощной лавиной вновь хлынут к партийной кормушке, что враз оттеснят от нее, а то и вовсе растопчут тех партийных стоиков, которые ни на минуту не поступались своими принципами.

    …– Разумеется, обидный ярлык «прощелыга» ни на кого из присутствующих здесь товарищей не распространяется,– смягчил я нападки на «присутствующих товарищей».

    – Да и где же набрать  миллионы таких ярлыков? – сокрушался Моня.

    – Обличители хреновы!– восстал  Вася.– Пусть даже КПСС руководила страной плохо. Ну а кто сейчас правит вашим государством? Они что – делают это лучше?

    – Нашим, Вася, государством, нашим!– смог я сделать маленькую поправку, но по существу возразить было трудно.

    Обмен мнениями показал, что управляют сейчас нашим государственным кораблем люди по большей части случайные и неумелые. Шустростью и горлом берут. Быстрее всех на опустевший капитанский мостик взобрались. Наверное, это закон: шустрые и горластые – вот капитаны всякого безвременья. Ни руля надежного у такого государственного корабля, ни ветрил. Вот и мечутся его пассажиры по трюмам и палубам в поисках безопасного  места. А кто-то и за борт сигает. В надежде доплыть до какой-то своей земли обетованной. Вот этим-то, наверное, дядюшка Конфуций и стращал потомков – тонущий корабль и в пучину за собой может засосать.

    Мы за борт нашего неустойчивого корабля сигать не собирались. Но и  места своего пока на нем не находили. Вася с Моней, как и я, пробавлялись чем-то случайным, ненадежным, недолговечным.

    За отсутствием по уважительным причинам рядом с нами на пляжном покрывале  дядюшки Конфуция, философствовать попытался я:

    –  Существует  три места приложения человеческих сил и способностей. Это – работники,  власть и паразиты. Кем нам быть? Быть надолго. Возможно, на всю оставшуюся жизнь.

    Вася удивился:

    – Странный вопрос для человека, который пытается занять какое-то место в сатирической литературе. Разумеется – работниками.

    А вот мы с Моней находили, что ответ на вопрос «Кем быть в переломную эпоху?» далеко не так очевиден. Неправильный ответ чреват разочарованиями, драмами, а то и трагедиями.

    –Например, у паразитизма, и в природе, и в человеческом сообществе,  есть разные формы,– рассуждал я.

    – И не всегда – отталкивающие…– уточнил Моня.

    – А порой – даже симпатичные,– развивал я эту интересную тему.– Что скажете насчет «паразитов паразитов»? Кто такой, например, Остап Ибрагимович Бендер-бей…

    Вася стоял насмерть:  как «паразиты паразитов», так и  паразиты еще более высоких степеней,– это, все-таки, в первую очередь – паразиты, какими бы симпатягами они не казались. О нынешней крупной и мелкой шушере с больших и малых дорог России и говорить нечего. Ко всей этой публике не должно быть никакого сочувствия. Уж если ты испытываешь на живых людях своё умение обращаться с ножичком или паяльной лампой,– то не ропщи, когда и тебя  побалуют чем-нибудь остреньким или горяченьким.

    Примазаться к власти? В такие времена неуютно быть рядом с властью.  Обязательно рано или поздно придётся быть если не обвиняемым то свидетелем.

    Хорошо, будем работниками. Но тогда очень и очень желательно найти для себя дело интересное, дело творческое. Такое, где можно будет на полную катушку задействовать недюжинные способности дружного коллектива. Коллектива, уже проверенного другими, не без творческих элементов, делами.

    Если вся наша жизнь – театр, то пляж – одна из сцен этого театра.
На других сценах жизни её актеры играют властью, богатством, умом, добродетелями… Разумеется, с не меньшим успехом можно играть и отсутствием какого-либо из этих врожденных, унаследованных или нажитых приобретений. А то – и всех сразу.

    На пляже люди играют телами. И чем совершеннее тело, тем более заметным персонажем будет его обладатель на пляжной сцене.

    Стоит ли насмешливо и высокомерно относиться к тем загорелым «качкам», которые считают пляж чуть ли не основной сценой жизни? Ведь за ее порогом обвинение с них будет снято хотя бы по одному пункту их длинного перечня. Тело – это инструмент земной жизни человека. И каждому из нас рано или поздно придется отчитываться за него перед Верховным Инструментальщиком. Многие ли смогут похвастать, что содержали этот инструмент в должном порядке?

    …Она расположилась недалеко от нас.

    Восхищённые мужские взгляды стали бурными и продолжительными аплодисментами,  сопровождающими её выход на пляжную сцену. И даже самые завистливые и язвительные пляжные дамы должны были согласиться: эти  аплодисменты – заслуженные.

    Ну и как, барышня, – будете теперь каждые полминуты переворачиваться со спинки на животик и обратно, чтобы каждой фазой этих грациозных движений ещё и ещё раз демонстрировать  восхитительные линии своей фигуры?

    Нет –  никаких избыточных демонстраций. И  неужели книга действительно так интересна, что вы совсем не будете смотреть по сторонам? Неужели  ни разу  не зыркнете хотя бы в нашу, не последних персонажей на пляжной сцене, сторону?  Или это  исполняется сценка  –  «ах, как я поглощена этой замечательной книгой»,  где вместо книги мог быть и кирпич?

    У такой яркой и одинокой звезды пляжной сцены быстро должны были появиться свои горячие поклонники.

    Интересно, это закон природы, что в таких ситуациях быстрее  всех проявляет себя быдло?

    …Уже за одну только такую пляжную экипировку в цивилизованном обществе должны упекать  в кутузку.

    Он подходил к девушке в длинных, полинялых сатиновых «семейных» трусах, которые, вероятно, донашивал последним в своей прижимистой семейке. А туфли седьмого срока носки на босу ногу для какого шика надел? А походка? Нарочито неспешная, вразвалочку. Если бы сценой был не солнечный пляж, а темная улица или подворотня, то такой выход на неё, выход «крабом», предварял бы классическое «Дай закурить!» с последующими действиями, которые в милицейских протоколах обозначаются как «хулиганские».

    Нет, пока тут были романтические намерения. В руке у него – презент, почти полная бутылка вина. Сейчас барышне будет сделано заманчивое предложение – украсить отдых совместным распитием дешёвенького портвейна.

    Предложение было отвергнуто. Без резких слов и телодвижений, но решительно, без всякого обнадеживающего кривляния.

    Но пьяненькое мурло настоящим женским сопротивлением, вероятно, даже плевки в рожу еще не считал и всё норовил как бы невзначай прикоснуться к девушке.

    …Сначала на выручку пошел Вася. Рано или поздно и его одного хватило бы, но для ускорения процесса подошли и мы с Моней. И наши речи не стали образцом изящной словесности. Трое против одного – отвергнутый кавалер мог отступить с честью, матерясь и харкаясь без особого пыла и жара.

    Этикет происшествия обязывал пригласить барышню в наш круг. Тот же этикет, как будто, предписывал ей хотя бы минутку-другую  попричитать: «Господи! А я уж не знала, как от него отвязаться! Что бы я без вас делала…»  Никаких причитаний. Даже «Спасибо!»  я или не расслышал, или его и вовсе не было. Похоже, своё место под солнцем, в том числе пляжным, девушка готова отстаивать и сама.

    Вон как – оказывается, не Донцову или Маринину  читает, а Конфуция!  Тоже –  на каком-то жизненном распутье?
 
    Не только не требовала казнить то назойливое существо, но даже  просила не  порицать его.

    –… И каковы  последствия любого поступка – этого человека, моего, вашего  – ближайшие и отдаленные? По-моему, у мироустройства есть железный закон: плюсы любого настоящего события рано или поздно неизбежно превращаются в минусы событий, порожденных им. И наоборот. А в итоге всё обнуляется и – в Лету.

    Действительно – «по-моему», или Конфуция начиталась? Не рано ли в такие юные годы постигать такие унылые законы мироустройства?

    Ну, хорошо, давайте из вежливости подыграю вам, барышня:

    – Да, случаются такие перемены знака. Тюкнули тебя ломиком по голове – и ты стал ясновидящим. Или обратный пример: выиграл ты в казино миллион – пошел, счастливый, домой…

    –… И тебя тюкнули ломиком по голове сразу после выхода из казино, – Моня не позволил счастливчику даже до дома дойти.

    –…Вот и ещё одним ясновидящим станет больше,– снова поменял знак события на плюс Вася.

    – Вот-вот! Так стоит ли изводить себя, задумываясь о знаке  поступков – своих, чужих? Всё равно в итоге все знаки обратятся в ноль, и все поступки канут в Лету.

    Ух ты! Это она серьёзно – стоит ли вообще задумываться о знаках своих и чужих поступков, если окончательная цена им ноль, а место – в Лете? Хочется поспорить с такой  установкой.  Надо ли безропотно подставлять свою и без того многострадальную голову под утюги и ломики в надежде стать когда-нибудь ясновидящим?  А другим проламывать черепа с той же целью… Как-то не эстетично, по крайней мере. Не лучше ли приобретать это качество каким-то другим макаром  – пусть даже такое ясновидение будет в чём-то уступать тому, которое приобретается с помощью  бейсбольной биты.

    – Есть, обязательно должен быть где-то архив всех наших помыслов и деяний. И когда-нибудь придётся давать за них отчёт, – не сомневался я.

    – Елозя  на горячей сковороде, – предсказывал  Моня  самую вероятную позицию для таких отчётов.

    – Поэтому человеку, чтобы не оказаться на той сковородке, полезно всё-таки задумываться о знаке своих поступков,  – соглашался я с предсказаниями Мони. – Иначе, даже дождевой червяк – куда более совершенное создание, чем человек. Например, он никогда  не шарит по чужим карманам, не страдает алкоголизмом, и родину никогда не продаст  за тридцать серебренников…

    Васе не терпелось поставить дождевого червя в пример человеку и по другим параметрам. Особенно – в пример нашему человеку.

    – «Семейные» трусы на пляже – это еще что. Общая культура нации и на лицах отражается,– сетовал он.– Да-да, ещё как отражается! Вот поставь рядом десять наугад выбранных европейцев, пусть даже и в таких вот позорных трусах, а в другом ряду – десять наших соотечественников, так даже первоклассник сразу определит своих.

    – Смотря, чей это будет первоклассник,– уточнил Моня.– Их первоклассник такое мурло, может быть, и не видел ни разу в жизни. Он может предположить, что во втором десятке – тоже свои. Только  специально отобранные: эти  или хотят что-то своровать, или уже успели что-то стащить. Иначе, чего это они так настороженно, так исподлобья смотрят?

    – Вот-вот!– одобрил я наблюдательность западного первоклассника.– Человеческая порода, выращенная в клетке, всегда будет смотреть на мир вот так – исподлобья и затравленно. Во взглядах друг на друга людей, выдрессированных коммунизмом, еще долго будет читаться вопрос: «Ну что, товарищ,– донесешь?»

    – На который тут же будет читаться ответ: «От такого же товарища слышу», – добавил товарищам взаимопонимания Моня.

    – В жизни всегда есть место трусости,– со вздохом констатировал Вася. Он считал коммунизм общественным строем, не более других способствующим культивированию трусости как основной мотивации в человеческих отношениях.

    – Особенно – в коммунистической жизни,– никак не соглашался с такой уравниловкой Моня.
 
    Нас с Моней, махровых антикоммунистов, Вася давно уже не пытался переубедить. Он искательно заглянул в глаза Насте. Увы, и  она не стала его политической союзницей.

    – Власть, напихавшая людей в бараки и коммуналки,– это  уже бесчеловечная власть.

    Вон как – «напихавшая»! Да, более молодое поколение  строже относится к власти, чем прошлые. Для прошлых и после  десятилетнего ожидания быть «запихнутым» в десятиметровую комнату в десятикомнатной столичной  коммуналке зачастую было синонимом счастья. А ведь она совсем недавно приехала в Москву из своего уральского далёка. Я, человек более старшего поколения столичных лимитчиков, которому своя комнатушка в Москве досталась куда с большим трудом, не мог скрыть завистливого удивления:

    – Теперь вагоновожатые-лимитчики так быстро получают комнаты?

    – Управляющий нашим трамвайным депо был ко мне неравнодушен…

    Как просто и доверительно это сказано. И как мастерски спрятаны всякие интонации. Стала ли эта комната авансом, стимулирующим возбуждение её ответных чувств к управляющему депо? Или уже расчетом за них? Если это был аванс, то ответных чувств управляющий не дождался. Она ушла из трамвайного депо чуть ли не на следующий день после получения комнаты. И снова поступала в театральное училище. И снова не поступила.

    …– Не горюйте, Настя,– утешал я её.– Вашими предшественниками на этом тернистом пути доказано: пару-тройку раз с треском провалиться на экзаменах во ВГИК или  театральное училище – это самое многообещающее начало актерской карьеры. Ну а если еще и родители категорически против – тогда грядущий громкий успех обеспечен еще надежнее… А в какой стадии находится сейчас ваше коммунальное житье-бытье? По моим наблюдениям, оно имеет вот какие семь фаз: идиллия, недопонимание, молчаливое осуждение, тихое фыркание, громкое фыркание, скандал без рукоприкладства и драка.

    У Мони – более простое представление о коммунальном житье-бытье:

    – Что-то многовато у тебя этих фаз. По-моему, их всего две –  без драки и с дракой.

    – Не скажи, Моня, не скажи. Уж не знаю, сила ли это или слабость нашей коммуналки, но никто из нас так и не решается пока перешагнуть стадию тихого фыркания.

    – Наша идиллия уже закончилась,– опять без каких-либо интонаций ответила на мой вопрос Настя.

    Что, и в своей коммуналке ей приходится отстаивать то место, которое она считает своим? Или её соседи считают, что барышня вознамерилась отхватить себе слишком много  места? В устоявшемся быте любой коммуналки надо быть очень и очень осторожным со всякими телодвижениями. Там каждая тряпка не на своем  месте – это объявление войны соседям. Со всеми вытекающими отсюда ответными военными действиями и жертвами.

    … Насколько можно понять, самой главной обязанностью работников всех отечественных спасательных станций является недопущение отдыхающих к воде. Методика недопущения может быть разной. В Кузьминских прудах они специально для этого десятилетиями разводят кишечную палочку. Об успехах в этом разведении регулярно докладывает громогласная радиоточка местной спасательной станции. Не будь такой заботы о ней, вся кишечная палочка давно бы передохла. От тоски. Ведь она так привыкла быть здесь центром всеобщего внимания.

    Кишечные страшилки не пугали. Народ безбоязненно лез в воду.

    …Да, тело Насти – это не только форма.  Как  замечательно она плавает! И кролем, и брассом, и даже баттерфляем… Я мог кое-как угнаться за ней только на очень короткой дистанции, а потом с помощью всяческих ухищрений прекращал состязание, давая себе время отдышаться. А ведь  очень недурным пловцов считаюсь.

    Отдуваясь на берегу, шаблонно объясняю плавательные успехи нашей новой знакомой:

    –  Вы, Настя, находитесь в таком счастливом, таком спортивном возрасте. Тем более, по сравнению с нами, уже изрядно потрепанными дяденьками…

    Настя не стала с такой же шаблонной улыбкой доказывать, что, на её взгляд, «потрепанные дяденьки» – еще «ого-го!». Она задумчиво и серьезно спросила:

    – Счастливый возраст – что это? Каков он? Как не упустить  его?

    Интересно-интересно, что значит, по-вашему, барышня, это «не упустить»? Не горевать потом о недополученных подарках этого возраста? Или у вас более высокие помыслы – не сетовать на закате жизни о том, как мало было отдано другим в то время, когда отдавать было ещё  так легко?

    – Счастливый возраст – это возраст, когда твои желания и возможности находятся в полной гармонии,– Васю вполне устраивал проверенный штамп.

    – Каков счастливый возраст – не знаю,– сказал Моня.– А вот что это за состояние такое – можно предположить. Это когда тебе нет никакого дела до твоего возраста.

    – Тогда, наверное, этот возраст всегда осознается задним числом?–  с грустью предположила Настя.

    – А что в нашей грешной жизни осознается иначе?– не мог я развеять эту грусть.– Мудрецы, конечно, обнадежат: скажут, что счастливым всегда можно сделать тот возраст, в котором ты сейчас пребываешь.

    – А если не мудрить?– добивалась своего Настя от  несколько уже потрёпанных, а потому и несколько уже умудрённых жизнью дяденек, которым пора бы уже иметь какое-то конкретное представление о возрасте счастья.

    Я сделал лестное для всех потрепанных дяденек и тетенек предположение:

    – Вероятно, счастливый возраст для женщины – это обласканные фольклором 45 лет. Тогда для мужчины – лет 50.

    Настя с великодушным фольклором не соглашалась:

    – Не знаю, как для мужчины 50, а вот 45 лет для женщины – это уже, пожалуй, многовато для счастья.

    Усреднив все мнения нашей пляжной компании, постановили самым счастливым возрастом для женщины считать 36 лет, а для мужчины – 48. Даже для самой потрепанной части компании такой возраст еще не стал прошедшим временем.

    …Вволюшку поплавав и позагорав, все вместе пошли через парк, к станции метро «Люблино».

    Кузьминские пруды – это их каскад. Между главным водоемом с его пляжем и верхней частью прудов – небольшой мост. Здесь детвора, под заботливое сюсюкание старших, отучает местную популяцию уток самим добывать хлеб свой насущный. Удивительно, как эти прожорливые птицы, способные за один присест умять несколько солдатских паек, еще не разучились летать. Впрочем, такие никчемные развлечения каждое их следующее поколение позволяет себе все реже.

    Собирать дань с желающих побаловать детвору и уток пока никто не решался. Но потесниться тем и другим все равно пришлось.

    Многовековым опытом самой смекалистой части российского народа (да и других народов – тоже) проверено и доказано: зашибить легкую деньгу  на человеческой алчности проще, чем на всех других чувствах вместе взятых.

    Когда спасательная станция прекращала громогласно вещать  об очередном прибытке кишечной заразы во вверенном ей водоеме, свесившиеся через перила моста юнцы громко комментировали происходящее здесь.

    …– Какой-то богач-иностранец тоже кидал хлеб уткам, и у него слетели с руки часы.

    – Не иностранец это был. Это был близкий родственник бывшего хозяина Кузьминского парка, князя Голицына Сергея Михайловича. Эмигрант… То ли в четвёртом, то ли в пятом  поколении…
 
    – К родным… этим … Как их?

    – К родным пенатам его потянуло…

    – Эх, и дорогущие те часы! Одних брильянтов на них, говорят, на миллион баксов…

    – Награду соответствующую назначил тому, кто их найдет…

    – Сто лет можно припеваючи жить на такие деньги…

    Юнцы со своими комментариями были подозрительно настырны. Они требовательно смотрели на всех проходящих по мосту: «Слышали? Тогда снимайте штаны и сигайте в воду за брильянтами!»

    Но просто так сигануть было нельзя. Специальный уполномоченный богатенького раззявы взимал плату с желающих понырять за драгоценными часами. Физиономия «уполномоченного» тоже не внушала доверия.
    
    - А сами-то чего не ныряете?- спрашивали у юнцов прохожие.
    
     - А этот зверюга только по одному разу разрешает нырнуть, - изображали крайнее разочарование юнцы, указывая на "уполномоченного", своего ровесника.
   
    Мало бы кто из проходящих по мосту сквозь эти требовательные взгляды стал  нырять. Но какая-то светлая голова в этой гоп-компании нашла очень тонкий и верный психологический ход. Предполагаемое место падения драгоценной семейной реликвии князей Голицыных было окружено  маленькими буйками с красными флажками. Этот совершенно незначительный по форме и материальным затратам элемент придавал поисковому участку удивительное правдоподобие. Желающие понырять были. Отупевшие на дармовых хлебах утки, не хотевшие примиряться с тем, что весь этот сыр-бор затеян не ради них, недовольно крякали, когда очередной ныряльщик плюхался в воду.

    – Не хочешь попробовать, Вася?– подзадоривал я.– Найдешь часы – так не только ты сам, но и мы с Моней весь остаток жизни будем благоденствовать. Сто обещанных  лет делим на три – так и получается. Тогда и вопрос «Что делать?» снимается с повестки дня.

    – А вдруг наш Василий сам еще сто лет прожить собирается?– встревожился Моня.– Для себя он  вопрос «Что делать?» снимет, а нас бросит на произвол судьбы.

    –  А что, не без выдумки ведь дурилка у этих ребят,– Настя отдавала должное юным предпринимателям.– Может быть, это будущие капитаны российского бизнеса?

    – Это – будущие зеки!– не сомневался Вася.

    – Одно не исключает другого,– вставил Моня.

    Я с ним согласился:

    – Да, тут, пожалуй, вопрос только в очередности: сначала – капитаны бизнеса, потом – зеки, или наоборот?

    Вася поморщился:

    – Вот она, ваша интересная эпоха! Вот она, ваша раскрепощенная деловая мысль! С младых ногтей – надуть, обмануть! Разве такой должна быть цель жизни у человека?

    Настя очень  серьёзно спросила:
 
    – А какой должна быть цель жизни?

    Василий, торопясь выразить свои искренние чувства, частенько перебирал с  морализаторством:

    – Цель жизни должна быть большой! 

    Моня не упускал случая указать ему на это:

    – Одурачить как можно больше людей – тоже большая цель.

    – А не позволить их одурачить – еще большая цель,– вступился я за мораль.

    Когда расставались, Настя попросила:

    – Может быть, пригожусь я вам для каких-то ваших больших дел. Позвоните в нашу коммуналку – Максимова моя фамилия…

    Да, меняются знаки событий: не потяни на подвиги то пьяненькое существо – не было бы этой встречи. Не было бы в нашей жизни Насти Максимовой.

                Г л а в а  V 
                КТО  СТРЕЛЯЛ  ПЕРВЫМ

    Любому животному-самцу, в том числе и мужчине, для полноценной жизни необходимы три её компонента – добыча, самки и враги.

    Для чего самцам нужны добыча и самки – это и так понятно. А враги? А враги всякому самцу нужны для поддержания формы. Иначе не достанутся ему ни самки, ни добыча.

    Если у мужчины долгое время нет никаких врагов – он начинает  страдать и маяться. Инстинкт подсказывает: в его жизни что-то не так. Ей не хватает чего-то очень важного. И тогда он начинает совершать такие поступки, которые обеспечат его хотя бы одним надежным, верным врагом.

    И это тоже заведено природой: любому самцу легче и быстрее всего заполучить верного и надежного врага – это положить глаз на чью-то самку или чью-то добычу. Так поступают и мужчины. И чаще всего мужчины кладут глаз на жён и добычу своих друзей-приятелей. Вероятно, по причине неискоренимой мужской лени. Тащиться за своим счастьем куда-то за тридевять земель, да еще и сражаться там за него они готовы только в сказках.  Поэтому грешно мужчинам саркастически говорить о женской дружбе, подразумевая, что настоящая дружба – это такое же исконно мужское достоинство, как большой кадык или лысина. Чем старше мужчина – тем безнадежнее будут попытки отыскать у него хоть одного настоящего друга. Вот почему всегда с таким умилением вспоминаются друзья далекого детства. Ну, какая там еще добыча? Какие там еще самки?

    О нарастающих успехах Арсения Фомина на брачном ложе своего друга Володи Голикова сам Володя  ничего не подозревал. А тут как-то возвратился домой как раз в такое время, когда удовлетворенный товарищ только что слез с того опозоренного ложа и едва-едва успел натянуть на себя портки.

    – А что это ты тут делаешь?– удивленно спросил Володя у Арсения.

    Чем лучше всего задобрить самца, уже вздыбившего шерсть и оскалившего зубы? И тут действует простой и надежный закон природы: надо поделиться с ним  добычей.

    –  Узнал я, Володя, об одном очень интересном творческом конкурсе. Вот и рванул сразу к тебе. Надеюсь, порадую…

    Любящие глаза жены с невинностью первоклассницы подтверждали: да-да, милый, твой друг пришел к нам исключительно для того, чтобы порадовать тебя; он так спешил это сделать, что даже подзабыл твой распорядок дня и поэтому первой порадовал меня.

    Когда дело касается измен, то даже самый уверенный в себе мужчина никогда не сможет выкрутиться  так убедительно, как даже пребывающая в крайней растерянности женщина. Только этот её врожденный талант  как-то ещё и поддерживает  на плаву трещащий по всем швам институт брака.

    …– Конкурс не афишируется, но у меня есть туда ходы. И сам буду в нём участвовать, ну и тебе, как другу, хочу дать шанс…

    Теплый взгляд жены Володи говорил: «Я, конечно, ничего не могу сказать о том конкурсе, но какой у тебя друг! Какой верный и заботливый! Ведь свои шансы на победу  уменьшает… Нет, вот у нас, у баб, такой бескорыстной дружбы быть не может…»

     И Арсений Фомин, и Владимир Голиков  сотрудничали в  московских журналах, девизом которых в это переломное время стало – «Дай-то бог выжить!..» Всё более ненадёжным становилось это сотрудничество, всё чаще приходилось смотреть по сторонам – куда бежать, если что?

    … – Конкурс на должность нового пресс-секретаря генерала Солдатенко. Прежний не оправдал ожиданий. Сейчас этот отставной генерал - во главе ОАО «Великая Московская пирамида», и на политической арене мельтешит.
 
    – ОАО «Великая Московская пирамида» – это та контора, которая гигантскую  пирамиду-некрополь, видную с Марса, обещает  соорудить? – припоминал Володя. –
А каков состав жюри этого конкурса?
 
    – Жюри – один человек. Жена генерала Солдатенко. Вот  она  и будет отбирать нового пресс-секретаря для муженька среди всех претендентов. Злые языки говорят, что генерал без её рекомендации и шнурков  не рискнёт выбрать.
   
    Для публичной персоны одним из следствий нарастающего общественного веса становится докучливая необходимость быть все время на виду у этой общественности. Персоне приходится объяснять настырным журналистам не только каждый свой публичный выпад в сторону Думы, кабинета министров или НАТО, но и значение всякого неосторожного шага, словца или жеста, сделанных хотя бы даже в бане или парикмахерской. Тяжкая обязанность – и политический этикет выработал спасительную норму: начиная с определенного ранга общественно-политический деятель может переложить грызню с журналистами на другого человечка. Генерал Солдатенко достиг такого положения. В президиум партии, не из последних, был призван, где с достоинством, без подхалимской суеты нижних партийных чинов, хлопал в ладоши в нужных местах  и строго хмурил густые брови  при упоминании персон и деяний других партий. Завидные габариты генерала  и виртуозное владение бровями были замечены и деловыми людьми: генерал был приглашён стать первым лицом многообещающего проекта – «Великая Московская пирамида».

    – А сможем ли мы с тобой, Арсений, быть пресс-секретарями? Ведь тут, поди, на каждом шагу изворачиваться и врать придется…

    – Разумеется, придётся. Так ведь и для нас, простых журналюг, голый факт никогда не был  догмой…

    Володя был согласен с тем, что голый факт и в обычной журналистике никогда не был догмой, а теперь  и подавно. Теперь он – лишь пластичный материал для создания любых других фактов, хотя бы даже и таких, которые рядом с родоначальником и близко не лежали. Володя лишь посетовал, что его журнал ещё не так смело, как лидеры, шёл по этому пути, поэтому его навыков может не хватить.

    …– Тот, кто  станет его пресс-секретарём, быстро получит такую закалку. Дяденька он боевой, гораздый на всякие взбрыки в речах и поступках. А материал для дебюта нового пресс-секретаря генерала уже имеется. Материал для глубокой,  очень глубокой творческой переработки,–  лукаво улыбнулся Арсений.

    – Ты имеешь в виду тот инцидент с генералом Солдатенко в заповедном лесу?

    – Вот-вот! Самый подходящий повод для боевого крещения пресс-секретаря генерала.

    В этот раз для душевного  и телесного отдохновения генерал Солдатенко выбрал заповедный лес. Отправился туда в обнимку с верным карабином – ну кто из генералов старой формации всерьез воспринимает такие потешные цивильные придумки, как сезон охоты или лицензия на отстрел?

    Принял генерал на грудь изрядную долю какого-то крепкого генеральского напитка – стал палить во все, что двигается. Матерого сохатого  сильно задел.
На выстрелы кинулся какой-то идейный егерь. В хмельном кураже генерал и в его сторону стрельнул. Егерь  назад  не повернул, свое ружьишко с плеча снял. И  не для блезиру. Тогда деру из того заповедного леса пришлось давать генералу Солдатенко. Уйти-то от егеря он всё же ушел, но, как поговаривают, несколько  дробин из его мощного зада врачам пришлось-таки выковыривать, и сейчас генерал прячется подальше от любопытных глаз и вопросов. Кто-то очень авторитетный заставил спрятаться и егеря. Спрятаться  и держать язык на привязи.

    –…Общественность уже пронюхала про этот инцидент, жаждет объяснений. Самый подходящий момент вводить в бой его новоиспеченного пресс-секретаря. Вот жена генерала и выберет этого бойца из всех претендентов. Не будем, Володя, упускать такой шанс.

    Добыча самцу-мужу в качестве отступного за всякие нехорошие подозрения была предложена весьма достойная для самцов его ранга. Состоять при кухне, хоть общепитовской, хоть общественно-политической, – куда интересней и почетней, чем довольствоваться объедками и отбросами в её помойной яме, коей всегда являлась журналистика.

    …Творческий конкурс проходил на генеральской даче. Его супруга по очереди беседовала с приглашёнными конкурсантами.

    …– Так-так, ну и что тут у вас получилось? –  взяла в руки заготовки журналиста Владимира Голикова Нинель Александровна.– «Чу! Вот и наступают эти волшебные минуты – утро в лесу. Плеснул в озерце озорной карась, призывно свистнул  своей подружке зяблик, озабоченно пискнула в траве-мураве мышка-норушка – и вот уже весь зелёный лес наполнился жизнеутверждающими звуками нового дня…»

    – Не многовато ли в вашем вступительном слове  лирики?– подняла подведённую бровь боевая подруга генерала. – «…Чуткий кабан… Шмель-хлопотун…» Ага, вот, наконец: «Жадно вдохнув полной грудью живительный воздух, генерал Солдатенко подумал: «Хорошо-то как, господи! Благодать-то какая вокруг…» Но что это? Неужели в заповеднике кто-то стреляет?.. Так и есть – второй выстрел раздался совсем неподалеку. Мимо генерала, истекая кровью, пробежал, тяжело дыша, могучий предводитель лосиной семьи заповедника. «Кто же это тебя так, милый ты мой?» – с щемящим от боли сердцем подумал генерал Солдатенко… А вот  стал слышен треск сучьев под ногами тех, кто преследовал раненое животное. И тогда, совершенно безоружный, он решительно встал на пути браконьеров. Те, еще из-за кустов увидев известного всей стране своим личным мужеством человека, струсили и пустились  наутек. «Стойте, мерзавцы!» – грозно крикнул на весь лес генерал Солдатенко и бросился в погоню. Когда негодяи поняли, что просто так им не уйти, они стали стрелять в него…»

    Володя внимательно следил за выражением лица Нинель Александровны и вслушивался в интонации её голоса. Эти тонкие материи были первой оценкой его профпригодности для команды генерала. Правильно ли он понимает основную задачу толкового пресс-секретаря? С максимальной ли выгодой для генерала Солдатенко переработал  голые факты того «досадного инцидента» в заповедном лесу?

    … – Ну и что это у вас получается? Стихи в прозе? Зяблик и карась запоминаются, а вот противники генерала Солдатенко показаны очень расплывчато. Их и не видно из-за кустов. Кто они? Может быть, это всего лишь деревенские пацанята с прадедовскими берданками? Может быть, от одного только генеральского окрика они на всю оставшуюся жизнь заиками останутся? Конечно, для худосочного гражданского поступка сошли бы и малолетние браконьеры. Но пресс-конференции, господин Голиков, по такому пустячному поводу не собираются. Для неё нам необходимо из того инцидента в лесу  подвиг соорудить. Да-да, подвиг и никак не меньше. Иначе, чего ради шуметь?

    «Ишь, чего захотела! – зло подумал Володя. – Ему очень даже поделом влепили дробью в задницу – а ты подвиг из этого сооруди».

    …– И еще. То, что вы пока  приготовили для пресс-конференции,– это монолог для вступительного слова. Ну а потом? На вопросы вы готовы отвечать? Как шахматист или полководец вы должны были и за противника поиграть. Предусмотреть все его возможные выпады и ловушки. Есть  у вас такие заготовки – «вопрос-ответ»?

    Не было у Володи Голикова таких заготовок, экспромтами надеялся отбиваться.

    – А ведь вас не юннаты про утро в лесу будут расспрашивать. Вас кровожадные людоеды станут терзать. Что вы им противопоставите? Жалкий писк мышки-норушки? Извините, вы нам не подойдёте…

    А вот Арсений Фомин вызвал у  жюри конкурса больший интерес. Познакомившись с его планом проведения предстоящей пресс-конференции, Нинель Александровна встала со стула и, раздумывая, некоторое время молча ходила по комнате, иногда внимательно посматривая на Арсения.

    Этот план предусматривал столкнуть генерала в лесу с персонажами, куда более  зловещими, чем трусоватые деревенские браконьеры. Ему предстояло схватиться с  беглыми зеками, которые, прежде чем завалить на закусь заповедного зверя, грабят окрестные сельмаги, таща из них в свою вонючую берлогу все спиртосодержащие вещества и молоденьких продавщиц.

    …– Да, интересно-интересно… Но всё-таки и вам, господин Фомин, я должна сказать «нет». Увы-увы, но не могло  быть такой случайной стычки. О беглых зеках знала бы вся страна, этот лес дивизиями бы обложили, никого туда не пуская…

    Все, не прошедшие конкурс, были приглашены на пресс-конференцию – посмотреть, как её проведёт победитель.

    Слаб человечишко на всякие кровопускательные зрелища. А уж на те, на которых кровожадные людоеды будут терзать его противника или конкурента,– на те он и без всякого приглашения прорвется.

    …Плотненько был набит зал народом. Кому-то пришлось усаживаться на полу, перед столом с микрофонами.

    А вот и он, новоиспечённый пресс-секретарь генерала Солдатенко.

    Хорош – свеж, деловит, никакой нервозности перед премьерой. Говорит так уверенно, как будто каждый приведенный им факт проверен и перепроверен всеми компетентными органами.

    … – Во дает! – переглянувшись, одновременно воскликнули Арсений и Володя – то ли от возмущения, то ли от восхищения.

    Трудно было предположить, что можно найти ещё более залихватский сюжет для генеральского подвига, чем столкнуть его в лесу с беглыми зеками.  А вот пресс-секретарь нашёл. В его компактном вступительном слове  генералу противостоял еще более колоритный персонаж. И он, и его кровожадные помыслы были обрисованы слушателям четко, коротко, без отвлечения их внимания на любовные шашни зяблика и хозяйственную суету мышки-норушки.
 
    …А вот он и на вопросы готов отвечать.

    – Господин пресс-секретарь, давайте вернемся к началу всей этой истории. Что же все-таки делал в заповедном лесу в тот день генерал Солдатенко? Говорят, он там незаконно охотился?

    – Да, можно сказать, что генерал Солдатенко в тот день действительно охотился. Сбор грибов у нас часто называют «тихой охотой».

    – А зачем был нужен для «тихой охоты» карабин?

    – Как давно известно, злые языки страшнее карабина. Это они превратили фоторужье генерала Солдатенко в нечто смертоносное…

    И Володя, и Арсений презрительно усмехнулись: этим выкрутасам цена  была небольшая. В их заготовках тоже фигурировали и «тихая охота», и фоторужье. Но вот лейтмотив той басни, которую сочинил господин Лазарев,– это да! Это оригинально и смело.

    …– Как генералу удалось заметить этот ДЗОТ, и почему его раньше никто не обнаружил?

    – Пытаясь запечатлеть на пленку великолепный экземпляр бабочки Перламутровки, он забрел в самую труднодоступную часть заповедника, куда, как говорится, давно не ступала нога человека.

    Володя ревниво прикусил губу, а Арсений шепнул ему:

    – Ишь, каналья, как старательно поиграл в «вопрос-ответ» – даже название бабочки заготовил.

    – А как генерал догадался, что в ДЗОТе кто-то есть?

    – Ему подсказал об этом исходящий оттуда тошнотворный запах шнапса. Как известно, генерал Солдатенко нетерпим к алкоголю…

    Хмыкнули не только Володя и Арсений. Поговаривали, что генерал Солдатенко и до генерала-то дослужился, благодаря выдающейся способности ходить примерным строевым шагом даже после такой дозы алкоголя, после которой его менее приспособленные к тяготам воинской службы сослуживцы уже вовсе на ногах не стояли.

    – Выходит, этому   немцу шнапса хватило почти на пятьдесят лет?

    – При отступлении фашисты оставляли  своему обреченному арьегарду чуть ли не цистерны шнапса…
 
    В зале становилось шумновато.
 
    – «Прикованный к пулемёту» – это мне послышалось? – нагнулся к уху Арсения Володя.

    – Похоже, что так.

    – А как же он за это время с голоду не помер в своем ДЗОТе? – наседали с вопросами на господина Лазарева.

    – Лесные звери и птицы часто оказывались у самой амбразуры. Ну а патронов и гранат у него – целый арсенал…

    Володя Голиков поймал себя на том, что по-детски раскрыл рот. Такого оглушительного вранья ему слышать еще не приходилось.

    Вопросы продолжались:
   
     …– А как там, в лесу, оказалась в это время девочка Маша?

    – Маша искала своего котенка Барсика, убежавшего из дома.

    – А зачем это домашний котенок побежал вдруг в лес, да еще в самую дремучую его часть?

    – Поиграть в догонялки с бабочкой Перламутровкой…– наконец-то наградила первой оплеухой пресс-секретаря генерала Солдатенко журналистка Ирина Арутюнян, за что тут же была поощрена науськивающими взглядами коллег: «Давай-давай, Ира! Надавай этому шустрому малому еще затрещин!..»

    Госпожа Арутюнян не заставила себя ждать:

    – Фашист уже успел сожрать Барсика, или он дожидался, пока к амбразуре подойдет сама Маша?

    На всех громких пресс-конференциях госпожа Арутюнян слыла штатным забиякой. Чтобы быть более заметной в таких перепалках, она специально надевала яркую розовую кофточку. Обижаемые ею персонажи, дабы не произносить ненавистное имя, так и называли её: «Розовая кофточка».

    Аркадий Лазарев даже бровью не повел. Он только очень внимательно посмотрел  на «розовую кофточку».

    – Здесь, дамы и господа, куда уместнее будет восхищение, а не глумливая усмешка. Маленькая девочка не побоялась одна пойти в дремучий лес выручать своего пушистого дружка…

    – Ой, как трогательно!– скривился Володя, обращаясь к Арсению. 

    А тот добавил:

    – Юннаты тут, пожалуй, распустили бы слезы и сопли. Хищники пера, надо думать, не впадут в детство.

    Хищники наседали.

    – В тот момент, когда генерал Солдатенко заметил девочку Машу, на каком расстоянии от ДЗОТа она находилась?

    – Она была уже совсем недалеко от амбразуры.

    –  Парню, который сидел в ДЗОТе, должно быть уже лет  70-75. Видел ли он еще что-нибудь дальше своего носа?

    – Жизнь на природе позволила ему остаться практически здоровым. У этого недобитого фрица врачи потом даже кариеса не обнаружили …

    Володя Голиков все больше убеждался, как он еще далек от настоящего понимания кухни современного пресс-секретаря. Бабочка Перламутровка, ДЗОТ, недобитый  фриц, неразлучные Маша и Барсик… Это уже не просто «соответствующим образом поработать с фактами». Исходные факты для такой работы нужны так же мало, как топор для одноименной каши.

    Да, это вам не какие-нибудь малолетние браконьеры, наложившие полные штаны от  одного только грозного генеральского рыка. Это вам не худосочный гражданский поступок. Тут, в дремучем лесу, на подступах к фашистскому ДЗОТу, дело шло к настоящему подвигу. Отъевший на свежем воздухе харю, накачанный шнапсом фриц уже наводил свой пулемет на маленькую хозяйку Барсика. Но генерал Солдатенко был начеку.

    Этот момент особенно интересовал журналистов. Свой ехиднейший вопрос они, как всегда, препоручили задать «розовой кофточке».

    …– Господин пресс-секретарь, в своем ярком вступительном слове вы сказали, цитирую: «…Молниеносно оценив обстановку, генерал Солдатенко бросился к амбразуре и плотно закрыл её своим телом…» Позвольте уточнить? Все военные хрестоматии дружно свидетельствуют о том, что герои всегда закрывают амбразуры грудью. А как нам удалось узнать, врачи штопали не грудь генерала, а  ту часть его  драгоценного тела, на которой  в мирной обстановке сидят, а в боевой обращают к противнику при бегстве от него. Как вы  это объясните?

    Как и все присутствующие, Арсений и Володя раздули ноздри в предвкушении запаха свежей крови: «Ну-ка, ну-ка, орел, как ты объяснишь это вопиющее отступление своего героя от предписаний военных хрестоматий?»

    Кровь пролилась. Но не с той стороны.

    Подчеркнуто кротким тоном, как бы великодушно прощая даму за безграмотный вопрос, господин Лазарев ответил:

    – Разве в такие драматические моменты думают о каких-то хрестоматийных примерах? Тут надо было исходить сугубо из практических соображений – как плотнее и надежнее всего закрыть фашистскую амбразуру… Вот если бы, например, человек с вашим, милочка, телосложением  оказался в тот момент на месте генерала Солдатенко, какой частью своего тела он  должен был закрыть ту амбразуру? Уверен, что все наши с вами коллеги в один голос подскажут: только той же самой. И такой  выбор  послужил бы еще более веским поводом для пересмотра некоторых догматических предписаний военных хрестоматий. 

    Сделав красивую, точную по времени паузу, господин Лазарев добавил: 

    – Или – более весомым, если заострять внимание на буквальной величине обсуждаемого предмета…

    Ничто не вызывает на всех пресс-конференциях мира такой восторг и гогот, как грубые солдафонские приколы. Жесткий регламент этих мероприятий не позволяет переваривать что-то более изысканное.

    Коллеги тут же простили господину Лазареву «милочку» и дружно заострили свое внимание именно на величине обсуждаемого предмета у задиристой дамы. Да, трудно было бы найти более весомый аргумент для пересмотра устаревших рекомендаций героям. Все журналисты, восхищенно косясь на выдающиеся габариты подразумеваемой жертвенной части   у госпожи Арутюнян, находили, что ни в одной военной хрестоматии не отыскать достойной ей амбразуры.

    «Розовая кофточка» дымилась от возмущения, порываясь сочинить равноубийственное оскорбление. Но коллеги, как все хоть сколько-нибудь воспитанные люди, теперь как бы не замечали её, чтобы своим вниманием не усугублять раны проигравшей стороны. Все восторженные взгляды были адресованы новоиспеченному пресс-секретарю генерала Солдатенко.

    …У фашиста, вероятно, заклинило затвор пулемёта, и он  попытался избавиться от затычки амбразуры с помощью штыка. Не помогало.

    …  Чего было дожидаться триумфального окончания чужой премьеры. Ясно: даже с истыканной штыком задницей генерал Солдатенко найдет в себе силы вынести из леса на руках Машу с Барсиком и вывести оттуда для сдачи компетентным органам недобитого фрица, подведя этим своим подвигом  окончательную черту под итогами второй мировой войной.

    Свою ревность к чужому успеху Арсений с Володей спрятали за дешёвенькой солидарностью, выйдя из помещения вслед за взбешенной "розовой кофточкой".

    – Интересно, а где этот господин Лазарев до этого пописывал?– спросил Арсений у пострадавшей.

    – Где-то в Тмутаракани такого насочинял, что его именем там сейчас детей пугают…

    Володя, скорее завистливо, чем возмущённо, воскликнул:

    – Но ведь от первого до последнего слова – такое вранье, что дух захватывает! Оглушительное, дичайшее! Таких размеров, что ни в какие ворота не пролезет!

    – Вот потому его и выбрали, – объяснила госпожа Арутюнян. –  Только такие  и могут стать хорошими пресс-секретарями. Они всегда надежно прикроют своего хозяина. И если тот как-нибудь по пьяной лавочке пристрелит в заповедном лесу последнего зайчишку, то хороший пресс-секретарь и здесь обязан вывернуться: заяц у него первым стрелять начнет…

    Вот теперь и Володя, и Арсений окончательно поняли – как отстали от своего времени и они, и их журналы. На страницах этих изданий заяц, спасая свою шкуру, не то что отстреливаться не станет, но даже едва ли за ножичек или бейсбольную  биту возьмется.
               
                Г л а в а  VI 
                А ТЕБЯ УЖЕ?

    Без «вдруг» здесь никак не обойтись. Это предложение было сделано нам именно вдруг, совершенно неожиданно.

    Судьба-проказница выделывает иногда такие фортели: ждёшь-пождёшь от неё, казалось бы, давно заслуженного подарка – и черта с два дождешься. И вдруг – подарок, причины награждения тебя которым могут обнаружиться очень не скоро. А то  и вовсе навсегда останутся непонятными.

  … – Вон как – на Новом Арбате, оказывается,  офис у господина Клёнова!  Прописавшиеся в тамошних офисах ребята, надо полагать,  не пучки укропа с петрушкой пересчитывают, –  положив телефонную трубку, проинформировал я друзей. – Как, откликнемся на предложение?
 
    – Сходи, сходи к нему, – благословили меня Вася и Моня на предлагаемую встречу. – По крайней мере, по Новому Арбату прошвырнёшься, посмотришь, что там новенького,  нам потом расскажешь…
 
   Пошёл.

    …Вот и ЗАО «Щит».  Что, кого  защищаем? Если обосновались на таком престижном местечке, то, надо полагать, – больших людей и большие дела. А как защищаем? Не только юридически, но и физически? Все документы на дубинки и стволы  – в порядке? Личный состав – не сплошь «плохие парни» с тёмным прошлым?  А то ведь мы откажемся и от самых выгодных предложений. «Плохими парнями» мы и сами решили не становиться, и прислуживать им не станем. Замечу хоть парочку пройдошистых физиономий – тут же поверну отсюда вспять.

    Нет, сотрудники «Щита» глаз не прячут.  Нет и другой причины для настороженности: суетливого стремления создать у посетителя впечатление – как же ему подфартило, что он пришёл сюда. Никто до назначенного времени приёма вьюном вокруг тебя не вьётся, чтобы ты стал сговорчивее.   

   …– Павел Сергеевич примет вас через пять минут.

    Знаем мы эти конторские  «пять минут». К ним я всегда применяю увеличивающий коэффициент три, и эта арифметика почти никогда не подводит.

    Через три с половиной  минуты:

    – Заходите, пожалуйста, Павел Сергеевич ждёт вас.

    Когда, например, в наших, не избалованных обязательностью, краях, возьмут у вас в долг на три дня, и вы будете почти уверены, что долг этот и через месяц не вернут, а вернут его  уже через два дня, – уже только поэтому это событие врежется вам в память на всю оставшуюся жизнь.

   …Седина – не возрастная. К его возрасту такую седину не нажить без активного участия в каких-то драматических или даже трагических передрягах… И, самое главное для первого впечатления, – то, что для меня было первым оценочным пунктом в том ряду, что обобщенно называется «манерами»,– это  умение  слушать.  Редчайшее, по сравнению с умением говорить, умение.

    Природа нашего знакомства и первоначальных отношений позволяла  ему быть жёстким модератором нашей беседы. Нет, никаких намеков – сколько стоит каждая его драгоценная минута, даже если вместо вполне достаточных для выражения какой-то мысли десятка слов я не укладывался и в  двадцать.

    …– Но наша литературная деятельность, Павел Сергеевич, так малозаметна и так мало востребована. Наш стиль далеко не всем ласкает глаз…

    – А вот у меня, Алексей Алексеевич, устойчивая привязанность как раз к такому литературному стилю.

    – Позвольте тогда спросить, а от кого вам стало известно о наших скромных персонах?

    – Поговорить с вами мне порекомендовала госпожа Молева.

    –  Неужто  редактор издательства «ЭКСМЭ»?

    – Она.

    Да, никогда не угадать отдаленных последствий некоторых поступков и событий. Видать, права Настя Максимова – рано или поздно они обязательно меняют свой знак.

    Ведь до этой минуты я был уверен, что остался в памяти Инны Константиновны не только совершенно бесталанным писакой, но и задиристым хамом, мстящим своим хамством за отвергнутое сочинение. Сдается мне, что на закате жизни всякому человеку, вспоминая её, многогрешную, только и приходится, что, потупив взгляд, горячо шептать: «Прости!..»; «И ты меня прости, пожалуйста!..»; «И ты!..»

    –…Вот поэтому я хочу просить вас, Алексей Алексеевич, и ваших друзей-соавторов стать творческим костяком этого издания.

    – И какие же, Павел Сергеевич,  задачи будут у этого издания?

    – Я думаю, вы согласитесь со мной, что наш человек – младенец в мире рынка. И то, что сейчас зачастую происходит в этом мире, вполне можно назвать избиением младенцев…

    Если я правильно понимаю значение слова «харизма», то в господине Клёнове этой харизмы…Чем её измеряют? Ну, пусть будут пресловутые  сто пудов. Есть-есть такие люди: вроде бы и неуютно рядом с ними должно быть человеку, мнящему себя свободным, – ан нет, эти сто пудов не подавляют, а, скорее, гипнотизируют: вот позови он сейчас за собой – и пойдешь, даже не спрашивая, а куда он зовет – защищать какую-то веру или поджаривать на костре пятки её пророкам и проповедникам. А уж если такой человек предлагает стать плечом к плечу с ним в защите слабых…

    – Хотите печатным словом уберечь младенцев от этого избиения? Не помешает вашей основной деятельности?

    Не клюнул на мою наживку Павел Сергеевич, не стал  распространяться об основной деятельности «Щита».

    – «Предупрежден – значит, вооружен». Пусть содержанием такого издания будут примеры одурачивания наших младенцев.

    – То есть, подразумеваемым эпиграфом здесь может быть такой: «А тебя уже одурачивали?»

    – Ну что же, такой эпиграф, в какой-то более мягкой форме, можно обозначить и открытым текстом. Полезно сразу показать читателю, что не со спортивных полей будут репортажи в этом печатном издании…

    Итак, нам предлагается вести репортажи с  полей дураков родины, где лисы алисы и коты базилио нашей плодовитой на таких зверюшек эпохи предлагают  доверчивым согражданам закопать свои кровные червонцы. Что и говорить, интересной работы будет – край непочатый. Теперь поля дураков на просторах нашей родины устраивались везде, где мог притулиться хотя бы один наперсточник. А эти ребята шустрили даже на тротуарах того же Нового Арбата – на стыд и срам хозяевам столицы.

    …Поговорили о приземленной стороне затеваемого издания. Его организационная и финансовая составляющие уже были досконально продуманы Павлом Сергеевичем. Было подобрано и помещение для редакции – в здании полупустующего теперь института-«почтового ящика» на улице Угрешской. Должным образом будут учтены и материальные интересы маленького творческого коллектива.

    …– А какой вам, Павел Сергеевич, видится форма этого издания?

    – Думаю, некая хроника текущих событий. Своеобразный бюллетень о степени доверчивости наших сограждан. С конкретными примерами их одурачивания – кто, где, каким образом?

    – А название?

    – Вот пусть его название, Алексей Алексеевич, и станет первой творческой удачей вашего  коллектива.

    – Роль «Щита» в создании этого органа печати  надо будет как-то обозначить?

    – Не на самом видном месте,  не самым броским шрифтом.

    Почти не сомневался в ответе и все-таки решил спросить, а как у нас будет с цензурой:

    – Вам о наших намерениях надо будет докладывать?

    – Я буду очень стараться никогда не вмешиваться в вашу редакционную политику...

    Заседание нашего творческого коллектива было недолгим – беремся!

    Посудачили – что же побудило Павла  Сергеевича учредить и спонсировать такое издание.

    Вася предположил:

    – Кто-то из мудрецов твоего, Моня, великого народа однажды сказал: «Бог помнит все то, что мы забываем. И забывает то, что помним». Возможно, и сам господин Клёнов – не без греха и начинал свою деловую  жизнь как раз с избиения младенцев? Вот и выбрал такую форму памяти.

    Моня предположил  другое:

    – Скорее,  господин Клёнов – один  из тех немногих, кто никогда и не позволит  избить себя.
 
    Задумались: а кто сейчас обладает такими возможностями –  никому не позволить избить себя?

    – Тогда, наверное, милиционеры этот  «Щит» организовали? – предположил Вася.

    – Не думаю, что он милиционер, – сомневался я. – Нет в нём ничего от нынешней ментовской развязности и вульгарности. И весь народ в  «Щите» какой-то…  Нет, тамошний коллектив создан  из людей другой породы…

    Сошлись на том, что от нынешней милиции, в которой и порядочных людей не осталось, никаких полезных начинаний  ожидать народу не стоит.  Хуже того –  растерянный народ  всё чаще  задаётся вопросом: кто более опасен сейчас для него – бандит или мент?  У кого дешевле и менее унизительно просить защиты? «Щит», скорее всего, сколочен  теми  бывшими сотрудниками КГБ или других секретных советских служб, которым невмоготу  видеть прессование сограждан мошенниками всех мастей. Как же не  сделать всё от нас зависящее, чтобы оправдать доверие таких людей.

    …– Хроника – так хроника. Давайте назовем наш информационный бюллетень так: «ХВОРЬ» – «Хроника Великого Одурачивания России»,– предложил я.

    – А мягкий знак тогда для чего?– Вася сразу взял на себя уже знакомую ему по «Сказанию о Кощее»  роль дотошного вопрошателя и критика.

    – А для смягчения диагноза,– сразу нашелся Моня.– Обнадежим россиян, что не смертельна для нас эта зараза, очухаемся.

    Эпиграф – «А тебя уже одурачивали?» – как и предлагал Павел  Сергеевич, сделаем более коротким и более мягким по форме: «А тебя уже?..» Не дурак и так поймет. А законченного дурака ни тоненькая «Хроника», ни толстенная «Большая энциклопедия одурачивания» не удержит от  ошибок.

    Наш стиль, ради которого нас и выбрали, обозначим с первой же страницы первого номера «ХВОРИ».

    В память о предостережениях великого китайца, мы назвали это свое наставление так: «Конституция дядюшки Конфуция». И сразу же стали навязывать прогрессивной общественности отношение к ней.

    – Она станет первой в мире конституцией, все положения которой действительно будут неукоснительно выполняться,– начал делать подсказки прогрессивной общественности я.

    Моня продолжил:

    – Она будет первой конституцией, которая дарует человеку только права, избавляя его от всяких обязанностей.

    Вася тоже гордился нашим совместным сочинением:

    – Это будет первая и последняя абсолютно честная конституция в истории всего человечества.

    Вот все положения немногословной «Конституции дядюшки Конфуция»:

    С т а т ь я  п е р в а я: «Каждый гражданин имеет священное, данное ему от рождения, право быть одураченным».
   
    С т а т ь я  в т о р а я: «Каждый гражданин имеет право быть одураченным неограниченное количество раз».

    С т а т ь я  т р е т ь я: «Каждый гражданин имеет право быть одураченным неограниченное количество раз как одним и тем же способом, так и разными».

    С т а т ь я  ч е т в е р т а я: «Каждый одураченный гражданин имеет право роптать».

    С т а т ь я  п я т а я: «Каждый гражданин, желающий воспользоваться своим священным правом быть одураченным, имеет право не обращать никакого внимания на ропот граждан, уже воспользовавшихся своим священным правом».

    «Конституция дядюшки Конфуция» будет передовицей каждого номера «ХВОРИ».
    …–  Ну-с, и с чего начнем наши «Вести с полей»?– потирал я руки. – Кто там первыми стали избивать наших младенцев?
     Верую: есть-есть люди, которым дарованы контакты с другими мирами, временами, сущностями. Но немного, очень немного таких людей должно приходиться на каждое поколение.  Наперечёт должны быть люди с такими «связями». И не горемыки ли те, кому выпадают такие способности, – попробуй-ка достойно нести  штатное бремя богов, будучи всего лишь человеком.
     Анализ истории отечества последних лет и периодической печати свидетельствовал о скачкообразном  приплоде желающих уподобиться  богам. Приплоде, который доброкачественными причинами объяснить было никак невозможно.  Пионерами-зазывалами на поля дураков родины стали невесть из каких катакомб повылазившие чародеи, целители, прорицатели и прочие одаренные специфическими талантами обитатели коммунистического подполья. Причем, всегда оказывалось, что каждый из них был далеко не первым волшебником в длинной череде поколений своих семеек. Чем занимались во времена строительства светлого будущего их даровитые предки, как они добывали в подполье хлеб свой насущный – задаваться такими вопросами  считалось дурным тоном.  Вероятно, предлагалось подразумевать, что как раз благодаря целенаправленным козням тех поколений упомянутое строительство так и не задалось.
    …– Вы только посмотрите!– воскликнул Вася, просматривая столбцы объявлений в очередной газете. – Это звучит прямо в унисон нашему эпиграфу: «А вы уже позаботились о хорошей реинкарнации?..»
    –  Вот и надо кому-то из нас сходить к этой…как её? – приготовился  я сделать пометку в нашем календарике действий.
    – Тётушка Гизелла, – прочитал Вася. 
    – И тут  хорошо бы позаботиться об одинаковой реинкарнации для всех нас, – заметил Моня. – Вдруг не успеем  ещё в этой  жизни закончить нашу грандиозную серию  – «Оболганные титаны Земли русской». Продолжим в следующей.
    Даже граждане, истово поклоняющиеся «Конституции дядюшки Конфуция», едва ли валом валят к тётушке Гизелле. Многие ли до сих пор вообще понимают, что это такое – реинкарнация; а те, кто понимает – верят ли в неё. Надо найти на страницах газет и такое объявление, которое не претендовало бы на особую оригинальность и крутизну.
    Нашли: «Матушка Матрена, академик оккультных наук, прорицательница и ясновидящая высшей категории, одна из немногих посвященных в высшую церемониальную магию…»
    Решили не загружать матушку Матрену всеми доступными ясновидящей высшей категории проблемами. Достаточно будет и одной только любовной, на которой даже чародеи самых низших категорий должны собаку съесть.
    Учли и другое –  к магам ходят в основном дамы. Это их, подобные драгоценным арфам, души чаще всего нуждаются в успокоении и тонкой настройке. Мужским душам такие процедуры ни к чему. Если и мужскую душу тоже сравнивать с инструментом, то это, скорее, рашпиль. А рашпиль не надо настраивать. Его надо держать на почтительном расстоянии от драгоценной арфы, чтобы он неосторожным движением не повредил или, упаси бог, не порвал её нежные струны.
    На этот момент все мы были холостыми.
    Я в это время, после некоторого охлаждения в наших отношениях, опять не скрывал нежных чувств к своей соседушке по коммунальной квартире. Она снова отвечала мне полной взаимностью.
    Мы говорили не только о любви. Не обходили своим вниманием и насущные  житейские вопросы.
    – Елена Михайловна,– спрашивал я её с порога, у которого, заслышав звякание ключей в замке, она, выпорхнув из своей комнаты, уже ждала меня.– Надеюсь, вы, голубушка,  уже слышали, насколько  низко пал рубль в очередной раз? Что же нам делать с нашими тающими капиталами? Куда их вложить? Не пора ли   организовать небольшую панику на Уолл-стрите, прикупив там пару мешков акций «Дженерал-моторс» или  «Бритиш-петролеум»?
    Елена Михайловна тяжело охала и укоризненно смотрела на меня – ну как можно сейчас думать о таких пустяках, как паника на Уолл-стрите, когда у её любимой куклы Марины до сих пор нет приличного вечернего платья.
    Когда я недавно расстался со своей взрослой подружкой, Елена Михайловна удовлетворенно потирала свои маленькие ручки. Она была уверена, что основной движущей силой этого расставания стало её категорическое неприятие соперницы. И опять стала частенько называть  меня «миленький ты мой», как и я её. А ведь до этого, терзаемая муками ревности, она, даже сидя на моих коленях, обзывала меня порой такими гнусными словами, что я диву давался – откуда нахваталась их пятилетняя дочка моих приличных соседей. И не было теперь для нее большего огорчения, чем мои обещания-дразнилки вот-вот привести к себе её новую соперницу. И не будет большего для меня, если она отнесется к этому равнодушно и уже никогда не поделится со мной всеми несчастьями и капризами Марины.
    Любовные отношения Мони для нас с Васей всегда были  покрыты лёгким туманцем. Сейчас рядом с ним была Ася. Насколько близко была – кажется, как раз в это время и определялось.
     Если судить себя без себя же, адвоката, то это я едва ли в полной мере был достоин своей  подружки, с которой мы расстались. У Васи – наоборот.
    Диву порой даешься, как некоторые дамы, проигрывая, казалось бы, своим партнёрам по всем статьям, умудряются не только лидировать в своих парах, но зачастую и помыкать  тем, кто рядом. Кроткая всепрощающая улыбка озаряет лица этих дам на людях: «Вы же  прекрасно видите, что я достойна лучшего. Но, по врождённому благородству души, я никогда не стану отторгать от себя  и того, кого всучила мне судьба». Добряком Васей его  крайняя дама, может быть, и не помыкала, но, по нашему с Моней твердому убеждению, сосуществовал он с ней под очень непрактичным девизом: «Делай, моя милая, все, что хочешь,– я все стерплю и все истолкую в твою пользу».  Такое однобокое толкование всех сложных моментов совместного житья-бытья  быстро привело к тому, что в запущенной стадии диагностируется как  «совсем баба от  рук отбилась». Вот только тогда  бабёнке была дана  вольная, и любвеобильное Васино сердце снова было нараспашку.
     Вася и предложил пригласить Настю Максимову для похода к матушке Матрёне. А там, как знать, своя актриса на полях дураков может нам ещё не раз пригодиться.
    Насколько он опередил с этим предложением меня? Секунды на полторы?  И я бы обосновал его так же. И я бы не договаривал.
    Насте в этом походе  понадобится спутник. Зачем? А вот понадобится – и всё!   
     Вслух – «А почему это к матушке Матрёне с ней пойдёшь ты?» –  вслух этого произнесено не было, но обиду невозможно было не почувствовать. Что там у тебя, Васенька, на душе?  На территории «ХВОРИ» уже обозначается пресловутый треугольник? У Насти на пляже никаких предпочтений замечено не было, так что угрызений совести ты от меня  не дождёшься. Но надо бы всё-таки  придумать хоть какое-то объяснение своему… как такое решение называется? Волюнтаристское?
    –… Никто лучше тебя не найдёт общий язык с тётушкой Гизеллой. Ты человек спокойный, мягкий – должен понравиться ей, и сможешь выхлопотать у неё что-нибудь приличное. Почитай соответствующую литературу: что это такое – реинкарнация? Наметь для всех нас перевоплощения, подходящие для совместной творческой работы в следующей жизни.
    Васе надо было как-то выплеснуть своё раздражение:
     – Ага – выхлопотать! Ты говоришь о реинкарнации, как о каком-то дефицитном товаре!
    – А то?! – удивился Моня этому возражению. – Сейчас, Василий, всё  товар. Например, какая реинкарнация должна обходиться клиенту дороже – возродиться в образе   египетского фараона или в образе первого секретаря  ЦК коммунистической партии одной из южных республик СССР?
    – Ну, вот тогда ты и топай к тётушке Гизелле, и хлопочи о реинкарнации для нас, – упёрся Вася.
    – Ладно, пусть тогда  Вася идёт к астрологу, – скорректировал я задания друзьям. – Интересно, что обещает творцам «ХВОРИ» расположение звезд. А к тётушке Гизелле пойдёт Моня. Но ни коммунистическими, ни беспартийными фараонами в следующей жизни нам быть не стоит.  Как тут можно будет творческий коллектив создать? Да и дорогущие, наверное, заказы на такие реинкарнации…
   
    …– А если она сразу почувствует, что ты, Алик, вовсе  не муж мне? – спрашивает меня Настя перед  входом в обитель матушки Матрены.
    Послышалось? Захотелось расслышать какое-то сожаление? Даже  в таком контексте  слово зацепило, приблизило, почти породнило…
    – Вот пусть это и станет тестом на профпригодность матушки Матрены. Если она это сразу почувствует – мы торжественно признаем её ясновидящей и будем горячо рекомендовать её услуги родным, близким и всему прогрессивному человечеству.
    Конечно-конечно, академику оккультных наук положено иметь в прихожей своего святилища вышколенного… Кто этот добрый молодец со взглядом-рентгеном – помощник  по оккультному хозяйству, секретарь,  лучший ученик, вышибала, сердечный друг?
    Фейс-контроль в прихожей мы прошли благополучно, приглашены в святилище. Я почтительно кланяюсь, опасливо оглядываясь вокруг. Рот приоткрыть? Как полагается вести себя простым смертным на приеме у божка?
    Показалось или действительно попахивает чем-то спиртосодержащим?  Снадобье для протирания вон того волшебного стеклянного шара?
     Настя начинает играть свою роль:
    – Здравствуйте, матушка Матрёна! Как мы рады, что попали именно к вам! – глядя в газету, Настя перечисляет все грани профессионального мастерства академика оккультных наук.
     «Больше чувства, Настя! – хочется подсказать мне. –  Не к портнихе или в парикмахерскую пришла. Голосу пристало бы здесь дрожать от волнения –  всё-таки с ясновидящей высшей категории общаешься».
    Академик  всё с большим подозрением смотрит на меня.
    – А это  зачем?– кивнула она в сторону моей согбенной фигуры.
    Я даже огляделся вокруг себя в поисках предмета, который заинтересовал матушку Матрёну. Неужели «Это» – это обо мне?  Хорошо ещё, если здесь предметами считаются  все существа мужского пола. Хуже, если моя человеческая никчемность как-то особенно бросилась в глаза академику-душеведу?
    – Муж это мой, матушка Матрёна.  Может быть, он вам тоже пригодится. Да и одного его  нельзя оставлять даже на минуту.
    Ах, какой цепкий взгляд у академика.  Наверное, моя пригодность для грядущего таинства вызывает у матушки Матрёны большие сомнения. Но и явной опасности для оккультных изысканий такая тряпка тоже, как будто, не представляет. Мне было предложено посидеть в сторонке от стола, за который была приглашена Настя.
    – А почему всё-таки  вы, голубушка, пришли именно ко мне? – матушка Матрёна внимательно рассматривает клиентку. Интересно, что тут оценивается в первую очередь – человеческие качества или платежеспособность?
    – Потому что вы – не какая-нибудь начинающая ясновидящая, а уже академик оккультных наук…
    «Пожалуй, слишком слащавенько и льстиво получается. Кстати, а есть ли в этой науке такие ступени – абитуриент, студент, бакалавр, доцент? – припоминал я рекламные объявления. – Похоже, в оккультизме  есть только два чина -  или ты там никто, или сразу академик».
       – …Это высокое звание, наверное, даётся не так просто, как академикам по физике или химии?
     Ох, Настя, давай без шпилек. Так ли толстокожа академик, как ты предполагаешь?
    Матушка Матрёна, время от времени искоса поглядывая на меня,  не стала отрицать, что, по большому счёту, физикам и химикам тягаться с экстрасенсами – кишка тонка. Да и как иначе: те с примитивными силами притяжения и отталкивания вожжаются. А тут приходится иметь дело с потусторонними, совладать с которыми могут только посвященные в самую высшую магию.
    Тупейшим из всех доступных мне выражений лица  я показываю, что к наукам никакого отношения не имею, по всем естественным в школе был двоечником и потому физиков и химиков защищать не намерен.
     …– Давайте, голуба моя, к делу, – один закон мироздания действителен как для академиков естественных, так и оккультных наук: время – деньги. – Вы с чем ко мне пожаловали? Пристрастие мужа к азартным играм или  алкоголю?– она пренебрежительно кивнула на меня.
    – Да, матушка Матрёна,– именно пристрастие у него. Только не к азартным играм и алкоголю. Пристрастие у него, извините… – Настя подбирала что-нибудь деликатное для названия моего порока.
    – К бабам? – не собиралась миндальничать со мной матушка Матрёна.
     Настя молча кивнула.
    – Снюхался с любовницей? – недоброжелательно посмотрела на меня матушка Матрена.
    – Снюхался, матушка…
    Я склонил повинную голову.
    –  «Устранение соперницы» хотите заказать? – не впервой, конечно, сталкивалась матушка Матрёна с  извечной женской проблемой.
    Тут Настя была более убедительна. Прижав руки к груди, она воскликнула:
    – Ясновидящая! Вот те крест – ясновидящая вы, матушка Матрена! Именно с этим заказом я к вам и пришла. Вот только… Как правильно это понимать – «устранение соперницы»? Так хочется…– Настя смущенно опускает глаза. – Ну, вы догадываетесь, как хочется это понимать…
    – Хочется понимать это буквально?
     Одними глазами Настя подтвердила это предположение.
    Ого!  Вон ты какая, Настя! Это  абстрактно-театральное пожелание или уже хоть самой тонюсенькой ниточкой с моей персоной связанное? Но не перехлест ли –  такой  заказ для ясновидящей? А ну как  матушка Матрёна решится  и на такие оккультные подвиги, к которым  ещё не готова? Не надорвётся ли прямо на наших глазах?
    – Кому же этого, дорогуша,  не хочется. Но, увы. Буквально устраняет человека другой специалист. Да и запрещает магический ритуал идти так далеко. В нашем случае «устранение соперницы» надо понимать следующим образом: радикальная рассора между бывшими любовниками, отворот вашего мужа от любовницы вплоть до физического отвращения, полное восстановление семейного покоя…
    – Ах, как жаль, что не буквально…– будто бы про себя сетовала Настя.– Ну да ладно. Лишь бы эти рассора и отворот были бесповоротными. Чтобы рецидива у них, матушка Матрена, не произошло.
    Матушка Матрёна уведомила клиентку, что это у физиков и химиков могут быть неудачные эксперименты, а у магов её квалификации положительный результат гарантирован.
     Поглаживая волшебный шар и отрешившись от всего реального, академик оккультных наук приступила к рассоре, отвороту и полному восстановлению.  Надо думать, в первую очередь убытие в астрал требовалось  для консультаций с душами тех её предков, кто лучше других проявил себя в этом деле. 
    Я и  Настя с религиозным почтением наблюдали за этим свиданием.
    Но возвратиться в реальный мир матушку Матрёну заставило  не окончание её визита в астральные выси, а визит к ней участкового. Бесцеремонное вторжение милиционера в святилище прямо во время магического сеанса подсказывало, что  это рандеву будет происходить всё-таки не совсем  между равновеликими фигурами, хотя, по представлениям простых смертных,   небожители – оба. Участковый, которого, судя по исходящим от него ароматам, служба тоже обязывала иметь контакты с какими-то спиртосодержащими веществами,  не стесняясь других присутствующих лиц, с порога предъявил промышляющему на его территории академику магии  какие-то финансовые претензии.
    Простым смертным не пристало обременять своим присутствием такие высокие встречи. Мы с Настей тихо вышли из святилища.
    Будь я в приёмных комиссиях «Щепки» или «Щуки», тоже нашёл бы  немало оснований придраться к игре Насти. Или «простушка» – это просто не её амплуа? Но мне ли сетовать на строгость тех комиссий. Не тех ли требовательных или предвзятых дяденек и тётенек должен я горячо благодарить за нашу с ней встречу.
    – Неплохо играешь, Настя!
    – Ты – тоже.
    – Ну, мою роль и пустая табуретка сыграла бы.
    – А пустую роль, Алик, как раз и труднее всего играть.
      … Да, ребята, я понимаю ваши завистливые взгляды. И сам едва ли удержался бы от таких, увидев кого-то, идущего рядом с Настей.
    – Я провожу тебя до твоего дома?
    – Проводи.
     Вот оно, воспетое  – «слегка соприкоснувшись рукавами».
    Ещё вчера я мог бы поклясться в том, что «С тобой я готов идти хоть на край света…» – что такой слащавый вздор я никогда не смогу произнести. Теперь я остерегусь давать такие клятвы.
    …– Но к экстрасенсам и гадалкам мы с тобой больше никогда не пойдём, хорошо? Тревожно заглядывать в будущее.
    Добавить: «В наше будущее»? Нет, рано.
    – А как же я буду избавляться от соперниц?
      Может-может Настя играть: из десятков возможных интонаций и улыбок невозможно было бы отобрать более верные и красивые вот для этой ситуации, вот для этого  начала нашего пути рядом друг с другом. 
    – У тебя их никогда не будет, – по-моему, я тоже правильно подобрал интонации и мимику.
    Да, пожалуй,  даже и такую, вчера ещё запредельную для меня благоглупость, как «А хочешь, я для тебя звёздочку с неба достану…» – пожалуй,  и такое я вскоре произнесу, как бы ни брыкался.
    – Настя, мы  попросим  нашего босса включить тебя в штат «ХВОРИ».
    – Спасибо, Алик. Мне так хочется быть со всеми вами рядом.
    «Правильно, Настенька, правильно, – одобрял я её про себя. – «Со всеми» – так и надо было сказать».
    Морально падёт ниже некуда,  кассу какую-нибудь обчистит, родину предаст, а всё равно теперь я точно знаю: вот она –  главная женщина моей жизни!

    …– Ну, что, Моня, какую  реинкарнацию заказал ты для всех нас у тётушки Гизеллы? – спрашиваю я. – Кем мы станем в следующей жизни, чтобы  оставаться и творческими работниками, и коллективом не разлей вода?
    –  Фальшивомонетчиками.
    – Я так и знал, что Моня что-нибудь отчебучит! – осуждающе воскликнул Вася. – А ты нас с Аликом спросил, хотим ли мы стать фальшивомонетчиками?
    – Моня, неужели это правда? Неужели тётушка Гизелла – такая же хулиганка, как и ты?
    Нет, Моня, конечно, пошутил. Васю, как обычно, хотел завести. Тётушка Гизелла такие экстравагантные заказы, да ещё с гарантией, что нашу плодовитую банду фальшивомонетчиков никогда не повяжут, – такие заказы она не принимала. Всю работу со своими клиентами вела только в индивидуальном порядке. Что, надо признать,  не только из каких-то высших, но даже из самых низменных материальных соображений было совершенно разумно. Каждый клиент тётушки Гизеллы, идя к ней на приём, должен был четко представлять себе –  кем он хочет возродиться. Тётушке недосуг было перебирать миллионы вариантов.  Ты сам выбери нужный – а уж она поспособствует именно такому твоему перевоплощению. И когда  прибудешь ТУДА – будешь избавлен от всякой волокиты: в ТАМОШНЕМ отделе кадров уже будет лежать направление, выхлопотанное для тебя тётушкой Гизеллой.
    …– А что, Моня, по-твоему, самое привлекательное из таких перевоплощений в арсенале тётушки Гизеллы? – поинтересовался я.
    – Можно сказать, какие из заказов в этом арсенале сейчас самые дорогие для так называемых «физиков» и «лириков». Для первых – стать в следующей жизни начальником таможни. Для вторых – выдающимся тенором, кумиром миллионов слушателей, покорителем женских сердец,  на девяносто девятом году жизни снова тихо отошедшим ТУДА во сне после бурной ночи с очередной юной девой…
    Самым удачным из наших первых заданий стал визит Васи к астрологу. «ХВОРИ», по дате и обстоятельствам её рождения,  было обещано громкое литературное начало  и долгие успешные лета на этом поприще.
    – Даже более долгие, чем её творцам, – добавил Вася.
     – Как это? – попросил я разъяснить этот пункт предсказания. – Все мы по древности уже отойдём в другой мир, а «ХВОРЬ» всё ещё будет издаваться?
    –  Не по древности мы отойдём в другой мир, а грохнут нас уже после первого номера, – не исключал Моня и такое толкование астрологического прогноза.
    Туманны предсказания астрологов. Не смог развеять Вася этот туман.
    Павел Сергеевич без всяких проволочек позволил включить Анастасию Юрьевну Максимову в штат «ХВОРИ».

                Г л а в а  VII
                ДРУГИМ  ТОЖЕ ХОЧЕТСЯ 

    То, что с девушками делает весна, с барахолками делает эпоха дядюшки Конфуция. Весной расцветают девушки, в эпоху дядюшки Конфуция – барахолки.
    Тишинка так быстро расползлась за свои прежние пределы, а потом, по рельсам да шпалам, так лихо двинула к нашим западным границам, что Европа опять не на шутку струхнула. С грехом пополам устояв перед натиском русских коммунистов, устоит ли она теперь перед напором русских барахольщиков? Как всегда, особенно нервничала Польша. Правые в сейме уже не раз предлагали объявить Варшаву на осадном положении, и впускать туда россиян только после конфискации у них даже того, что издавна заменяет им горсть родной земли –  последней бутылки водки.
    Ну а Москва своим сдалась без боя. Стихийные барахолки заполонили её. Они появились даже рядом с главными торговыми святынями столицы. Что значительно поубавило у тех былой святости.

    … Всем места около ЦУМа не хватало,  поэтому десятки и десятки продавцов всякого барахлишка выстроились вдоль всего фасада Малого театра. Казалось, у бронзового Островского голова поникла ещё больше.  Не за билетами на его пьесы стоял  здесь народ. Не до театров ему стало. Возможно,  и поиздержавшиеся актёры того же Малого театра, пряча лица,  предлагали здесь  порой какие-то свои личные вещички (чтобы работники прославленного театра предлагали на этой барахолке что-нибудь стыренное из его костюмерной – нет, этого не может быть). Как же в такой многолюдности не опробовать какое-нибудь новое  изобретение эпохи дядюшки Конфуция.

    …По долгу нашей теперешней службы мы с Моней остановились у одного из подъездов ЦУМа, чтобы присмотреться к  очередному такому изобретению.
    У  подъезда стоит небольшой раскладной столик. На нем – простенький монитор, клавиатура. Управляет этой нехитрой аппаратурой вертлявая барышня с крашенными в фиолетовый цвет волосами.
    Кроме вертлявости и вызывающего цвета волос, она привлекает к себе внимание громкой скороговоркой чрезвычайно обремененного многими другими обязанностями человека и гражданина. И всеми ими она пожертвовала, чтобы провести вот  эту увлекательнейшую игру.
    – А что тут происходит?– нетерпеливо спрашивают только что подошедшие к столику граждане.
    – Какие-то «таблетки удачи» продают,– объясняют те, кто уже расслышал фиолетовую барышню.
    Объясняют, всем своим видом показывая, что и сами не верят в эту чепуху и другим не советуют, но от столика при этом далеко не отходят.
    Опытным взглядом оценив накопившуюся людскую массу и решив, что пора приступать непосредственно к делу, барышня на примере показывает чудодейственность предлагаемого ею товара.
    – Вот вы, гражданин!– наметанным глазом выбирает она мужичка с полуоткрытым ртом.– Подойдите поближе… Ближе-ближе! Нажмите на одну из клавиш – попробуйте выиграть.
    – На любую можно нажать?
    –  На любую.
    Расточая направо и налево глуповатые улыбки и картинно, как студент над экзаменационными билетами, поводя рукой над клавиатурой, гражданин с чувством жмет на выбранную клавишу. На экране монитора тут же появляется строка: «К сожалению, вы проиграли».
    – А теперь купите хотя бы одну «таблетку удачи».
    Чуть помявшись и улыбаясь уже не так охотно, подопытный гражданин совершает предложенную покупку. Из темного полиэтиленового мешка, какие в редакции «ХВОРИ» да и в других офисах  используются для мусора, барышня достаёт коробочку, на которой написано – «Скрепки канцелярские». Из коробочки бережно вынимается одна «таблетка удачи».
     – Не торопитесь,– отвела она уже протянутую руку.– Вначале я должна активировать таблетку.
    По нашему с Моней разумению, «активатором» «таблетки удачи» служил обычный маленький фонарик. Для этого ему надо было лишь мигнуть на мгновение.
    – Ну и что мне теперь с ней делать? –  соблазненный покупатель опасливо взял в руки  активированную таблетку.
    – Как что – глотайте!
    – А запивать чем?
    – Ничем запивать не надо.  Так рассосется.
    Под ободряющие  возгласы собравшейся толпы «таблетка удачи» была проглочена. Никакого  времени на её рассасывание и усвоение организмом выделено не было. Вероятно, при правильной активации таблетки этот процесс   происходил моментально.
      – Играйте!– приказала фиолетовая барышня.– Смелее! Я уверена, в этот раз вам обязательно повезет.
    Мы с Моней тоже были уверены в этом. А вот разглядеть, какие фокусы проделывает со своей аппаратурой её повелительница, нам не удалось. Что, конечно, вовсе не означало, что  игровая аппаратура эпохи дядюшки Конфуция способна работать надлежащим образом безо всяких фокусов.
    Обнадёженный гражданин смело жмет на клавишу. На экране – ликующее: «ПОЗДРАВЛЯЕМ ВАС С ВЫИГРЫШЕМ – ТРИ ТАБЛЕТКИ УДАЧИ ПО ЛЬГОТНОЙ ЦЕНЕ!»
    Протягивая игроку его выигрыш, барышня ласково сказала: «Теперь каждая из этих таблеток обойдется вам значительно дешевле первой».
    Игрок и зрители удивились. Счастливец хотел даже отдернуть уже протянутую за выигрышем руку.
    – Берите-берите!– не дает ему этого сделать барышня.– Вот увидите – в следующий раз вам повезет еще больше!
    – А какова вероятность выигрыша после приёма «таблетки удачи»?
    – Многочисленные эксперименты в наших лабораториях показали: вероятность выигрыша в любой игре после приёма «таблетки удачи» – 93,8 процента.
    От такого процента, с такой точностью выверенного в таинственных лабораториях,   просто так уже не убежишь. Покладистый гражданин, предполагая, что холодильник или телевизор выпадают не с первого раза, решает отработать свою роль подопытного кролика до конца. Он покупает со значительной скидкой эти три таблетки, барышня активирует одну из них, игрок её быстро глотает, жмет на клавишу – экран славит его еще более крупным шрифтом: «ПОЗДРАВЛЯЕМ С ОЧЕРЕДНЫМ ВЫИГРЫШЕМ!»
    Но и в этот раз ему не удалось  заполучить хотя бы копеечную авторучку. И в этот раз он выиграл все те же «таблетки удачи». Теперь – целую коробку, которая вся целиком стоила не намного  дороже первых четырех таблеток.
    Светясь от радости за удачливого игрока, фиолетовая барышня достает выигрыш из заветного мусорного мешка.
    – Вот такими мешками и этикетками маскируем наш товар,– озираясь по  сторонам, поясняет барышня.– Когда мы этого не делали, на экспедиторов с «таблетками удачи» нередко устраивались вооруженные налеты.
    Но даже такие криминальные страсти вокруг «таблеток удачи» не воодушевили собравшихся вокруг столика на их массовые закупки. Покладистый до этого игрок не торопился даже по дешевке приобретать свой очередной выигрыш. Он недоуменно спросил:
    – Так это что же получается? У вас только вот эти «таблетки удачи» и можно выиграть?
    – Да, здесь разыгрываются только «таблетки удачи». Но ведь вы вполне можете использовать их замечательные свойства и в других игровых ситуациях. Везде, где требуются удача, фарт, везение…
    Этому заявлению требовалось доказательство. Немедленное! Весомое! Убедительное! Иначе, уже через пару минут рядом с фиолетовой барышней не останется ни  одного человека, и первым убежит раздосадованный «подопытный кролик».
    И такое доказательство тут же последовало. И опять нам с Моней не удалось заметить каких-то сигнальных манипуляций барышни.
    Он закричал еще издалека:
    – Выиграл! Дамы, господа, товарищи мои дорогие! Я выиграл!
    К игровому столику он подбежал запыхавшийся, держа в руках толстенькую пачку денег:
    – Вот смотрите!.. И всё они, «таблетки удачи»!– объяснял он окружающим привалившее ему счастье.– А ведь, если честно признаться, не был до конца уверен в их эффективности. Сами знаете, сейчас вокруг – так много всякого надувательства.
    Он с полупоклоном протянул фиолетовой барышне большую коробку очень дорогих конфет в подарок. Она смотрела на него с той горделивой улыбкой, с какой смотрит на сына мать, поставившая его на верную жизненную дорогу. Дорогу, с которой в родной дом он возвратился триумфатором.
    «Сынок», захлебываясь от восторга, продолжал славить материнский товар.
    – Ах, как действует! Как действует! Подхожу к любому игровому автомату, глотаю очередную «таблетку удачи»… Можно сказать, обчистил я это заведение. Закрыли они его «по техническим причинам»… Девушка, я готов купить все, что у вас осталось. Вместе с активатором, разумеется.
    И тут же подопытный игрок, еще минуту назад собиравшийся делать отсюда ноги, грудью закрыл столик и аппаратуру:
    – Вы что, ослепли от радости? Не видите, что сейчас я первым здесь стою… Девушка, мне, пожалуйста…– он стал доставать из кошелька деньги.– Да вот, на все. Я даже не стану больше задерживать своей игрой других граждан…
    Задержать других граждан ему удалось только на то время, которое понадобилось для активации  двух оставшихся у него таблеток. Ему даже не позволили выкупить уже выигранную  им коробку. На «раз-два»  он был грубо оттиснут далеко от игрового столика.
     Какое интересное это явление – толпа. Надо будет почитать что-нибудь о её законах и беззакониях. Но и без всякой науки понятно: что-нибудь путное толпа никогда не родит, а вот для полного помешательства ей порой и одного слова достаточно.
    …– Хватит с тебя удачи на сегодня!
     – Девушка, по три таблетки в одни руки, не больше!
    – По одной!– требовали те, кому до столика было дальше всех.
    «Кролик», уже вытесненный на самую периферию толпы, прокричал:
    – Девушка! А каков срок годности ваших таблеток?
    – После активации срок действия «таблеток удачи» – сорок пять минут.
     Лихорадочно припоминая, где тут ближайшее игровое заведение, он со всех ног припустил туда.
    Оставшимся покупателям барышня объяснила, почему её товар – такой скоропортящийся.
    – Самые главные компоненты в «таблетках удачи», которые после активации и придают им  необыкновенные свойства,– это очень высоколетучие вещества. Их рецептура и технология закрепления в составе таблеток – это ноу-хау специалистов нашей фирмы. За этим ноу-хау охотится немало промышленных шпионов, в том числе зарубежных.
    Происки зарубежных шпионов привнесли в торговлю еще больший ажиотаж. «Таблетки удачи» разлетались на-ура.
    Вновь подошедшие даже не спрашивали – что дают. Они сразу начинали кричать:
    – Не задерживайте там!..
    – Другим тоже хочется!..
    – Девушка, а нам останется?..
    Кто-то, еще сохранивший какое-то хладнокровие, спросил:
    – А за эти сорок пять минут эффективность «таблеток удачи» не уменьшается? На сорок пятой  минуте после активации они действуют так же, как на первой? Вероятность выигрыша не уменьшается? Процент остаётся тем же?
    – Да, и на сорок пятой минуте после активации вероятность выигрыша после приёма «таблетки удачи» нисколько не уменьшается.  Надо только внимательно следить за своим пульсом, частотой дыхания и потоотделением. Все по той же причине высокой летучести основных компонентов «таблеток удачи».  При значительном повышении названных параметров эти компоненты теряют свои свойства намного  быстрее.
    Мы с Моней переглянулись: так вот где собака зарыта! Вот где настоящее ноу-хау продавцов «таблеток удачи». Вот как будут отклоняться  претензии наглотавшихся их игроков. Конечно, все они, помня всего о сорока пяти минутах их чудодействия, так помчатся к игровому клубу, казино или на скачки и там будут так волноваться, что о нормальном пульсе и дыхании  с потоотделением нечего и думать.
    …Ага, легок на помине. Вот и она – первая за время нашего здесь стояния претензия. Интересно-интересно!
    – Ну и где она, ваша удача?– он демонстративно потряс своим пустым кошельком.– Только вот не надо мне ваших баек про летучие вещества. Я уже более двадцати лет занимаюсь йогой и могу прекрасно контролировать свои пульс, дыхание  и потоотделение. Если в ваших «таблетках удачи» действительно  присутствуют рекламируемые вами компоненты, то в моем случае улетучиться они никак не могли!
    Пустой кошелек йога насторожил покупателей. Никто больше не лез в драку за своей порцией «таблеток удачи».
    Ну-ка, ну-ка, милая, как ты отобьёшься от этого йога? Сможешь сохранить в норме  свои пульс, дыхание и потоотделение? Или на сцене пора появиться штатным бойцам твоей команды? Наверняка ведь дислоцированы где-то неподалеку и внимательно следят за происходящим.
    Мы недооценили бойцовских качеств самой фиолетовой барышни.
    – Вы считаете, что выиграли мало?– напористо спросила она у йога.
    – А я ничего не выиграл. Ни копейки! – Он ещё раз потряс над головой пустым кошельком.
    – Справку о том, что вы ничего не выиграли,– принесли?
    – Вы что – серьезно?
    – А вы что, серьезно считаете, что мы обязаны  верить вам на слово?
    – Ну а если я принесу вам такую справку? Со всеми подписями и печатями. Заверенную нотариусом. Если приведу кучу свидетелей. Что тогда? Тогда вы возместите мне мой проигрыш?
    А ведь дядя действительно прекрасно владеет собой. Ни тени раздражения – только снисходительная улыбка. Но и фиолетовая барышня не теряла хладнокровия. Поэтому, вероятно, и занимала эту доходную, но чреватую всякими осложнениями должность.
    – Тогда мы, может быть, возместим вам стоимость наших  «таблеток удачи». Да и то только из гуманных соображений. Чтобы вам было на что купить каких-нибудь успокоительных капель…
     Для йога такие шпильки – что  для слона дробина.
    Они довольно долго демонстрировали друг другу и публике своё умение «держать удар». И всё-таки она его добила:
     – Ворьё всегда первым делом показывает свои пустые карманы.
     Сорвался йог не так, как срываются обычные люди. Обычные люди срываются постепенно, проходя определенные стадии срыва. А вот йог сорвался сразу, без всякой раскачки. Он просто взорвался. Только что казался образцом владения собой – и на тебе, такая истерика. Какое искажённое лицо, какие тяжёлые словеса! Не то что йогу с двадцатилетним стажем, а и простому человеку не к лицу  было бы так таращить глаза, так картинно воздевать руки к небу и  чуть не вырывать у себя на голове волосы.
    Это происшествие еще раз доказывало всю тщетность человеческих намерений изменить свою природу посредством каких-то упражнений. И хоть ты сто лет занимайся йогой, а в критический момент она, твоя изначальная природа, все равно возьмет свое. Да еще и сполна отыграется за долгие годы воздержания. И тогда психанешь ты еще позорнее, чем если бы до этого момента вовсе никакой йогой не занимался.
    …Хоть и не проиграла фиолетовая барышня в этой стычке, а все-таки происшедшее бросило тень на безупречную еще пять минут тому назад репутацию «таблеток удачи».
    И опять нам с Моней не удалось уловить, какая тут сработала сигнализация.
    Старушка шла к игровому столику так, как только что обретший истинную веру человек идет к храму божию. На вытянутых вперед руках она несла какой-то узелок. Её чистые голубенькие глаза светились неземным светом. Народ невольно расступался перед ней.
     Подойдя к барышне, она развернула свернутую в узелок косынку, вытащила оттуда несколько пачек денег и с поклоном протянула их режиссеру спектакля.
    – Возьми столько, сколько сама пожелаешь. Хоть все возьми. Они по праву принадлежат тебе. А я такую кучу деньжищ и в руках боюсь держать…
    Ах, ну что за молодчина все-таки, эта фиолетовая барышня! Вот так должна вести себя королева, только что наградившая своего подданного увесистым кошельком с золотом, а тот, тронувшийся от неожиданно привалившего счастья своим и без того небогатым умишком, вознамерился поделиться с нею частью содержимого этого самого кошелька.
     Она не стала ни гневаться, ни фыркать от возмущения, ни даже хмурить брови. Она вела себя с истинным благородством высокорожденной дамы, которая прекрасно понимает чувства этой бедняжки.
    – Ну что вы, сударыня!– царственным движением руки остановила она порыв старушки.– Мне чужого не надо. Вы лучше пожертвуйте кому-нибудь часть своего выигрыша –  детям-сиротам, инвалидам, другим обездоленным, церкви…
    Окружающие советовали то же. Сценарий действа не позволял старушке ломаться слишком долго, задерживая торговлю. Она согласилась:
    – Хорошо, так и сделаю, милая, так и сделаю, как ты говоришь. И в детский дом схожу, и в церковь, и в дом престарелых обязательно что-нибудь пожертвую. А уж мимо нищего никогда теперь просто так не пройду…
    Чтобы и у самых бестолковых в толпе не осталось сомнений в происхождении её невиданного богатства, она, аккуратно завязывая деньги обратно в узелок, объясняла:
    – Все у меня наперекосяк в жизни пошло. На кой она мне тогда, думаю, такая жизнь? Вот и потащилась я к Москве-реке. К Большому Москворецкому мосту. Там решила утопиться. На миру, как говорится, и смерть красна. А чтобы этим дуракам ничего после меня не осталось, решила и все свои небольшие сбережения на дно вместе с собой унести…
    Для пущей интриги старушенция не стала объяснять – кто же такие «эти дураки».
    …– Вот бреду я, значит, бреду… Да, пешком, аж из самого Лианозова. Последний раз на белый свет решила посмотреть.  Спозаранку встала, когда все эти изверги еще спали. Плюнула на всех них по очереди и  пошла. Думаю, аккурат к вечерку и дотащусь до моста. Там вечерком и народу будет побольше. Иностранцы могут быть среди них. Пусть тоже полюбуются, до чего нынешняя рассейская жизнь бабку довела… А здесь я остановилась только передохнуть. И тут эта вот девушка, дай ей бог здоровья и большого личного счастья… Эта вот самая девушка как раз рассказывает про «таблетки удачи». И так заразительно рассказывает, так искренне, так сердечно, что вдруг захотелось мне снова жить. Да, жить! Жить назло всем этим дуракам!.. Сразу на все свои скромные сбережения накупила я этих таблеток – и вот, пожалуйста!..
    Лианозовская великомученница, которой так  и не удалось поразвлечь туристов на Большом Москворецком мосту своим  утоплением, высоко подняла для всеобщего обозрения свой увесистый узелок с деньгами. Потом, умильно взглянув на свою благодетельницу, снова взмолилась:
    – Ну, возьми хоть что-нибудь, внученька! Я ведь, благодаря тебе, не просто деньги выиграла. Я веру в порядочность человеческую снова обрела. Ты, моя красавица, возвратила мне её!..
    И снова царственный жест, и снова отрепетированный монолог фиолетовой барышни, призывающий всех игроков жертвовать часть своих будущих выигрышей обездоленным соотечественникам. А ей достаточно будет  чувствовать себя сопричастной к таким богоугодным деяниям.
    Народ снова так дружно ломанулся к столику с «таблетками удачи», что едва не затоптал только что обретшую веру в человека бабку…
    Мы с Моней уже решили было уходить, уверенные, что просмотрели полный цикл подобных уличных спектаклей эпохи дядюшки Конфуция. Но тут на сцене появился ещё один персонаж  представления.
    Подойдя к толпе, он ехиднейшим тоном сказал:
    – Позвольте мне, дамы и господа, поделиться с вами одним любопытным наблюдением.  Вернее будет сказать, даже двумя. А наблюдения свои я сделал вон оттуда,– он показал на огромное окно второго этажа ЦУМа, из которого было хорошо видно все происходящее у игрового столика.– И, боюсь, эти наблюдения никак не прибавят популярности «таблеткам удачи».
    Сразу стало заметно, как напряглась фиолетовая барышня.
    – А наблюдения мои вот какие. С выигрышем… Или, точнее будет сказать, якобы, с выигрышем сюда подходят каждый раз одни и те же люди. Среди них – мужчина, который был до этого, и вот эта самая пожилая женщина!
    Как свидетель на опознании, он уверенно ткнул пальцем в старушенцию.
    Эх, как изменилась фиолетовая барышня! Недавно еще расточающие елей взгляды бескорыстной благодетельницы превратились в жесткий взгляд безжалостного палача.
    …Да, мы с Моней правильно угадали бойцов этой команды. Уж слишком неприметными и незаинтересованными во всем происходящем  хотели они казаться до этого, слоняясь поблизости.
    Или физического насилия применять  вовсе не понадобилось, или мастера такой обработки  сумели провести её незаметно для окружающих. И недолгими были эти указания гражданину на его ошибки. Гражданин оказался не только наблюдательным, но и очень понятливым. Он сразу, заискивающе улыбаясь, так вытянул перед собой руки, как всегда вытягивает их человек, полностью и безоговорочно признающий себя проигравшей стороной, а потому призывающий сторону выигравшую ограничиться только своей моральной победой.
    Но отрицательный эффект его наблюдений сразу было не изжить. Народ, громко возмущаясь, отваливал от столика с «таблетками удачи». И вот ведь удивительное дело: большая часть возмущений вылилась почему-то не на голову рулившей всей дуриловкой фиолетовой барышни, а на подставную бабусю.
    – Как не стыдно! Пожилой человек – и в таких недостойных играх играете!
    – Смотреть на тебя, старая кошелка, противно. Тьфу!
    – И чего  было тащиться к Большому Москворецкому мосту топиться?  Вон – фонтан у Большого театра, в двух шагах. И глубины там  хватит, и туристов там не меньше…
    Некоторые предлагали ей хоть сейчас подсобить в этом деле. И камешек подходящий на шею привязать, и туристов, в том числе иностранных, кликнуть к фонтану…
    Вот теперь мы с Моней просмотрели полный цикл типичной уличной игры эпохи дядюшки Конфуция: заманивание – подставные персонажи – помехи – их устранение. Можно было и уходить. Повторное представление будет уже не так интересно, хоть бы даже какому-нибудь правдолюбцу и накостыляют по шее.

     Пройтись с Настей «слегка соприкоснувшись рукавами» – это  ещё не давало мне права быть  её единственным партнёром во всех наших журналистских играх. Я себе не давал пока такого права. В то  время, когда мы с Моней смотрели представление около ЦУМа,  Настя с Васей отправились в зоопарк. Надо было проверить: неужели правило «теперь всё продаётся и покупается» становится правилом даже для первого зоопарка страны?
    Они выдавали себя за супружескую пару «новых русских». Муж в очередной раз ублажал свою сумасбродную женушку, главной потребностью  жизни которой стало желание вновь и вновь удивлять своих  таких же сумасбродных соседок по Рублевке.
    Их любезно проводили в один из первых кабинетов зоопарка. Принимал высоких гостей благообразный старичок профессорского вида. Сама «рублёвская дамочка» не произнесла ни единого слова, но хозяин кабинета должен был сразу согласиться про себя: женщина с такой внешностью имеет право диктовать свои прихоти  одними только взглядами. А Вася  показал  себя в этой встрече настоящим мачо, готовым пойти навстречу любым капризам своей дамы. Мы с Моней и не догадывались до этого, что наш товарищ в общении с кем-то может позволить себе такие  требовательные, жёсткие и даже нахальные интонации.
     Вот как дальнейшее было изложено в «ХВОРИ»:
    «…– Что интересного вы нам можете предложить?
    – Самый богатый выбор, разумеется, среди насекомых. Имеются очень хорошие экземпляры бабочек с Цейлона и жуков из амазонской сельвы… Можно, конечно  подобрать что-нибудь среди амфибий, рептилий и даже в отряде рукокрылых. Но это, как вы понимаете, обойдется уже значительно дороже.
    – Дело не в цене. Как мы можем быть уверены, что это будет действительно амфибия из Амазонки, а не какая-нибудь лягушка из  грязной подмосковной лужи?
     – Разумеется, мы выпишем вам соответствующий сертификат.
    – Знаем мы цену этим нынешним сертификатам… А что-нибудь более крупное можете предложить? Из отряда слоноподобных или семейства бегемотообразных?
    – Что вы! У нас – единичные экземпляры этих животных. Их пропажа сразу будет обнаружена. С самыми печальными последствиями для руководства зоопарка и в первую очередь – для меня.
    – Так, ну и что?
    – Простите, что значит – «Ну и что?»
    – Во сколько эти печальные последствия для вас обойдутся мне?
    – Какая, однако, у вас хватка!.. Но разве вы не  понимаете, что для меня после такой сделки сразу начнётся такая, прости господи, детективщина… Вместе со слоном или бегемотом из зоопарка должен буду сразу исчезнуть и я. Придётся, наверное, поменять место жительства, сменить фамилию…
    – Ну! Так сколько будет стоить вся эта канитель?
    –  Право, затрудняюсь…Я пока не готов к такому торгу…
    – Ну, хорошо. Если прикупить у вас слона или бегемота никак нельзя, то давайте подберем что-нибудь помельче. Можете, например, продать нам крокодила? Кстати, на крокодила и никакого сертификата подлинности не потребуется. Крокодил – он и на Рублевке крокодил.
    – Вы что же, хотите держать крокодила в своем бассейне на Рублевке?
    – Ну да, так хочется, чтобы там плескалась какая-нибудь занятная зверюшка…
    – Но ведь эта, как вы изволили выразиться, «занятная зверюшка» будет очень опасна для вас и ваших гостей…
    – А нашим гостям это будет самый драйв – крокодила за хвост потаскать. Все другие развлечения давно вызывают у них одну зевоту… А еще лучше, чтобы этот крокодил был специально на людей натаскан.
    –  Ну, на это крокодилов и натаскивать не надо. Они к людоедству по своей природе предрасположены…Прошу прощения, а зачем вам крокодил-людоед?
    –  А вы можете ручаться, что птица, свинина и баранина в один прекрасный день не пропадут из магазина? Чем тогда прикажете  его кормить? Только и останется, что бомжами...
     Тут  «профессор», сославшись на какие-то срочные  дела, прервал торг и дал  дёру от «новых русских». Не все ещё их шутки старшее поколение советских людей соглашается принимать за шутки.
    Так что, дорогие читатели,  слухи о том, что в зоопарке сейчас, как везде, «всё продаётся и покупается», – эти слухи сильно преувеличены. Не получится там купить ни слона, ни бегемота, ни даже крокодила. Разве что какого-нибудь заморского вампира из отряда рукокрылых предложат. Да и тут глаз да глаз нужен: а то ведь и полудохлую летучую мышь с какого-нибудь древнего пресненского чердака  могут подсунуть…»
    …Что это, Вася, с тобой? Этот поход в зоопарк стал для вас с Настей  событием куда большим, чем  простое служебное задание? Ты  как будто стал смущаться меня и  прятать глаза.  Как будто испытываешь чувство вины передо мной.  Как будто теперь  точно знаешь: между Настей и тобой уже есть что-то такое, чего мне никогда не достигнуть, и ты можешь  только вот так, молча, посочувствовать мне… 

                Г л а в а  VIII         
                ТУЗЕМЦЫ ТОЖЕ ПРЕДУСМОТРЕНЫ

    …– Мы оплатим операцию и будем материально помогать вам, Лидия Яковлевна, до полного выздоровления вашей доченьки. Мужества вам!
    – А я до конца своих дней  буду молиться за вас, Надежда Борисовна!..
    Расставались две женщины близкими подругами, у обеих глаза были заплаканными.
    – Пригласите, пожалуйста, следующего посетителя, – приведя лицо в порядок, попросила секретаршу  Надежда Борисовна Воронцова.
    И сегодня не обошлось без ходоков от прогрессивной общественности.
    Прогрессивная общественность тем и отличается от общественности обычной, что всегда преисполнена различными прожектами. И есть у многих  авторов этих прожектов милый предрассудок: финансировать их прогрессивные начинания должен кто угодно, но только не они сами. Более того, спонсор должен посчитать за великую честь и чертовское везение то, что право раскошелиться на реализацию своей многообещающей задумки автор дарует именно ему.
    Кто-то из руководителей потенциально пригодных для спонсирования структур отгораживается от прогрессивной общественности железным занавесом. А кто-то и выкраивает в своем плотном распорядке толику времени для приема этой категории соотечественников. Особого вреда человечеству их идеи нанести, как правило, не обещают, поэтому репутации делового человека такие гуманные сношения с прогрессивной общественностью навредить никак не могут.
    Бодрой рысцой, с широкой улыбкой на широком лице, в кабинет входит моложавый, хорошо упитанный господин средних лет. В дверях он подкручивает длинный рыжий ус и всей пятерней взъерошивает чуб того же огненного колера.
    – Иван Петрович Мошкин,– представился он.– Руководитель фольклорного ансамбля «Ах вы, сени!» Играем на саратовских гармошках, поем. Излагая свои предложения, буду предельно краток…
    Надежда Борисовна насторожилась. Как правило, меморандум о предельной краткости предшествовал самым злостным и беспощадным рассусоливаниям. Опаснее «предельной краткости» были только обещания уложиться «буквально в два слова». Тут, если сразу не проявить предельной жесткости, можно было смело вычеркивать  из жизни пару полновесных часов.
    Предчувствие не обмануло. Господин Мошкин вознамерился подробно рассказать историю возникновения и становления «Сеней», а также выпукло отобразить роль своей незаурядной личности в этой истории.
    –…А родители настаивали, чтобы я стал физиком-теоретиком. Но я еще в самом раннем детстве твердо решил: буду гармонистом. Как одноногий дядя Сережа, который у нашей пивной наяривал на гармошке. Буду – и никаких гвоздей! Поддерживала меня в этом конфликте только бабушка, царство ей небесное. Физик-теоретик – это, говорит, арестант в каком-нибудь «почтовом ящике». А гармонист – вольный казак. Если станешь, Ванюшка, хорошим гармонистом, то не пропадешь. Везде будешь нарасхват, и все девки твои будут…
    Нескольких руководителей музыкальных ансамблей Надежда Борисовна до этого уже принимала. Уже знала, что даже у самого головастого физика-теоретика никогда не будет столько  девок, сколько даже у начинающего гитариста или гармониста. Поэтому она не очень любезно прервала изложение очередного конфликта отцов и детей:
    – Итак, Иван Петрович, возглавляемые вами «Ах вы, сени!» состоялись как творческое явление. Чем можем быть полезны друг другу?
    – Европа еще очень плохо знает саратовскую гармошку,– господин Мошкин укоризненно погрозил пальцем той стороне, где, по его предположениям, находилась Европа.– Вот мы и хотим дать ей полное представление о возможностях этого замечательного инструмента. В нашем репертуаре одних только частушек и припевок…
    – Рим, Париж, Лондон?– Надежда Борисовна опять безжалостно пресекает наметившееся лирическое отступление.
    – Мы хотим обосноваться в музыкальной мекке Европы, в городе Вене.
    Надежда Борисовна даже брови чуть приподняла – вон какой замах у «Сеней»! Не робкий хадж в музыкальную мекку Европы совершить желают – обосноваться там намерены. Бабушка господина Мошкина, царство ей небесное, поди, и не ожидала от Ванюшки такой прыти.
    – Не опасаетесь, Иван Петрович, что избалованная лучшими оркестрами и голосами Вена отторгнет частушки и припевки под саратовскую гармошку?
    Руководитель «Сеней» молодцевато тряхнул своим фольклорным чубом:
    – Смелость города берет!
    Надежда Борисовна едва заметно  улыбнулась. Вот она, формула успеха всех подобных предприятий: смелость – от их окрыленных идеями, легких на подъем зачинателей, а финансовое обеспечение – от трусоватых толстозадых банкиров и прочих  буржуинов, которые, сидючи на мешках с золотом, не знают – как с толком распорядиться им. А вот же он, толк – взять Вену саратовской гармошкой, Лиссабон – виртуозным жонглированием утюгами, Женеву – дрессированными медведями… Сейчас ей будет предоставлена счастливая возможность оплатить победоносный музпоход на Вену, за что её  фирме будет даровано право поместить свой логотип на каждой гармошке и «русской» рубашке, на каждом лихом картузе и хромовом сапоге из фольклорной амуниции «Сеней».
    Надежда Борисовна предупреждает этот волнующий акт.
    Ложь и ухищрения для этого не понадобились. Готовясь обосноваться в городе Вене, «Сени» исходили из неверного посыла – «Европа еще очень плохо знает русскую гармошку». И такое неведение являлось общей бедой всех желающих показаться Европе российских менестрелей, плясунов, канатоходцев, фокусников и т.п. – они не знали положения на рынке труда. В своем служебном компьютере Надежде Борисовне приходилось держать и такую информацию.
    – Боюсь, Иван Петрович, что ваши «Сени» несколько припозднились со своей образовательной поездкой. Вот какие ансамбли гармонистов и баянистов уже имеются на сегодня в городе Вене. Перечисляю в порядке их прибытия туда: «Коробейники», «Удалые кнопочки» и «Комара женить мы будем». Правда, последний из них – смешанный: они музицируют не только на гармошках, но еще на деревянных ложках и колоколах. Так вот: когда «Удалые кнопочки» появились в Вене, тамошний старожил, «Коробейники», так намял им бока, что весь состав «Кнопочек» долгое время был совершенно нетрудоспособен. А когда в город Вену прибыли «Комара женить мы будем», тогда «Коробейники» и «Удалые кнопочки» уже объединенными усилиями избили эту команду во время самого первого её выступления. Избили прямо у дворца Бельведер, на глазах многочисленной туристической публики. Во время этой показательной экзекуции они переломали о лбы личного состава «Комаров» все их драгоценные ложки, а самым большим колоколом проломили  череп руководителя «Комаров», Заслуженного артиста РСФСР господина Мусина. Можно предположить, Иван Петрович, что «Сени» в городе Вене ожидает  еще более прохладный прием…
    Пораженный концентрацией гармонистов в музыкальной мекке Европы, а еще пуще – их нравами, руководитель «Сеней» вначале лишь удивленно смотрит на госпожу Воронцову и на её всезнающий компьютер. Потом старательно приглаживает ладонью свой чуб, чтобы он не  был таким крикливо пышным. Затем начинает энергично потирать рукой шею, будто освобождая её от чего-то давящего. Возможно, он уже представлял, как «Коробейники», «Удалые кнопочки» и «Комара женить мы будем» все вместе ведут его, со связанными за спиной руками, на крутой бережок голубого Дуная. Там, особенно жаждущий после известных событий у дворца Бельведер крови, Заслуженный артист РСФСР Мусин, пыхтя от натуги, вешает ему на шею тот самый колокол – и…
    Но уходить с пустыми руками не хотелось, и Иван Петрович припоминает, что кроме Европы на планете есть и другие цивилизованные континенты.
    – А в Канаде как с этим обстоят дела, не знаете?
    – Знаю, – уверенно ответила Надежда Борисовна. – Так же безотрадно для «Сеней». Теснота и озлобленность. Все самые оживленные улицы и площади Канады давно поделены между диаспорами. У русскоязычной и так неважнецкие места, поэтому её канадские старожилы начинают бить прилетающих из России конкурентов прямо в аэропорту. А потом заставляют их собственноручно сжигать свои гармони, балалайки, гусли, сопелки и свистелки…Полиция Монреаля смотрит на все это сквозь пальцы. Она даже неофициально выделила для таких кострищ специальное место неподалеку от аэропорта и с издёвкой называет это место – «русское поле».
    – Надо же – «русское поле»… А что в Лос-Анжелесе?
    – Туда соваться еще опаснее. Жуткий беспредел. По три банды на каждом перекрестке. Там не только инструменты поломают, но и руки-ноги могут повыдергивать…
    Потом отпали Буэнос-Айрес, Бангкок и даже далекий Веллингтон.
    Куда же податься «Сеням», чтобы не потерять в этих гастролях все свои  инструменты и зубы? А то ведь  и линчевать могут на каком-нибудь крышуемом продажной полицией «русском поле».
    Последняя надежда:
    – Ну а как с Африкой в этом отношении, не знаете?
    – Вот как в этом отношении с Африкой, не знаю. Но не советую, ох не советую, Иван Петрович! А ну, как и там уже промышляет какая-нибудь «Калинка-малинка»? Они ведь могут не только избить своих конкурентов. Там вас и скормить кому-нибудь могут. Африка все-таки!..
    Мировая гастрольная география была исчерпана. Гармонист сник.
    – Пожалуй, Иван Петрович, мы могли бы поспособствовать вот каким гастролям «Сеней». Но сразу повторю вслед за классиком – та еще глушь. Там о саратовской гармошке – одни мифы, легенды, домыслы. Удастся ли вам завоевать сердца и души тамошних слушателей?
    – Так-так,– господин Мошкин снова взъерошил свой кудрявый чуб.– Это куда же надо будет нам ехать?
    – А в Саратовскую губернию. Уверена, что нынешние поколения саратовчан никогда еще не слышали частушек и припевок под чарующие звуки одноименной гармошки…
    Руководитель «Сеней» даже дверью хотел хлопнуть на прощанье. Но вовремя одумался. Буржуинскими дверями хлопать не рекомендуется. Буржуинские охранники, может быть, никому тебя и не скормят, но ребра посчитать могут так еще.

    –…Смею предполагать, Надежда Борисовна, что мой скромный опыт мог бы вам пригодиться,– быстро перешел к делу очередной представитель прогрессивной общественности – солидный мужчина пенсионного возраста.
    «Мой скромный опыт» – это посетитель произнес так, что было понятно: цены нет  этому опыту.
    – Вы, Николай Николаевич, уже предлагали кому-то поделиться этим своим опытом?
    – Я был у генерала Солдатенко, руководителя ОАО «Великая Московская пирамида». Он с большим интересом отнёсся к моему предложению, но как-то заговорщицки порекомендовал мне  поговорить еще и с вами.
    Госпожу Воронцову таинственные рекомендации генерала Солдатенко, похоже, нисколько не удивили.
    – А в какой, позвольте узнать, отрасли народного хозяйства вы трудились раньше?
    – Для многих наших соотечественников одно лишь название этой структуры звучит сейчас как самый страшный компромат на её бывших работников.
    – Смелее, Николай Николаевич! Все мы прошлым мазаны. И если кто-то был, например, комсомольским  работником, так ведь главное – каким он работником был.
    – Вы  почти угадали. Много лет я  был партийным работником. Да не где-нибудь, а в ЦК КПСС.
    – Да что вы говорите! На легендарной Старой площади? И чем занимались?
    –  Кадрами. Наш отдел занимался техническими вопросами их выдвижения, смещения, перемещения по всей стране. И даже… И даже вопросами погребения скончавшихся партийных или государственных деятелей. Кто какого кладбища достоин.
    – Вон как! – почти весело воскликнула Надежда Борисовна. –  Интересно-интересно! Значит, кого из усопших высокопоставленных товарищей отправить на Новодевичье или Ваганьковское кладбище, а кого – всего лишь на Троекуровское, – это решение  подготавливалось в вашем  отделе. Но это всё-таки, слава тебе, господи, бывало не часто. А как  вам удавалось держать в поле зрения весь корпус ответственных кадров в стране? Ведь имя им – легион…
    – О, это была, не побоюсь этого слова, настоящая  научная, творческая работа. Огромная работа!  Представляете, какой гигантский объем информации приходилось собирать, систематизировать, анализировать работникам нашего отдела! А ведь компьютера тогда еще не было. Энциклопедического ума люди у нас работали.  Эрудиты, каких поискать. Спроси такого среди ночи: «А что такого предосудительного сказал однажды в городе А. очень перспективный  товарищ Б. на юбилее у  такого же перспективного товарища В.?» И наш сотрудник без запинки расскажет тот самый антисоветский анекдот.
    – После того анекдота  товарищу Б., наверное,  уже не светили никакие перспективы?
    Дальнейший обмен мнениями показал, что если тот анекдот получал широкий резонанс в городе А., то у вовремя не проинформировавшего органы об антипартийном поступке товарища Б. товарища В. перспектив тоже поубавилось  бы.
    – …Так-так. Значит, в былые времена вы, Николай Николаевич, способствовали правильной расстановке партийных кадров как при их жизни, так и на погостах. Теперь вы хотите помочь правильно распределить места в Великой Московской пирамиде?
    – Такой вопрос, Надежда Борисовна, обязательно возникнет.
    – Так ведь её клиентами могут быть не только видные партийные и советские работники. В местечке там, насколько я знаю,  не будет отказано самому разномастному и разночинному народу.
    – Помяните мое слово, Надежда Борисовна, проблемы возникнут. Великая Московская пирамида обещает стать самым престижным некрополем Москвы, и генералу Солдатенко не позавидуешь. Как предовратить превращение каждого  местечка в этом циклопических размеров сооружении  в яблоко раздора?
    Матерый цековский волк понимал, что следующее его замечание, несмотря на учтивость  формы и вкрадчивые интонации, не станет образцом тактичности. И все-таки решился. Если замечание не будет встречено в штыки, то это может поспособствовать более быстрому сближению собеседников.
    …– Хотя, как я теперь понимаю, не за ним в этом проекте последнее слово.
    Рискованное замечание не было встречено ни в штыки, ни поощрительной улыбкой. Оно было просто проигнорировано. Но так как разговор продолжился, то это уже было достаточным поощрением.
    – А если эти места в пирамиде будут всё-таки одинаковыми для всех?
    – Да никогда они не будут  одинаковыми для всех! Даже на самых  обычных провинциальных городских кладбищах всегда есть места более и менее престижные. А в пирамиде, уже по определению, заложены всякие отличия – по высоте, ширине, сторонам света и тому подобное. А, значит, неизбежны претензии – кто из клиентов «Великой Московской пирамиды» достоин занять в этой усыпальнице более престижное место.
    – И вы, Николай Николаевич, беретесь сделать процесс распределения мест в этой пирамиде предельно объективным?
    Николай Николаевич бережно достал из своего потертого цековского портфеля какие-то бумаги.
    – Вот. Над этим вопросом я начал ломать голову еще на Старой площади. Но решить его без компьютера было совершенно  невозможно. Не было их тогда еще у нас. И вот теперь, будучи не у дел, я, наконец,  освоил этот инструмент. Пользуясь его техническими возможностями и опытом своей работы, вывел я одну очень интересную величину. Назвать эту величину можно так – «Коэффициент гражданской значимости». Итоговая квинтэссенция всей человеческой жизни. Очень точная величина. Двух одинаковых быть не может – так много исходных параметров закладывается для её окончательного выведения.
    – Ну, например?
    – Возьмем, для примера, двух братьев. Пусть даже они будут близнецами. В одно время родились, учились, в одинаковых условиях взрослели, матерели... Пусть и делом одним и тем же занимались – всю свою жизнь прослужили в одном и том же театре, играя в одном и том же амплуа. Пусть, наконец, в один и тот же день одновременно умрут прямо на сцене. Так кому из них следует предоставить более престижное место в Великой Московской пирамиде? – хитро прищурился Николай Николаевич.
    Надежда Борисовна развела руками.
    – Вот видите, только этих исходных данных может и не хватить для справедливого решения. Для выведения «коэффициента гражданской значимости» их понадобится значительно больше.  Решающим может оказаться такой, например, момент. Один из актеров-близнецов всю свою театральную жизнь играл Бобчинского, а второй – Добчинского. Поэтому коэффициент первого хоть на малую толику, но будет больше, чем у первого.
    – Это почему же?
    – В роли Бобчинского на сорок восемь слов больше, чем в роли Добчинского.
    Надежда Борисовна уважительно посмотрел на пенсионера-новатора – едва ли и сам Николай Васильевич Гоголь знал, насколько Пётр Иванович Бобчинский получился у него говорливее Петра Ивановича Добчинского.
    Да, такие  люди всю свою жизнь остаются работниками. И к новому работодателю они приходят, сразу засучив рукава.
    – Интересно-интересно, Николай Николаевич. Конечно, открытый и точный «коэффициент гражданской значимости» – это куда  более убедительный аргумент, чем  закулисное  «Так решили в ЦК». Но ведь, если хорошенько разобраться, то мерило гражданской значимости человека существует давным-давно.
    Николай Николаевич удивленно посмотрел на бизнес-леди:
    – Это какое же такое мерило? Что-то не слышал…
    – Слышали-слышали! Деньги – вот как называется это мерило.
    – Да как же так, Надежда Борисовна! Разве общество  согласится измерять гражданскую значимость человека деньгами?
    – Общество и раньше с этим соглашалось, соглашается сейчас, и всегда будет соглашаться. Ну, если под «всегда», ради осторожности, будем понимать только ближайшую парочку миллионов лет. Кстати,  партийные тузы КПСС тоже ведь неплохо зарабатывали.
    – Так ведь они сначала становились партийными тузами. Улучшение их материального положения было следствием этого…
    – А кто спорит. Так вот пусть и тот, кто своим трудом, потом и кровью стал процветающим хозяином бензоколонок, сети ресторанов или  пивных заводов – пусть теперь и такой человек  не будет  проигрывать в своей гражданской значимости какому-нибудь крупному партийному  деятелю, лётчику-испытателю или знатному шахтёру…
    Бывший  работник ЦК никогда бы уже не смог согласиться с тем, что гражданская значимость  владельца пивных заводов или ресторанов может быть не меньшей, чем гражданская значимость первого секретаря  обкома КПСС, космонавта или с головы до ног обвешанного наградами родины шахтёра.
    В это время секретарь доложила: «Надежда Борисовна, пришёл господин  Евсеев».
    А очередному ходоку от прогрессивной общественности было высказано сожаление:  деловые структуры, ориентированные на проверенное тысячелетиями мерило человеческой ценности, едва ли примут совсем необкатанный ещё «коэффициент гражданской значимости». Вот всегда привередливой, злой и мстительной театральной общественности он может  пригодиться: тогда  не одним только горлом, заказными статейками  и анонимками эта общественность сможет  возводить на пьедестал своих кумиров и свергать оттуда чужих. Играешь в театре  Бобчинского – стало быть, тебе и цветов с аплодисментами больше положено, и на любом погосте ты должен занять более тёпленькое местечко, чем тот, который Добчинского изображает.
    …– Садитесь, Геннадий Михайлович, – сухо сказала Надежда Борисовна.
     Господин Евсеев к ходокам от преисполненной фантастическими идеями и прочими недугами общественности  не принадлежал, показное радушие ему не полагалось.
     – Клиентам «Острова Счастья», одного из наших проектов, номинальным руководителем которого вы являетесь, пора бы уже показывать на карте что-то конкретное. Присмотрели что-нибудь?
    – Будем показывать один из островов в архипелаге Гилберта.
    – Кому принадлежит архипелаг?
    – Республике Кирибати.
    – Значит, ваши клиенты должны быть сразу поставлены в известность, что успешные переговоры с республикой  Кирибати практически завершены, остались мелкие технические вопросы, – распорядилась г-жа Воронцова.
    – Что,  такие переговоры действительно придётся вести?
    Надежда Борисовна так посмотрела на Геннадия Михайловича, что и случайный свидетель этого взгляда сразу бы понял: история мировой дипломатии так никогда и не обогатится перипетиями непростых переговоров российкого МИДа с правительством республики Кирибати о приобретении одного из островов архипелага Гилберта для реализации там  проекта «Остров счастья». Забота господина Евсеева – сделать всё для того, чтобы многочисленные клиенты этого ОАО нисколько не сомневались в успешном завершении этих переговоров.
    – Что будете им обещать?
    – Разумеется, первым делом – всю атрибутику южных морей: голубые лагуны, золотистые пляжи, кокосовые пальмы, ласковое солнце круглый год…
    –  Правильно, на волшебные  слова  скупиться не стоит.  Никакого негатива.  Акулы там должны быть такой же невидалью, как белые медведи… А каким-то аборигенам найдётся место на острове Счастья?   
    – Да, Надежда Борисовна, туземцы в нашем рекламном проспекте тоже предусмотрены. Полагаю, их не должно быть очень много, чтобы только наши клиенты чувствовали себя истинными хозяевами острова Счастья. Какое-то  скопление дикарей в одном месте будет допускаться только в дни почитания их божков, что станет ещё одним зрелищем для наших клиентов. 
    – Верно – разукрашенные  физиономии, устрашающие татуировки, серьги в носу, гирлянды цветов на полуобнажённых телах, песни и пляски у костров, какой-нибудь древний  обряд – вызволение солнца из пасти морского дракона или что-нибудь подобное. Для пущей экзотики можно даже назвать их людоедами, но только в прошлом. Сейчас это приветливые, очень расположенные к вашим клиентам люди… И вот  ещё что. Очень будет полезно для дела в рекламном проспекте, кроме природных красот и чудес, оснастить этот остров  каким-нибудь историческим элементом, объясняющим, почему именно наших соотечественников его аборигены считают чуть ли не богоподобными существами.
    – Да, такой  исторический элемент сейчас подробно разрабатывается, - Геннадий Михайлович доказывал, что он хоть и номинальный только руководитель, но полезную инициативу готов проявить без всякого понукания. - В легенде острова Счастья будет  глава о пребывании  на нём Миклухи-Маклая. Актом патриотизма для каждого нашего клиента станет посещение шалашика, в котором он жил.
    – Что, Миклухо-Маклай действительно бывал на этом острове?
     А вот теперь уже господин Евсеев позволил себе укоризненно посмотреть на госпожу Воронцову.
    – Профессору Уханову из Института этнографии Академии наук заказана большая статья, подтверждающая этот факт.
     Надежда Борисовна не стала интересоваться у Геннадия Михайловича, за какой гонорар профессор Уханов заставит Миклуху-Маклая посетить архипелаг Гилберта и стать богом тамошних туземцев. Прошлые сношения с научным сообществом показали, что в эти суровые для этого сословия времена и куда большие географические, этнографические и прочие научные преступления можно оплачивать очень скромно.
    – Я считаю, что слоган вашего проекта – «Просто, весело и беззаботно!» – можно утвердить. Такой и должна быть жизнь на острове Счастья…
    Секретарь доложила, что пришёл господин Лазарев.
    Госпожа Воронцова  ещё раз убедилась в том, что непосредственно рулить проектом «Остров Счастья» господин Евсеев вполне достоин. В меру инициативен, и в мелочной опеке  не нуждается. Сам способен продумать детали, способствующие тому, чтобы очередь желающих в будущем месяцами и годами жить и беззаботно загорать  рядом с шалашиком Миклухи-Маклая  растянулась на три квартала от дверей офиса ОАО «Остров Счастья». Разумеется, ордер на такую счастливую жизнь будет выдаваться только со 100-процентной предоплатой. А вот когда эта жизнь начнётся – это  в «Договорах» должно быть указано  где-то сто девяносто девятым пунктом, самым маленьким шрифтом и таким изуверским канцелярским стилем, что тут даже  самый пытливый читатель такого договора, будь он хоть с четырьмя высшими образованиями, чертыхнувшись, признает своё поражение и попросит: «Ну, где мне тут расписаться?»
    …– Проходите, Аркадий Макарович, садитесь!
    Несмотря на то, что по своему статусу пресс-секретарь генерала Солдатенко был ниже господина Евсеева, Надежда Борисовна встретила его с большим радушием, чем номинального руководителя проекта «Остров Счастья».
    – Вам удалось нейтрализовать уже не один конфуз, приключившийся с вашим гораздым на всякие конфузы шефом.  Вы, я думаю, уже догадываетесь о его роли  в проекте «Великая Московская пирамида»?
    – Вначале мне стало понятно, что генерал Солдатенко никак не может быть самостоятельным руководителем чего бы то ни было. Ему обязательно нужен командир. Хотя бы – жена. Ну а потом стал  догадываться, что его обязанности в этом проекте  –  бренчать медальками и сверкать лампасами в нужное время, в нужных местах.
     Аркадий Макарович вопросительно посмотрел на Надежду Борисовну –  а  позволено ли уже  ему вот так открыто и грубо иронизировать над своим шефом?
    – Да,  местоблюстителем этого проекта генерал Солдатенко был поставлен нами. О чем, увы, с каждым днем сожалеем все больше и больше…
    Бренчать медальками и сверкать лампасами генералу вменялось в обязанность для ускорения переговоров с нужными для продвижения проекта «Великая Московская пирамида» людьми. Ускорения получались слабенькими, а то и вовсе не задавались. Отчитываясь за такие провалы, генерал Солдатенко каждый раз сетовал, что для него лучше война, чем иметь дело со всякими прохиндеями. А госпожа Воронцова снова и снова напоминала ему, что в настоящий момент не может организовать для него даже самую завалященькую войну. Что его обязанности в проекте «Великая Московская пирамида» – представительские. А тут требуется не желание задираться и шашкой махать, а, напротив, умение быстро находить общий язык со своими визави. Материальными средствами для нахождения такого языка он обеспечивается в полной мере. От него требуется лишь в надлежащей форме предложить их.
    Вот этого-то у генерала Солдатенко как раз и не получалось. Не находил он нужной формы. Как только подходил удобный момент предложить своему визави выделенные для установления с ним взаимовыгодных отношений средства, так Виктор  Ильич начинал выходить из себя. Предложение поэтому зачастую походило на грубый приказ: «Бери, продажная душонка, не ломайся!» А душа человеческая, страшно протестующая вообще против любых приказов, в таких щекотливых делах особенно ранима.
    Настораживал и пугал своих визави генерал Солдатенко. А ведь хоть и всегда предрасположен к установлению взаимовыгодных отношений российский чиновник, но по большей части осторожен и даже робок. Напугать его легко, а вот возродить потом в полной мере упомянутую предрасположенность уже ох как не просто. Все труднее становилось подчищать за генералом Солдатенко все его огрехи.
    …– Хотя бы   слоган подходящий он уже придумал?
    – Пока у него все получается с военным уклоном, в повелительном наклонении. Надо думать, образцы для подражания – советские, безальтернативные: «Летайте самолетами Аэрофлота!» и «Храните деньги в сберегательной кассе!».  Покойникам он тоже намерен приказывать – строевым и с песней дружно направляться к погребальным камерам Великой Московской пирамиды. 
     – А ведь тут могут быть и капризы, – вспомнила Надежда Борисовна свой только что состоявшийся разговор с одним из представителей прогрессивной общественности. – В сооружении такой геометрии можно увидеть более и менее предпочтительные местечки.
    – Вот он и носится сейчас с каким-то «коэффициентом гражданской значимости», от которого надо плясать при выборе местечка для наших клиентов.
    Надежда Борисовна не свернула на обсуждение уже забракованного мерила гражданской значимости:
    – По-моему, любые капризы правильнее всего оплачивать – вот и всё.
   –  Я тоже считаю, что только так. А вот генерал  намерен  располагать покойников в  пирамиде в зависимости от их заслуг перед обществом. И «Всенародную скорбь», которой должно будет сопровождаться погребение, он намерен  разбить по степеням – от четвертой до первой.
    – Ещё один военный элемент?
    – Да, генеральская логика подводит. Не понимает, что это  только орден может быть четвертой степени, побуждая награждаемого совершать все новые подвиги. А для иного капризного нашего клиента «Всенародная скорбь» четвертой степени будет еще большим оскорблением, чем для клиента ресторана пресловутая осетрина второй свежести.
    – Да уж, полным кавалером «Всенародной скорби» никому не стать… А как вам, Аркадий Макарович, и это название для прощального ритуала – «Всенародная скорбь»? Не многовато ли тут заведомо невыполнимых обещаний? Как можно будет обеспечить всех клиентов «Великой Московской  пирамиды» «Всенародной скорбью», пусть даже и четвертой  только степени?
    – Тогда всему нашему и без того многострадальному народу  только и останется, что скорбеть с утра до ночи, – с готовностью забраковал «Всенародную скорбь» всех степеней господин Лазарев.
     Тон всех замечаний пресс-секретаря генерала Солдатенко показывал, что он прекрасно понимает – зачем приглашён к настоящим хозяевам проекта. Понимает, что  те, все больше убеждаясь, как неудачно был выбран  нынешний местоблюститель «Великой Московской пирамиды»,  внимательно присматриваются к другим кандидатам.
    – А как бы вы, Аркадий Макарович, назвали ритуал прощания?
    – Назвать его надо естественно и просто  – «Последний путь». Но так наглядно и так достойно показать  нашим будущим клиентам, как он будет смотреться, чтобы ничего другого они уже не захотели.
    – И что понадобится для такой демонстрации «Последнего пути»?
    – В первую очередь  – актёры.
    – Ну, этого бесхозного добра сейчас – в любом подземном переходе только подбирай…
     Некоторое время хозяйка кабинета внимательно и молча смотрела на собеседника, как бы спрашивая: а  понимает ли он, что Великая Московская пирамида должна быть до последней молекулы выкуплена клиентами ещё до того, как  первая молекула будет уложена в её фундамент. А сроки закладки этой молекулы  в   «Договорах»  должны стать неразрешимой загадкой и для самых прожжённых юристов.
    Аркадий Макарович своего взгляда не отводил и, ещё раз противопоставляя себя нынешнему местоблюстителю проекта,  посчитал полезным  и вслух подтвердить свою сообразительность,:
    – Если генерала Солдатенко поставить на продажу приусадебных участков на Юпитере – он, пожалуй, и сам купит там несколько гектаров, пока не поймет, что очень еще не скоро посадит там лучок и картошку.
    Вслух Надежда Борисовна такую сообразительность  приветствовать не стала. Но  остроумную привязку друг к другу сроков начала возведения Великой Московской пирамиды и начало сельхозработ на Юпитере   следовало поощрить хотя бы мимикой.
    Понять, что они  улыбнулись друг другу, смог бы далеко не каждый. Успеешь ли  разглядеть такое едва заметное движение уголками ртов. Так улыбаются друг другу  люди, которые  не столько  даже желают отдать дань чему-то остроумному, сколько хотят удостоверить свою принадлежность к одному кругу.
     – Ну, что же, будем действовать в предложенном вами направлении. Мы порекомендуем генералу Солдатенко поручить именно вам готовить  представление «Последний путь» для клиентов «Великой Московской пирамиды». Набирайте актёрскую труппу. А ему  рано или поздно придется уйти. И чем раньше, тем лучше. Не по Сеньке оказалась шапка.  И, наверное, правильней да и удобней всего будет, если это вы, Аркадий Макарович, пребывая пока в статусе  пресс-секретаря генерала, поможете ему  самому принять такое решение. Подумайте над формой такой помощи.
    Они ещё раз внимательно посмотрели друг на друга. Один как бы спрашивал: «Любую ли форму такой помощи я могу использовать?» Вторая отвечала: «Для нас важен результат».


                Г л а в а  IX         
                ВСЁ ЗАВИСИТ ОТ КОНТЕКСТА

    …Первая статья некоего Гоши Фонарева была посвящена детству генерала. Оказывается, его нездоровые наклонности стали отчетливо проявляться уже в начальных классах.
    «…К столетию гордости школьного зооуголка, черепахи Дуни, каждый из ребят должен был нарисовать свой портрет юбилярши. Получившийся у Вити Солдатенко гибрид  тазика со связкой сарделек под единодушный смех всех других конкурсантов был признан самой крупной творческой неудачей. Тогда в отместку за собственную несостоятельность он решил жестоко наказать не кого-нибудь, а совершенно безвинную божью тварь. Ночью, разбив окно, пробрался в зооуголок. На шум туда приплелся престарелый школьный сторож, дед Аким. Схватив Дуню, будущий генерал трахнул ею деда по голове. Тот упал без сознания. Потом Витя, не спеша, сломал Дуне все ноги, выколол ей один глаз, а на панцире большими буквами нацарапал гвоздем то нехорошее слово, которое все другие ребята начинают вырезать и царапать только где-то классе в пятом-шестом, а те, кто несколько отстает в своем развитии,– и того позже. На омраченных торжествах оскверненный панцирь закованной в гипс Дуни пришлось перевязать пионерским галстуком. Из её единственного теперь глаза, не переставая, текли слезы. Вся школа рыдала…»
    Полупарализованного деда Акима юный садист не навестил ни разу.  Не навестил он его, будучи уже и курсантом, и лейтенантом… «Ужо погоняют Витьку черти на том свете вилами по горячей сковороде!» – были последние слова бывшего школьного сторожа. И многие на малой родине генерала тоже были уверены, что именно эти воспитательные мероприятия с их самым знаменитым Витькой  станут в своё время любимым развлечением чертей.
    «Ах ты, сволочь чернильная!– грозил генерал Солдатенко огромным кулаком неведомому Гоше Фонареву.– Какая еще Дуня! Мухи с тараканами – других животных в нашей деревенской школе никогда не водилось. Это я тебе, мерзавец, все руки-ноги переломаю, когда найду!..»
    В другой статье  того же автора высмеивались командирские способности генерала Солдатенко. Якобы, как-то на больших учениях, он, плохо разбираясь в карте, утопил в каком-то болоте половину своих танков, полевую кухню с уже готовой кашей и «уазик» со знаменем части. Знамя и танки пришлось доставать с помощью водолазов, а каша так навсегда и осталась в болоте. Уже тогда ему были сделаны первые предложения застрелиться…
    «Ну как же мне достать эту гадину, этого Гошу Фонарева!– скрежетал зубами Виктор  Ильич.– Я всю жизнь в пехоте прослужил, у меня никогда ни одного танка не было… Попадется –  утоплю эту тварь газетную! В параше какой-нибудь, чтобы водолазов не пришлось вызывать!..»
    А будущий утопленник не унимался. В следующих его статьях генерал Солдатенко активно разбазаривал воинское имущество. Даже солдатскими портянками не брезговал приторговывать… Его жена, жестокая салтычиха, довела до самоубийства нескольких солдатиков, прислуживающих в генеральском доме в качестве рабов. Прибывающим со всех концов страны за их телами матерям она даже воды не давала напиться…Дочь генерала, сызмальства сидящая на игле, чтобы заработать на очередную дозу, частенько устраивала стриптиз в общежитиях молодых офицеров, вызывая восхищенный рев   изголодавшихся самцов…
    Генерал уже понял, что хватать каждого встречного за рукав и с пеной у рта убеждать его, что у него и дочери-то никогда не было,– бесполезно. Ну, сколько их всего – этих встречных. Да и не каждый ли из них истолкует такое страстное опровержение сообразно гнилой человеческой природе: «Э–ээ, да здесь наверняка что-то есть, раз он так из себя выходит…»
    В одной из следующих статей падшая дочурка генерала объяснила вошедшему к ней в полное доверие журналисту, почему она никак не могла бы стать отличницей и примерной девочкой. «Уже в колыбельке он стал воспитывать меня с помощью рукоятки пистолета. Вот, пощупайте мою голову. Щупайте, щупайте! Чувствуете – это металлическая пластина. Дырку в моем черепе прикрывает… Когда я в отчаянии убегала из дома, он объявлял в части боевую тревогу. На мне натаскивали караульных собак…»
    Этот номер газеты генерал Солдатенко стал повсюду носить с собой. «Как только узнаю, кто такой этот «Гоша Фонарев»,– сначала обмакну эту газету в дерьмо, заставлю его съесть её до последней молекулы, потом переломаю ему все кости, а уж потом казню какой-нибудь самой лютой казнью!»
    Правдой во всех этих статьях было только то, что какое-то время генерал Солдатенко действительно служил в Забайкальском военном округе. Некоторые собеседники генерала, у которых язык чесался поинтересоваться, что же в статьях Гоши Фонарева правда, а что вымысел,– для начала всего лишь деликатно интересовались, служил ли Виктор  Ильич в Забайкальком военном округе. Генерал, понимая, куда клонит собеседник, сразу приходил в ярость. Что только укрепляло у того сочувствия к  девушке с проломленной отцовским пистолетом головой и ногами, изуродованными караульными собаками.
    И вот ведь загадки человеческой природы:  чем ниже опускался в своих измышлениях «Гоша Фонарев», тем выше в своих мстительных помыслах становился генерал Солдатенко.
    Нет, не жестокой расправой исподтишка где-нибудь в темной  подворотне должно стать наказание этому ублюдку. Генерал не уронит своей офицерской чести.
    Пресс-секретарю было поручено, кровь из носа, найти Гошу Фонарёва и передать ему генеральский вызов на дуэль.
    Аркаша выполнил поручение на удивление быстро и доложил, что вызов принят.
    – Ну!– грозно прищурился генерал.– Какое оружие он выбрал?
    Что такое? Почему Аркаша медлит с ответом, пряча от  него глаза?
– Чем-то удивить, что ли, меня не решаешься? Говори! Я готов хоть стреляться, хоть рубиться, хоть дубинами махаться. А на кулаках желает драться – можно и на кулаках.
    – Он выбрал очень необычное оружие, товарищ генерал…– все так же не решался отвечать на поставленный вопрос верный пресс-секретарь.– Очень необычное!..
    – Да что ты мнешься! Какое?
    – Публичные оскорбления.
    – Как?– Виктор Ильич подумал, что ослышался.
    – Оружием дуэли ваш противник выбрал именно такое – публичные оскорбления. Дуэльный кодекс оставляет право выбора за ним.
    – И где? Что это будет за публика?
    – Зал и  публику подберёт  ваш противник…
    Вначале генерал Солдатенко просто растерялся, медленно переваривая доложенное ему пресс-секретарем.
    Он представил себе эту странную картину.
    Огромный, битком набитый зал. На сцене они с этим журналюгой по очереди оскорбляют друг друга. Публика дружно аплодирует особенно удачным выпадам дуэлянтов и стонет от  кровожадного восторга, когда кто-то из них прогибается под тяжестью нанесенных ему оскорблений…
    Но потом Виктор Ильич стал приходить в себя. Ну, так и что? Неужели он слабее какого-то жалкого газетного червя по части оскорблений? Неужели еще в Забайкальском военном округе он не овладел этим оружием так, что даже не вылазившие с «губы» «деды»-стройбатовцы вжимали головы в плечи, как только раздавались его первые залпы.
    – Ну, это он маху дал!– удовлетворенно потер руки Виктор  Ильич.– Я ведь тоже так еще могу обложить. Лишь бы публика не разбежалась.
    Пресс-секретарь не разделял удовлетворения шефа. Он все еще как-то мялся, все еще чего-то не договаривал.
    – Ну что? Что еще?– недоумевал генерал.– На дуэль надо прийти во фраке, цилиндре и белых перчатках? Найдем и фрак, и цилиндр, и белые перчатки…
    – Тут вот какое дело, Виктор  Ильич. Все оскорбления должны формулироваться нормативной лексикой.
    – Какой-какой лексикой?
    – Нормативной, товарищ генерал. Только литературным русским языком.
    Вот только тут до генерала Солдатенко стал доходить весь изуверский замысел его противника. Виктору  Ильичу не надо было долго рыться в памяти, чтобы припомнить, сколько он знает стоящих оскорблений, выражаемых нормативным русским языком. Ни одного! Ни  в Забайкальском военном округе, ни в других местах его  службы такие оскорбления не имели бы ни малейшего воспитательного значения. А в самых запущенных гарнизонах скорее был бы понятен язык древних ассирийцев, чем нормативная родная речь.
    Вот так сильный и решительно настроенный на поединок индеец-дикарь останется совершенно безоружным перед тщедушным, трусоватым бледнолицым, если тот, вместо привычного сыну прерий оружия, выберет для дуэли счетверенный зенитный пулемет, к которому виртуоз томагавка не знает  даже, с какой стороны подступиться.
    Дуэлянту, не умеющему стрелять, придется идти в тир. Не умеющему держать в руках шпагу, придется брать уроки фехтования. Не владеющему нормативным русским языком, приходится брать его уроки.
    …Тимофей Тимофеевич Киреев был из тех преподавателей русского языка и литературы старой формации, которые особенно болезненно воспринимали каждое очередное отступление родного языка перед англицизмами. И даже с человеком еще совсем ему незнакомым он первым делом делился этой болью.
    – …Это уже не схватка равных противников. Это уже избиение…Господи, скоро даже на заборах и стенах ни одного русского слова не останется. Вы только посмотрите на граффити! Последний двоечник – и тот стремится свою гадость обязательно на английском намалевать…
     – Ну, одно-то родное словцо никогда не пропадет с наших стен и заборов,– не сомневался генерал Солдатенко.
    – Как знать, как знать?– не разделял этой уверенности Тимофей Тимофеевич.– Да и один в поле не воин. И он когда-нибудь, как говорят у вас военных, может пасть под натиском превосходящих сил противника. А уж поминки по нему точно  на английском будут справлять…
    Английский язык перед генералом Солдатенко пока ничем не провинился, и он подталкивал консультанта перейти  ближе к делу:
    …– А вот, допустим, «сам дурак» – это как будет? Литературное это выражение? Нормативное?
    – И литературные слова, уважаемый Виктор Ильич, тоже могут быть ненормативными. Тут все зависит от контекста. Вообще говоря, слово «дурак» – литературное слово. Например, в прямой речи персонажей художественной литературы оно может быть вполне уместным. Но разве можно себе представить, чтобы слово «дурак» употреблялось, к примеру… к примеру – в дипломатической переписке. Это не допускается даже в самой резкой ноте. Даже в случае объявления войны… Вам-то, Виктор  Ильич, для чего потребуются сильные выражения?
    – Эх, профессор! Да если бы для войны – я бы и сам легко подобрал нужные слова. А сейчас сильные выражения потребуются мне для публичной… для  публичного выступления.
    – Это будет приличная публика или казарма?– спросил и тут же виновато осекся Тимофей Тимофеевич, осознав, как может быть  обидно генералу это противопоставление.
    И как тут, действительно, было не обидеться. Конечно, как кровь за родину проливать, так армия – самая почитаемая часть общества. А как только эта родина раны зализала,  чуть-чуть жирком обросла, немного приоделась да опрыскала себя каким-нибудь дешевеньким одеколонцем – так общество сразу начинает брезгливо принюхиваться к солдатским портянкам.
    Эх, какой была бы дуэль оскорблений, если бы не эти ограничения по нормативности! Виктор  Ильич  представил себе такой поединок.
     Нормативными в его выступлении были бы только короткие паузы. Да и тут от одного только грозного вида генерала кое-кто из публики мог бы надолго остаться заикой…Безжалостную словесную экзекуцию Гоши Фонарева он завершил бы только тогда, когда секунданты ему шепнули: «Готово, товарищ генерал! Наложил полные штаны и просит пощады». «Штаны не стирать, и сейчас же курьером отправить их в редакцию  той паршивой газетенки!– приказал бы он.– И записочку к ним приколоть: «Кто следующий?»
    …Но приходилось возвращаться к реальности:
    – Публикой будут назначены преимущественно гражданские лица. Возможно – сплошь одна интеллигенция…
    По генеральской интонации Тимофей Тимофеевич догадался, что «интеллигенция» для того – это что-то вроде чопорных барышень-институток, да еще не из отечественных подобных заведений, а из каких-нибудь японских, которые и по-русски-то – ни бельмеса.
    – Ну, если одна интеллигенция, тогда даже «дурака», Виктор Ильич, из своего выступления вам придется решительно исключить…
     А ведь это беззубое «сам дурак» или «от дурака слышу» стало бы самым мягким из тех выражений, которые генерал Солдатенко готов был применить на предстоящей дуэли. Так – только для пристрелки.
    Набравшись духа, он спросил у Тимофея Тимофеевича:
    – Выходит, такие слова, как, например, «задница» на букву «ж» – и вовсе непригодны?
    – Ну что вы, что вы!– протестующее замахал руками преподаватель словесности.– Для публичного выступления  это словцо непригодно хоть в каком виде. Его обязательно надо будет заменить эвфемизмом.
    Генерал встрепенулся:
    – Значит, в случае чего можно будет сказать какому-нибудь гаденышу: «Эвфемизм свой подотри! Развонялся тут!»
    Тимофей Тимофеевич грустно улыбнулся. Конечно, ни в боевых уставах, ни в наставлениях по гарнизонной и караульной службе слово «эвфемизм» не употребляется. Возможно, генерал Солдатенко вообще стал первым военачальником советской выучки, услышавшим это совершенно неудобоваримое даже для гражданского, даже для интеллигентского  уха словечко.
    – «Эвфемизм», Виктор Ильич, это слово или выражение, равноценное по смыслу и содержанию ненормативному, но более благозвучное. Так, вашему ядреному словечку  можно подобрать такой, например, эвфемизм: «Место, которое находится чуть пониже спины».
    Хмыкнув, генерал Солдатенко не удержался от литературной дискуссии:
    – Ну как же так! Неужели «место, которое находится чуть пониже спины» может быть равноценным «заднице»? Тем более – «заднице» на букву «ж»?
    – В иных случаях, Виктор  Ильич, эвфемизм может прозвучать даже сильнее. Еще раз напомню: нормативность того или иного слова зачастую зависит не столько от его собственного содержания, сколько от контекста. Вот и уместность или неуместность «задницы» определяется контекстом, в который вставляется это слово…
    Страшно претило генералу Солдатенко это вертлявое поведение «задницы» в зависимости от некоего контекста, в котором та оказывалась. В воинских уставах и наставлениях такое понятие, как «контекст», тоже не фигурирует. Команда: «Стой! Личному составу сойти с дороги и оправиться!» – должна всегда и везде пониматься однозначно. Даже если «контекстом» будут густые заросли крапивы и полчища комаров-кровопийц. Согласно присяге, солдатская задница, хоть на букву «з», хоть на «ж», должна стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы.
     Пора было разобраться с этим затруднением.
    – Скажите, а как это понимать – «зависит от контекста»?
    – Ну, одно дело, когда парочка любовников в постели так и называют упомянутую часть  тела друг друга – на букву «ж». Да еще с соответствующими интонациями, ласкательными суффиксами и окончаниями. Порой это может звучать очень даже мило. А представим себе неудачно протекающие переговоры первых лиц супердержав. И, в сердцах, один руководитель государства рекомендует другому, я извиняюсь, не искать приключений на обсуждаемую нами часть тела. Хоть с буквой «з» в её начале, хоть с буквой «ж». Разумеется, без всяких уменьшительно-ласкательных суффиксов. Второй отвечает в том же духе. А у каждого из этих руководителей под рукой – «ядерный чемоданчик»…
    Когда знаток изящной словесности довел переговоры на том проваленном саммите до мировой термоядерной катастрофы, Виктор  Ильич совсем пал духом. С подходящими для дуэли контекстами и эвфемизмами ему было  никак не сладить, а выходить на неё с одним только кисельным «местом, которое находится чуть пониже спины» будет равносильно самоубийству.
    И ведь что было обидней всего. Виктор  Ильич нисколько не сомневался, что сам-то он прекрасно поймет и прочувствует все нормативные оскорбления своего противника. Поймет не хуже специально отобранной тем публики, какой бы накрахмаленной она не была. Вот так бывает с человеком, который долго живет в другой стране, но все  недосуг ему было, как следует, приналечь на язык титульной нации той страны. Он понимает почти все, что они говорят, но вот сам  изъясняться на том языке так и не научился.
    В родном отечестве такой иноязычной средой для иных генералов всегда была интеллигенция. Пользуясь случаем, генерал Солдатенко решил прояснить для себя и этот вопрос.
    – А что это такое – интеллигенция?– спросил он таким тоном, каким все та же барышня из института благородных девиц спросила бы про тифозную вошь, с которой она никогда не сталкивалась, но при одном упоминании о которой её всю передергивает.
    Если бы перед ним сидел интеллигентный человек, Тимофей Тимофеевич никогда не рискнул бы дать даже краткого определения интеллигенции. Потому как зубов сломано в таких попытках – не счесть. Но тут был слушатель, который в предмете совсем не разбирался, возразить ничего не мог, перебивать не станет – и консультант выдал проникновенную получасовую лекцию.
    Мартышкин труд. Генерал Солдатенко вынес из этой лекции только одно: интеллигенция – это та высоко мнящая о себе часть общества, которая обособляется от остального народа, и в первую очередь – от военнослужащих, специально изобретенными ею для такого обособления вычурными нормами поведения и вычурным языком. И в качестве своеобразного пароля для узнавания друг друга в инородной среде они выбрали такой:  говорить «Фи!», а их бабам ещё и густо краснеть при этом, как только «место, которое находится чуть пониже спины»  заменяется его казарменным эквивалентом  – хоть на букву «з», хоть на букву «ж».
    …Консультация по нормативной лексике не сделала генерала Солдатенко более подготовленным к дуэли. Она была проиграна, даже не начавшись.
    А тут еще один удар.
    Гоше Фонареву, ставшему для неё почти родным человеком, дочурка генерала раскрыла самую страшную семейную тайну: «…Начиная с пятого класса папа все чаще и чаще проделывал ЭТО со мной, приговаривая: «Учись лучше, дура, а то в казарму, солдатне на потеху, отдам!..»
    И вот тогда Виктор  Ильич запил. Запил страшно. После таких запоев человек уже не спрашивает – может ли он еще пригодиться на прежней работе. Протрезвев и заранее готовясь к худшему, такой человек первым делом интересуется –  сколько он совершил поджогов и убийств.
    …– Про инцест – это вы, пожалуй, уже слишком. Так ведь и кондрашка может старину хватить, – слегка попеняла потом Аркадию Макаровичу Лазареву Надежда Борисовна Воронцова. – Теперь вы – руководитель проекта «Великая Московская пирамида». Как идет набор актеров для демонстрации «Последнего пути»?
– Весело  идёт…
               
                Г л а в а  X
                ДЫМЫ  БЫЛИ  ХОРОШИЕ 
    Выжившие в советские времена деловые люди выходили из подполья. Стремительно нарождалась их новая плеяда. А вот недавно еще всемогущий ВПК, напротив, хирел на глазах и освобождался от излишков своих людей и площадей. И скоро в Москве почти не осталось «почтовых ящиков», которые не сдавали бы излишки этих площадей своим предприимчивым соотечественникам.
    Офис редакции «ХВОРИ» как раз и находился в одном из таких захиревающих «почтовых ящиков» на Угрешской улице.
    Кроме нашей редакции, на этом же этаже располагались офисы и склады недавно организованной структуры, торгующей медикаментами, разнообразными аптекарскими товарами, химическими реактивами и другими загадочными снадобьями и веществами, без которых современному человеку уже никак не прожить. Эту структуру создали те, не желающие помирать с голоду сотрудники «почтового ящика», кто и до того, как его прихлопнули,  работали со всякими загадочными веществами.
     Дела в молодой фирме быстро шли в гору. Их секретарша Лена  сидела перед входом в наш длинный общий коридор.
     Лена впервые и шепнула нам это слово: «Наезжают…»
    Не услышать про беду соседей мы не имели права хотя бы по долгу нашей нынешней службы.
    «Да, обещали скоро еще раз прийти…» – подтвердили руководители этой фирмы.
    План действий продумывали вместе. Мне, как инициатору, было доверено руководить его претворением в жизнь.
    …Из окон было видно, как  их БМВ подкатил к нашему подъезду. Из машины вышли трое. Все – в малиновых пиджаках, профессиональной униформе самых авторитетных людей этой эпохи, уполномоченных предъявлять  своим согражданам любые претензии, вершить  скорый суд и сразу приводить свой приговор в исполнение.
    Лену на её посту заменила Настя.
    Ещё раз подхожу к ней:
    – Ну как?
    – Всё в порядке.
    – Помнишь свои действия?
    –  Помню. Не волнуйся за меня.
      Не волноваться за тебя, моя звёздочка, я уже никогда не смогу. Если с твоей головки хоть один волосок упадёт… Надеюсь, всё пойдёт по плану, и мне сегодня не придётся проламывать чьи-то бошки уже приготовленной для этого арматуриной.
    На всякий случай я  напомнил Насте её обязанности:
    – С глупейшим выражением лица не устаёшь раз за разом спрашивать у этих визитеров о цели их прихода. «А вы по какому вопросу, господа?»; «Кто и на какое время назначил вам встречу?»; «Почему же вы не предупредили?»; «А как мне вас представить?»; «Не желаете ли чашечку кофе, пока я выясню, кто может вас сейчас принять…» Ты должна упорно не понимать, что означают  униформа и специфический язык этих господ. Упрямо не разуметь – что это за публика и для чего они пришли. Не разуметь даже в том случае, если они положат ноги на стол прямо перед тобой и выльют предложенный тобой кофе в горшок с цветами. Твоя основная задача – добиться того, чтобы они пошли напролом. Предвестником такой атаки станут выражения типа: «И где только они нашли такую тупую тёлку!..»
    С ролью  тупой тёлки Настя справилась. Крутые визитеры плюнули на неё, и пошли напролом. Пошли, невзирая на горящее над входом в  коридор световое табло: «ВНИМАНИЕ! Идут испытания. Проход без сопровождающего строго воспрещен!»
    Как раз в это время какой-то лаборант в белом халате осторожно катил по коридору навстречу им высокий столик на колёсиках. На нём плотными рядами стояли колбы, мензурки, пробирки разных калибров и одна большая бутыль. Вся химпосуда была наполнена разноцветной жидкостью.
    Вроде бы и коридор был не очень узок, и «малиновые пиджаки» не стремились непременно пихнуть столик. Скорее, это лаборант, удивленный присутствием здесь посторонних людей, от неожиданности как-то очень уж суетливо и бестолково стал заворачивать столик то в одну, то в другую сторону.
    Столкновения избежать не удалось. И таким сильным оно получилось, что столик опрокинулся. Колбы, мензурки и пробирки полетели на пол и разбились. Жидкая субстанция, которая образовалась на полу в результате многочисленных химических реакций, тут же задымилась и стала источать все нарастающее зловоние.
    Лаборант своей вины в столкновении не признал. Истошно крикнув: «Что же вы наделали, идиоты!», он выхватил из висевшей у него на боку сумки противогаз, дрожащими руками натянул его себе на голову и бросился бежать прочь от места происшествия.
    Вероятно, газо- и дымообразования подействовали на какие-то скрытые от посторонних глаз контрольные датчики. Те исправно сработали. Взвыла сирена. Под потолком ярким синим светом замелькали сигнальные фонари. По внутренней радиотрансляции загремело: «Тревога №1! Тревога №1! Всем сотрудникам, находящимся в коридоре, немедленно надеть противогазы! Заблокировать все двери! В рабочих помещениях включить системы избыточного давления… Тревога №1!..»
    Дым в коридоре быстро сгущался, зловоние все усиливалось.
    «Малиновые пиджаки» кинулись к первой попавшейся им на глаза двери – она  была закрыта. На стук никто не отвечал. Другая – так же. Тогда они бегом припустили к той двери, через которую вошли в коридор. Основательная стальная конструкция «почтового ящика» тоже была уже наглухо заблокирована. В такую не голой рукой, кувалдой надо стучать – да и то, достучишься ли.
    Сквозь густой дым трудно было уже что-то разглядеть, а зловоние становилось невыносимым до тошноты.
    Вероятно, малодушно сбежавший с места происшествия лаборант доложил своему руководству о его обстоятельствах. Уверенный мужской металл давно записанной на пленку «Тревоги №1» оборвался на полуслове. Женщина, которую перед этим наверняка просили говорить как можно спокойнее, чтобы не усугублять драму в коридоре, все равно с большим трудом не срывалась на истеричный крик:
    «Внимание-внимание! Обращаемся к гражданам, заблокированным в коридоре. Постарайтесь не паниковать и немедленно выполняйте следующие рекомендации. Обильно помочитесь в свои носовые платки, плотно прижмите их к лицу и дышите только через них. Затем лягте на пол и ползите к помещению № 13 в самом конце коридора. Не поднимайте ноздри выше двух-трех сантиметров от пола. Кровохаркание осуществляйте, повернувшись на тот бок, в котором не чувствуете острых резей. Не чешите отслаивающиеся фрагменты кожного покрова и места интенсивного выпадения волос. Тела погибших оставляйте на месте. Ни в коем случае не прикасайтесь к трупам!.. Внимание-внимание! Обращаемся к гражданам, заблокированным в коридоре…»
     После таких рекомендаций очень затруднительно хладнокровно расстегнуть штаны и обильно помочиться. Плюнув пару раз на свои носовые платки и дрожащими руками прижав их к лицу, «малиновые пиджаки» бухнулись на пол и поползли к спасительному помещению № 13, совершенно не видимому в дыму. Не поднимать ноздри выше двух-трех рекомендованных сантиметров от пола оказалось очень и очень непросто. Местами приходилось ползком форсировать химическое месиво на полу, почти окуная в него носы. Компоненты месива все еще бурно реагировали между собой, под завязку наполняя коридор дымом и зловонием. Как тут заметить – началось уже у тебя отслаивание гноящихся фрагментов кожного покрова и выпадение волос, или еще можно почесаться?
    Вслепую ползущий впереди других главный «пиджак» вдруг прикоснулся рукой к чему-то такому, что заставило его с ужасом отдернуть её и произнести слово, очень похожее своим звучанием и значением на слово «Капец!»  «Что-то» оказалось дохлой кошкой.
    Все трое, задержав дыхание, вскочили на ноги и бегом бросились в конец коридора.
    Там их уже ждали. Дверь помещения № 13 на мгновение распахнулась – они влетели внутрь. «Погибшие есть?» – «Нет», – и дверь тут же была снова заблокирована. Избыточное давление не позволило проникнуть в помещение сколько-нибудь значимым дозам губительной коридорной отравы.
    Сразу начались энергичные спасательные манипуляции.
    – Быстро раздевайтесь – и залезайте в ванну! Окунаться с головой!..
    Из каких-то медицинских соображений вода в ванне была только холодная. Было приказано нырять с максимальной задержкой дыхания, что необходимо для «первичной декомпрессии».
    Экстремальное омовение спасаемых продолжалось до их стойкого посинения. После этого приступили к следующей оздоравливающей процедуре. Процедура была ещё более неприятная, но её альтернатива – отсюда прямиком в ближайший лепрозорий, а то и на кладбище. Мгновенный выбор в пользу процедуры был сделан  всеми «малиновыми пиджаками»  без всяких вопросов – а в чём она будет заключаться.
    В прологе процедуры всех пострадавших постригли наголо. После грубого, болезненного острижения, их от макушек до пяток обмазали  препаратом, который они, по своему глубокому невежеству, назвали бы мерзопакостной смесью хлорки, йода, зеленки и скипидара, которая и самого толстокожего носорога проймет до самых печенок. В кратких же репликах ученых этот препарат, способы и цели его применения назывались так заковыристо, что без специального образования понять этот язык было совершенно невозможно. Но по интонациям можно было догадаться – избежать трагического конца можно только так.
    Всю недешёвую одежду и обувь пострадавших уложили в большие полиэтиленовые мешки – для последующего сжигания в специальной печи. В качестве временного гардероба каждому из «пиджаков»  было выдано по одному  полотенцу и по одной булавке – для создания набедренной повязки.
    В ходе следующей спасательной процедуры каждого пострадавшего принудили выпить литра по два какой-то  горькой микстуры.
    Вот после этого у всех «пиджаков» сразу возникла острая нужда помочиться. Нужду категорически не разрешено было справлять вплоть до особого распоряжения.
    – Мы не можем себе позволить сразу сбрасывать в канализацию такие редкие и дорогостоящие препараты. Придется вам потерпеть, господа, до полной их абсорбции кишечником и стойкого прекращения его защитной перистальтики…
    Я искоса посмотрел на своих соседей по этажу, стоящих рядом в таких же белых халатах. Молодцы – они не только  не поморщились от моей разухабистой терминологии, но даже  так согласно закивали головами, как будто в помещение № 13 не было для них большего научного авторитета, чем я.
    «Пиджакам» оставалось только надеяться, что «полная абсорбция» и «стойкое прекращение перистальтики» произойдут раньше, чем лопнут их мочевые пузыри.
    Но все это для них оказалось только цветочками. Оказывается, оздоровительная процедура  носит отнюдь не разовый характер. Оказывается, им теперь придется регулярно наведываться сюда. Как долго может продолжаться весь цикл оздоровления? А так долго, пока для пострадавших окончательно не исчезнет угроза быть депортированными в лепрозорий. Понятно, что полное исчезновение такой угрозы – не ближайших недель дело. Йодо-скипидарные помазания и увлекательнейшие соревнования между таинственной «абсорбцией» и крепостью мочевого пузыря будут продолжаться еще долго.
    – Сами виноваты, господа,– журили мы пострадавших.– Нельзя же вот так – напролом. Слава богу, хоть без трупов обошлось…
    Главный «малиновый пиджак», гордый тем, что руководимая им бригада не понесла в коридорном инциденте никаких потерь, доложил:
    – Там только кошкин труп лежит.
     – Как же вы его разглядели в таком дыму?
    – Так чуть ли не носом наткнулся, когда полз. Пришлось отодвинуть…
    – Как это – отодвинуть!– вскрикнул я.– Вы что – прикоснулись к этому трупу кошки ничем не защищенной рукой?!
    Вскрикнули и все другие люди в белых халатах, находящиеся в помещение № 13. Некоторые кинулись к дверям –  готовые бежать отсюда. Ко всем паникерам пришлось применить самые строгие меры воздействия – вплоть до угрозы увольнения по самой компрометирующей статье.
    …– Всем надеть защитные повязки и резиновые перчатки!– скомандовал я.– Микроскоп!
    На стол быстро поставили микроскоп. Надев  резиновые перчатки, я осторожно положил кисть руки пострадавшего под объектив – и уже через две секунды оторвался от окуляра, боясь встретиться взглядом с потерпевшим.
    – Тех двоих снова в ванну!– распорядился я.– В первой помывке они были с ним в близком контакте. Повысить концентрацию дезинфицирующего раствора до значения «девять же»…
    «Или «девять же» – это из какой-то другой науки?» – виновато посмотрел я на фармацевтов-химиков. Их ободряющие взгляды по-прежнему предоставляли мне карт-бланш на любые преступления в научной терминологии.
    Два рядовых  «пиджака» были обратно брошены в ванну с холодной водой. Концентрация дезинфицирующих веществ в «девять же» заставила их кряхтеть и даже время от времени повизгивать.
    Я отошел в сторонку, к «коллегам». Мы «зашептались» между собой так, чтобы обострённый страхом слух главного «малинового пиджака»  надёжно улавливал самое интересное для него в наших переговорах.
    …– Все первые фаланги пальцев пораженной руки уже  «в процессе»,– доложил я о своих наблюдениях в микроскоп.
    – Что, если немедленно ампутировать ему кисть?– тут же последовало предложение.
    Контрпредложение не заставило себя ждать:
– Этим мы  «процесс» остановить уже не успеем. Вот если сразу отрезать ему руку по локтевой сустав…
    – Да бросьте вы, коллеги!– прекратил я эти сюсюкания.– Даже немедленная ампутация всей руки до самого плеча отсрочит летальный исход не более, чем на три дня!
    – Не более, чем на два дня, – поправил меня кто-то.– Наш клиент уже может бежать занимать очередь к патологоанатому…
    Этот совет «малиновый пиджак» хорошо расслышал.
    «Понятия» обязывали его проявлять стойкость перед ударами судьбы.
    – Ну, мужики, у вас и шуточки – летальный исход, патологоанатом…
    А меня наш план  обязывал проявлять максимальную жесткость.
– А у нас, любезный, совсем даже не шуточки. У нас – диагноз. Вышеупомянутый специалист примет ваши останки безо всякой очереди. Ему этот случай будет очень интересен с профессиональной точки зрения. Ведь вы станете первой человеческой жертвой «икс-эпсилон-процесса». До этого от него погибали только подопытные животные…
    Даже для самого крутого «малинового пиджака» перспектива уже через пару дней быть без очереди принятым сгорающим от профессионального любопытства патологоанатомом – что обухом по голове.
    В этот момент два других «пиджака» почувствовали себя почти счастливыми. Пусть и их диагноз – не какой-нибудь рядовой триппер, но скорую встречу с патологоанатомом эти «лепилы» им все-таки не обещают. А вот с этим «икс-эпсилон-процессом» их бригадира, видать, и до ближайшего лепрозория не успеют довезти. Даже если перед этим все руки-ноги ему поотрубают.
    Начисто подавив все другие его потребности, у «пиджака»-бригадира осталась одна-единственная – бухнуться перед учеными на колени и умолять их о спасении. Жить – пусть остриженным наголо, пусть всегда обмазанным с головы до пяток йодом и зеленкой, пусть с горящей от скипидара задницей – но жить! Ведь, по сути дела, они еще и не успели «наехать» на эту контору. По сути, в упрек им можно поставить пока одну только бесцеремонность. Ведь давали же, наверное, гады,  клятву Гиппократа…
    – Проказа, что ли, какая-то особенная у меня началась?
    – Увы, увы! Даже «какая-то особенная проказа» против того, что началось у вас, будет так же слабовата, как, например, порез пальца против четвертования. Причем тяжесть процесса усугубляется его скоротечностью.
    – И какой прогноз? 
     Ах, каким ты стал кротким! И заговорил чуть ли не фальцетом. Куда только подевались бригадирские хрипотца и басовитость в голосе? Как быстро только что уверенный в успешной охоте волк превратился в  трусоватого зайца.
    – Прогноз такой: интенсивное отслаивание кожного покрова в виде крупных струпьев неправильной формы начнется у вас уже к сегодняшнему вечеру. Ночью выпадут все волосы. Завтра утром отвалятся уши. Вечером – нос. Окончательное догнивание всего тела завершится денька через два-три…
    Говорить я старался так спокойно и отстраненно, как будто прогноз давался не присутствующему здесь человеку, а некоему отсутствующему третьему лицу, психика которого никак не пострадает от такой беспощадной терминологии.
    – Выходит, мне – кранты?
    Опровержения не последовало.
    – Ну а что вы хотите? «Холодная война» не позволяла советским ученым-оборонщикам, извините за каламбур, прохлаждаться. 100-процентная летальность – таковой всегда была планка для разработчиков химического, биологического и бактериологического оружия. Планка, которая ставилась перед нами не только партией и правительством, но и собственной профессиональной гордостью. Или даже, не побоюсь этого слова– профессиональным тщеславием. И, как правило, эта высокая планка рано или поздно обязательно бралась…
    Профессиональное тщеславие советских ученых-оборонщиков  так сильно напугало двух «малиновых пиджаков», сидящих в холодной ванне с дезинфицирующим раствором в «девять же», что они не только кряхтеть и повизгивать прекратили, но даже сопли обратно в нос старались втягивать как можно тише.
      –… Из десяти тысяч подопытных верблюдов, которые подверглись воздействию возбудителей «икс-эпсилон-процесса» на нашем полигоне в Астраханской области, не выжил ни один. Представляете – ни один из десяти тысяч!..
    Так не врач с обреченным больным говорит. Так разработчики химического, биологического и бактериологического оружия с гордостью докладывают партии и правительству: и в этот раз заданная им высокая планка будет с блеском взята.  Уж коли всем десяти тысячам подопытным верблюдам в Астраханской области были кранты, то  этот наглый рэкетир и вовсе недолго подёргается.
    А потом мы с «коллегами» и вовсе отстранились от приговоренного загнивать «малинового пиджака». Обращаясь к ним, восхищенно говорю:
    – Кстати говоря, каким удивительно благотворным для всех советских ученых-оборонщиков был этот период – «холодная война»! Не так ли, товарищи? Какое финансирование! Какое материальное обеспечение! Какое внимание партии и правительства к людям, посвятившим себя этому нелегкому и опасному делу!..
    Начисто позабыв про клятву Гиппократа, ученые гады стали с умилением вспоминать благословенную эпоху «холодной войны». Да, тогда рядовой народец, конечно, уже напрочь подзабыл, что мясо бывает не только на картинках в «Книге о вкусной и здоровой пище». Но зато на многочисленных полигонах родины никогда не было недостатка в мелком и крупном подопытном скоте. При таком внимании партии и правительства, при таком финансировании и материальном обеспечении, советским создателям оружия массового поражения грех было не добиваться 100-процентной летальности.
    …– А он еще спрашивает – какой прогноз?– не удержалась хихикнуть одна из молодых сотрудниц.
    Открыто посмеиваться над человеком, у которого уже завтра отвалятся уши и нос, было  верхом бестактности. Как-то нейтрализовать её можно было только выражением хотя бы казенного сострадания к обреченному.
    – Мужайтесь! Мы постараемся облегчить ваши страдания. Мы также сделаем все от нас зависящее, чтобы все затраты на ритуальные услуги  были в  полной мере возмещены вашей семье государством. Даже подопытные верблюды хоронились за счет казны, а уж первая человеческая жертва…
    Такое сострадание только подтверждало безжалостный приговор. Первая человеческая жертва «икс-эпсилон-процесса» затравленно выискивала в помещении № 13 хоть один сочувствующий взгляд. Травля продолжалась без всякого сочувствия. Учёные громко заспорили – больше ли выделит казна средств на погребение человека, чем на захоронение верблюда.
    Один из двух сидящих в ванне мучеников, счастливый уже тем, что не его затронул губительный процесс, заискивающе спросил  нас:
    – Неужели нет никакого лекарства?  Ведь ученые всегда вместе с изобретением нового яда или вируса сразу придумывают и вакцины с противоядиями…
    – Э-ээ, да вы, батенька, оказывается, не такой дремучий питекантроп, как могло показаться, – сделал я комплимент лязгающему зубами в холодном дезинфицирующем рассоле  «пиджаку».– Верно-верно: так всегда и было – к любой заразе сразу готовилась и вакцина против неё.
    – Ну, так значит, и против возбудителей «икс-эпсилон-процесса»  готовилась такая вакцина?–  «питекантроп» и не думал обижаться.
    – Готовилась,– спокойно сказал я.– И, как всегда, была изготовлена в запланированное время и в требуемых объемах.
     Главный «малиновый пиджак»  возопил:
    – Так что же вы молчали, товарищи?! Где  можно купить эту вакцину?
     – А нигде нельзя её купить…
    Вон как – «товарищи»! Скоро «братьями-сестрами» и «отцами родными» нас назовешь. Не околеть бы тебе, «товарищ», от разрыва сердца, которое может не выдержать таких чередований смертельных приговоров и неожиданной их отмены.
    Его увильнувший от смертельного приговора подельник продолжал проявлять чудеса сообразительности для рядового бандюгана:
    – Но ведь если вакцина производилась вами, значит, у вас должны быть её запасы.
    Тяжелое молчание было ему ответом.
    Но тут все та же молодая болтушка не удержалась еще раз показать свою близость к секретам родины:
    – Основная часть этих запасов содержится в хранилищах Госрезерва. У нас тут – всего несколько  доз…
    Все остальные сотрудники посмотрели на неё с таким осуждением, что она, покраснев до ушей, пролепетала: «Ой, простите меня, пожалуйста!..» – и, закрыв лицо руками, отбежала к окну. Её приглушенные всхлипывания там никого не тронули – секрет родины был услышан.
    Да, удивительно, какими умилительно кроткими могут становиться перед лицом следователя или чрезвычайных обстоятельств недавно еще вызывающе наглые рожи.
    …– Товарищи! Любые деньги! Любые! Задаток – прямо сейчас!.. Ну что мы вам такого сделали? Да, дураки были, не понимали – куда ломанулись… Пальцем вас теперь никто не тронет. Любого на куски порвем!..Сколько доз надо, чтобы…Чтобы к паталогоанатому очередь не занимать?
    Я был жесток:
    – То, что находится у нас, любезный, – это тоже часть Госрезерва. Кто нам позволит запускать туда руки? Он потому и называется Госрезервом, что распечатывать его можно только в случае чрезвычайных обстоятельств. А что такого чрезвычайного в том, что одним наглым рэкетиром станет меньше…
    Уже полчаса находящийся в губительном «икс-эпсилон-процессе» «малиновый пиджак» проглотил бы  и не такие оскорбления. Ученые гады ноги могли бы сейчас об него вытирать.
    – Оплату всех потерь Госрезерва мы полностью берем на себя. Хоть с какими процентами, бонусами, премиальными…
    – А если эти несанкционированные изъятия из Госрезерва обнаружатся? Кто с Кремлем будет лаяться?
    Тут же были обещаны еще более щедрые премиальные  тем, кому придется лаяться с Кремлем.
    Все тот же смекалистый  «пиджак», отмачиваемый в дезинфицирующем растворе, отважился на еще одно справедливое замечание. Он упрекнул нас в хилости нашей пропускной системы, против чего не смогли устоять их восприимчивые ко всяким искушениям натуры.
    Справедливое было замечание: пропускная система на объект, где до сих пор хранится часть секретного Госрезерва родины, показала свою полную деградацию. Впрочем, после окончания благословенной для всех пропускных систем родины «холодной войны» это стало общей для них бедой.
    Ученые отошли в сторонку от «пиджаков» – обсудить моральные и материальные аспекты сложившейся ситуации.
    Большинство оказалось гуманистами – главному «малиновому пиджаку» была дарована жизнь. Но эта жизнь теперь будет полностью подконтрольна тем, на кого пыталась «наехать» его бригада.
    …– Самое главное – не болтать! Нас за эти проделки с Госрезервом только уволят. А вот кое-кому из вас после этого точно будут «кранты»! – предостерегал я.
     Хранить тайну все «малиновые пиджаки» клялись почти одним только выпучиванием глаз и биением себя в грудь. Но ничего искренней нельзя было и придумать.
    …– Что можно сказать о восстановительном периоде. Заранее предсказать продолжительность купирования «икс-эпсилон-процесса» невозможно. («Или «купирование»  только к собачьим хвостам привязывается?» – запоздало подумал я.) У всех подопытных верблюдов это происходило по-разному. Рецидивы по своей остроте могут нисколько не уступать первоначальной стадии заболевания… График визитов сюда для уколов и других процедур мы вам составим…
    Жизнь двоих менее пострадавших  «пиджаков» будет не столь насыщена оздоровительными визитами сюда и не столь богата разнообразными медицинскими процедурами, как у их главаря. Но  им тоже придется хоть раз в неделю подставлять свои задницы под самые длинные иглы, которые отыщутся в здешнем аптекарском  арсенале. И для них оздоровление влетит в немалую копеечку.
    Уходили  «малиновые пиджаки» от нас в одних только заляпанных всякой цветной  гадостью  старых медицинских халатах, остриженные наголо, с горящими от крепкого педагогического раствора задницами и другими частями тела, но почти что счастливые – ни к патологоанатому, ни даже в лепрозорий они теперь не попадут…
    ….«Разбор полетов»  был недолгим. Своего мы добились: «малиновые пиджаки» пошли по шерсть, а вернулись стриженными.
    –… Дымы были хорошие! – похвалил я наших соседей по этажу, которые блестяще обеспечили всю материальную  составляющую этой оборонительной операции, включая  малоаппетитные поиски дохлой кошки.
    А все они, наши однополчане в этой схватке, после проникновенной благодарственной речи их седовласого руководителя, в едином порыве встали и долго аплодировали маленькой актёрской труппе «ХВОРИ»: Насте – героической «тёлке-секретарше»; Моне – безответственному «лаборанту»; Васе – «санитару», глухому ко всем просьбам «пиджаков» понизить концентрацию оздоровительного раствора хотя бы на одно «же»; ну и мне, вдохновенному певцу «холодной войны», одним махом уничтожившему чуть ли не всё  поголовье верблюдов в СССР.
    …День рождения Аси, подруги Мони.
    Всё ещё открываю для себя Настю. Оказывается, и высшие формы актёрской игры ей доступны – это когда игры вовсе не видно. Тут – мастерская игра в неприметность. Это ли не женский подвиг – с такой внешностью так тактично «спрятать» себя в компании, чтобы ничем не затмить других барышень и, тем более, виновницу торжества.    
    А Вася… Другим стал Вася. Другим. Раньше в любых «кто кого?» он отступал передо мной. А тут – упрямство бойца: «Мы ещё посмотрим, кто в этом треугольнике – лишний…» Но  каким бы ты, Вася, не был бойцом, а  я никогда уже не уступлю тебе Настю.  Я не смогу этого сделать, даже если ты как-нибудь, жертвуя собой, спасёшь меня от смерти. Что толку быть спасённым за такую плату. Я всё равно уже не смогу жить без неё.
   … А вот и выбор:
     – Пойдём ко мне,  – почти приказала Настя после окончания торжества.
    Наша первая ночь… 

    … – Что же вы так, Алексей Алексеевич? Через третьи руки узнаю.
     – Да мы, Павел Сергеевич, с нашими соседями по этажу, обошлись своими силами. И, как будто, неплохо получилось.
    – Зря вы так. Зря. Опасная бравада. Если  будут ещё какие-то наезды, сразу дайте знать. У нас есть опыт работы с такой публикой…

               
                Г л а в а  XI             
                ВСЁ  БУДЕТ ВЕРТЕТЬСЯ ВОКРУГ  ВАС 

    – Вот тебе и одна дорога. Вот тебе и жалкий расклейщик объявлений…– прямо с порога негромко  сказал то ли себе под нос, то ли жене Михаил Гаврилович Осокин.
    Сказал он это с таким выражением лица и с такой интонацией, что ни один человек на свете не почувствовал бы эмоциональной окраски этих  слов. Потому что не было ни интонации, ни выражения лица.
    Говорят, что образцом невозмутимости могут служить представители некоторых азиатских народов или индейских племен. Но для тех, кто хоть раз видел Михаила Гавриловича Осокина, никто другой таким образцом быть уже не мог.
    Сравнивать по невозмутимости лицо Михаила Гавриловича с чем-то одушевленным было бы некорректно. Вот разве что с пяткой или коленом. Да и тут иное колено будет повыразительней.
     Но жена – это уже не просто сторонний наблюдатель. Она – часть единого супружеского целого. Валентина Николаевна сразу поняла настроение Михаила Гавриловича: муж наконец-то снова востребован в своей профессии и он ликует.
    Но обрывать человека на полуслове, показывая, что ты разгадываешь все его скудные мысли куда быстрее, чем он может их формулировать– это признак недостаточной воспитанности. Человеку так же надо давать возможность высказаться, как возможность выспаться, выплакаться, как любую другую возможность излить свои чувства или удовлетворить другие свои потребности. Иначе он заболеет.
    Вот и Валентина Николаевна, женщина добрая и воспитанная, не стала понукать мужа: «Господи! Да говори уж, наконец, в какой театр тебя взяли?» Оставляя инициативу в его руках, она лишь мягко заметила:
    – Только не надо привирать, Миша. Я говорила, что у тебя теперь не одна дорога, а три – стать расклейщиком самых лживых рекламных объявлений, дежурным в самом обшарпанном подъезде или попрошайкой в самом заплеванном подземном переходе. Потому что все приличные подъезды и переходы уже заняты, а правдивых рекламных объявлений в природе вообще не бывает.
    Разумеется, Валентина Николаевна, как и сам Михаил Гаврилович, прекрасно понимали, что и расклейка даже самых правдивых объявлений, и дежурство даже в самых приличных подъездах, и попрошайничество даже в самых респектабельных подземных переходах стало бы для него не дорогой, а тупиком. Жизненным тупиком для актера, оставшегося не у дел.
    – Уже завтра состоится распределение ролей…
    И опять ни один человек, кроме жены, не разглядел бы тут не то, что ликования, но хоть малой толики хоть какого-то чувства.
    – Ну, завтра, Миша, ты можешь не торопиться. Пока-то там еще дойдут до ролей официантов, лакеев и прочей мебели…
    Не удержалась-таки Валентина Николаевна от обидной шпильки. В откровенно язвительной форме была высказана горькая правда. Актер Михаил Осокин реже редкого бывал задействован в ролях более заметных, чем перечисленные его женой. А порой ему доставался и вовсе такой персонаж, сравнение которого с мебелью еще неизвестно, в чью пользу будет. Иной комод  бывает на сцене куда заметнее иного «гостя».
    Но в этот раз Валентина Николаевна оказалась не права.
    – Я буду не простым статистом. Мне уже доверительно  шепнули: «Там все будет вертеться вокруг вас…»
    Этот высочайший аванс, выданный её супругу каким-то неведомым благодетелем, так поразил Валентину Николаевну, что она уже никак не смогла удержаться от вопроса в лоб:
     – Господи! Это куда же тебя, наконец, взяли, Миша?
    – Актеров набирает ОАО « Великая Московская пирамида».
    – А зачем «Великой Московской пирамиде» нужны актеры? Что вы будете там играть?
    – Надо думать, не водевильчики мы там будем играть…

    …Никто из приглашенных актеров на первый сбор труппы не опоздал. Да и как тут было опаздывать, когда для большинства из них это приглашение могло стать последним шансом не оказаться в одном из жизненных тупиков. Например, стать-таки расклейщиками объявлений, презираемыми не только всеми добропорядочными гражданами, но и, что куда опасней, всеми милиционерами, дворниками и собаками. Кто спорит, и милиционеры, и дворники, и даже большая часть собак – это тоже, пусть и с некоторой натяжкой, существа добропорядочные. Но если все прочие городские обитатели испытывают к расклейщикам объявлений лишь молчаливое презрение, то у милиционеров, дворников  и у примкнувших к ним в этом чувстве собак появление в их поле зрения любого расклейщика объявлений вызывает жажду немедленной расправы.
    Почти все актеры и актрисы были из тех же рядов служителей Мельпомены, что и Михаил Гаврилович Осокин, – из последних. В это время, на ранней зорьке эпохи дядюшки Конфуция, их коллеги из впереди стоящих рядов еще считали дурным тоном для себя светиться в каких-то рекламных проектах. «Никогда!» – гордо говорили они о допустимости для себя прославлять стиральный порошок, пиво или чудодейственные пилюли. Еще не пришло то время, когда засветиться в любом рекламном проекте будут рады-радёшеньки и Народные с Заслуженными. Тогда и они перестанут брезгливо принюхиваться к товарам и сценариям рекламных роликов. Хороший гонорар вдохновляет на соучастие в любом художественном преступлении. А очень  хороший оправдывает и согласие стать главным преступником.
     Но не в последних ли рядах этой самой несправедливо устроенной профессии и теряются подчас её истинные гении. Невостребованность – какая еще профессия так жестока к своим верным служителям? Равнодушный случай и предвзятый режиссер  – вот вершители их судеб. Попробуй-ка подвернуться под руку одному и угодить другому.
    Проводил первое собрание труппы господин Лазарев, ставший теперь новым местоблюстителем «Великой Московской пирамиды». О генерале Солдатенко говорили разное: то ли он застрелился, то ли в монастырь ушёл, то ли поселился отшельником в далёкой тайге рядом с Агафьей Лыковой, но и с ней с первых же дней не поладил, и они уже  натравливали друг на друга своих собак.
    …– Задача любой усыпальницы – профессионально хоронить. Более того, хоронить можно и должно, не побоюсь этого слова, красиво. Для «Великой Московской пирамиды» такая красота должна стать нормой. Надеюсь, дамы и господа, вы согласитесь с такой постановкой вопроса?
    Когда тебе некуда деться, ты и так согласишься с любой постановкой вопроса. А тут и ломать себя для этого не приходилось – почему же не похоронить человека красиво?
    –…Но это только матушке-природе красота дается без всякого видимого труда. А вот человеку для создания любой красоты приходится потрудиться.  И потрудиться тем больше, чем большей красоты он желает достигнуть. В этом и заключается величайший смысл  и оправдание любому человеческому труду…
    И гимн труду актеры приняли очень хорошо. А самые проницательные из них уже стали догадываться – какую красоту им придется лепить. Господин Лазарев подводил к такому осознанию менее догадливых.
    – Вот и вам, дамы и господа, придется немало потрудиться, чтобы продукт вашего труда был достоин Великой Московской пирамиды. Чтобы он стал настоящим произведением искусства. Ведь что такое похоронный обряд? Похоронный обряд – это тот же спектакль. Со своей сценой, декорациями, зрителями. И, давайте говорить начистоту– со своими актерами. Ну, вдовами, вдовцами и другими родственниками усопшие, надо полагать, обеспечат себя сами. Но оправдает ли  этот немногочисленный контингент все ожидания нашего клиента? Смогут ли его родственники придать похоронам усопшего характер и размах, достойные Великой Московской пирамиды?..
    Собравшиеся были единодушны: только на своих родственников усопшему полагаться никак не стоит. Не придадут они его похоронам размаха, достойного Великой Московской пирамиды. На её величественном фоне их жалкая кучка будет смотреться просто карикатурно.
    –…Вот поэтому все наши клиенты наверняка захотят иметь гарантии того, что их последний путь во всех своих деталях будет достоин Великой Московской пирамиды. И такой гарантией, друзья мои, станете как раз вы!..
    Вот тут-то уже все призванные под сценические знамена ОАО «Великая Московская пирамида» актеры поняли, в каком представлении им придется играть. В спектакле – «Последний путь». Играть без дураков, играть с полной отдачей, чтобы этот спектакль был признан произведением искусства даже самыми строгими его судьями.
    –…Ибо клиентами «Великой Московской пирамиды», и в этом можно не сомневаться, будут люди амбициозные и даже капризные. «А вы нам покажите!– потребуют они.– Вы нам заранее наглядно покажите – как он будет выглядеть, этот ваш хваленый «Последний путь». И мы покажем…
    Актеры согласились, что придираться к своему «Последнему пути» клиенту ОАО  «Великая Московская пирамида» разумнее будет еще до того, как он сам  займет в  этом представлении центральное место.
    –…Уважаемые дамы и господа! Приступим к распределению ролей…
    Распределение ролей – какое ещё событие  может быть более волнительным для актеров. Как тут не пошушукаться, делясь с коллегами по цеху своими надеждами, страхами, предположениями.
    – Тише, пожалуйста, тише! Уж если вы приглашены сюда, значит, без ролей никто не останется.
    Актеры успокоились.
    – Итак, человек приглашён на похороны. Какой вопрос возникает там для него прежде всего? Первый вопрос для него – а кто  все эти остальные люди? Ну, вот эти – родственники, этих трёх-четырёх он тоже  когда-то  видывал. А остальные кем приходятся усопшему? Насколько они были ему близки, и как, в зависимости от этого, вести себя с ними? Вот и конфузятся гости. Вот и жмутся они по углам. Вот и думает каждый только об одном: господи, хоть бы поскорее заканчивалась вся эта, простите за откровенность, тягомотина…
    Актеры согласно закивали головами: да, порой, первейшее желание любого гостя на похоронах – скорее бы вся эта канитель заканчивалась.
    –…Поэтому нам, прежде всего, необходимо подобрать такого человека, который сможет сплотить  провожающих. Который сможет сделать их, не побоимся этого слова, дружным коллективом. Коллективом, объединенным общей задачей. Задачей – достойно проводить нашего клиента в его последний путь. Женщине такие тонкие маневры по объединению гостей всегда удаются лучше. Давайте, в рабочем порядке, назовем этот персонаж так – Первая Дама «Последнего пути»…
    Все приглашенные актрисы затаили дыхание. Любая из них с радостью согласилась бы стать Первой Дамой в любом представлении – даже если её уже в самой первой сцене хорошенько оттаскают  за волосы,  во всех остальных будут безжалостно драть плетьми, а в последней поведут на эшафот. А ведь Первую Даму «Последнего пути» как будто и  поколачивать будет не за что.
    –… Создать внутри коллектива провожающих уютную домашнюю обстановку – вот  её основная задача. А для начала хотя бы объяснить каждому гостю – кто тут есть  кто…
    – А  кто тут есть и вовсе никто!– сразу подбросил работёнку Первой Даме «Последнего пути» один из её будущих партнеров по сцене.– Пусть она не постесняется ткнуть пальцем и в того, кто притащился на похороны только для того, чтобы на поминках пожрать да напиться на дармовщинку!
    Актеры дружно закивали головами в знак согласия. Да, одной из главных задач Первой Дамы «Последнего пути» должна стать именно эта – сразу распознавать среди гостей чужаков-халявщиков и с позором выпроваживать их из дружного коллектива провожающих.
    На роль Первой Дамы «Последнего пути» была назначена пожилая актриса Пуховикова. У неё было такое открытое, такое приветливое, сразу располагающее к ней лицо, что любой гость тотчас выделит его из скопища хмурых физиономий и  поспешит к этой симпатичной даме со своим заявлением: уж он-то прибыл сюда не для того, чтобы на дармовщинку нажраться да напиться, даже не поинтересовавшись вначале – а кто тут есть кто.
    –…Итак, тактичными, но твердыми усилиями Первой Дамы «Последнего пути» вокруг усопшего создана уютная, располагающая к душевному общению обстановка. О чем более всего пристало говорить в такие моменты? Разумеется, в такие моменты уместнее всего будет вспомнить многочисленные добрые дела покойного. Дирижировать этим тонким процессом будет тоже Первая Дама «Последнего пути». Ей надо будет проследить, чтобы величина добрых дел нашего клиента шла по нарастающей, а не наоборот…
    – А если там и нарастать будет нечему?– уже злорадствовала какая-то из актрис,  предвидя возможные затруднения своей более удачливой соперницы.
    – Верное замечание, – согласился Аркадий Макарович.– Далеко не всем людям удается совершить в своей жизни столько добрых дел, чтобы можно было составить их внушительный ряд. Увы, но у некоторых этот ряд и начинать будет не с чего. Поэтому для многих клиентов «Великой Московской пирамиды» этот ряд их добрых прижизненных дел придется целиком выстраивать вашему актерскому ансамблю. Каждое такое воспоминание должно стать своеобразным мини-спектаклем в общем представлении «Последнего пути»…
    Господин Лазарев рассказал актерской труппе, что для сочинения сценариев «Последнего пути» ОАО «Великая Московская пирамида» уже привлекла господина Поварчука, одного  из самых плодовитых творцов первых российских «мыльных опер». А режиссера подыскивают среди тех известных своим здоровым консерватизмом мастеров этого цеха, которые начисто исключат всякие новомодные постановочные фортели, совершенно неприемлемые для «Последнего пути».
    Несколько мини-спектаклей для «Последнего пути» сценаристом-трудоголиком были уже вчерне набросаны. Аркадий Макарович кратко пересказал их содержание.
    Когда собравшаяся на панихиду публика  вот-вот  начнёт позевывать, Первая Дама «Последнего пути» должна будет вывести на авансцену представления Того Самого Мальчика. С просветленным лицом она возьмет его за руку и мягким, но хорошо слышным всем присутствующим голосом скажет: «А вот и тот самый мальчик. Тот самый мальчик, которого покойный Николай Андреевич (Андрей Тимофеевич, Автандил Вахтангович…) спас от верной гибели…»
    По сценарию Тот Самый Мальчик должен будет броситься  на грудь усопшего и  зареветь там взахлеб. В нужный момент Первая Дама «Последнего пути», бережно обняв его за узенькие плечи, заботливо скажет: «Ну, будет, будет тебе, Петя (Сережа, Вова, Жорик…), так убиваться. Тимофея Пантелеевича уже не вернешь. Ты лучше расскажи нам эту историю».
    Все еще всхлипывая и размазывая рукой слезы по щекам, Тот Самый Мальчик расскажет присутствующим на панихиде историю своего спасения. Господин Поварчук заготовил несколько вариантов этого спасения. На первых репетициях Тот Самый  Мальчик будет спасаем от неминуемого утопления. Погнавшись за своей улетающей авиамоделью (щенком, воздушным шариком…), он неосторожно выбежит на еще неокрепший лед пруда (озера, реки…) Его последней мыслью будет такая: «Милая мамочка, прости меня за то, что я, вопреки твоим мольбам, все-таки пошел к этому пруду. Вот и поделом мне, неслуху…» Но в этот момент чья-то сильная рука выдернет  его из воды…
    Первым исполнителем роли Того Самого Мальчика была назначена актриса, которая и на прошлых своих сценах тоже была травести. Была уже столько лет и все её последние «мальчики» уже так заметно хрипели, что порой даже самые доверчивые юные зрители позволяли себе первые в своей жизни саркастические ухмылки. Ну да мальчику, побывавшему подо льдом, позволительна будет некоторая осиплость в голосе. Да и опыт в этом амплуа – великое дело. Настоящий мальчик едва ли сможет так убедительно реветь, как поднаторевшая на этом актриса.
    Одного только рёва Того Самого Мальчика для создания должной траурной атмосферы вокруг усопшего, разумеется, будет недостаточно. Поэтому большей части приглашенных актрис суждено было стать «плакальщицами». Нескольким самым голосистым из них – запевалами в этом хоре.
    –…Роли, на первый взгляд, незавидные,– ободрял будущих «плакальщиц» господин Лазарев.– Тексты тут, как вы понимаете, будут скуповатые. «Ой, да на кого ты нас оставил!..» – и тому подобное. Но не мне вам объяснять: чем короче  текст роли, тем больше чувства требуется вложить актеру в эти немногие слова. Как говорится: «Нет маленьких ролей, а есть маленькие актеры…» Общая энергетика хора «плакальщиц» должна быть такой, чтобы у присутствующих на панихиде хотя бы иногда возникала потребность поголосить вместе с ними…
    Всех актрис, отобранных на роль «плакальщиц», актерская судьба и до этого не баловала большими текстами. Некоторые из тех текстов были едва ли больше, чем «Ой, да на кого ж ты нас оставил!..»  И чувств там никаких не требовалось. Скорее, требовалось  как раз обратное – никоим образом не переключать внимание зрителей от главной героини на свой  ничтожный персонаж. Невидно и  неслышно выйти на сцену, деревянным голосом спросить: «Прикажете, барыня, сейчас кофий подавать или опосля?» – и, после презрительной отмашки холеной ручки «барыни», такой же серой мышкой навсегда исчезнуть со сцены и из памяти зрителей.
    А здесь от них впервые потребуется настоящая актерская игра, игра проникновенная, с чувством. И не одноразовая, а после каждой мизансцены в «Последнем пути». Это вдохновляло, и все «плакальщицы» с интересом ожидали первой прикидки.
    Отголосив своё в очередной раз, «плакальщицы» должны будут уступить место на сцене следующему персонажу «Последнего пути». Например, Несчастной Старушке.
    Несчастной старушка становилась в силу различных обстоятельств. Она могла быть или погорелицей, или дочиста обворованной, или быть брошенной своими непутевыми детьми… Да мало ли на белом свете уважительных причин для старушки стать несчастной.
    – «…И вот сижу я в своей обугленной  квартирке одна-одинёшенька и думаю: «В самый бы раз мне теперича удавиться». Всё сгорело! Всё! Даже «гробовые» деньги, которые за батареей лежали… А как тут удавишься, когда и веревки все мои тоже сгорели.  Делать нечего, остаётся только прыгать с балкона, с пятого этажа. Ещё лучше для верности и под машину какую-нибудь сразу подгадать. А то ведь пятый этаж только, хоть и «сталинский» дом. По первому разу с пятого этажа можно так неудачно прыгнуть, что только ногу вывихнешь, вот и придётся потом снова на свой балкон ковылять с вывихнутой ногой. Приметила я подходящую машину, проезжающую под балконом, перекрестилась да и сиганула вниз.  Долететь ещё не успела, а он из своей машины выскакивает и ловит меня на руки. Вот так мы с покойным Николаем Андреевичем и встретились. А пока он мне за свой счет евроремонт в моей квартирке организовал, я у него в доме жила. Да что там – жила! Я у него как сыр в маслице каталась. И никаких тебе забот и хлопот. Только когда мастера опять придут к нему за инструкциями, Николай Андреевич меня снова просит: «Вы бы, Дарья Митрофановна, утвердили всё-таки дизайн вашей квартиры…» А я ему все время говорила: «Вы уж, Николай Андреевич, сами все решайте, я ведь в этом дизайне – ни бельмеса.  Да и джакузи мне такая огромная ни к чему. Бассейн целый! Хоть баттерфляй на старости лет осваивай в нём…» А в конце ремонта… Нет, вы только представьте: в конце ремонта за ту же самую батарею «гробовые» мне отложил. Да такие щедрые... Вот такой был человек Николай Андреевич – царствие ему небесное! Никогда мимо чужого горя не пройдет, хоть ты ему нет никто…»
    «Ну, тут наш сценарист, пожалуй, лишку хватил,– подумал про себя руководитель «Великой Московской пирамиды», читая эту сцену. – Для такого происшествия хватит и второго этажа. Не то  Несчастная Старушка может и промазать мимо цели, а не промажет, так переломает все кости не только себе, но и «Николаю Андреевичу».  Да и расщедрился он что-то слишком. И с дизайном нечего мудрить, и без джакузи бабка обойдётся.  Хватит с неё и щедрых гробовых».
    После Несчастной Старушки в дело снова вступит хор «плакальщиц». Отыграв свое, они уступят место следующему персонажу сериала «Добрые дела покойного».
    Бывший БОМЖ – холеный, прекрасно одетый мужчина цветущего вида. Мог бы, пожалуй, и в амплуа «первого любовника» выступать. «С арктического побережья  прилетел. Нефтеносный шельф  осваиваю там сейчас на пару с «Бритиш петролеум». Погодка, скажу я вам,  такая, что ветром мой самолёт чуть ли не обратно в океан сносило,– объяснит он Первой Даме «Последнего пути» причину своего небольшого опоздания.– Только что парочку очень перспективных скважин там пробурили. Суточный дебит каждой – не меньше двадцати тонн…»
    Слушатели так и не должны будут получить ответ на вопрос, кто же в этой деловой паре весомей – фирма, которой заправляет Бывший Бомж,  или «Бритиш петролеум».
    После полагающегося такой персоне выстаивания в почетном карауле у гроба, Бывший БОМЖ  расскажет  присутствующим свою историю взаимоотношения с покойным.
    «…Ну, кто я ему в то время был? Я и для себя-то, честно признаться, был уже никем. А вот он не прошел мимо, остановился. Из плена подвального меня вызволил. Из рубищ зловонных вытащил. Напоил-накормил, а там и с первоначальным капитальцем подсобил, да к большим делам на пользу родине приохотил… По его заветам живу. Сразу после похорон еду открывать художественную студию для особо одаренных БОМЖей. Твоим именем, дорогой ты мой человек, будет названа эта новая кузница российских талантов…»
    После Бывшего БОМЖа был утвержден актер на роль Такого же Заядлого Рыбака.
    Такой же Заядлый Рыбак придет на панихиду в болотных сапогах и с тремя удочками в руках. «Вы уж, пожалуйста, извините меня, что я вот так, прямо с плотвой и окуньками завалился сюда,– успокоит он «удивленную» такой необычной для похорон экипировкой Первую Даму «Последнего пути».– Только что узнал о постигшем нас великом горе. Никак не мог пройти мимо… Сколько зорек мы с ним вместе встретили… Ну, он-то, конечно, всегда поудачливее меня был. Но я никогда не завидовал. Разве такому человеку можно было завидовать. Сама доброта! Только отвернусь – он опять перекинет в мой садок из своего несколько самых крупных рыбин…»
    Назначили Дорожную Роженицу. Перебегая Каширское шоссе в неустановленном месте на  девятом месяце беременности, она поймет, что рожать придется вот прямо сейчас, здесь, на проезжей части… Покойный едва-едва успеет поставить свою машину между её животом и несущимся прямо на него грузовиком, управляемым пьяным вдрызг водилой. Роды, рядом со своей разбитой машиной, придется принимать тоже ему. Все обойдется. Мальчика назовут  в честь спасителя…
    Аркадий Макарович решил, что  и тут сценарист сильно перевирает против правды  жизни.  Каширское шоссе мало кто из дам и на первых-то месяцах беременности рискнет перебегать в неустановленном месте. Пусть пьяного водилу на грузовике занесёт в какой-нибудь тихий переулок. Там и роды принять будет не в пример легче, чем на Каширском шоссе.
    Для прекрасной половины клиентуры «Великой Московской пирамиды» Такой же Заядлый Рыбак и некоторые другие подобные  фигуры едва ли  подойдут. Для них будут предусмотрены свои персонажи. Например, Лучшая Школьная Подруга. Рыдая, она будет припоминать, что уже с первого класса покойница выделялась такими добродетелями, которые, вне всякого сомнения, и в раю обеспечат ей самое привилегированное положение…
    Если большей части приглашенных актрис досталась роль «плакальщиц», то основная часть приглашенных актеров-мужчин должна будет стать «группой товарищей».
    – …Еще лучше, если они будут восприниматься гостями, как группа боевых товарищей покойного,– пояснял господин Лазарев. – Ведь, наверное, каждому нашему клиенту-мужчине будет приятно осознавать, что среди провожающих его в последний путь будет и такой престижный контингент…
    Если у «плакальщиц» было хоть одно выразительное средство – плач, то у «группы товарищей» и того  не было. Они вовсе не должны будут издавать ни одного звука. Но это молчание должно быть со значением. С очень большим значением! Много чего должно будет угадываться за суровой немотой «боевых товарищей» покойного. Здесь потребуется актерская игра очень высокой пробы. У всех присутствующих на панихиде должно возникнуть твердое убеждение: «Эх, должно быть, и делов наворочали эти ребята в свое время! Эх, и послужили во славу родины! А покойный, надо думать, первым у них во всякую заварушку бросался – вон как все они уважительно на него смотрят…»
    И только одному человеку из всей «группы товарищей» и только один раз за все время прощания с покойным будет позволена одна-единственная реплика.
    –…Давайте, опять-таки в рабочем порядке, назовем как-нибудь этот персонаж,– предложил господин Лазарев.– Ну, хотя бы вот так – Никодимыч. Когда таинственное молчание «группы товарищей» окончательно заинтригует всех провожающих, Никодимыч, прихрамывая и позванивая многочисленными орденами и медалями,  подойдет… А еще лучше, пусть он подъедет к гробу в инвалидной коляске. Подъедет и скажет… Сказать он опять-таки должен  что-то таинственное, что-то понятное только их узкому кругу. Например, так: «А помнишь, товарищ, как брали Кейптаун…» Скажет и смахнет с лица скупую мужскую слезу. Одну слезу на всех «боевых товарищей» покойного…
    Кто-то из политически подкованных актеров тут же заметил:
    – Простите, а когда это наши брали Кейптаун?
    – Вот-вот!– хитро прищурился  Аркадий Макарович.–  Здесь и будет прятаться тайна. А попытки разгадать её уже никому из гостей не позволят зевать от скуки…
    Да, будет над чем поломать головы участникам панихиды. Как понимать эту короткую реплику? Тут шифром попахивает. Что подразумевают под «Кейптауном» Никодимыч и «группа товарищей»? «Кейптаун» может быть условным обозначением чего угодно. Чем непонятнее, тем лучше… А почему бы, кстати, и буквально этот Кейптаун не понимать? Можно ли ручаться, что группа «Альфа» или другой цвет наших спецслужб совсем уж непричастны к триумфу Нельсона Манделы? Тогда даже ближайшие родственники покойного могут призадуматься: «Мы вот все ломали головы – где он однажды целых полторы недели шлялся? А он, может быть, как раз в это время помогал  Манделе  крепостные стены Кейптауна штурмовать…»
    Актеры с рассуждениями господина Лазарева полностью согласились. Короткая, но преисполненная таинственности фраза Никодимыча: «А помнишь, товарищ, как брали Кейптаун…» – это таинственное изречение поработает на светлую память об усопшем клиенте «Великой Московской пирамиды» куда лучше иных многословных по форме, но пустых по сути речей.
    …Немало других колоритных персонажей будут провожать клиента «Великой Московской пирамиды» в его последний путь. И для всех них нашлись свои подходящие исполнители.
    А вот роли для Михаила Гавриловича Осокина все никак не находилось. И, наконец, из всех приглашенных актеров незадействованным остался лишь он один.
    …– Ну, вот, кажется, и все,–  подвел итог распределению ролей господин Лазарев. – Театральная труппа ОАО «Великая Московская пирамида» сформирована. Можно опробовать, на что она способна.
    «Даже в «группу товарищей» не попал…»,– печально констатировал про себя Михаил Гаврилович.
    Он повернулся и пошел к выходу.
    – Да куда же вы, Михаил Гаврилович!– удивленным выкриком остановил его местоблюститель «Великой Московской пирамиды».– Неужто обидеться поспешили? Ай-яй-яй! Как вам не совестно! Неужели вы думаете, что мы забыли о данном вам обещании. Подойдите сюда, пожалуйста…
    Такое резкое изменение настроения – какая богатая гамма чувств должна бы в этот момент отразиться на лице обычного человека. Но и тут выражение лица Михаила Гавриловича Осокина осталось прежним – без всякого выражения. И господин Лазарев еще раз убедился в правильности своего выбора.
    По-дружески приобняв подошедшего к нему Михаила Гавриловича за плечи, Аркадий Макарович обратился ко всем другим актерам:
    – Уважаемые дамы и господа! Что, по-вашему, будет интересовать клиентов «Великой Московской  пирамиды» в представлении «Последний путь» в самую первую очередь? О чем он спросит прежде всего?
    – Первым делом клиент спросит: «А музыка будет?» – то ли в шутку, то ли всерьез предположил кто-то из актеров.
   – Ну что вы, друзья! Музыка, разумеется, будет. Причем, в живом исполнении. Переговоры с лучшими оркестрами и дирижерами идут полным ходом… Но не только музыка будет у нас в живом исполнении. Не только. У нас все будет в живом исполнении. Даже…
    Тут господин Лазарев лукаво улыбнулся, еще крепче прижал к себе Михаила Гавриловича и сам ответил на поставленный вопрос:
    – Перво-наперво наш клиент спросит: «А где в  этом представлении мое место? Как я буду смотреться? Вы меня покажите!..» И мы, друзья мои, покажем. Достойно покажем!.. Давайте назовем этот персонаж… Да-да, персонаж! Назовем его так – Демонстрационное Тело. Или проще, без всяких затей – Тело.
    Ласково улыбаясь, Аркадий Макарович легонько  вытолкнул Михаила Гавриловича перед собой.
    Вот тут-то актер Осокин понял, наконец, что означало данное ему обещание: «Всё будет вертеться вокруг вас…»
    В глазах всех остальных актеров репутация «Великой Московской  пирамиды» и его руководства в этот момент подросла скачкообразно. Даже Демонстрационным Телом в спектакле «Последний путь» будет не какой-нибудь пластмассовый манекен или муляж, набитый опилками.
    … «Плакальщицы» могли хотя бы плакать и причитать. «Группа товарищей» – и те имели возможность хотя бы многозначительно шевелить бровями. У Тела выразительных средств не было никаких. Совсем никаких!
    Пока Михаил Гаврилович собирался с мыслями – как же отреагировать на сделанное ему предложение, все другие актеры придирчиво оценивали коллегу. Не согласных с выбором господина Лазарева не было. Да, вот только с такой, ничего не выражающей даже при назначении на такую необычную роль, – только с такой вот деревянной физиономией и можно сыграть Тело.
    Чувства самого Михаила Гавриловича были какими-то неопределенными. Да, с одной стороны, действительно – «Всё будет вертеться вокруг вас». Но с другой… Вокруг чего вертеться-то будет? Что это за странная роль такая?
    Он робко спросил у господина Лазарева:
    – Скажите, пожалуйста, а как же можно сыграть Тело? Ведь Тело – это уже не совсем… Вернее, это уже совсем не живой человек. Что же тут играть?
    – Что и говорить, Михаил Гаврилович,– трудная, очень трудная  роль. Но тем больше будет вам и чести, если справитесь с ней.
    – Да… Но я никак не могу избавиться от ощущения, что Демонстрационное Тело – что это… что это, скорее, атрибут «Последнего пути», нежели его персонаж…
    Господин Лазарев еще раз ободряюще похлопал Михаила Гавриловича по плечу:
   – Ну-ну! В ином исполнении и Гамлет может показаться на сцене всего лишь атрибутом. Вот от вашей игры и будет зависеть – чем станет в представлении «Последний путь» Тело – неприметным атрибутом или самым заметным персонажем. Да-да, Михаил Гаврилович, для клиентов «Великой Московской пирамиды», которые пожелают стать зрителями «Последнего пути», вы должны стать самым заметным его персонажем. Поверьте, все задатки для образцового исполнения этой роли у вас имеются. Со стороны виднее…
    Вчерне прикинули – как будет смотреться «Последний путь» в исполнении только что сформированной театральной труппы «Великой Московской пирамиды».
     Михаила Гавриловича бережно уложили на стол, голову его положили на «дипломат» господина Лазарева. И еще раз все убедились – только он! Ни одному муляжу с опилками не удастся придать такого бесчувственного  и такого бессмысленного выражения лица.
    Другие актеры пока не выкладывались. Разве что Первая Дама «Последнего пути» чрезмерно суетилась, оправдывая свое назначение. Да еще некоторые «плакальщицы» расстарались, претендуя на роль запевал.
    Глядя на эту репетицию, клиент ОАО « Великая Московская пирамида» заметил бы про себя: «Ну, чего-чего, а бабского воя на моих похоронах, кажется, будет достаточно».
               
                Г л а в а  XII   
                НАС НА МЯКИНЕ НЕ ПРОВЕДЁШЬ
 

    …Ну, а что там у нас, в глубинке, творится? Как там наша «ситцевая» Русь живет-поживает в эпоху дядюшки Конфуция?  Чай, тоже не оставлена без заботливого попечения прохиндеев всех мастей?
    Да, и глубинку дурили будь здоров. И «ситцевая» Русь тоже присылала в «ХВОРЬ» письма-сигналы.
    «Здравствуйте, уважаемые  журналисты журнала «ХВОРЬ». У нас к вам вот какой вопрос. К нам, в Филоновку, приезжали учёные из Москвы. Они рассказали, что в скором времени рядом с Землёй будет пролетать огромный астероид Апофис. Самая нижняя точка его траектории  будет находиться как раз  над  Филоновкой. Он сделает здесь как бы нырок.  В это время на территории деревни  действие закона всемирного тяготения почти полностью прекратится, и не только вся техника, скотина и птица, но и люди могут улететь туда, куда Макар телят не гонял. Чтобы этого не случилось, учёные предложили всем жителям скинуться и заказать у них генератор  искусственной гравитации, который надо будет включить во время пролёта астероида, и который будет действовать на территории всей деревни. Нас на мякине не проведёшь, и в нашей Филоновке есть грамотные люди, которые не только в навозе, но и в астероидах разбираются.  Проверили: да, всё правильно, действительно к Земле летит астероид Апофис, и он действительно может натворить много бед. Но вот правда ли, что в перигее его пролёта действие закона всемирного тяготения прекращается? А перигей этот, чтоб ему пусто было, как раз над нашей деревней. Как нам быть, что посоветуете? Не хотелось бы переплачивать за генератор гравитации, уж больно дорогой агрегат. Нельзя ли обойтись подручными средствами? Например, на время пролёта Апофиса над Филоновкой привязать технику к надёжно вбитым в землю сваям, а людям и скотине укрыться в наглухо закрытых помещениях?..»
     – Если «ХВОРЬ» почему-то прикажет долго жить, и нам снова придётся думать о  куске хлеба, мы тоже устроим научный чёс по глубинке, – сделал я вывод после прочтения сигналов оттуда. – Тоже будем страховать какой-нибудь физический закон. Жаль, что закон всемирного тяготения уже застолбили. Да и репутация у него  такая надёжная, что вон даже в Филоновке усомнились в его нарушении. Тогда мы будем…
    – Тогда мы будем страховать закон Бойля-Мариотта, – сразу нашёлся Моня. – У него  в деревне вообще  нет никакой репутации.
    – Отличная идея! – сразу согласился я. – А для пущей убедительности один из нас станет Бойлем, другой – Мариоттом, и на пару будем стращать народ последствиями неисполнения нашего закона. Вася, ты кем предпочитаешь стать – Бойлем или Мариоттом?
     Вася, покрутив пальцем у виска, молча отмахнулся.
     – Хорошо, мы с Моней ими станем. Тогда тебе придётся стать страховым агентом. Бойль и Мариотт  будут нагонять страху на клиентов, а ты только успевай подписывать договора.
    Вася, даже оставшись без куска хлеба, страховать закон Бойля-Мариотта категорически отказывался и строго призывал коллег ответить авторам коллективного письма из Филоновки по существу.
   И в нашем письме в  Филоновку, и в журнальной статье  была дана настоятельная рекомендация  всем согражданам с порога отметать любые корыстные посягательства на закон всемирного тяготения, Бойля-Мариотта, Гей-Люссака и даже на закон Бугера-Ламберта-Бера, о котором не то что в деревне, а и в университетских кругах не все слышали, а потому могли не устоять перед втюхиванием им какого-нибудь агрегата, страхующего выполнение этого закона при любых погодных условиях.
     Какой-то аноним приглашал нас в  определённый день приехать в Большие Козюльки. «Без интересного материала не останетесь», –  обещал он.
    Мы и анонимками не брезгуем. Мы даже сочувствуем их авторам. Да и как не посочувствовать гражданам, прожившим большую часть своей жизни в такой стране, в которой проявлять гражданскую активность даже в такой форме – и то немалая отвага была нужна. А уж гражданам, живущим в населённом пункте с таким названием, мы вдвойне сочувствуем.
    Итак, втроём – я, Вася и Настя – едем в Большие Козюльки.
    Моня остаётся на хозяйстве, в редакции «ХВОРИ». Это – официально. А неофициально… Ну, Ася же, Ася! Пусть подольше  побудут рядом друг с другом.
    …Что-то вроде колосится на полях – но не так, чтобы очень дружно и густо. Что-то вроде где-то мычит и блеет – но не так, чтобы очень жизнерадостно. Заброшенной, ржавеющей техники видится, пожалуй, поболе, чем остающейся в строю.
    А вот общественная жизнь в Больших Козюльках, как и сообщал аноним, ключом кипит.
    У сельского клуба висит афиша: «Сегодня состоится  общее собрание всех сознательных членов колхоза «Красная борозда». С собой принести бумагу, ручку, а также  фанерку или картонку, чтобы было на чем писать, а не на спинах впередисидящих».
    Нас, столичных штучек, посадили в первом ряду. По некоторым признакам можно было догадаться, что тут же сидят еще несколько гостей Больших Козюлек.
    Мы уже знали – что станет одним из пунктов повестки дня этого собрания.
    Один из богатеньких и дальновидных городских воротил – некто гражданин Прошкин, сумел уговорить колхозников продать ему принадлежащие им земельные паи «Красной борозды». Уговаривал умело, деньги, по деревенским меркам тех дней, отвалил хорошие, все сопутствующие сделкам документы были оформлены должным образом.
    Скоро обнаружилось, что деньги те для завтрашнего и тем более послезавтрашнего дня – смехотворные, а землю профукали. А куда деревенским без земли? И вот теперь одумавшиеся колхозники «Красной борозды» пытаются вернуть свою кормилицу. Да только  судам не запоздалые слезы нужны, а убедительные бумажные аргументы.
    На сцене – стол, несколько стульев и два человека: председатель колхоза Егор Иванович Ступак и парторг «Красной борозды», товарищ  Дулин. Стало быть, очень уважаемый в Больших Козюльках человек, раз они до сих пор парторга кормят.
    – Значит, так, товарищи!– без долгих рассусоливаний начал собрание председатель.– Мы тут посовещались,– он кивнул на парторга,– и решили, что противодействовать хищническим проискам гражданина Прошкина мы можем одним-единственным способом. А способ этот вот какой. Приготовьте бумагу и ручки. Каждый из вас прямо сейчас напишет заявление в суд. Приготовились?.. Диктую: «Я, имярек, перед лицом российского правосудия, торжественно заявляю: я есть дурак!..»
    – Не так быстро, Егор Иваныч, не успеваем ведь!– взмолился кто-то из колхозников.
    – Вылакать за это время полведра самогонки,  ты, Пашка,  наверное, успел бы, а вот одно коротенькое предложение написать не успеваешь.
    Парторг попенял председателю:
– Егор Иванович, ну зачем нужно это «торжественно»? Только дополнительное унижение… И построение фразы какое-то… какое-то немецкое: «…я есть дурак».
    – А дурак, товарищ Дулин, и должен унижаться!– рубанул рукой воздух председатель.– И построение фразы у него должно быть самое дурацкое. Так ему быстрее поверят, что он – настоящий дурак, а не возводит на себя напраслину.
    – Егор Иваныч, а в «имереке» этом какая буква после «м» идёт?– спросил сидевший за нами парень.
    – После «м», Андрюха, обычно идет буква «у»: «Мудак»! Ты что, так и пишешь: «Имярек»?
    – Так вы же сами так продиктовали, Егор Иваныч!– оглядываясь по сторонам, Андрюха искал в зале сочувствия.
    Судя по опущенным глазам многих из собравшихся в клубе, он оказался не единственным, кто оконфузился на «имяреке».
    – «Имярек» – это значит: фамилия, имя, отчество… – начал было просвещать колхозников их руководитель.
    Но тут парторг  предложил:
    – Если уж в таком заявлении всё должно быть дурацким, то лучше и этот «имярек» оставить.
    – А что, правильно!– тут же согласился председатель и внес коррективы в свой диктант:
    – Значит, так, пишите: «Я, имярек…» Чем больше наврёте в этом слове  – тем лучше. Потом – фамилия, имя, отчество. А вот фамилию, имя и отчество – правильно и разборчиво. Чтобы потом, на суде, не пришлось доказывать, кто писал  это заявление – сам «имярек» своей рукой или это чья-то подделка.
    – А какие знаки препинания здесь надо ставить, Егор Иваныч?– похоже, Андрюха хотел показаться гостям Больших Козюлек самым сознательным членом колхоза «Красная борозда».
    Председателя гости не смущали.
    – Никаких! Дуракам знаки препинания знать не положено.
    И то правильно. Суду достаточно будет убедиться в том, что данное заявление писал сам «имярек». А вот каждый лишний знак препинания заставит судью предположить, что «имярек» – не такой уж дурак, каким хочет показаться  российскому правосудию.
    Я не удержался, оглянулся. Андрюха пошёл мне навстречу и повернул написанное так, чтобы мне было удобно читать написанное им: «Я имерек Брагин Андрей Андреевич перед лицом росийского правасудия таржествено заевляю я есть дурак. Прашу высокий суд принять ва внимание это печальное абстоятельство пре вынисение справедливаго решения по иску членов колхоза красная баразда к гражданину Прошкину…»
    Но и дуракам понятно, что другая сторона тоже будет давить на судью. Раздался законный вопрос:
    – Послушай-ка, Егор Иваныч, а вдруг его адвокат на суде скажет: «А чё это у них одни дураки собрались? Умные в «Красной борозде»  не выживают, что ли, или их из колхоза выгоняют?» Они, эти адвокаты, большие мастаки такие ехидные вопросы задавать…
    Председатель такого ехидства со стороны адвоката гражданина Прошкина не предусмотрел. Он с надеждой посмотрел на парторга. Тот нашелся быстро. Вероятно, за каковую находчивость в затруднительных положениях и был до сих пор почитаем в Больших Козюльках.
    – Не беспокойтесь, товарищи,– сказал он, не вставая со своего места.– Нашему адвокату тоже, наверное, не первый раз выкручиваться придется. Найдёт нужную линию защиты. Скажет, например, что основная причина такого поголовного тупоумия – близкородственные браки.
    – Вот-вот!– заранее согласился председатель с такой линией защиты.– На суде всем насмерть стоять на такой позиции: браки у нас, в Больших Козюльках, исключительно близкородственные…
    Чуть подумав, Егор Иванович добавил:
    – Внебрачные связи – тоже.
    Колхозники единодушно пообещали и под пытками не отступать на суде от такой позиции. Только такой вот сплоченностью и можно будет противостоять ехидству и коварству адвокатов гражданина Прошкина.
    Все заявления были собраны и положены на стол перед парторгом для цензуры – не нацарапал ли какой-нибудь имярек такой отсебятины, которая заставит суд усомниться в его врожденном идиотизме.
    …Вероятно, согласовывая повестку дня сегодняшнего собрания, председатель и  парторг решили, что правильнее будет начать с негатива, а продолжить позитивом. Так колхозникам легче будет всю повестку переварить.
    Председатель объявил:
    – А теперь про музыку. Сейчас перед нами выступит товарищ Прыгунов. А зовут его…– он еще раз посмотрел в шпаргалку: –  Зовут его – Гелий Леонардович. Композитор из Москвы. У него есть к нам интересное предложение. Пожалуйста, товарищ Прыгунов, можете начать своё выступление.
    Давая время деревенской публике обсудить между собой происхождение такого диковинного имени, Гелий Леонардович не спеша поднялся на сцену.
    – Товарищи, позволю себе поправить уважаемого Егора Ивановича. Настоящим большим композитором я называть себя пока не смею. Хотя у меня уже и есть несколько собственных небольших сочинений для фагота. В недавнем прошлом я сам играл на этом инструменте в одном довольно известном коллективе…
    В столичном музыканте подкупала скромность, не позволяющая ему называться большим композитором и терпеливая кротость, с которой он объяснял деревенским слушателям основные отличия фагота от коромысла.
    …– Дорогие товарищи! Нелегко живется сейчас всему российскому народу. И пролетариям, и крестьянам, и трудовой  интеллигенции, и нам, работникам искусства. Вот и наш оркестр доконали невостребованность и безденежье. Некоторые из моих бывших коллег подались, как говорится, за бугор. Некоторые ударились в какие-то сомнительные предпринимательские делишки. И то, и другое я посчитал унизительным для российского музыканта. Для музыканта-патриота, вы уж простите меня, товарищи, за пафос. Он и в такие тяжелые времена обязан найти свое место на родине. У нас, в России, – непаханные поля для его подвижнической деятельности…
    Колхозники «Красной борозды» нашли, что пафос здесь вполне уместен. Подвижнической деятельности музыканта-патриота, не рванувшего в отличие от пронырливых коллег за бугор, были устроены дружные аплодисменты. Осталось узнать – в чем же она заключается. Ни фагота, ни другого музыкального инструмента подмышкой у товарища Прыгунова не было.
    –…Первыми на это обратили внимание дошлые фермеры Аризоны. Они заприметили, что их коровы очень даже чувствительны к музыке. Причем, музыка классическая выход молока увеличивает. А вот легковесная всех оттенков неумолимо гнет кривую надоев вниз. И попробуйте вы теперь, будучи в сельской местности той же Аризоны, врубить там, к примеру, тяжелый рок. Да  ещё и во время дойки! 
    Музыкант обвел всех присутствующих вопросительным взглядом – ну, кто из вас решился бы на такой эксперимент?
    Решиться признать себя дураком во благо общего дела – это ещё куда ни шло. Но кто же решится на самоубийственный поступок. Все понимали, что теперь в Аризоне за такие выходки запросто и линчевать могут.
    Гелий Леонардович рассказал, что и в других забугорных краях охотно подхватили опыт передовиков сельского хозяйства Аризоны.
    –…Как видите, товарищи, классическая музыка ещё раз убедительно доказала свою животворящую силу. И оборачивается эта сила не только духовными приобретениями, но и такими вот вполне материальными прибытками, как увеличение надоев. Так почему же наша родная российская деревня должна плестись в хвосте мирового прогресса?
    Дружный гул собравшихся убедительно доказывал, что российская деревня и рада бы не плестись в хвосте мирового прогресса, да ведь не каждый день посещают её такие яркие его проводники.
   – Как здесь у вас, товарищи, с общей музыкальной культурой?
    В любой деревне всегда отыщется её штатный удалец, которого хлебом не корми, – дай только возможность повыкаблучиваться перед гостями.
    – У людей или у коров?
    – М-да,– скорбно, но все также кротко покачал головой Гелий Леонардович.– Но ничего-ничего, товарищи. Я уверен, что за очень короткое время мы сможем должным образом подкорректировать здешнюю музыкальную среду. Я привез с собой кассеты с записями классической музыки как наших, так и зарубежных композиторов. Посмотрим-посмотрим, какая больше понравится буренкам «Красной борозды»…
    Гелий Леонардович стал заигрывать с колхозниками, как Дед Мороз, принесший долгожданные подарки малым детям.
    Но всё-таки не все в Больших Козюльках были уверены, что классическая музыка станет достойной заменой другой животворящей силе.
    – Им корма в первую очередь нужны!– крикнул кто-то.– А там пусть хоть поросячий визг весь день слушают!
    – Цыц!– прикрикнул председатель.– Ему про музыку, а он про свинство!
      Битый-перебитый на непаханых культурой полях России музыкант, не обращая внимания на  шпильки, дружелюбно спросил:
    – Голоса на ферме есть?
    – Тебя спрашивают, Верка!– не позволил долго отмалчиваться заведующей фермой председатель.
    – Поём иногда…– неуверенно, будто заранее чувствуя себя виноватой в чем-то, ответила та.
    – Шлягеры, наверное, низкопробные?– по-доброму улыбнулся Гелий Леонардович.
    – А кто их знает?– совсем потупила взор Вера.– Может, шлягеры, а может, и приличные это песни…
    – Вот отсюда и недополученные граммы, литры и центнеры молока!– наставительно поднял вверх палец музыкант-патриот.
    Неугомонная оппозиция продолжала ставить палки в колеса прогресса.
    – Без кормов ты их хоть каждый день в Большой театр води…
    – И на самые лучшие места там сажай…
    – И самые животворящие арии пой для них без передыху из какого-нибудь «Бахчисарайского фонтана»…
    – «Какой-нибудь «Бахчисарайский фонтан», дорогие товарищи, не поют, а танцуют,– мягко, по-отечески поправил Гелий Леонардович.
    А вот председатель был беспощаден к «дорогим товарищам».
    – Ни черта ведь в музыке не понимаете, а лезете со своими советами!– и, приложив руки к груди, попросил снисхождения у столичного музыканта:
    – Вы уж, товарищ Прыгунов, простите их, пожалуйста.  В опере и балете не больше коров ведь понимают…
    Некоторых обидело это огульное обвинение в дремучести. Кое-кому из собравшихся захотелось показать, что и в деревне встречаются музыкально подкованные люди. Зал мгновенно притих, когда прозвучал  вопрос:
    – А «Полёт валькирий» Вагнера у вас будет?
    Так в недоумении притихли бы первоклассники, когда кто-то из них уже на первом уроке спросил: «Марь Ивана, а «Критика чистого разума» Иммануила Канта у нас по программе будет?»
    – Ну что вы, товарищи!– поморщился Гелий Леонардович и так демонстративно заткнул уши, как будто кто-то предложил увеличить надои с помощью  отбойного молотка.
    Интересно, чем это так обидел Вагнер товарища Прыгунова? Не создал ни одного произведения для фагота? Или тут что-то политическое? Воинствующий тевтонец ставил сверхзадачей своего творчества нанесение максимального урона сельскому хозяйству России? И  каждый раз, заканчивая очередное свое музыкальное произведение,  не мог удержаться от злорадной ухмылки: «Как только оно попадет в Россию – то если и не массовый падеж крупного рогатого скота там произойдет, то уж катастрофическое уменьшение надоев гарантировано»?
    Да, оказалось, что тут – политика. «Полету  Валькирий» была найдена убедительная аналогия –  налёт на мирно пасущееся стадо буренок пары десятков пикирующих «Юнкерсов» с включенными сиренами. Конечно, после такого сравнения никто из колхозников не хотел бы оказаться на пути коров, выскочивших из правительственных лож Большого театра после прослушивания там сочинений Вагнера.
    Председатель почтительно спросил:
    – Товарищ Прыгунов, а музыкальную среду в нашем колхозе вы будете корректировать только на ферме или на личных подворьях тоже?
    – Для личных подворий у меня тоже есть замечательные записи. Это попурри из самых известных классических произведений в исполнении самых знаменитых оркестров. Желающие могут приобрести любое количество кассет. А вот для колхозного стада кое-что можно исполнять и вживую. Специально для этого я сочинил хорал «Реки молочные». Надеюсь, состав и сила голосов на ферме позволят исполнять его на должном уровне…
    Из оживленных реплик в разных концах зала можно было заключить, что состав и сила голосов на ферме находятся в прямой зависимости от степени опьянения её работников. Последним в строю всегда остается мощный голос скотника Матвея. Но в его исполнении любое музыкальное произведение обязательно становится самым низкопробным шлягером. Не миновать этого и хоралу «Реки молочные».
    Но Гелий Леонардович великодушно не списывал со своих музыкальных счетов даже Матвея.
    –…Я уверен, что и он найдет свое достойное место в этом хоре. «Реки молочные», товарищи, рекомендуется исполнять во время дойки. В другое время, а также на выпасе можно использовать  записи на кассетах…
    В общем и целом предложение подкорректировать музыкальную среду в колхозе «Красная борозда» было встречено благосклонно. Вот только Матвей все что-то недовольно бурчал и делал какие-то странные телодвижения. Будто бы вилами тыкал в сторону Аризоны. Да с такой силой, что доведись ему дотянуться до неё – долгонько бы пришлось выдергивать те вилы из  Аризоны.
    …– А теперь… Я даже не знаю, как правильно назвать этот пункт нашей повестки, чтобы не наврать чего…
    Председатель взглядом обратился за помощью к парторгу, но тот демонстративно отвернулся, давая понять, что будь его воля, он бы этот пункт вообще исключил из повестки дня.
    – Тогда, товарищи, может быть, вы сами его обозначите?– предложил председатель трем гостям Больших Козюлек, сидящим рядом с нами в первом ряду.
    На сцену поднялись двое мужчин и одна женщина.
Дородный жгучий брюнет в зрелых уже годах и молодая дама сели за стол, а тощенький блондин неопределенного возраста сразу подошел к трибуне.
    – Как вас представить?– спросил у него председатель.
    Похлопав председателя по плечу, штатный оратор команды по-приятельски сказал:
     – Ничего-ничего, Егор Иванович, я сам представлюсь,– и, дождавшись пока руководитель колхоза займет свое место за столом, начал свою речь:
    – Уважаемые дамы и господа!..
В истории Больших Козюлек это было первое подобное обращение к её жителям. Вкупе с наимоднейшей прической – длинными волосами, собранными на затылке в хвостик,– это обещало ожидать от выступающего самых прогрессивных и соблазнительных предложений.
    –…Вот тут только что говорилось о большой беде Больших Козюлек и других деревень российской глубинки. О близкородственных браках, грозящих селянам повальной умственной отсталостью. А почему так происходило? Да потому, что колхозник в СССР был самым настоящим рабом, не смеющим и шагу ступить за околицу…
    Обладатель прогрессивного хвоста смело взглянул на колхозного парторга – ну-ка, мол, коммуняка, попробуй опровергнуть основную причину умственной отсталости селян. Парторг демонстративно отодвинул свой стул еще на полметра от севших рядом с ним гостей «Красной борозды».
    –…Все, железный занавес пал! Для жителей Больших Козюлек, как и для всех других граждан нашей многострадальной родины, открыты теперь все дороги. Какую из них выбрать – каждый решает сам. Наша фирма, которая называется «Светлый путь», имеет своей высокой задачей такую: помочь выбрать правильную дорогу тем, кто как раз больше других нуждается в такой помощи. Надеемся, что такая, не побоюсь этого слова, высокая миссия не будет высокомерно отвергнута с порога…
    Оратор еще раз укоризненно посмотрел на парторга «Красной борозды».
    Собравшиеся тоже находили, что парторг напрасно ведет себя так подчёркнуто высокомерно. Как можно отвергать с порога миссионеров, даже не разобравшись толком, что за веру проповедуют они в своем «Светлом пути».
    –…Молодым людям мужского пола, конечно, проще найти свое место в широко открывшемся для них мире. Мужчина в первую очередь ищет дело. И какое-нибудь дело для него всегда найдется. А вот девушкам куда сложнее. Женщина во все времена в первую очередь ищет своего мужчину. И не какого-нибудь мужчину, а мужчину-опору, мужчину-надёжу, мужчину-верное плечо! Как тут не прогадать, как не наделать печальных и непоправимых ошибок?..
    Докладчик сделал хорошую актерскую паузу, давая время и самим девушкам на выданье, и всей их обеспокоенной родне проникнуться важностью поставленного вопроса.
    И действительно – есть ли  вопрос важнее этого? Пусть твоя кровиночка и получилась в результате опрометчивых близкородственных сношений. Пусть и умишка у неё поэтому с воробьиный коготок. А ведь все равно хочется отдать её в надежные руки. А то, коли это теперь не запрещается, сосватаешь девицу кому-нибудь аж в районном центре, а то – и в областном, а она потом прибежит обратно зарёванная и с приплодом в подоле. И пусть уже умственная отсталость не так будет грозить этому дитяти, а приятного все равно мало. После такого неудачного вояжа удастся ли уже хотя бы близкородственный брак устроить для той девицы  в Больших Козюльках?
    –… И вот именно им, девушкам на выданье, «Светлый путь» помогает найти свое женское счастье. И вам, конечно, не терпится узнать,– заговорщицки подмигнул залу оратор,– так кому же все-таки собираемся мы посватать первых красавиц Больших Козюлек?
     Тут даже и мы приоткрыли рты.
    – Только очень прошу вас, дамы и господа, не делать скоропалительных выводов. Хорошо?
    Дамы и господа вразнобой, но искренне и громко пообещали с выводами не торопиться.
    – Все вы, разумеется, не раз слышали, что состоятельные люди на Востоке издавна содержат гаремы. Раньше это были шахи, ханы, магараджи, султаны… А вот знаете ли вы, кто самые состоятельные люди на современном Востоке?
    Не дождавшись ответа, докладчик озвучил его сам:
    – Правильно, самые состоятельные люди на современном Востоке – это нефтяные шейхи…
    Была кратко изложена история стран Аравийского полуострова, источники и движущая сила их невиданного процветания, место ОПЭК в современной мировой экономике и даже проанализирована динамика стоимости барреля черного золота на крупнейших товарных биржах мира.
    –…Вот поэтому нефтяной шейх  может позволить себе иметь многочисленных жен самых различных рас и национальностей. И всегда девушки европейской наружности занимают в его гареме самое почетное место. Но даже среди них красавицы из нашей российской глубинки – первые из первых. Именно они чаще всего становятся  любимыми женами нефтяных шейхов…
    Далее воспоследовал пышный дифирамб девушкам российской глубинки – эталону душевной чистоты и телесной красоты.
    Вот теперь всем в клубе стало понятно, чем конкретно занимается фирма «Светлый путь» – поиском любимых жен для нефтяных шейхов.
    – Разрешите теперь  представить присутствующих здесь представителей нашей фирмы. Моя фамилия – Светлов,– кивнул головой оратор и, чуть подумав, как-то скороговоркой добавил:
    – Но это, скорее, мой рабочий псевдоним…
    Мы переглянулись. «Скорее, рабочий псевдоним» – это что-то новенькое в представлении. Это, скорее: «… он же – Семицветов, он же – Кникер-Разгуляев, он же – Паша Шулерман…»
   – Почётный гость нашей фирмы, Его Превосходительство господин Гассан Абу Азиз…– с почтительным полупоклоном указал Светлов на второго мужчину.– Господин Гассан Абу Азиз – визирь двора Его Высочества шейха Джамиля Аль-Валида бен Талал Альсауда. А Его Высочество – это одна из самых влиятельных фигур Аравийского полуострова.
      Вероятно, памятуя по своим прошлым выступлениям в российской глубинке, что вопрос неизбежен, «Он же Светлов» сразу разъяснил:
    – На Востоке, дамы и господа, визирь – это что-то вроде министра. Основной обязанностью Его Превосходительства как раз и являются вопросы комплектования и обслуживания гарема Его Высочества. Эта должность, как вы понимаете, предполагает особую приближенность Его Превосходительства к Его Высочеству…
    Селяне с уважением разглядывали особу, столь приближенную к одной из самых влиятельных фигур Аравийского полуострова.
    Его Превосходительство был чертовски представителен: зело богат животом и прочими мясами, черным волосом… С надменно полуприкрытыми глазами, со сложенными на брюхе руками, пальцы которых были унизаны многочисленными перстнями,– господин с рабочим псевдонимом «Его Превосходительство Гассан Абу Азиз» монументально восседал на стуле как на троне.
    Большинство собравшихся в клубе первый и последний раз видели представительниц восточного гарема в кинокартине «Белое солнце пустыни». Не позавидовать было пленницам  скорого на расправу Абдуллы.
    Посыпались вопросы:
    – А как сейчас им живется в этих гаремах?
    – У каждой – своя комната или только койко-место, как в общаге?
    – А как у них там с кормежкой? Сколько килокалорий в день им полагается?
    – А как там с дисциплиной? Паранджу и в гареме надо весь день носить?
    – За ноги их к кроватям не привязывают, чтобы не сбежали? Тут и за одной глаз да глаз порой нужен…
    – Даже нефтяному шейху нелегко, наверное, такую ораву нахлебниц прокормить?..
    Вопросов об устройстве современных гаремов и условиях содержания в них многочисленных жен нефтяных шейхов было много. Вот тут  и пришло время представить публике женскую часть  команды.
    …– Это – Алмагуль,– «Он же Светлов» как-то очень небрежно махнул рукой в сторону молодой дамы, даже не глядя на неё.– Но это теперь у неё такое имя. Раньше её звали Авдотья, и она проживала вот в такой же забытой богом и властями российской деревне. А сейчас Алмагуль – любимая жена одного из многочисленных братьев Его Высочества. Братьев у него много, поэтому молодые красавицы Больших Козюлек, при нашем содействии, разумеется, тоже могут стать их любимыми женами. Расскажите, Алмагуль, как вам сейчас живется?
    В этом предложении нетрудно было уловить те же интонации, с которыми укротитель в цирке дает команду своей зверюшке на выполнении очередного прыжка, кувырка или другого отрепетированного трюка: попробуй, мол, только  своевольничать у меня – тут же получишь плеткой промеж ушей!
    – Спрашиваешь!– хриплым прокуренным голосом ответила любимая жена одного из братьев Его Высочества.
    Вероятно, неудачный опыт её прошлых выступлений и последовавшие за этим санкции укротителя заставляли Авдотью-Алмагуль  этим восклицанием и ограничить свой восторг житухой в гареме.
    Нам любимая жена одного из братьев Его Высочества Джамиля Аль-Валида бен Талала Альсауда выражением своего лица, своими манерами, своим «прикидом» очень напоминала тех безотказных на любовь барышень, которые в эту эпоху большими и малыми стайками выпорхнули на большие и малые панели родины. Она все время беспокойно ерзала на стуле, озираясь по сторонам, как будто в поисках очередного клиента, или опасаясь очередной милицейской облавы. Ей, конечно, очень хотелось закурить, пожевать жвачку, поплевать прямо на сцену, с чувством обматерить кого-нибудь,– но бдительный «визирь», каким-то боковым зрением сразу улавливая такие поползновения, тут же широко открывал глаза и горячим взором готового на все джигита предупреждал: «Попробуй только показать себя во всей красе!..»
    Докладчик дополнил выдающееся по краткости выступление Алмагуль:
    – Ну что вы! Какие там привязывания к кроватям и придирки евнухов. Вы не представляете, дамы и господа, как далеко шагнула цивилизация на сочящемся нефтью Аравийском полуострове. Как благотворно отразилось это на всей жизни бывших кочевников, в том числе и на благоустройстве гаремов. Условия содержания в них жен нефтяных шейхов можно без всякого преувеличения назвать сказочными…
    В этой восторженной, претендующей на восточную цветистость речи были  упомянуты самые ходовые атрибуты восточных сказок. Но почему-то  больше всего  «Он же Светлов» напирал на устройство водопроводной системы и канализации дворцовых помещений. Золотым унитазам и роскошным ваннам, инкрустированным бриллиантами, было уделено куда больше внимания, чем финикам, шелкам, павлинам, арабским скакунам, шербету…Возможно, этот малый до того, как стать ответственным работником «Светлого пути», служил сантехником в таком ЖЭКе, где на обслуживаемые им унитазы и трубы страшно было  смотреть.
     Тяготы  былой службы докладчика отразились и на распорядке дня любимых жен нефтяных шейхов. Послушать его, так они не столько  нежились на самых высоких в подлунном мире перинах или предавались каким-то утехам, сколько внимательнейшим образом осматривали все свои сорок ванных и туалетных комнат – не прохудилась ли, упаси Аллах, прокладка в каком-нибудь драгоценном кране?
    Такое сантехническое хобби любимых жен нефтяных шейхов жители Больших Козюлек работой не посчитали.
     – А какие у них существуют обязанности?
    Безусловно, штатный оратор «Светлого пути» знал ответ на этот вопрос. Но правила игры в команде обязывали его ставить важнейшие из них перед вышестоящим руководителем.
    На каком языке передал он этот вопрос господину Гассану Абу Азизу – этого не смог бы определить ни один полиглот в мире. Однако, «визирь» его сразу понял и важно прошамкал что-то в ответ.
    – Его Превосходительство сказал следующее: «Основная обязанность любимой жены шейха – услаждать взор господина совершенством своих форм, а его слух – сладкозвучием своей речи».
    Жертвам близкородственных браков не сразу удалось понять сказанное таким удивительным слогом. А когда они все-таки разобрались, то очень подивились, что обязанности замужней женщины могут исчерпываться одной лишь болтовней да вилянием задом.
    – Ну, хоть какая-то работёнка по дому, по саду-огороду будет у любимой жены? Тем же павлинам пшенца подсыпать, или фиников с пальмы нарвать?..
    – Другие жены шейха не станут попрекать её на каждом шагу: ты что же это, милка, так и будешь день-деньской на перинах валяться да персики лопать, а как верблюдов доить – все мы да мы!..
    Эти и подобные им вопросы были переведены на таинственный язык работников «Светлого пути».
    В этот раз «визирь» отвечал с таким чувством, что даже руки к небу воздевал.  Перевод этого вопля души был незамедлительно доложен залу:
    – Его Превосходительство авторитетно заверяет досточтимую общественность Больших Козюлек в том, что его повелитель тут же прикажет содрать с него кожу и натянуть её на дворцовый барабан, если во вверенном ему хозяйстве отыщется хоть один нечестивый язык, посмевший хоть в чем-то упрекнуть любимую жену Его Высочества. Разумеется, обладателя нечестивого языка ожидает не менее страшная кара…
    Досточтимая общественность Больших Козюлек тут же признала должность господина Гассана Абу Азиза расстрельной. Попробуй-ка уследи в огромном дворцовом хозяйстве за всеми нечестивыми языками. Рано или поздно Его Высочество обязательно повелит содрать шкуру с Его Превосходительства.
    В зале раздались сочувственные выкрики:
    – Да как же он, болезный, согласился на такую работу?
    – Тоже мне цивилизация – с живого человека кожу  сдирать!..
    – Действительно! Пусть хоть удавят его вначале, что ли.  Не все ли равно – какую кожу потом на дворцовый барабан натягивать…
     С другой стороны, строгие нравы Востока как будто гарантировали клиенткам «Светлого пути»  прочное положение на дворцовых перинах. Но как долго? Только до той поры, пока они будут паиньками?
    – Ну а если любимая жена поведет себя как-то не так? По сторонам начнёт зыркать. Чего-то новенького ей захочется…
    – Вы имеете в виду какие-то маленькие женские слабости – к одежде, драгоценностям, развлечениям? – попросил уточнить вопрос «Он же Светлов».
    Нет, оказывается, вопрос подразумевал как раз самую большую женскую слабость. Кто-то, в простоте сердечной, так откровенно, по-деревенски, назвал эту слабость, что даже Авдотья-Алмагуль хихикнула и, кажется, впервые почувствовала себя здесь в своей тарелке.
    …– Не бросят её за это  на съедение львам?
    – А зиндан, подземная тюрьма, существует еще там?
    – А вот я слышал, что для неверных жен там практикуется побивание камнями. Специально всем под расписку эти камни раздают.  И попробуй только не кинь в неё – самого забросают…
    Эта озабоченность общественности Больших Козюлек была незамедлительно передана Его Превосходительству.
     Господин Гассан Абу Азиз был абсолютно уверен в целомудренности невест Больших Козюлек. За каждую из них он готов  будет поручиться перед Его Высочеством и его высокорожденными братьями. А если, не приведи Аллах, какая-нибудь из них тёмной ноченькой, влекомая неистребимой женской слабостью, отошлёт дежурного евнуха куда-нибудь за птичьим молоком да выпорхнет из гарема в поисках новых ощущений,– тогда он сам и в зиндане попарится, и побивание камнями покорно претерпит, и, если после всех этих мытарств силы еще не окончательно покинут его, то он ещё собственноручно и на том барабане сыграет, на который будет натянута его шкура…
    В зале начались бурные прения – как отнестись к предложению «Светлого пути».  Своя позиция отстаивалась порой чуть ли не в рукопашной. Прения обещали затянуться.
    …Мы  замечали, как всё более продолжительными становились  горячие взоры господина Гассана Абу Азиза в нашу сторону.  Понимали – на кого именно они были направлены. Догадывались, что он уже заметил и отсутствие обручального кольца на руке Насти.
      «Он же Светлов» тут же повиновался указующему персту.
      Пока дипломат «Светлого пути» с каким-то заманчивым предложением спускался со сцены и подходил к нам,  я старался избавить свою отповедь от прямых и грубых обвинений этой конторы в совсем уж неблаговидных делишках. Предположу, что барышням свои подъемные придется отрабатывать в сравнительно чистых саунах где-нибудь на Среднерусской возвышенности, а не в самых грязных стамбульских или каирских банях.
     Не пришлось мне делать никаких заявлений. «Он же Светлов» и слова не успел сказать.
    Как только он подошёл – между ним и Настей молча встал во весь свой рост Вася. Скорее всего, посланцу Его Превосходительства уже приходилось бывать в таких ситуациях. И скорее всего, воспоминания о них были не самые приятные. Поэтому он не стал их множить. Дружелюбно улыбнулся, примирительно похлопал Васю по плечу и повернул обратно на сцену. Господин Гассан Абу Азиз презрительно скривил губы и прикрыл глаза.
    Пожалуй, я быстрее и стилистически более привлекательно, чем Вася, смогу сформулировать какую-то мысль. Он быстрее действует. При защите чести и достоинства хоть своего, хоть другого человека такое умение  стоит куда дороже, чем умение сочинять кучерявые  ноты протеста. Но… Но если за Настю надо будет умереть, то и Вася едва ли  опередит меня в этом.
    …Несколько девиц со своими родственниками пошли куда-то за сцену оформлять договора со «Светлым путём».
    …Из Больших Козюлек до райцентра автобус ходил только один раз в день. Чтобы не опоздать на него, мы прослушали только вступительную часть речи еще одного гостя колхоза «Красная борозда».
    Он говорил о неисчислимых бедах, которыми грозит нашей планете  глобальное потепление. И так виртуозно и мастерски было построено это выступление, что основная вина за грядущую катастрофу ложилась на жителей Больших Козюлек, до сих пор практикующих печное отопление. Во искупление этой вины перед человечеством, им предлагалось в массовом порядке приобретать специальные насадки для своих печных труб. Фильтры для этих насадок создаются по конверсионной программе на одном из предприятий оборонной промышленности, называть которое он не имеет право. Самих насадок у представителя секретного предприятия не было. У него была лишь толстая пачка квитанций для выдачи их клиентам, сделавшим стопроцентную предоплату…
    Собираясь уходить из клуба, мы шепнули сидящему рядом с нами музыканту:
   – Гелий Леонардович, вы тоже поедете на этом автобусе? Или надеетесь, что кассеты будут брать?
    – Останусь. Здесь  жителей всё-таки  побольше, чем в Малых Козюльках. Там только председатель и приобрел одну кассету прямо на собрании. Да и ту пытался обратно мне всучить при отъезде…
    А ведь в нем действительно было что-то подвижническое. Исполнение какого-нибудь шлягера на фаготе в московском подземном переходе, наверное, позволило бы ему зашибить деньгу и большую, и легче.
    Трясясь в автобусе, пришли к выводу, что пока мы гоняемся за любопытными, но мелкими зверюшками. Пора бы замахнуться и на крупную дичь.
    Вася, и здесь, в автобусе,  внимательно просматривающий рекламные объявления, показывает на одно из них:
    – А вот – ОАО «Великая Московская пирамида». Учредители обещают, что эта усыпальница станет таким колоссом, который  и в театральный бинокль можно будет с Марса разглядеть. Актёров зачем-то набирают…
    – Вот и отправьте меня туда, – предложила Настя.
    Понимаем тебя, Настенька, понимаем. Тебе хочется, наконец, очутиться на сцене. Ну, а если способности, обстоятельства и удача  поспособствуют этому – так и блистать на ней. Как мы можем препятствовать такому стремлению. Да и как проще всего будет проникнуть внутрь этой структуры.
    Решено: командируем Настю в  актёрскую труппу «Великой Московской пирамиды». Пусть разведает – не слабоват ли будет театральный бинокль, чтобы разглядеть с Марса этот колосс.
 
                Г л а в а  XIII 
                СЕЙЧАС ВСЁ ПЛОХО ЛЕЖИТ

    …– На олигарха ты не тянешь,– критически оценивал мои поползновения выдавать себя за олигарха Вася.– Нет в тебе чего-то такого… Спеси, что ли, олигархической не чувствуется…
    – Ну, спесь на себя напустить – дело нехитрое. На полчасика меня должно хватить,– был уверен я.
    Моня был конкретней:
    –  И как ты без охраны там покажешься? А на чем поедешь? На трамвае? Олигархи на трамваях не ездят…
     Охрана  и подходящая машина – это да, это действительно проблема. Без этих атрибутов трудно будет  наводить тень на плетень.
    Проблему с охраной решили просто. Моей «охраной» будут Вася и Моня. А машину на пару часов решили попросить у господина Клёнова. Павел Сергеевич без лишних расспросов  выделил нам на пару часов свой  большой «Мерседес» вместе с водителем Артемом.
    Поехали.
    Как и все его коллеги, Артем был не прочь пофилософствовать за баранкой.
    –…Да, сейчас для обозначения своего положения в обществе все имеет значение. Где живешь, на чем ездишь, как одеваешься и обуваешься, какие носишь часы, с кем  водишься, а с кем – нет… Любую мелочь приходится учитывать…
    Моя «охрана», входя в роль, приучалась держать рот на замке, ну а я решил не торопиться напускать на себя олигархическую спесь и отгораживаться от простого люда.
    Лучший способ вдохновить собеседника – мягко противоречить ему время от времени.
    – А разве все это и раньше не имело такого же значения?
    – Не скажите, не скажите! Строитель коммунизма  мог в одних и тех же портках три пятилетки подряд отгулять –  и никто бы в него не ткнул укоризненно пальцем. А сейчас бизнесмен впопыхах не тот галстук к деловой встрече наденет – и уже не тот вес у него на переговорах…
    В результате обмена мнениями я согласился: строителю коммунизма, с одними портками на три пятилетки, было не в пример проще держать себя в обществе, чем бизнесмену – с тремя десятками одних только галстуков.
     Ну а мы, в «ХВОРИ», решили познакомиться с еще одним новомодным способом укрепления своего положения в обществе. Туда, где этот способ, по слухам, освоили с наибольшим успехом, мы и подъехали.
    Фирма называлась – «Кто был никем». Надо думать, это название – ответная пощечина классу-гегемону последних десятилетий. «Кто был никем» опять расставляла сословия по своим исконным историческим местам.
    «Мерседес» и охрана, как мы и надеялись, были оценены по достоинству, и меня сразу пригласили к господину Мур-Корсакову, основателю и руководителю фирмы «Кто был никем».
    Альберт Арнольдович встретил меня у самого порога своего кабинета и, взяв под локоток, любезно проводил до кресла, на котором мне предстояло восседать.
    Два уважаемых человека с положением в обществе никогда не начнут беседу сразу с наболевшего – как две кухарки, которые, еще издалека завидев друг друга, во весь голос торопятся поделиться последними сплетнями их узкого, погрязшего в мелких дрязгах мирка.
     Мы с Альбертом Арнольдовичем, не спеша, прошлись по узловым пунктам внутреннего и международного положения, оставляя  собеседнику как можно больше свободы для трактовки своих слов. Чем деликатные люди и отличаются от тех самых кухарок, у которых каждое их суждение – это истина в последней инстанции, отстаивая которую, они в любой момент готовы выдрать изрядный клок волос из бестолковой головы собеседницы. Потому-то, наверное, у воинственных кухарок, вопреки предсказаниям их вождей, так и не получилось править государством.
    Постепенно переходя к нужной теме, мы с господином Мур-Корсаковым с удовлетворением обнаружили, что здесь никаких дипломатических ухищрений нам не понадобится – позиция сторон по этому вопросу совершенно одинакова.
    …– Да, теперь такое происхождение  можно уже не прятать!– горячо формулировал эту позицию Альберт Арнольдович.– Теперь за такое происхождение никто не лишит тебя имущественных и гражданских прав и не пошлет рыть под конвоем какой-нибудь дурацкий канал. Теперь таким происхождением можно открыто гордиться. Теперь оно – такой же весомый показатель положения человека в обществе, как дом на Рублевке и океанская яхта. А, может быть,– даже и более весомый…
    Он запнулся, пытливо глядя на меня: а соглашусь ли я с таким примечанием? Не дороже ли для меня  материальные блага нашего века, чем даже самое высокое происхождение?
    Прихожу к нему на помощь:
    – Целиком и полностью с вами согласен, Альберт Арнольдович. Происхождение – это порода. А порода – эта весомость самого человека, а не его кошелька. Орангутанга хоть в «Ролс-ройс» посади – он и там будет в носу ковыряться и  блох на себе давить.
    Благодарно улыбнувшись и окончательно уверовав, что я в носу  ковыряться не стану, господин Мур-Корсаков перешел к делу:
    – У вас, Алексей Алексеевич, имеются какие-то основания претендовать на дворянское происхождение, на титулы? Или изыскивать их придется нам?
    Мы, в «ХВОРИ», сразу решили, что задачу фирме «Кто был никем» усложним до последнего предела.
    – Боюсь, Альберт  Арнольдович, что мой случай будет очень тяжелым. Целиком уповаю на ваши, как вы их назвали, изыскания.
    – И правильно поступаете,– сразу обнадежил меня Альберт Арнольдович.– Мы обязательно найдем какое-нибудь решение вашей проблемы. Давайте-ка начнем с вашей материнской линии. Что там у вас?
    – По материнской линии у меня – хоть плачь: сплошь путиловские рабочие, ивановские ткачихи и тому подобный революционный авангард. Кого-то из них даже в штурме  Зимнего угораздило участвовать. До сих пор где-то на антресолях пылится семейная реликвия – бутылка из его винных подвалов. Порожняя…
    «Мою» материнскую линию разобрали по косточкам. Безнадега. Кроме порожней бутылки из винных подвалов Зимнего, среди семейных реликвий – пожелтевшие листовки РСДРП; погон, оторванный у жандарма; простреленная «буденовка»; серебряный портсигар, реквизированный у кулака…
    Господин Мур-Корсаков стал выстукивать пальцами по столу, припоминая хоть  одного человечка по «моей» материнской линии, которого можно было втиснуть хоть в самую захудалую дворянскую фамилию. Дудки – ивановские ткачихи и путиловские рабочие возвели на поисках этого пути непреодолимые баррикады.
    …– М-да, редчайший случай – абсолютно не за что зацепиться! – похоже, у Альберта Арнольдовича возникло даже уважение к «моей» материнской линии, в которой всегда так блюли чистоту пролетарской крови.
    Ну а человеку, претендующему на дворянское происхождение, остается только горько подшучивать над такими своими предками:
    – С такой родословной только в компартию вступать. Сразу в президиум посадят.
    – Да-да…– сочувственно покачал головой Альберт Арнольдович, но рук не опускал.
    – Ну, а как у вас с этим делом по отцовской линии?
    – Увы-увы. Предполагаю, что и тут трудно будет за что-то зацепиться. Серенькое чиновничество, мелкое духовенство, неприметные купчишки, лавочники средней руки…
     Нельзя сказать, чтобы у господина Мур-Корсакова загорелись глаза, но какая-то надежда в них все-таки появилась.
    – Купчишки и духовенство – это уже не ивановские ткачихи и путиловские рабочие. Здесь можно попытаться и нарыть что-то…
    «Мартышкин труд»,– заранее посочувствовал я про себя господину Мур-Корсакову. И купчишек с духовенством мы, в «ХВОРИ», подбирали так, что даже ЧК и ОГПУ  не учуяло бы в их среде дворянского духа.
    Так и вышло. Альберту Арнольдовичу и «моей» отцовской линии пришлось поставить тот же диагноз – безнадега.
    Вот тут-то для творческого коллектива «ХВОРИ» и начиналось самое интересное – как фирма «Кто был никем» выходит из такого тяжелейшего положения? Правда ли, что даже таким безнадежным клиентам, как я, ей как-то удается устроить дворянское происхождение?
     – Ну что же, будем копать всё глубже и шире,– обнадежил меня господин Мур-Корсаков.
    – А если и там ничего не накопаете?– я не сомневался, что и самое тщательное копание в моем худородном прошлом ничего не обещает.
    Никакого замешательства:
    – Даже и тогда дворянское происхождение вам, Алексей Алексеевич, гарантировано.
    В не усеченном варианте это должно было бы прозвучать, вероятно, так:  «Мы не упустим ни одного клиента. Мы что-нибудь нароем даже в том случае, если все его предки не вылезали из президиумов съездов и пленумов рабоче-крестьянской партии…»
    И все-таки, на всякий случай – настороженный взгляд-вопрос:  «Мы ведь не будем чинить друг другу  помех на этом пути?» Мой взгляд-ответ был открытым и твердым: «Полный вперед!»
    А вслух спрашиваю:
    – И какие же доказательства такого происхождения вы предоставляете, Альберт Арнольдович?
    – В ежеквартальном «Генеалогическом вестнике российских дворянских фамилий», который мы издаём, будет опубликован подробный материал о вашем происхождении. Также вам будет выдана соответствующая грамота. Если понадобятся свидетельские показания – ими мы вас тоже обеспечим. Вот, полюбуйтесь на грамоту…
     Он бережно вытащил из ящика своего стола красивый футляр с прозрачной крышкой. В нем находился образец грамоты, свидетельствующей о дворянском происхождении её обладателя. Эта грамота была истинным произведением полиграфического искусства – прекрасная бумага, яркие краски, золотое тиснение, замысловатый шрифт…
    – На Госзнаке заказываем!– с гордостью  демонстрировал дворянскую  грамоту господин Мур-Корсаков.– Есть там у нас свой  человек. Пришлось за эти услуги произвести его в бароны. Тоже, кстати, не за что было зацепиться в его родословной. Прачки, кочегары, передовики-колхозники…– оглянувшись зачем-то по сторонам, Альберт Арнольдович добавил: – И даже один фальшивомонетчик…
    «Стало быть, этот «барон» из Госзнака в каком-то роде фамильную профессиональную  династию продолжил»,– усмехнулся я про себя.
    Бережно подержав в руках драгоценный футляр с грамотой и восхищенно поцокав языком, я спросил:
    – Ну а свидетельские показания какие?
    – Сейчас мы вам их продемонстрируем…
    Господин Мур-Корсаков нажал на кнопку аппарата связи и распорядился:
– Пригласите, пожалуйста, к нам Фаустину Леопольдовну!
    Мне он пояснил:
    – Княгиня Мязинцева…
    «Эх-ма, какие свидетели имеются в арсенале фирмы «Кто был никем»!– восхитился я про себя.– Или?.. Ладно, уж коли мы заключили молчаливое джентльменское соглашение обходить все острые углы, я не буду задавать вопроса – а не с помощью ли все того же барона из Госзнака госпожа Мязинцева стала княгиней?»
    Очень почтенного возраста и очень солидной комплекции дама почти вбегает в кабинет. Одежда, перчатки и шляпка на ней – это, должно быть, последний писк моды 30-х годов. Ностальгия по тем, далеким уже временам, когда такое резвое появление госпожи Мязинцевой в обществе еще не должно было сопровождаться таким тяжелым топотом и одышкой?
    Драгоценности на ней… Мне, как и любому другому человеку, взращенному советской властью, было почти что преступно разбираться в драгоценностях. Возможно, на княгине Мязинцевой какие-то из них были и настоящие…
    На лице у Фаустины Леопольдовны – ожидание близкого счастья: «Ну, покажите, покажите же мне его!..»
   Лишь только взглянув на меня, она всплескивает руками и бросается мне на шею. Повисев там немалое время и щедро облобызав мое лицо ярко накрашенными губами, она снова умиленно  смотрит на меня:
    – Ну, вылитый, вылитый…
    Княгиня Мязинцева бросает укоризненный взгляд на господина Мур-Корсакова. Тот признает свою оплошность:
    – Предположим, перед вами – потомок… Предположим, потомок графа Бобринского …
    Фаустина Леопольдовна продолжила топтаться вокруг меня и умиляться моему сходству с назначенным мне для примера прародителем:
    – Ну, вылитый граф Бобринский! Вылитый! Те же глазки, те же ушки, те же щечки…
    Вероятно, незадолго до этого княгиня Мязинцева свидетельствовала о дворянском происхождении какого-то юнца. Но, даже хорошо разглядев, что перед ней – взрослый дяденька, Фаустина Леопольдовна не переставала сюсюкать. Игриво схватив меня за нос, она стала очень даже чувствительно дергать его из стороны в сторону:
    – Вот и носик точно такой же, как у дедушки… Светлая ему память…
    Поминание моего дедушки обязывало Фаустину Леопольдовну оставить, наконец, в покое мой нос и взять в руки крепко надушенный платочек для ритуального прикладывания к увлажнившимся глазам. Я немедленно решил воспользоваться предоставленной мне передышкой и проверить надежность показаний штатных свидетелей фирмы «Кто был никем».
    – Сударыня! А где и при каких обстоятельствах вам довелось встретиться с моим дедушкой – светлая ему память.
    – Известно где – в Париже…
    Заметив, что донельзя замусоренный такими сказками  Париж заставил меня поморщиться, Альберт Арнольдович прервал княгиню:
    – Нет-нет, Фаустина Леопольдовна! Давайте разнообразим эту эмигрантскую географию. Пусть  ваша встреча с графом Бобринским произошла… Ну, скажем, в Харбине.
    – А что я знаю про этот Харбин? – набившая руку на парижских воспоминаниях свидетельница была недовольна этой географической новацией.– И по-китайски я – ни бельмеса…
    Хозяин фирмы «Кто был никем» наградил княгиню Мязинцеву таким холодным взглядом, что было понятно: её знание Парижа и французского языка оцениваются здесь едва ли выше, чем знание Харбина и китайского.  И потому в своих свидетельских показаниях ей нечего каждый раз цепляться за Париж. И в это ремесло полезно вносить какие-то свежие творческие элементы.
    Можно было только порадоваться за состояние дисциплины в этой конторе – она восстанавливалась одними только взглядами руководителя.
    –  Да-да! Вспомнила: впервые я увидела вашего дедушку именно в Харбине, на одном из балов у тамошнего предводителя дворянства. Как сейчас стоят эти великолепные балы перед моими глазами. Ах, как блистал на них ваш дедушка – граф Бобринский! Гусар! Гулёна! А какой танцор!.. Не скрою, господа,– потупила она взор,– и я поддалась его чарам… Нет-нет, что вы!– тут же предупредила она возможные подозрения в легкомысленности.– Только до известных пределов. Да и маменька моя все время была рядом…
    Княгиня Мязинцева рассказывала о тех незабываемых балах в Харбине, всё более распаляясь и всё более расширяя пределы легкомыслия. И только героические усилия маменьки рассказчицы не позволили ей пуститься во все тяжкие и стать-таки моей бабушкой.
    И опять одним только взглядом господин Мур-Корсаков прервал легкомысленные бальные воспоминания княгини. В отместку за это Фаустина Леопольдовна снова потянулась потрепать мой нос, но я успел отстраниться и мщение не удалось.
    …Прямой свидетельницей моего рождения княгине Мязинцевой быть не посчастливилось. Но вот моего папеньку, который тогда, в Харбине, был ещё совсем юным отроком, она прекрасно помнит и хорошо понимает, почему ему в совдепии пришлось поменять известную всей России фамилию.
    …Нет, не тянула госпожа Мязинцева на столбовую дворянку. Да и сама эта замыленная паркетная история… Я бы предпочел, чтобы мой придуманный дед не на балах  юным девицам головы кружил и состояние проматывал, а занялся одним из тех дел, которыми и должны заниматься благородные люди, отвергаемые руководимым красными горлопанами обществом. Например, стал бы известным контрабандистом валюты и драгоценностей, подтачивающим финансовую систему большевиков. Но не стану ломать сценарий господина Мур-Корсакова.
    Будто бы прочитав мои скептические мысли, он предложил:
    – Мы можем предоставить и другие свидетельские показания.
    Другие соавторы «ХВОРИ» и её читатели только похвалят меня за богатый материал – и я согласно кивнул головой.
    Альберт Арнольдович распорядился в микрофон:
    – Пригласите Пантелеймона Харитоновича!
    Когда вызванный свидетель прибыл в кабинет – участникам предстоящей сценки сразу были расписаны их роли:
    – Харитоныч – бывший слуга графа Бобринского. Алексей Алексеевич – прямой потомок графа…
    Бывший слуга графа Бобринского быстро сориентировался в обстановке. Смахнув со рта крошки чего-то недоеденного, он бухнулся на колени и с удивительной для своих преклонных лет живостью пополз ко мне, причитая на ходу:
    – Ну, вот и встретились мы с тобой, отец родной! Вот и свиделись, кормилец! А то ведь думал, что навсегда осиротел без хозяев своих. Что некому будет пригреть горемыку на старости лет…
    Это что же – разновидность гонорара здесь такая для свидетелей из простолюдинов? Для них клиент обязан стать «отцом родным» и кормильцем?
    Добравшись до цели, Харитоныч обхватил меня за ноги:
    – Всегда верой и правдой служил графу Бобринскому. Вот и княгиня Мязинцева подтвердит. А он мне наказывал: «Смотри, Харитоныч, будь верным не только мне, но и всем моим потомкам. Не за страх, а на совесть им служи. А то ведь я тебя и на том свете потом найду да так высеку!..»
    Теперь, когда Харитоныча можно было обонять, стало понятно, почему пребывать на коленях ему было удобней – на ногах он мог и не устоять. Княгиня Мязинцева, отгоняя снятой с руки перчаткой исходящие от верного слуги графов Бобринских ароматы, испепеляла его презрительным взглядом: «Уже успел нализаться, скотина!»
    …– Да разве я не готов служить? Завсегда готов!– продолжая одной рукой цепко держать меня за ноги, Харитоныч другой стал размазывать по небритой щеке пьяные слезы.– Как только вернулся из Парижа в Россию, так первым делом и стал выяснять – а где они, потомки графа Бобринского? Неужто все изведены нечестивой властью? Неужто ни старых,  ни малых людоеды краснопузые не пожалели?
    – Из Харбина ты вернулся, дубина стоеросовая!– зло прошипела Фаустина Леопольдовна.
    А вот этот упрек был явно незаслуженным – никаких инструкций по географии своих скитаний на чужбине Харитоныч еще не получал. Но субординация в «Кто был  никем» была правильная, лакею не положено было обижаться на княгиню, и он продолжил рассказ о поиске хоть кого-нибудь из «отцов родных».
    … – Попробуй-ка, подойди к справочному бюро да спроси: а где нынче потомки графа Бобринского проживают? НКВД  тут же тебя заметёт. И не в Париж… то есть, не в Харбин тебя обратно отправят, а прямиком в такие лютые края, которые назовешь только – и то сразу мороз по коже. Органы  специально для этого и устроили все справочные бюро…
    В ловушки, расставленные НКВД, Харитоныч не попался. А как ещё можно было самому отыскать кормильцев в огромной стране? Эх, сколько и сколько невзгод и притеснений  претерпел он в этих поисках. И вот – такая удача: «отец родной» сам нашел его!
    Харитоныч поднял на меня преисполненные благодарности хмельные глаза, но тут же снова опустил тяжелую голову и, чтобы совсем не уронить её на пол, прислонил к моим коленям, намереваясь, вероятно, хоть там немного вздремнуть.
    Фаустина Леопольдовна не позволила осуществиться этим намерениям. Не переставая любезно  улыбаться мне, она чувствительно пнула ногой в тощий зад Харитоныча. Как и полагается человеку более низкого сословия, тот безропотно стерпел и такое обращение. Он поднял голову с моих колен, но нить свидетельских показаний была уже потеряна. Пришлось снова возвращаться к остроумному детищу НКВД – справочным бюро:
    – …Только отойдёшь оттуда – а тебя уже «воронок» дожидается: «Это про каких таких Бобринских вы, гражданин, интересовались? Уж не про известных ли классовых  врагов советской власти?..»
    Почувствовав нарастание моего скептического отношения к этой части производства в дворянский чин, господин Мур-Корсаков дал отмашку свидетелям.
    Даже вновь получив увесистый пинок от княгини, Харитоныч предпочел не подниматься на ноги и уползал из кабинета на коленях, сопровождаемый злобными нравоучениями Фаустины Леопольдовны. А сразу за дверью послышались звуки какой-то энергичной возни. Учитывая комплекцию госпожи Мязинцевой и состояние Харитоныча, возня эта должна была закончиться полным поражением верного слуги графов Бобринских. 
    Эта парочка не могла не бросить тень на все российское дворянство,  и  Альберт Арнольдович спросил меня:
    – Может быть, Алексей Алексеевич, вас больше заинтересует иностранное дворянское происхождение?
    – Вот как! И такое возможно? Что, в  любой части света можно отыскать подходящих родственников?
    – «Кто был никем» предпочитает иметь дело только с европейской знатью. Да, пробовали работать и по азиатскому направлению, но это совершенно невозможно. Тут все хотят быть только потомками Чингиз-хана.
    – А зачем европейской знати нужны родственники из наших подозрительных краев?
    Господин Мур-Корсаков развел руками:
    – Общая беда многих тамошних родовитых фамилий: хозяйства огромные – замки, парки, конюшни –  а содержать их в должном порядке они не в состоянии. Потому и готовы поделиться титулом с любым состоятельным человеком…
    И тут не обошлось бы без липовых грамот и на все готовых свидетелей. Но и без этого мой отказ содержать породистых европейских жеребцов и кобылиц за российский счет был, по-моему, вполне естественным. Однако, хотелось запомниться руководителю фирмы «Кто был никем» не только квасным патриотизмом. И хотелось бы запомниться навсегда.
    – Альберт Арнольдович, позвольте начистоту: а почем будут царские корни?
    Уже начинающий терять ко мне первоначальный интерес господин Мур-Корсаков выпрямил спину, широко открыл глаза и некоторое время как-то виновато смотрел на меня. Как человек, который, к стыду своему, только сейчас разглядел, насколько важная персона сидит перед ним, и не пристало ли  сейчас же  засвидетельствовать ей своё особое почтение.
    Я сделал такой порыв неизбежным:
    – Осмелюсь быть еще более откровенным: а если и на  престол замахнуться – во что обойдется такая затея?
    Альберт Арнольдович молча обошел стол и подошел ко мне. Чтобы ему было удобней обнять меня и расцеловать, я тоже встал.
    – Никто еще из наших клиентов на это не решался! Никто не осмеливался!.. Да, хватка у вас – будь здоров! Должно быть, и делами ворочаете соответствующих масштабов?
    Скромничать я не стал. Уж если замахнулся на царский трон, так не семечками же на рынке торговать.
    – Занимаюсь всем, что плохо лежит. А плохо сейчас лежит все. Сдается мне, то же самое можно сказать  сейчас и про царский престол.
    – Так-то оно так. Но потому и возня вокруг него  нешуточная. Претендентов – пруд пруди. А чтобы воспрепятствовать чужаку – все враждующие кланы Романовых объединятся против него…
    Господин Мур-Корсаков стал в раздумье ходить взад-вперед по своему кабинету. Неужели и впрямь готов сцепиться со всеми объединенными кланами Романовых?
    Нет, тут барон из Госзнака никак не поможет.
    – А, может быть, Алексей Алексеевич, вам достаточно будет все-таки графского или княжеского титула? Из самых что ни на есть столбовых дворян подберем вам родню. Такое генеалогическое дерево вырастим – комар носа не подточит…
    Снижать заданную планку – потерять лицо. Самое последнее дело для благородного человека.
    …Провожать  меня вышел весь коллектив фирмы «Кто был никем». Даже Харитоныч выполз на крыльцо.  Обе стороны понимали, что это – наша первая и последняя встреча. Не отбить нам у Романовых царский трон. 
 
    – Ура! Настя пришла! – Моне, в отличие от нас с Васей, можно в таких случаях громко выражать свои искренние чувства и кричать на весь наш редакционный офис.
     Стараюсь удерживаться в рамках делового тона:
    – Какое у тебя положение в  театральной труппе? 
    – Пока – очень скромное. Но уже могу предположить, что с Марса Великую Московскую пирамиду в  театральный бинокль  разглядеть не получится. По-моему, её и на Земле никогда никому не увидеть.
    – Что можешь сказать о господине Лазареве?
    – Господин Лазарев… Нет, это не созидатель чего-то настоящего. А вот творец блефов он – талантливый.
     –  Мы считаем, что приходить тебе сюда, в редакцию,  надо как можно реже.  Накапливай материал в глубокой конспирации. Господин Лазарев не должен пронюхать, что ты – агент «ХВОРИ»…
    … Что такое? Почему последнее время  Вася и Настя стараются переглядываться так, чтобы я этого не замечал.  А если видят, что замечаю, смущаются. Что-то в их отношениях проходит мимо меня?

                Г л а в а  XIV
                КОСОПУЗОВЫ  ТОЖЕ  РАЗНЫЕ  БЫВАЮТ

    У каждого человека порой случается «не его день».
    Так как в любом коллективе такой день не может быть сразу у всех его членов, то коллектив с этой бедой всегда худо-бедно справляется.
    Случится, например, в очередном игровом туре «не его день» у правого защитника футбольной команды, которого тренер по индивидуальной программе  готовил именно к этой игре. Если команда сплоченная, если её игроки  не зря едят свой хлеб, тогда тренерскую установку выполнит левый защитник – и уже на второй минуте встречи в самоотверженном  подкате сзади вырубит самого опасного форварда противника. И разве кто-нибудь  поставит ему в вину то, что вырубил он того форварда не на весь оставшийся сезон, а только недели на три. Ведь и готов он был к этому не так, как правый защитник, еще не успел так кровожадно настроиться, не был так костоломно натренирован…
    Вот и в любой театральной труппе её актеры обязательно доиграют за потерявшего на время былую форму собрата. Доскажут, допляшут, допоют, допереживают – и  вытянут представление на приемлемый уровень.
    Но бывает, увы, и так, что коллектив начинает упрямиться и не желает взваливать на себя чужую работу. А бывает еще хуже: своим поведением, своим отношением к делу коллектив сознательно усугубляет издержки «не его дня» у коллеги. И тогда тому приходится делать грустный вывод: коллектив отторгает его.
    С первой же репетиции театральная труппа «Великой Московской пирамиды» стала отторгать госпожу Пуховикову – Первую Даму «Последнего пути». Вечная история – лидер назначенный, формальный на роль лидера неформального, настоящего явно не тянул.
    А тут у Первой Дамы ещё и «не её день» случился. Вместо того, чтобы сиять приветливостью, она была мрачнее тучи. От такой распорядительницы любой гость похорон будет шарахаться, а не стремиться к ней с животрепещущим вопросом: «С кем тут вы порекомендуете мне завести знакомство, а от кого лучше держать карманы подальше?»
    Вся труппа как будто только этого  и ждала.
    …Тот Самый Мальчик, вместо того, чтобы рыдая броситься на грудь усопшего, благодаря его за спасение от утопления, погрозил в его сторону пальцем и рассказал, как тот, пьяненький вдрызг и пребывая, должно быть, под влиянием какого-то глюка, чуть не утопил его,  насильно  вытаскивая на берег оттуда, где и воды было только по колено.
    – Пьяный-пьяный, а такой цепкий, насилу отбился от него…
    Плакальщицы отметили хулиганство  Мальчика своим: «На кого ж ты нас оставил» прозвучало  как «туда такому и дорога…»
    … Уязвлённая и растерявшаяся Первая Дама «Последнего пути» стала путать порядок сцен и дала отмашку Такому же Заядлому Рыбаку, забыв, что уже давала ему слово. В первый раз вдохновение на «рыбака» не снизошло, зато теперь он отыгрался. Он хвастал перед покойником и публикой такими рыбинами, которых было не отыскать ни в «Красной книге», ни в «Книге Гиннесса». Другим актерам приходилось отступать от него все дальше и дальше – так он размахивал руками и брызгал слюнями.
    Актёры стали нести откровенную отсебятину.
    …Дорожная Роженица в своих мемуарах бодренькой рысью перебежала  несколько оживлённых улиц Москвы, но так и не смогла выбрать, где же ей броситься под машину, чтобы наконец-то родить. Осуждающее шипение Первой Дамы «Последнего пути» не только не помогло, но и усугубило ситуацию – Дорожная Роженица метнулась на Тверскую во время прохождения там парадной танковой колонны. Этот неожиданный и смелый поворот сюжета вызвал огромный интерес у актёрской труппы, но так сильно затянул парад и роды, что Первая Дама «Последнего пути» грубо прервала воспоминания Дорожной Роженицы о том  происшествии на главной улице столицы.
    Дальше хулиганские выходки пошли косяком.
    Ставший, благодаря опёке и наставлениям усопшего, миллионером Бывший Бомж, вместо того, чтобы открывать художественную студию для особо одарённых бомжей,  вознамерился теперь открыть для них первый в Москве легальный публичный дом,  и спрашивал совета у других актёров, как лучше всего его организовать.
     Советы не заставили себя ждать.
     – Главное – мадам правильно подобрать. Тут нужна будет женщина с характером…
    – Опытную надзирательницу колонии особого режима на эту должность надо будет пригласить.
     – Укротительницу тигров, с хорошенькой плёткой…
    – А ещё лучше – укротителя. Мужика, с хорошенькой дубиной…
    – Когда будете набирать барышень, я могу порекомендовать двух. Такие активные и коммуникабельные симпатяшки! Очень помогут мадам в сплочении трудового коллектива. И в школе были пионервожатыми, и в райкоме комсомола  воспитанием подрастающего поколения занимались. Культурные, воспитанные девушки. Сейчас у них  – жизненные метания, поиски достойного места для себя в новой эпохе. Пока пробуют найти и отстоять такое место на московских панелях. А там, сами знаете, какие культура и воспитание…
     Вот и  тут Первая Дама  грубо прервала жизненные метания бывших комсомолок и передала слово Несчастной Старушке. Ну а та продолжила актерские шалости. Вместо того, чтобы сигануть с балкона,  старушка-погорелица стала рассказывать о задуманном в тот злосчастный день отравлении.
    Ничто не играется с таким вдохновением, как вольные импровизации. Несчастная Старушка выжимала из сотворённого ею самой сценария все, что могла, стремясь хоть сейчас реализовать всё то нереализованное, что накопилось в её исстрадавшейся душе за долгие годы актерского воздержания. А грубо обрывать каждого расшалившегося актера было невозможно – вовсе сорвешь спектакль.
    Сначала старушка с горестными причитаниями долго «копалась» на пепелище своей квартирки, выискивая там хоть что-нибудь пригодное для самоубийственного отравления. Откопав  аптечку, вывалила на ладонь все таблетки, которые там имелись, да и махнула их залпом. «Ну, не берет и все тут! Наверное, от стресса…»
    И тут актёры-заводилы тоже с удовольствием  включились в игру:
    – Разве таблетки из домашней аптечки при хорошем стрессе возьмут? При хорошем стрессе и крысиный яд слабоват будет…
    Другие с азартом игру продолжили:
    – Да что там крысиный яд! Тут одна надежда – на цианистый калий. Цианистый калий никогда не подведет!
    Несчастная старушка тут же «побежала» к соседям за цианистым калием.
    –…Знаю, что он у них не переводится. В баночке, прямо на кухонном столе и стоит всегда наготове. Не каждого ведь гостя одними пирогами хочется угощать…Так ведь те еще куркули! «Больше одной чайной ложечки дать тебе не сможем, Митрофановна, даже и не проси. Самим может вот-вот понадобиться. Косопузовы, дальняя жёнина родня, дальше некуда, седьмая вода на киселе, а туда же – каждый год повадились гостевать у нас. Вот и теперь всей своей оравой грозятся на целый месяц приехать к нам. Хватит, надоели!» Я этим куркулям говорю: «Да вы войдите в мое положение – что мне будет в таком состоянии от чайной ложечки? Изжога одна…»   Не дают, ироды,– и все тут! «Этих Косопузовых,– говорят,– человек тринадцать к нам  припрётся – вот и посчитай сама. Вот если на них всех хватит, тогда и приходи…»
     Обнаглевшие актеры вступили в перепалку – хватило бы или нет баночки цианистого калия не только на то, чтобы всю ораву Косопузовых надёжно уложить, но чтобы и Митрофановне одной только изжогой не маяться.
   … – Баночки тоже разные бывают…
    – И Косопузовы тоже бывают разные. Кого и одна чайная ложечка цианистого калия может с ног свалить, а другой один полбанки сожрет, а все равно добивать его уже утюгом или сковородкой придется…
    Первой Даме «Последнего пути» с большим трудом удалось вклиниться в  эту интереснейшую полемику – насколько поредеет косопузовская орава после такого гостевания.
    – И вот тогда, не найдя никакой возможности отравиться, вам не оставалось ничего другого, как с горя броситься со своего балкона под проезжающую внизу машину? – с раздражением подводила она Несчастную Старушку к запланированной по сценарию встрече с усопшим.
    Нет, та не собиралась  теперь менять способ смертоубийства, и другие актёры её горячо поддержали:
      – Правильно, Митрофановна, травиться так травиться!
    – Плюнула я на всех и  пошла в лес. Набрала там  бледных поганок, поджарила их немного на каком-то пеньке, помолилась в последний раз, поднесла первый грибок ко рту – а тут как раз и он мимо идет,– Несчастная Старушка кивнула в сторону Тела.– Это у вас, спрашивает, бабушка, так аппетитно жареными грибочками пахнет? А то я так проголодался, так проголодался, а самому  ни одного гриба не удалось найти… Ну, как, скажите, люди добрые, я могла ему отказать? Не поверит ведь, что это поганки…
    – Конечно, не поверил бы,– одобрили вдохновенную игру Несчастной Старушки коллеги.– Подумал бы, что ты такая же жадина, как та косопузовская родня …
    – Вот-вот!  Поэтому я и всю свою долю ему уступила… А как только у него  пена изо рта пошла и начались корчи, так куда, вы думаете, он первым делом позвонил по своему мобильнику? Нет, не в «скорую» он позвонил. Он позвонил своему нотариусу. Ты, велит он тому, исправь мое завещание вот так-то и так-то. И все – в мою пользу. Даже  конюшню  мне отписал. Остальная его родня может теперь только навозом там распоряжаться…
    После того, как Несчастная Старушка получила в наследство все движимое и недвижимое имущество отравленного ею бледными поганками благодетеля, а его родне оставила один только навоз, все попытки «плакальщиц» приступить к своим обязанностям оборачивались каким-то конфузливым фырканием.
    …Труппу понесло. Даже «группа товарищей» напоминала собой не спецотряд, помогавший в свое время Нельсону Манделе брать  Кейптаун, а ватагу изрядно подгулявших собутыльников. Самые скабрезные анекдоты умышленно рассказывались ими так, чтобы их мог бы расслышать и глухой.
    Жирную точку в издевательствах над Первой Дамой «Последнего пути» поставил Никодимыч. Развязной походкой бывалого урки подойдя к гробу, он картинно вытащил изо рта зубочистку и внятно сказал: «А помнишь, товарищ, как брали сберкассу…»
     По сценарию «Последнего пути»  сразу после реплики Никодимыча «плакальщицы» должны были выдать рев особенно страшной слезоточивой силы. А тут ни у кого из них даже всхлипнуть не получилось. Тут надо было прятать лица, искаженные гримасой с трудом подавляемого ржания. Пытаться в таком состоянии причитать: «Ой, да на кого ж ты нас оставил…»– это окончательно превратить сегодняшнее представление «Последнего пути» в непристойную комедию…
    Первая Дама «Последнего пути» впала в ступор.
    …И только один актер из всей распоясавшейся театральной труппы «Великой Московской пирамиды» не позволял себе никаких вольностей, никаких отступлений от сценария «Последнего пути».
    Нет в мире ни одного, даже самого выдающегося актера, способности которого безоговорочно признают все другие служители Мельпомены, хоть бы эти выдающиеся способности были подтверждены всеми театральными премиями и почетными званиями.  Всё равно, не только в центре, но даже в каком-нибудь забытом всеми богами и музами захудалом театришке  обязательно найдется обойдённый ласками Мельпомены ревнивец, который, глядя на игру баловня судьбы, проворчит что-нибудь очень обидное и для того баловня, и для тех, кто ставит того на первое место, ни разу не видя его, обойдённого, игры.
    В театральной труппе «Великой Московской пирамиды» как раз и собрались такие  ревнивцы. Но ни один из них, как бы ревниво и предвзято ни смотрел он на Тело, не смог бы, положа руку на сердце, сказать: «Ну, так-то и я смогу сыграть…» Нет, никто  не смог бы удержаться в образе, после того, как «группа товарищей»  предложила ему вспомнить, как  они вместе «брали сберкассу».
    Пытаться состязаться с такой игрой мог только действительно отошедший в иной мир. Да и тут еще как сказать. Порой, глядя на иного покойника, тоже можно поворчать про себя: «Нет, брат, переигрываешь!»  А тут абсолютно не к чему придраться.  Превзойти такую игру было уже никак невозможно. Выдающиеся способности Михаила Гавриловича Осокина не подвергались ни малейшему сомнению даже самыми злыми языками. В этом амплуа равных ему быть не могло.
    Но… Но один в поле не воин и на театральной сцене. Даже самое вдохновенное исполнение роли Тела не могло в этот раз вытянуть весь «Последний путь». Скоро представление надо будет показывать первым клиентам «Великой Московской пирамиды», а нынешняя его репетиция была провалена. Провалена умышленно.  Провалена  для того, чтобы показать руководителю проекта возможности трудового коллектива противостоять ему? В этот раз топили  назначенную на роль им, но неугодную труппе актрису. И топили её на глазах не только  господина Лазарева. Пожалуй, все актеры, кроме замордованной ведущей «Последнего пути», заметили, как он и какая-то представительная дама тихо вошли в зал уже после начала репетиции и, стоя у дверей, смотрели, как она проходит.  Заметно было и как внимательно Аркадий Макарович прислушивается к словам этой дамы, которую, как расслышали ближе всех стоящие к этой паре актёры, звали Надежда Борисовна. Так прислушиваются не к советам и замечаниям равного тебе в каком-то деле. Так внимают своему патрону. Так вот она какая, закулисная хозяйка этого проекта, о существовании которой в труппе «Великой Московской пирамиды» давно ходили слухи.
    …Выйдя на середину сцены, Аркадий Макарович  молча, внимательно, строго оглядел всю труппу. Как вся труппа и надеялась, самый продолжительный и самый многообещающий взгляд её хозяина остановился на Первой Даме. Да, он уже догадывался о том, что коллектив не принимает её. Но чтобы до такой степени не принимал…
    Спасая себя, надо не за пресловутую соломинку хвататься, а руководствоваться проверенным законом Архимеда – топить что-то равновеликое собственной персоне.
    Первая Дама «Последнего Пути» быстро подошла к господину Лазареву и горячо зашептала ему что-то на ухо.
    – Вот как!– поднял брови местоблюститель «Великой Московской пирамиды». 
    Еще раз недружелюбно оглядев всех актеров, Аркадий Макарович, не спеша, подошел к гробу.
    Михаил Гаврилович Осокин был все еще в образе, лежа там со скрещенными на груди руками и не открывая глаз.
    «Начнет с  очередной похвалы единственному заслужившему её, а уж потом устроит разнос Первой Даме и всем остальным»,– не сомневался никто из актеров труппы.
    Но вопрос господина Лазарева был произнесен таким холодным тоном, каким не произносят и самую скупую на чувства похвалу.
    – Господин Осокин, скажите нам, пожалуйста,– что за костюм сейчас на вас одет?
     Михаил Гаврилович, не открывая глаз, переспросил:
    – Костюм?
    – Да-да, костюм. Это тот самый костюм, который был выдан вам для исполнения роли Тела, или это какой-то другой костюм?
    Вот теперь все догадались, что нашептывала на ухо господину Лазареву Первая Дама «Последнего Пути». Спасая себя, она заложила лучшего актера труппы.
    Да, не в специально выданном ему дорогом импортном костюме играл Михаил Гаврилович Осокин свою роль, а в изрядно потертом, полинялом и кособоком ветеране советского швейпрома.
     – Да, Аркадий Макарович, это другой костюм,– открыл глаза и признал правоту доноса Михаил Гаврилович.
    – А почему на вас другой костюм, а не тот, в котором вы обязаны играть свою роль?– напирал руководитель «Великой Московской пирамиды».
    Гением актер Осокин был только тогда, когда играл недвижимость. Жалким был его лепет оправдания.
    – Этот костюм жена тоже почистила, погладила…Пуговицы теперь все на своем месте… А то, что подкладка в некоторых местах порвана, – так ведь её и не видно…
    – А вот если, например, офицеру почетного караула жена почистит и погладит его видавшую виды ночную пижаму, значит ли это, что он может притырить свой парадный мундир и встать в строй в этой пижаме?
    «Ладно, не все коту масленица, на этот раз обойдусь и без благодарности»,– смирился про себя Михаил Гаврилович.
    Но случилось то, чего не ожидал никто. Даже заложившая актера Первая Дама.
    – Вы уволены!– сухо сказал господин Лазарев и отошел от гроба, показывая, что никакие просьбы, апелляции и ходатайства не изменят его решения.
    Сначала вся труппа  просто ахнула от удивления. Потом все стали понимать: вот как умница-хозяин преподал вздумавшим вдруг своевольничать актерам самый лучший урок. Уж если бесспорно лучшего из них решительно вышвыривают из коллектива за нарушение дисциплины, то другим тем более нечего будет впредь рассчитывать на какое-то снисхождение. Отныне в театральной труппе «Великой Московской пирамиды» будет строго соблюдаться первейший закон любой команды – дисциплина в ней ставится выше любого таланта. И можно было не сомневаться, что после такого показательного вышвыривания из «Последнего пути» её самой яркой звезды дисциплинке в актерском коллективе «Великой Московской пирамиды» позавидует и самая вышколенная рота почетного караула.
    … Но и Первой Даме «Последнего Пути» донос не помог удержаться на своем месте. Она была задвинута в массовку. А на её место назначили   Анастасию Юрьевну Максимову.
    Госпожа Максимова только-только вошла в состав труппы, раньше ни в каких театрах не играла, и такой стремительный её карьерный рост трудно было объяснить  только какими-то особенными актерскими способностями в роли Любимой Медсестры покойного. Зоркий руководитель «Великой Московской пирамиды» раньше  других разглядел в Анастасии Юрьевне какие-то другие скрытые доселе таланты?
     Надежда Борисовна Воронцова одобрила решительные действия местоблюстителя «Великой Московской пирамиды».
    …А предсказание жены Михаила Гавриловича Осокина все-таки сбылось – так и пришлось ему расклеивать объявления в своем Марьино. Да еще самые лживые объявления этой богатейшей на ложь всех сортов эпохи: «Сдаю квартиру без посредников. Дешево. Мебель, телефон, телевизор, холодильник…» Заляпавшие всю Москву объявления специально писались   корявым почерком, якобы рукой самого хозяина квартиры, чтобы нуждающиеся в крыше над головой бедолаги наперегонки бежали звонить по указанному телефону и  гарантировать чистоту, порядок, своевременную оплату и, самое главное, –  свою образцовую порядочность… Звонили, приходили в указанное место; с некоторым удивлением узнавали, что здесь за приличную сумму можно получить только адрес сдаваемой квартиры; потоптавшись немного в нерешительности, всё-таки приобретали его – но так никогда и не узнавали ответа на прелюбопытнейший вопрос: оставляют ли хозяева своим квартирантам  холодильник, под завязку набитый продуктами и напитками, или там – шаром покати?  Не открывались двери тех квартир, хоть кувалдой по ним стучи. Не узнавали бедолаги ответа и на вопрос – кто же их надул: авторы заполонивших столицу объявлений  или подававшие им свои заявки хозяева квартир? Бесследно пропадали и те, и другие.
    …Ни милиционеры, ни дворники, ни собаки Михаила Гавриловича Осокина не обижали. Даже самые кровожадные питбульеры понимали: нападать на человека с таким выражением лица – все равно, что с деревянной колодой цапаться. Никакого интереса. А без интереса – чего зря зубы скалить?
…………………..
    Вася последним из нас встречался с Настей.
    – … А ещё она предполагает, что настоящей хозяйкой проекта «Великая Московская пирамида» является некая госпожа Воронцова.
    Что ты, Вася, так мнёшься, чего с ноги на ногу переминаешься, чего такими виноватыми глазами смотришь на меня.
    Ну вот, решился:
    – Алик, я считаю обязанным  сказать тебе об этом.
    – Говори-говори!
    – Этой ночью мы с Настей… Мы сделали взаимные признания…

               
               
                Г л а в а  XV 
                ЗА  КАДРЫ  НЕ  БЕСПОКОЙТЕСЬ
         
     Теперь уже и господин Лазарев, новый местоблюститель «Великой Московской пирамиды»  принимал порой ходоков от прогрессивной общественности.
     …– Злые языки будут нападать на вас по разным поводам?
    – Обязательно будут,– с готовностью согласился  Аркадий Макарович.
    – Как-то защищаться от таких нападок вам ведь придется?
    – С большим вниманием готов выслушать ваши соображения на этот счет.
    – Вначале – небольшая преамбула. Давно и верно замечено: лучшая защита – это нападение. Мой авторский метод развивает и дополняет это правило. Заключается он в следующем: лучшая защита от нападок кого бы то ни было на себя – это нападение на себя первым.
    – Совсем уж оригинальным этот метод едва ли можно назвать.  Например, «посмейся первым над собой» – оружие из того же арсенала.
    Ходок снисходительно улыбнулся: шуточки хоть над другими, хоть над собой – разве в суровом деловом мире это можно считать настоящим нападением?
    – Буду с вами предельно честным и откровенным – основополагающую идею своего метода я позаимствовал у медицины. Там он используется давно и успешно. А называется этот метод – «вакцинация» или «прививка».
    – Так-так!
    – Что есть медицинская прививка? Прививка и есть нападение на свой организм. Но это нападение осуществляется специально ослабленными вирусами. Организм легко расправляется с ними и приобретает стойкий иммунитет против соответствующего заболевания…
    – …А нападая на себя первым с какими-то конкретными обвинениями, можно приобрести  иммунитет против таких же обвинений со стороны? Интересно-интересно! Что-нибудь для примера можете привести?
    – Допустим, кто-то предполагает, оставим за скобками – обоснованно или нет, что  руководство «Великой Московской пирамиды», рапродавшее все места в своём гигантском некрополе, на самом деле даже начинать его строительство никогда  не думало, и теперь  дружно пакует чемоданы, чтобы с деньгами своих обманутых клиентов дать деру за границу. Предполагает и вот-вот готов во всеуслышание заявить об этом. Тогда, не дожидаясь этого обвинения от кого-то, вы сами вбрасываете его в средства массовой информации.
    – С помощью подставного лица? Персонажа незначительного, противника заведомо слабенького?– Аркадий Макарович уже догадался, кто готов стать тем обвинителем.
    – Разумеется,– не преувеличивал своего истинного веса в серьёзных судебных разбирательствах автор защитной идеи.– А потом в суде с блеском доказываете, что ни о каком бегстве и речи быть не может. 
    - А в чём будет заключаться блеск такого доказательства?
     Ходок улыбнулся:
    - Например, вы представите суду оригинал устава вашей фирмы, по которому всем руководителям «Великой Московской пирамиды» и их ближайшим родственникам вовсе запрещается иметь и приобретать чемоданы. После такого вашего судебного триумфа едва ли  найдутся охотники потерпеть такое же фиаско, как тот обвинитель.
    – А что же будет с тем обвинителем?
    – А тот обвинитель, как автор порочащего «Великую Народную пирамиду» и руководителей фирмы поклёпа, становится уже ответчиком и получает по заслугам.
    – Надо думать, получает по заслугам не только от суда, но и от нанимателя его специфических услуг?
       Продавец идеи, улыбнувшись, молча развел руками: понятно, что оплата нанимателем его специфических услуг должна с лихвой перекрывать все  моральные и материальные издержки от любого судебного приговора.
     Снисходительное оставление за скобками обоснованности возможных обвинений в адрес руководства «Великой Московской пирамиды», что оно рано или поздно  даст дёру за границу с деньгами обманутых клиентов, смахивало на панибратство. А ухмылки гостя как бы говорили: сам-то он не сомневается, что в уставе «Великой Московской пирамиды» никогда не будет пункта, запрещающего её руководителям иметь и приобретать чемоданы. Скорее наоборот – будет рекомендовано всегда иметь их наготове.
     В это время позвонила секретарь: «Аркадий Макарович, подошел господин Лопарев».
    Скользкому автору защитной идеи было отказано в месте на скамье подсудимых, а, стало быть, и в щедром гонораре за пребывание там. Но для себя Аркадий Макарович отметил, что сама идея вполне жизнеспособна. 
   
    …Самое верное средство с успехом оглуплять большие массы животных, в том числе и людишек – это сбивать их в стадо, в толпу.
    Отара овец всегда глупее одной овцы. Овцу-одиночку еще попробуй-ка затащить на бойню – изо всех своих овечьих сил будет упираться. Отара побежит под нож с радостным блеянием. Для этого ей нужен только баран-провокатор. Баран, специально выдрессированный забойщиками скота для заманивания овец на бойню.
    Баранов-провокаторов для человеческого стада называют по-другому. Например – «рекламным лицом фирмы».
    «Великой Московской пирамиде» пора было обзаводиться своим «рекламным лицом».
     В первую очередь кандидат должен был отвечать обязательному требованию к исполнителям такой роли: даже хорошо осознавая свою миссию в забое скота или массовом одурачивании людишек, бараны-провокаторы не должны шуметь и брыкаться. А еще  лучше – они должны уметь вовсе не обременять себя таким осознанием.
    Российские актёры первого ряда, ещё не избавленные хроническим безденежьем от такого бремени, покуда чурались всяких рекламных акций. В театре самой «Великой Народной пирамиды» собрался почти неизвестный широкой публике народ. Искать актёра-кандидата надо было где-то на стороне, во втором-третьем  рядах этой гильдии.
    Аркадий Макарович Лазарев присматривался к Алексею Анатольевичу Лопареву.
     Хоть и не один десяток ролей сыграл в театре и кино Алексей Анатольевич, но звёзд с неба не хватал. Метрдотель  ресторана;  начальник стражи у царя в какой-нибудь сказке; один из приближённых генералов в  свите какого-нибудь маршала; член какого-нибудь президиума, сидящий недалеко от его председателя… Порой и пары слов не было в тех ролях, а всё-таки исполнитель зрителю запоминался – габаритами, осанистостью и умением надувать щёки.
    Если бы провести вот такой наглядный эксперимент: перед десятком самых диких, но глазастых и смышленых африканских дикарей поставить рядышком двух человек – папу римского  в праздничной кадуле  и Алексея Анатольевича Лопарева в парадной ливрее швейцара гостиницы «Националь» –  и спросить их: «А скажите-ка нам, любезные, кто из этих двоих, по вашему, незамутненному цивилизацией, разумению – более важная птица?»  Девять из десяти тех экспериментальных дикарей сразу указали бы на Алексея Анатольевича. Десятый, после недолгого ковыряния в носу, означающего его всегдашнюю склонность к оппозиции, всё равно обязательно ткнет своим натруженным  пальцем в него же.
    Очень представительным обещало быть «рекламное лицо» «Великой Московской пирамиды».
    Ну а как с моральными качествами кандидата на роль барана-провокатора? Вдруг они настолько высоки, что он сразу и решительно отвергнет такое предложение? Или уже в процессе работы над ролью начнутся какие-нибудь капризы. Предупреждая такие неприятности, об этих качествах загодя решили узнать у  многочисленных бывших жен и сожительниц Алексея Анатольевича. Узнать тактично, деликатно. Ведь о «бывших» всегда говорят так неохотно.
    Но никакой тактичности и деликатности дознавателям не потребовалось. Все опрашиваемые дамы, казалось, только и ждали удобного момента выговориться. Резюме всех этих разговоров было одним и тем же: у господина Лопарева есть только два достойных упоминания качества. Одно – положительное, другое – отрицательное. Отрицательное – что он подлец. Положительное – что подлец он мелкий и трусоватый, а потому очень больших неприятностей своим бывшим женам и сожительницам не доставлял. Позвонить в два-три часа ночи или организовать  такие телефонные звоночки через третьих лиц – вот что было его самым любимым развлечением. Например, разбуженной даме предлагался бесплатный и безлимитный абонемент в плавательный бассейн. Ей надо было только сейчас же определиться, кого она предпочтет в качестве тренера – акулу или крокодила?
    А нет ли у Алексея Анатольевича каких-нибудь самых обычных человеческих слабостей, которые помогут ускорить его обработку – как-то по-особому одеться, обуться, откушать чего-нибудь этакого?.. Есть-есть, оказывается, у него такая слабость. Очень большим любителем различной парфюмерии с резкими ароматами был Алексей Анатольевич.  Он  всегда так благоухал, что коллеги-актёры за глаза  называли его не иначе, как Шампунь Одеколонович. Некоторые с пеной у рта утверждали, что как-то раз даже Михаил Гаврилович Осокин чуть было не вышел из образа Тела, поморщившись при подходе к нему Никодимыча.
     Сам местоблюститель «Великой Московской пирамиды» и взялся дрессировать будущего барана-провокатора этого проекта.
    –…Отношение к мумиям у наших сограждан очень неоднозначное. А крах коммунизма усилил негативное отношение даже к самой известной из них. Наша с вами задача, Алексей Анатольевич,– сломать это предубеждение. Говоря по-простому, показать и доказать, что мумия – это хорошо. Из десятков и сотен претендентов показывать и доказывать это самым достойным мы посчитали вас…
    От радостного волнения и вызванного им повышенного потоотделения в кабинете господина Лазарева еще сильнее запахло одеколоном.
    – Неужели всех клиентов «Великой Московской пирамиды» можно будет сделать вот такими же мумиями, как… Как эта, самая известная?
    – Ну что вы, Алексей Анатольевич! Это уже позавчерашний день науки. Надеюсь, вы слышали о революционной методике полимерного бальзамирования тел профессора Гюнтера фон Хаггинса?
    Надежды не оправдались, пришлось пояснить.
    – Профессор фон Хаггинс делает из тел покойников не просто мумии, а создает из них, не побоюсь этого слова, настоящие произведения искусства!..
    Поотставшему от последних достижений науки актёру были показаны большие цветные фотографии тел, обработанных по революционной методике профессора фон Хаггинса. Что и говорить, самая известная отечественная мумия проигрывала им по всем статьям.
    – А что будет, когда клиенты  валом повалят? Разве этот профессор сможет один столько произведений искусства создать? Где вы возьмете кадры для такой масштабной работы?
    – За кадры, Алексей Анатольевич, не беспокойтесь. Эту масштабную работу будет проводить спецлаборатория, уже создаваемая при «Великой Московской  пирамиде».  Костяк  лаборатории – сплошь ученики Гюнтера фон Хаггинса. Очень может быть, что и сам он встанет под наши знамена. Переговоры несколько тормозятся его уважаемой супругой. Прямо скажем, некоторые её требования к принимающей стороне представляются нам чрезмерными. Например, она высказала пожелание, чтобы после их переезда в Москву репертуар Большого театра  обязательно  согласовывался с ней. Мы пока не решили, можем ли пойти так далеко в своих просьбах к руководству Большого театра. Это ведь не ресторанную певицу уламывать «Мурку» спеть…
    Еще сильнее запахло одеколоном – да  как же можно терпеть такую бабскую дурь! Почему этот профессор не бросит к чертям собачьим свою сумасбродную супружницу? А еще лучше, пользуясь своими медицинскими познаниями, вполне мог бы аккуратненько ускорить отбытие той в иной мир, чтобы везти в Москву не потрепанную, взбаламошную бабу, а свеженькое и безмолвное произведение искусства. Как наглядный его образец. Но вспомнив, что он находится не в курилке театра, Алексей Анатольевич решил воздержаться от таких радикальных рекомендаций.
    – А какой гарантийный срок будет у этих мумий?
    – Руководством «Великой Московской пирамиды» договорным гарантийным сроком решено считать 10 тысяч лет. Хотя профессор фон Хаггинс утверждает, что это явно заниженная величина.
    Все познается в сравнении.
    – А египетским мумиям сколько лет уже стукнуло?
    – Даже самым старым из них – всего 5000 лет. Да и то, ну что это за мумии – какая-то спекшаяся труха в истлевших бинтах. А тело, обработанное по методике профессора фон Хаггинса, тысячи и тысячи лет будет выглядеть едва ли не лучше, чем его живой обладатель…
    Господину Лазареву быстро удалось убедить господина Лопарева в том, что профессор фон Хаггинс в своем деле далеко обогнал не только древнеегипетских набивателей чучел фараонов, но и многоопытных  своих российских коллег, опекающих самую известную отечественную мумию. Но, как и предполагал дрессировщик, у дрессируемого барашка возник естественный вопрос: а на кой черт клиенту «Великой Московской пирамиды» становиться вот таким настоящим произведением искусства. С фараонами и вождями, с теми понятно – им народ и после смерти приучен был поклоняться. А вот клиенту «Великой Московской пирамиды» какая практическая польза от всей этой дорогостоящей затеи?
    Объяснение было давно заготовлено.
    – Уважаемый Алексей Анатольевич! Не за горами то время, когда воскрешение перестанет оставаться только мифологической категорией. Наука мчится вперёд уже  не семимильными шагами, а тысячемильными прыжками. Вы думаете, что на овечке Долли человечество остановится?
    Про знаменитую овцу будущий баран-провокатор «Великой Московской пирамиды» кое-что слышал. Но вот какую огромную этическую проблему поставила Долли перед человечеством – задуматься над этим ему  было всё как-то недосуг.
    –… Человек в своих научных опытах еще ни разу не останавливался на полпути – хоть ты его запретительными законами по рукам и ногам повязывай, хоть  на костер веди. Вот так будет и с воскрешением: по самой незначительной частице давно умершего человека можно будет его же и воссоздать. Рано или поздно парламентам всех государств придётся дать на это добро. И вот тогда сразу возникнет вопрос – а кого воскрешать в первую очередь? Где искать наиболее подходящий для этого человеческий материал? На Новодевичьем или Ваганьковском кладбищах? Как же, как же – попробуй-ка покопайся там! Одних только юридических проблем сколько возникнет. Да и вообще, согласитесь, Алексей Анатольевич, эксгумация – это ведь так некрасиво.
    Алексей Анатольевич так красноречиво помахал перед своим носом ладонью, что было понятно – он даже на Ваганьковском или Новодевичьем кладбищах при эксгумации не хотел бы присутствовать.
     – А если кто-то вознамерится воскресить какого-нибудь героя Иванова, погребённого в какой-нибудь братской могиле? Представляете, Алексей Анатольевич, какая возникнет многомесячная, а то и многолетняя канитель со всеми этими ДНК и хромосомами.
    – Да и как можно будет верить таким ДНК и хромосомам!– сразу набросился на подозрительный материал для воскрешения актёр.– Пробирки с ними подменить или перепутать – раз плюнуть. На ней будет написано – «Иванов», а вылупится какой-нибудь Сиськин…
    – Да ладно бы еще «какой-нибудь Сиськин»,– тоже не стал исключать любые махинации с пробирками господин Лазарев.– А то ведь вылупится какой-нибудь субъект с самой худшей наследственностью из всего сиськинского роду-племени. И будет носить и позорить  добрую фамилию Ивановых. А вот тела в Великой Московской пирамиде ни перепутать, ни подменить станет невозможно. Все они будут так же уникальны, как любое другое произведение искусства. И никаких этических, юридических и прочих проблем с воскрешением. Потому что в наших договорах соответствующий пункт будет одним из первых и главных. Поэтому, можно не сомневаться, что наши клиенты, как только появится такая возможность, будут воскрешены одними из самых первых. И первым из первых в этом ряду станете вы, Алексей Анатольевич. Наш знаменосец, проводник наших идей в широкие массы! В рекламной ролике, на вашем примере, мы покажем – как великолепно будут выглядеть мумии в Великой Московской пирамиде.
    Баран-провокатор слегка забеспокоился:
    – Но ведь для того, чтобы сделать из меня рекламную мумию,  меня нужно будет сначала…
    – Ну, что вы, что вы, Алексей Анатольевич! Для рекламной акции будет использован только ваш яркий образ. Дальше – его компьютерная обработка, вот на выходе и получим то, что требуется – великолепную мумию в стиле профессора Хаггинса.
    – Наверное, в хорошенькую копеечку влетит желающим вот так великолепно выглядеть на своём месте в пирамиде?
    – Ну, вам-то, Алексей Анатольевич, чего думать об этом? Вы ещё и неплохой гонорар получите за участие в этой рекламной акции.
     Перспективы перед рекламным бараном «Великой Московской пирамиды» открывались самые фантастические.
    …Под давлением прогрессивной общественности Дума наконец-то узаконивает воскрешение. Создается специальная комиссия по установлению его очередности. Кого воскрешать в первую очередь? Научных, литературных, военных и прочих гениев России? Но ведь для этого потребуется эксгумация. Для этого придется обращаться к их потомкам. А что такое потомки знаменитых людей – это давно известно. Между ними – всегда раздрай. Черта с два добьешься от них согласованного решения. А выбрать для переговоров одного из них – так остальные потом по судам затаскают. Есть тут и еще одна сторона дела. Ведь, кроме всех прочих проблем, в случае массового воскрешения гениев прошлых эпох стало бы очень неуютно ныне живущим гениям. Ведь гении у природы – это, по определению, штучный товар. Так что как бы тут не затовариться.
    Волей-неволей членам той комиссии придется обратить свои взоры на Великую Московскую пирамиду. Вот же где нужный материал для воскрешения! И никаких юридических проблем. Прямо в руках у каждого обработанного по методу профессора фон Хаггинса и прекрасно сохранившегося тела находится должным образом оформленный договор, в котором данный клиент ОАО «Великая Московская пирамида» позволяет вдохнуть в себя новую жизнь, как только развитие науки и догнавшее её законодательство позволят это сделать. И первым, по Уставу ОАО, новую жизнь получит тело Лопарева Алексея Анатольевича, с особым тщанием обработанное  любимыми учениками профессора фон Хаггинса.
    И можно не сомневаться, что уже после самых первых вздохов у него сразу возникнут проблемы людей, находящихся в центре внимания прогрессивной общественности. Радио, телевидение, газеты, журналы… Бесконечные «Как?», «Что?», «Действительно ли Там что-то есть?» А уверен ли господин Лопарев в том, что в его  тело возвратилась его прежняя благородная душа, а не душонка какого-нибудь отпетого хулигана Сиськина?.. Потом – прием у первых лиц государства и церкви, поездки по всему миру… Можно будет как-нибудь прямо во время торжественного обеда попросить у очередного короля или президента телефончик и позвонить какой-нибудь из своих бывших жен: «Как! Ты еще не собралась! Поторапливайся – тебя черти на том свете давно уже с фонарями ищут…» Впрочем, ну их, этих дур. А то злопыхатели могут подумать, что и сам он все это время пребывал как раз в тех краях, где рыскают черти с фонарями… Да и где уже будет в то время все его бывшее бабье? Лежать на каких-нибудь всеми забытых погостах?
    Так, ну а что ему делать тогда, когда закончится вся эта суматоха?
    Задайте вы сотням и тысячам людей вопрос: «А вот как бы вы прожили свою жизнь, доведись начать все сначала?» Подавляющее большинство ответит: «Да вот также бы и прожил…»
    Да и зачем актёру Лопареву надо будет после воскрешения менять свою профессию? Ведь нарасхват будет. Надо бы позаботиться о том, чтобы любимые ученики профессора фон Хаггинса, когда придёт время,  так обработали его тело, чтобы и в погребальной камере Великой Московской пирамиды оно сохраняло верность профессии. Чтобы, воскреснув, тело  сразу припомнило и быстро восстановило профессиональные навыки. А то, воскреси, например, какого-нибудь фараона из той трухи, в которую он превратился, – сможет ли его тело припомнить, чем оно занималось пять тысяч лет тому назад? Восседало на золотом троне или об него вытирал ноги тот, кто там восседал?
    Эти  мысли породили вопрос:
    – А вот погребальное положение в Великой Московской пирамиде… Оно будет обязательно традиционным – только лежа?
    Дрессируемым баранам и прочей живности позволительно иногда почувствовать себя чуть ли не ровней  дрессировщику.
    – Так-так! Развивайте, Алексей Анатольевич, вашу интересную мысль. Что вы хотите предложить?
   – Раз такая необычная мумия, раз её можно сделать совсем похожей на живого человека… Вот меня, например, в рекламном ролике можно будет изобразить в какой-то роли?
     Аркадий Макарович с трудом сдержал улыбку, вспомнив свои шалости в «Мусольской правде». Уж не провидцем ли он там был? Не попросит ли в итоге рекламный барашек «Великой Московской пирамиды»  не только будильник с ночным горшком  в своей погребальной камере поставить, но не потребует ли ещё и суфлёра где-то там притулить – пусть тот и будет создан самым последним подмастерьем профессора фон Хаггинса?
    – Замечательная идея, Алексей Анатольевич! Очень и очень благодарны вам за это дельное предложение. Действительно, ну почему погребальное положение обязательно должно быть таким однообразным, таким уныло-безнадежным?.. В какой роли вы хотите быть изображённым?
    Из тех ролей, что уже были сыграны актёром Лопаревым, профессор фон Хаггинс едва ли смог бы подобрать что-нибудь достойное. Решено было присмотреться и выбрать кого-то из главных героев всей мировой драматургии. После триумфального воскрешения актёра Лопарева кто из живущих будет ещё помнить, играл ли он на самом деле Гамлета?
    Получивший зеленый свет на любую инициативу рекламный барашек «Великой Московской  пирамиды» радовал её руководство все новыми и новыми идеями. Одной из них он полностью оправдал свою кличку.
    …– Вот ещё какой интересный вопрос у меня возникает: а чем будет пахнуть в погребальной камере? В египетских пирамидах вонь стоит, надо думать, та ещё.
    – Для работы над будущими ароматами погребальных камер Великой Московской  пирамиды нами уже задействованы лучшие парфюмеры России. Регулярные консультации с их коллегами в Париже. Составляются несколько типовых композиций. Разумеется, все индивидуальные пожелания наших клиентов тоже будут учтены в полной мере.
    Шампунь Одеколонович был приятно удивлен – как уже широко и глубоко руководством «Великой Московской  пирамиды»  были проработаны  все вопросы по обустройству её погребальных камер.
   – Это что же, каждый день специальные работники будут ходить с пульверизаторами по всем погребальным камерам?
    – Ну что вы, Алексей Анатольевич! Для этого проектируется специальная оросительная система. Её создание курируют те же специалисты из Роскосмоса, которые следят за атмосферой внутри космических станций. Энергопитание такой системы тоже будет под стать космическому – солнечные батареи, страхуемые самыми совершенными  аккумуляторами…
    – Некролог на меня будет?- ещё одно напоминание Аркадию Макаровичу о «Мусольской правде».
    – И не один. Некрологи на вас, Алексей Анатольевич, станут полноценными художественными произведениями высочайшего уровня. По всем каналам! Во всех газетах и журналах! Вся страна будет скорбеть!
     Взволнованный организм актёра откликнулся на всенародную скорбь  выделением одеколонных миазмов такой поражающей силы, что Аркадию Макаровичу, дабы увернуться от них, пришлось даже встать со своего места и хоть на какое-то время увеличить дистанцию между собой и своим благоухающим собеседником.
    – А где будет возведена Великая Московская пирамида?
    – На Воробьёвых горах.
    – А  МГУ не помешает?
    – МГУ придётся подвинуться. Слишком много места занимает.
    – А салют будет?
    – Обязательно! Тридцать шесть залпов. Из двадцатидюймовых корабельных пушек. Они уже снимаются с авианесущих крейсеров. Зачем авианесущему кораблю еще и пушки, правда?..
    Возомнившего о себе рекламного барашка пора было и останавливать. Не то он вот-вот мог потребовать, чтобы  любимые ученики профессора фон Хаггинса разместили в его погребальной камере ещё и  неистово аплодирующих ему зрителей.
    Господин Лазарев перевел разговор на панихиду, на её многолюдность, торжественность, пышность…
    – А как же это вы её многолюдной сделаете? С родственниками у меня не очень. Одни бабы-дуры попадаются на жизненном пути. Ни одна не придет…
    – Многолюдность ОАО «Великая Московская пирамида»  гарантирует всем.  Мы вам, Алексей Анатольевич, обязательно покажем, как будет проходить «Последний путь» для наших клиентов…
    Дрессировка  барана-провокатора ОАО «Великая Московская пирамида» прошла успешно.  Он был готов хоть сейчас вести за собой многочисленные отары её клиентов  в благоухающие погребальные камеры, чтобы каждый из них занял там то положение, которое поспособствует ему как можно быстрее возвратиться к привычным занятиям сразу после воскрешения…
    На очередной своей встрече Надежда Борисовна Воронцова и Аркадий Макарович Лазарев с улыбками прикидывали: как много занятнейших погребальных положений обещала  породить идея актёра Лопарева, если бы  приуроченные к началу сельхозработ на Юпитере подвижки на Воробьёвых горах действительно начались.  Некоторые примеры в этом ряду были такой смелости, которая может быть только  между полностью понимающими друг друга людьми.
    …– А если  проктолог закажет  профессору Гюнтеру фон Хаггинсу и после смерти изобразить его за своей любимой работой?– предположила Надежда Борисовна.
      «А гинеколог – за своей…» – хотел было продолжить этот увлекательный ряд Аркадий Макарович, но это было бы уже чрезмерной смелостью.
               
                Г л а в а  XVI
                …И  ПОГРУЗИЛИСЬ  В  ЗАБЫТЬЁ

    Настя последнее время совсем не появляется в  редакции «ХВОРИ». В крайнее наше свидание она, положив свою головку мне на грудь, призналась в смятении своих чувств. Разберись, Настенька, со своими чувствами, разберись. Верю, что когда их смятение завершится,  мы с тобой станем ещё ближе  друг другу.
   …– Вот, кажется, подходящая фирма. Называется – «Пан-океан-тур». Обещает своим клиентам роскошные круизы по Карибскому морю. Набирает пассажиров на первый рейс. Главная фишка – посещение «Бермудского треугольника». Рекламный слоган: «Встреча с «Летучим голландцем» гарантирована!»
    Вася по объявлениям выискивал туристическую фирму, подходящую для нашего предвзятого интереса.
    – И где располагается офис «Пан-океан-тура»?– спросил я.
    – Пятая Магистральная улица, дом номер семь, четвертый корпус. Любопытное уточнение: «…Подвальное помещение в торце здания».
    – Да, многообещающее уточнение,– подогревал наш интерес к «Пан-океан-туру» Моня.– Тайн в иных московских подвалах сейчас, пожалуй, не меньше, чем в «Бермудском треугольнике».
    – Не понимаю,– удивлялся Вася,– ну зачем нужно давать такие вот туповато-прямолинейные обещания? Почему не написать: «Встречу с «Летучим голландцем» не гарантируем». Это стало бы и более честной, и психологически более тонкой приманкой. Меня бы, например, объявление в такой редакции привлекло больше…
    Я попытался объяснить причины такой прямолинейной редакции подвальных объявлений:
    – Ты, Вася,– взрослый человек. А эти объявления – для наших младенцев. Младенец, по определению, очень доверчив и психологических тонкостей не разумеет. Чтобы младенец тянул свои ручонки именно к вам, вы и должны предложить ему самую большую и сладкую конфету.
    – Иначе он протянет свои ручонки к другим дядям и тетям,– не оставлял младенцев без конфеты Моня.
     Мы были уверены, что «Пан-океан-тур» не обманет  творческих ожиданий редакции «ХВОРИ».
     Пошел туда я один. Что-то мне последнее время всё чаще хочется побыть одному.
    …У входа в подвал, дожидаясь открытия офиса, уже переминались с ноги на ногу два человека.
    Познакомились. И Олег, и Тимур Яковлевич свои путевки уже приобрели. И тот, и другой уже по второму разу приходят сюда узнать о причине переноса начала круиза.
    – И что вам сказали прошлый раз?– спрашивает Олег у Тимура Яковлевича.
    – «Куин-Мэри» очень не повезло с пассажирами в прошлом рейсе. Наворочали делов эти флоридские миллионеры на её борту. Приходится приводить её в порядок…
    «Эх-ма!– подумал я про себя.– Какие отчаянные ребятки рулят «Пан-океан-туром». Из подвала на 5-й Магистральной фрактуют первые лайнеры владычицы морей. Да и на плаву ли ещё старушка «Куин-Мэри»?
    – Ну-ка, ну-ка, расскажите, что там случилось? А мне про флоридских миллионеров ничего не говорили.
    – В свой предыдущий рейс «Куин-Мэри» была зафрактована одной американской  туристической компанией специально для миллионеров  Флориды.  Так после окончания этого круиза её было не узнать. Пассажиры не утащили в качестве сувениров разве что винты и трубы судна. Украдена почти вся посуда, столовые принадлежности и постельное белье с логотипом легендарного лайнера… Да что там позолоченная посуда и шелковое белье – они утащили с собой все полотенца и салфетки. Теперь владельцам «Куин-Мэри» приходится восстанавливать потери. Они очень не хотят ударить в грязь лицом перед клиентами «Пан-океан-тура»…
    «Что с вами, мои дорогие сограждане? – думалось мне. –  Неужто все разом впали в детство? Или эпохе дядюшки Конфуция, по определению, присущи такие повальные эпидемии? Владельцы «Куин-Мэри» едва ли и Россию смогут показать на карте, а уж про  5-ю  Магистральную со всеми её подозрительными подвалами им известно еще меньше, чем о самых запредельных окраинах Вселенной».
    Олег жаждал расправы:
    – Неужели капитану «Куин-Мэри» сошло с рук такое ротозейство?
    – Не сошло,– успокоил его Тимур Яковлевич.– Как раз во время моего прошлого прихода сюда один из руководящих сотрудников «Пан-океан-тура» по международному телефону поднимал этот вопрос перед владельцами лайнера. Те сразу переключили его на британское адмиралтейство. В адмиралтействе  заверили, что новый капитан для «Куин-Мэри» уже подобран. Представляете, какой это был конкурс!..
    – Ну, еще бы!– не сомневался в этом Олег.– «Куин-Мэри» все-таки, а не какая-нибудь «шаланда, полная кефали»…
     Пока мои будущие спутники рассуждали о том, на какую самую грязную портовую посудину мог быть списан бывший капитан «Куин-Мэри», профукавший столько легендарного добра, я про себя думал: «А на каком языке тот руководящий сотрудник «Пан-океан-тура» выяснял отношения с британским адмиралтейством? Не иначе, как  на русском. Чтобы все присутствующие в это время в подвале клиенты тоже были  уверены, что новый капитан «Куин-Мэри» будет настойчиво искать встречи с «Летучим голландцем», а не дрыхнуть все время в своей каюте… Интересно, где был дислоцирован тот работник «Пан-океан-тура», который играл в этом представлении за британское адмиралтейство? Наверное, в одном из соседних подвалов, чтобы при надобности недалеко было сбегать передать ему актуальные инструкции или по ушам за бестолковость надавать».
    –…Ну что это за хулиганство такое!– возмущался Олег.– Неужели этим флоридским денежным мешкам своих вилок и салфеток не хватает?
    – Вы что же, до сих пор не знаете, что миллионеры, а особенно миллиардеры – это самый прижимистый народ!– вразумлял его Тимур Яковлевич.– Всю жизнь будут на одной овсянке жить и одну пару носков донашивать, только бы лишней копейки не потратить. А если подворачивается удобный случай  стащить откуда-нибудь коробок спичек или кусок мыла,– никогда не упустят его.
    – Ну и как вы думаете, долго еще будут новые столовые принадлежности и постельное белье легендарными логотипами расписывать?– беспокоится Олег.
    – Вот и узнаем сейчас – как там идут дела… А у вас тоже каюта класса «люкс»?– спросил меня Тимур Яковлевич.- Хотя, о чём это я спрашиваю – ведь «Пан-океан-тур» предлагает своим клиентам на «Куин-Мэри» только такие каюты.
      Ну да, уж если из подвала на 5-й Магистральной фрактовать «Куин-Мэри», то и каюты на ней надо предлагать только класса «люкс».
    Я не стал мелочиться:
    – У меня – первый визит сюда. Хочу заказать сразу две таких каюты. По обоим бортам «Куин-Мэри». Чтобы лучше видеть все маневры «Летучего голландца». Так что, если вам, господа, с каютами не повезет, приглашаю вас к себе.
    Этот широкий жест сразу сделал меня своим  парнем по обоим бортам «Куин-Мэри».
    – А вот мне  причину задержки нашего круиза объяснили по-другому,– сказал Олег.– Возможно, она обнаружилась уже после скандала с миллионерами-воришками. Мне сказали, что в результате взаимодействия якорей «Куин-Мэри» с каким-то, не отмеченным на картах, подводным объектом один из них был утерян, а второй утратил  штатную цепкость. Требуется замена одного и  срочный ремонт другого. Заточить его  лапы, нарастить и усилить цепи и так далее. Как раз во время моего прошлого прихода сюда один из руководящих сотрудников «Пан-океан-тура» тоже разговаривал по международному телефону с Саутгемптоном, портом приписки «Куин-Мэри». Разговор шел на повышенных тонах. На том конце провода временное прекращение заточки якоря объясняли забастовкой судоремонтников. «Пан-океан-туру» пришлось нанимать штрейкбрехеров. Вот на какие дополнительные расходы приходится идти нашей фирме ради своих клиентов…
    Вот и здесь: чтобы присутствующий при разговоре с Саутгемптоном клиент «Пан-океан-тура» хорошо понимал смысл и напряжение трудных переговоров, переговоры эти должны были вестись на его родном языке. И скорее всего, со всеми его многочисленными усилениями. Нанимать за тридевять земель от 5-й Магистральной улицы штрейкбрехеров для «заточки якорей»  «Куин-Мэри» – да, веселые ребята собрались в этом подвале.
    …Сильно задымил расположенный совсем рядом с подвалом мусорный контейнер. Дворник поддерживал огонь, не скупясь на горючий материал и матерщину. А как еще поступать дворникам в эпоху дядюшки Конфуция? В такую эпоху мусор подчас и с Тверской не вывозят неделями, не то, что с 5-й Магистральной.
    Клиентам «Пан-океан-тура» еще сильнее захотелось подышать свежим морским воздухом.
    Вот подходит еще один из них и сразу озабоченно спрашивает:
    – Ну что, «Большой Билл» уже покинул район «Бермудского треугольника»?
    Вопрос был встречен недоуменными взглядами и его пришлось разъяснить:
    – Как же так, господа? Разве вам не говорили? «Большой Билл» – это блуждающий айсберг. Его каким-то ветром занесло из Антарктиды прямо в район «Бермудского треугольника». Руководство «Пан-океан-тура» опасается, как бы «Куин-Мэри» не повторила судьбу «Титаника»…
    «Большой Билл» не прибавил авторитета «Пан-океан-туру». Его клиенты замолчали и стали как-то тревожно присматриваться к этому подвалу, вовсю дымящемуся рядом мусорному контейнеру, друг к другу? Неужели у них впервые стали возникать какие-то сомнения?
    Олегу больше других хотелось верить, что с «Куин-Мэри» ничего дурного не случится.
    – Не понимаю, почему и в наше время айсберги считаются опасными для судоходства? Есть же в конце концов локаторы…
    Тимуру Яковлевичу тоже не хотелось терять надежду на встречу с «Летучим голландцем», хотя бы и с некоторой задержкой.
     – Вы что, смеетесь – локаторы в «Бермудском треугольнике»! Да он потому и получил такую известность, что от локаторов там столько же проку, сколько от весов в невесомости.
    Олег обратился к господину, принесшему печальную весть о блуждаюшем айсберге, – и почему-то так драчливо, как будто тот сам втихаря затащил «Большого Билла» в Карибское море:
    – Ну и что нам теперь – ждать, когда этот ваш  «Большой Билл» окончательно растает?
    Обвиняемый отводил вину не только от себя, но и от руководства турфирмы:
– Когда я, господа,  был здесь в прошлый раз, оно как раз проводило интенсивные переговоры с нашими послами в странах Центральной Америки. Там обнадежили: даже Антигуа и та выделяет какое-то своё суденышко для  буксировки «Большого Билла» к берегам Мавритании. Финансовое обеспечение всей операции взяла на себя Лига африканских государств. Мавритании этого запаса пресной воды на годы вперед хватит…
    Ну и как?  Можно уже поспорить с любым из клиентов «Пан-океан-тура», что на этой веселенькой истории с «Большим Биллом» короткая, но бурная деятельность их тур-фирмы прекратилась, и двери этого подвала уже никогда не откроются для них?
    Этот спор я бы проиграл – открылись.
    А вот следующий выиграл бы.
     Мысленно я заключил этот спор со всем белым светом сразу, как только к подвалу подъехал один из руководителей фирмы.
    Еще на ходу он скороговоркой успокоил своих клиентов: посуда и постельное белье на «Куин-Мэри» – в полном порядке; мыла и салфеток – полный комплект; якоря заточены; и «Большой Билл» – уже на пол-пути к берегам Африки.
    Все были приглашены в тесноватое подвальное помещение со скромнейшей даже для подвалов меблировкой и одним телефоном на весь офис. Вот тут я и выиграл свой мысленный спор – телефон зазвонил сразу, как только этот ответственный работник «Пан-океан-тура» сел за стол.
    Услышав лишь первые слова своего собеседника на другом конце провода, он нахмурил брови и потом мрачнел все больше и больше.
    В конце разговора он трахнул кулаком по столу и рявкнул:
    – Мерзавцы! А ведь у нас уже все было готово. Отплытие хотели назначить на следующую неделю. Я уже и торжественную речь подготовил для проводов наших первых пассажиров…
    Положив трубку, он долго молчал, как молчит воспитанный человек, который не может сразу ударить окружающих печальной вестью как обухом по голове. Окружающие уже одним его видом должны быть подготовлены к ней.
    – Господа! Американская военщина вновь бряцает оружием! В бассейне Карибского моря проходят крупномасштабные учения 2-го флота Соединенных Штатов. Как всегда, девиз янки – «Патронов не жалеть». Они уже потопили по ошибке несколько иностранных кораблей. Пассажирское судоходство из соображений безопасности полностью приостановлено. ООН гудит как растревоженный улей. Совет Безопасности собирается по три раза на дню…

    …Когда мы выходили из подвала, то, судя по унылому виду клиентов «Пан-океан-тура», мало кто из них верил, что Совету Безопасности ООН удастся быстро приструнить наглую американскую военщину. А Тимур Яковлевич даже негромко посоветовал мне:
    – Я бы на вашем месте не стал заказывать сразу две каюты. Что-то тут нечисто…
     Не удержался от откровенности и я:
    – А я бы, господа, предложил прямо сейчас обнажить головы и справить по «Пан-океан-туру»  скромные поминки. Следующий раз его работников можно будет увидеть уже в другом подвале. Их новая фирма будет называться «Тянь-Шань-тур» и её клиентам будет гарантирована встреча со снежным человеком…
     Возвратясь с 5-й Магистральной и стараясь, чтобы сидящий в редакции на телефоне Моня не заметил, что моя тревога перерождается в самую настоящую панику, спрашиваю:
   – От Насти – ничего?
    Моню не проведёшь.
    – Ну, что вы с Василием так дёргаетесь? Сами же навязали ей такое поведение. Наш агент глубоко вживается в ОАО «Великая Московская  пирамида», опасается  разоблачить себя  неосторожным движением, опрометчивым словом, подозрительным звонком…
   
    …Гудит, кипит такими собраниями эпоха дядюшки Конфуция.
    В этот раз на мою долю выпало посещение собрания граждан, желающих стать акционерами ОАО «Животворящая сила». Вернее, я сам выбрал именно это собрание. Потому что состоялось оно в киноконцертном комплексе «Меридиан».

    …Ну, здравствуй, «Меридиан»! А ведь совсем недавно ты назывался Дворцом культуры Черемушкинского района. Толика и моего труда понадобилась для твоего сооружения… Нет-нет, вон то чуть перекошенное окно на третьем этаже – это не моих рук дело… Или все-таки – моих?
    Пусть даже и так, а все равно ничем не хуже других подобных сооружений столицы получился «Меридиан». И  как все они, всегда готов  отдать свой лучший зал таким вот многоприбыльным собраниям. Много ли заработаешь теперь на кино. Для того, чтобы посмотреть кино, народ повалил в видеосалоны. Там – порнуха. Зело востребован россиянами ранее запретный плод.
    …От учредителей «Животворящей силы» выступал очень энергичный и речистый мужчина средних лет. Вот такие массовики-затейники проводят лотерейные розыгрыши на телевидение. Они дарят людям счастье.
   –…Поэтому давайте начнем с самого начала этой истории. А началась она около двухсот лет тому назад. В одном из самых глухих уголков Восточной Сибири упал какой-то небесный объект. Не буду спекулировать на природе этого объекта, но на месте его падения забил грязевой гейзер…
    «А чего было не поспекулировать?– сразу стал я откладывать в памяти свои скептические замечания.– Попробуй-ка кто-нибудь из слушателей добраться до того глухого уголка и проверить, что там забило – грязевой гейзер или пивной фонтан с  раками».
    …– Со временем вокруг этого гейзера образовалось небольшое озеро. До поры до времени оно не представляло никакого интереса для живущего в том районе племени тигульмеев. Пока однажды не произошел удивительный случай…
    Ну, и как ведет себя наш слушатель?.. Ага, рты уже чуть-чуть приоткрылись. «Глухой уголок», «однажды», «удивительный случай» – волшебные слова!
    –…Звали этого охотника – Ичельмей. На него напал огромный свирепый медведь. Ружье дало осечку. Собака охотника самоотверженно загородила собой хозяина. Медведь в ярости набросился на неё. Пока Ичельмею удалось перезарядить ружье и завалить зверя, пес уже едва дышал и взглядом прощался с хозяином. На нем не было живого места. Охотнику же медведь успел только одно ухо оторвать…
    Всего-то одно ухо оторвал? Тоже мне свирепость…
    –…Взяв своего умирающего спасителя на руки, охотник понес его к стойбищу, чтобы там достойно похоронить, как это было принято у тигульмеев. Его скорбный путь пролегал рядом с уже упомянутым грязевым озерцом. И тут неподвижная до этого собака так задергалась и так заскулила, как будто настойчиво просила хозяина о чем-то…
    «Должно быть, утопиться, умница, хотела,– ехидничал я про себя.– Чтобы не заставлять своего хозяина тащить её на руках до стойбища еще несколько верст».
    –…Не понимая, в чем тут дело, Ичельмей бережно опустил собаку на землю. И та, собрав последние силы, уползла в самую гущу грязи. Охотник же присел на бережку и на какое-то время погрузился в забытье…
    Ну, конечно-конечно, без забытья в таких «удивительных историях» никак не обойтись. Оно лучше всего избавит потом Ичельмея от вразумительных свидетельских показаний. Вот только как можно погрузиться в забытье с оторванным ухом?
    –…Очнулся охотник от радостного лая. Его верный друг козликом скакал вокруг него, отряхиваясь от грязи. На его теле не было заметно никаких следов от тех страшных ран…
     За отсутствием на сцене «Меридиана» самих персонажей той «удивительной истории», докладчик с удивлением оглядывал себя и в недоумении всплескивал руками:
    –  Ну, ровным счетом – никаких!..
    Оставил бы для пущей достоверности хоть пару царапин.
    –…Вначале Ичельмей был просто поражен увиденным. Потом призадумался. И, наконец, его пронзила догадка!..
    С оторванным ухом можно было и быстрее соображать.
    –…Он замазал той грязью остатки своего изувеченного медведем уха – и буквально на его глазах… Да-да, дамы и господа! Буквально на глазах Ичельмея его ухо стало восстанавливаться…
    А, по-моему, лучше бы Ичельмей, заляпав грязью ошметки своего уха, снова на время погрузился в забытье. Чтобы потом ему не пришлось отвечать за «буквально» и другие конкретные временные отрезки.
    Рты слушателей раскрываются все шире. Полностью восстановив свои потери в схватке с медведем, Ичельмей и его верный пес на всех парах припустили к стойбищу с радостным известием. Там два добровольца тут же оттяпали себе по одному уху и наперегонки кинулись к тому озеру – окунать обрубки в ту грязь. Их новые уши тоже стали еще лучше прежних…
    А зачем же понадобились те отчаянные добровольцы? Выходит, до этого репутация у Ичельмея была неважнецкая – мог и наврать с три короба?
    –…И вот с той поры, дамы и господа, безымянное до этого озеро получило свое нынешнее имя. В дословном переводе с  витиеватого языка племени тигульмеев оно звучит так – «Новое Ухо Славного Охотника Ичельмея, Которое После Обмазывания Чудо-Грязью Стало Еще Лучше Того, Которое Оторвал У Него Медведь-Великан». Или, в сокращенном варианте, это озеро называется теперь – «Новое Ухо». На своем общем сходе племя тигульмеев сразу решило: чтобы тысячи паломников на берега «Нового Уха» не выжили их с насиженных мест, все они, от мала до велика, должны строго хранить тайну об исцеляющих свойствах его чудо-грязи. А список чудесных исцелений все ширился и ширился. Тигульмеи напрочь позабыли о многих заболеваниях, сохраняя завидное здоровье до глубокой старости. Тот же Ичельмей и в столетнем возрасте ходил на медведя с рогатиной…
    Пардон, но ведь в молодости Ичельмей, кажется, ходил на медведя с ружьем? Что это еще за пижонство такое на старости лет?
    И тут вдруг оказалось, что в «Меридиане» не я один – такой скептик. Кто-то из слушателей не побоялся высказать свои озорные мысли вслух. Но интонации  вопрошающий подобрал такие, что вопрос воспринимался самым серьёзным образом.
     – Скажите, пожалуйста, а нет ли опасности в такого рода регенерации частей тела? Вот если бы, например, тот же Ичельмей в забытье несколько передержал остатки своего уха в той чудо-грязи? Не стало бы оно после этого волочиться по земле? И тогда, как знать, что бы он предпочел – ходить с его огрызком или то и дело  просить остальных тигульмеев не наступать на его новое ухо?
    Поозоровать на эту тему можно было и применительно к внутренним органам. Вот если и мне вдогонку спросить: а ну как  человек  нечаянно глотнёт той чудо-грязи – не вырастет ли у него вместо удаленного аппендикса  новый, пусть даже нисколько не больше прежнего?  На кой черт тогда нужна такая регенерация?..  Но прежде, чем задавать такие вопросы, надо бы понять, есть ли у «Животворящей силы» вышибалы? А то ведь придется покинуть это собрание задолго до его окончания и не выполнить редакционного задания.
    Все профессиональные массовики-затейники должны быть готовы к неожиданным и каверзным вопросам. Думаю, что их авторов они подразделяют на четыре категории – пьяненьких весельчаков, малолетних недоумков, взрослых идиотов по рождению и ехидных остряков. Отвечать серьёзно, по существу принято на вопросы только одной категории слушателей.
    Вопрошающий сидел далеко от сцены, оценить его по каким-то внешним признакам было затруднительно, вопрос был задан самым безобидным тоном – поэтому докладчик  отнес его к категории идиотов. И вот как раз с этой категорией своих подопечных  все лекторы и массовики-затейники обращаются очень бережно и внимательно. Когда же еще и развязывать на полную мощь свои языки, как, не разжевывая очевидные истины этим кротким, любопытным существам.
    – А вот давайте, дамы и господа, возьмем для примера ящерицу…
    Пример, по-моему, не совсем корректный. Тут для примера надо бы взять крокодила.
    На примере ящерицы слушателям было доказано, что любой живой организм устроен так, что регенерация его органов строго контролируется высшей нервной системой. И сколько ты не вбухивай чудо-грязи в пораженную часть тела, а примет она у тебя тот вид и те размеры, которые изначально полагается ей иметь.
    –…Смею вас уверить, дамы и господа: есть у природы надежные тормоза регенерации. Ни ухо у человека никогда не станет таким же, как у слона, ни палец – величиной с оглоблю…
    «Идиот» был, похоже, удовлетворён ответом, и «удивительную историю» можно было продолжать.
    –…Итак, тайна озера «Новое ухо» долгое время была тайной только племени тигульмеев. Пока совсем недавно там не произошло еще одно удивительное событие…
    Надеюсь, следующее «удивительное событие» не будет проигрывать по своей удивительности событию, давшему название озеру с чудо-грязью. Иначе, при неправильном чередовании «удивительных событий», можно утерять интерес слушателей к ним. «Удивительность» должна идти по нарастающей. Вероятно, на этот раз медведь оторвет Ичельмею голову. Интересно-интересно, верный пес дотащит его до чудо-грязи, или он, с головой подмышкой, сам доберется туда? От Ичельмея всего можно ожидать.
    Массовик-затейник не хуже моего знал азы режиссуры работы с массами.
   –…Неподалеку от озера «Новое ухо» проводили свои исследования ученые одного очень известного зоологического института…
    Ну, хорошо-хорошо, пусть в природе действительно существует такой «очень известный» институт.
    –…И в один прекрасный день они нашли в слое вечной мерзлоты прекрасно сохранившуюся тушу мамонтенка женского пола. Находку назвали Дусей. Бережно выкопали, стали дожидаться транспорта на Большую землю. Чтобы отвадить на это время от тела Дуси  грызунов и насекомых, ученые обмазали её толстым слоем той самой грязи…
    «И дружно погрузились в забытье»,– не сомневался я.
    –… На утро следующего дня Дуся исчезла…
    Ставя себя на место проснувшихся тем утром ученых «очень известного института», докладчик стал растерянно ходить по сцене, оглядываться по сторонам и беспомощно разводить руками.
    Да, тут, пожалуй, даже оторванная голова Ичельмея разинула бы рот от удивления.
    Где же возмущенное топание ногами, улюлюкание, негодующие крики, свист? Или присутствующие в зале массы накапливают все это в себе, и вот-вот в этой оглушительной тишине грянет гром?
    В этой оглушительной тишине  негромкий,  дрожащий от волнения  голос был слышен всем:
    – Нашли Дусю?
    В ожидании ответа глаза и рты слушателей распахнулись до последних своих пределов, а многие даже привстали со своих мест.
    – Нет…– удрученно опустил голову  массовик-затейник, достал носовой платок и приложил его к глазам.
    Еще бы! Одно дело 200 лет тому назад в «глухом уголке Восточной Сибири» какому-то дикому Ичельмею предъявить  таким же  диким соплеменникам свое грязное ухо с подозрительным прошлым, и совсем другое – в наше время ученым «очень известного института» показать образованным соотечественникам живого мамонта… Неужели массовый гипноз действительно существует? Или в эпоху дядюшки Конфуция в таких мероприятиях участвуют какие-то особенные массы?
    –…Скорее всего, убежавшую  Дусю растерзали волки. Невосполнимая для науки потеря. Но для племени тигульмеев вся драматичность  этого происшествия заключалась в другом. Тайна озера «Новое Ухо» была раскрыта пришлыми людьми. И теперь – только держись! Теперь к ним хлынут толпы народа. И ладно бы только толпы страждующих исцеления. Нет, наверняка к «Новому Уху» хлынут теперь и орды жаждующих наживы. А эти орды будут пострашнее любых звериных стай! И тогда на экстренном сходе племени было решено: у «Нового Уха» должен быть настоящий современный хозяин. Хозяин грамотный, рачительный, смотрящий далеко вперед. Хозяин, который не позволит кому ни попадя запускать свои загребущие руки в чудо-грязь. И результатом этого дружного, единогласного волеизъявления стало то, что этим хозяином племя тигульмеев выбрало нас – открытое акционерное общество «Животворящая сила». А так как вы своим приходом сюда заявляете о своём желании стать нашими клиентами, значит, и вы – избранники племени тигульмеев. Поздравляю вас, дамы и господа!
    Так ведущий телевизионных лотерейных розыгрышей, захлебываясь от избытка чувств, объявляет своей аудитории о самом крупном выигрыше.
    Если моя скромная эрудиция не подводит меня, эти незаметные до поры до времени участники подобных сборищ называются «клакерами». Интересно, как оплачиваются их труды? По степени достигнутой шумливости?
    Клакеры учинили овацию и грянули «Ура-а-а!» Орали и хлопали в ладоши до тех пор, пока не воодушевили на участие в этом действе всех  будущих клиентов «Животворящей силы».
    Переждав ласкающие слух овации, докладчик подвел черту под сказанным:
    – А потому теперь, дамы и господа, и вы с полным правом можете относиться к сокровищу озера «Новое Ухо» как к своей собственности. Еще раз поздравляю вас!
    После того, как клакеры добросовестно отработали и этот эпизод, посыпались деловые вопросы деловых людей.
    – А какие будут объемы производства чудо-грязи?
    – Объемы производства будут достаточными. А вам, первым клиентам «Животворящей силы», и вовсе не о чем беспокоиться. Когда мы наладим производство, то по уставу нашего ОАО каждому из вас будет выделена так называемая «Золотая бочка» чудо-грязи. Её с избытком хватит не на одно поколение ваших семей…
     Громко спросить: «А если никогда не наладите, что тогда будет с теми немалыми денежками, которые вы с нас соберёте?» А если вышибалы здесь всё-таки есть?
    Гарантировано обеспечив себя и своих потомков волшебным снадобьем, можно было проявить заботу и об остальном человечестве:
    – Надо бы, чтобы самый простой покупатель мог приобрести чудо-грязь  по доступным ценам. А инвалидам и пенсионерам – скидки.
    – Так все и будет. Некоторым категориям граждан чудо-грязь будет отпускаться и вовсе бесплатно. В разумных пределах, разумеется, чтобы исключить спекуляцию.
    – Экологические вопросы продуманы?
    – Экологические вопросы ставились и решались в самую первую очередь. Ни одной бездумно раздавленной травинки, ни одной безвинно убиенной букашки. Ваша гражданская совесть, дамы и господа, может быть совершенно спокойной – этот уголок Восточной Сибири останется в первозданной чистоте!..
    Ну, за первозданную чистоту «того уголка» действительно можно ручаться. Как не ступала туда нога человека, так и не ступит. А вот травинкам и букашкам вокруг «Меридиана» крепко теперь достанется. Столпотворения здесь будут продолжаться до тех пор, пока не выяснится, что сокровенные чуланы и погреба для «Золотых бочек» в жилищах клиентов «Животворящей силы» были подготовлены совершенно напрасно.
   …– А что с охраной «Нового Уха»? Наверняка ведь будут несанкционированные посягательства на чудо-грязь…
    – Совершенно исключено! Чтобы не вдаваться в излишние подробности, скажу только следующее. Все мероприятия по предовращению несанкционированного проникновения на берега «Нового Уха» организуют и обеспечивают специалисты, ранее занимавшиеся вопросами охраны атомных станций. Как вы понимаете, дамы и господа, говорить лишнее о них самих и методах их работы не принято…
    Тут и клакеры не понадобились – с таким воодушевлением было встречено известие о привлечении к охране «Нового Уха» таких специалистов.
    …Великодушию счастливых первых клиентов «Животворящей силы» не было предела. Все тигульмеи будут переселены из чумов в добротные современные дома со всеми удобствами. Взрослых пристроят на самые теплые места на фабрике по расфасовке чудо-грязи. Все дети станут заниматься балетом, классической музыкой и шахматами. Особо одаренных во всех искусствах и спорте «Животворящая сила» за свой счет доведёт до высших мировых кондиций. Ичельмею и его четвероногому другу будет поставлен самый большой во всей Сибири бронзовый памятник…
    И все-таки в первую очередь собравшихся продолжали интересовать волшебные свойства  содержимого «Нового уха».
    …– А медициной  уже установлен полный список болезней, которые исцеляет чудо-грязь?
    – Их список пополняется с каждым днем. Сейчас легче сказать, какие болезни она не исцеляет. Последние дополнения в этом списке – облысение и геморрой…
    А вот тут режиссура спектакля, по-моему, захромала. Про облысение и геморрой надо бы где-то вначале, а уж потом про сбежавшую от ученых Дусю. А после Дуси надо бы оживить…Уж и не знаю, кого можно оживить после мамонта, чтобы «удивительная история» шла по нарастающей.
     А вот всё тот же, косящий под идиота, скептик нашелся:
      – Скажите, пожалуйста, а вот если геморрой очень и очень запущенный? Если, например, учёные найдут в слое вечной мерзлоты хорошо сохранившееся тело страдавшего этим недугом неандертальца и обваляют его в той чудо-грязи – то он очухается уже без геморроя? Или потом дополнительно придётся запихивать ему в задний проход эту грязь?
    …Да, вышибалы у «Животворящей силы» были.
    Хоть теперь надо показать этому парню, что он был не единственным здравомыслящим в «Меридиане». На ходу выкрикивая что-то обидное по адресу остающихся, я тоже направился к выходу. Дружные клакеры легко заглушили мои гнусные измышления.
    …Ну, конечно, откуда же еще ему и быть, как ни из «Столичного комсомольца».  «СК» тоже ведёт свою хронику одурачивания сограждан.
    После обмена во дворе «Меридиана» последними анекдотами эпохи дядюшки Конфуция  он вдруг спросил:
    – А вы знаете, можно почти наверняка утверждать, что эта «Животворящая сила»  – тоже детище вашего спонсора? 
      Как оглоблей по голове.  Особую тяжеловесность этой оглобле придавало «тоже».
   – Господина Клёнова?
    – Да. Но вот доказать это очень нелегко.
    Коллега перечислил ещё несколько проектов того спрута, которого, как  уверены в «СК»,  породил спонсор и опекун «ХВОРИ».
      Вериться в это всё ещё не хотелось.
      …– А разве закулисная хозяйка «Великой Московской пирамиды» – не госпожа Воронцова?
    – Воронцова – это только, так сказать, одна из смотрящих  господина Клёнова…   

     –…Похоже, друзья, мы поспешили сказать госпоже Молевой: «Простите нас, пожалуйста, за низкие мыслишки!», поспешили. Отнюдь не вольными «золотыми перьями» посчитала нас эта дама, а готовыми на любые услуги литературными шестёрками? – закончил я свой печальный доклад  друзьям.
    – Так, может быть, госпожа Молева, рекомендуя нас господину Клёнову, и не знала, что он за птица? И действительно считала нас талантливыми авторами, – предположил Вася.
    – Если бы она действительно считала нас талантами, то не отвергла бы нашего «Кощея Бессмертного»  уже после прочтения пяти страниц, – ставил крест на предположении Васи Моня.
    …– Завтра у нас – очередная встреча с господином Клёновым, – напомнил я о режиме наших визитов к хозяину «Щита». – Надо думать – последняя. 

                Г л а в а  XVII
               
                УСПЕЕМ               
    Павел Сергеевич, как всегда,  встретил нас очень радушно. Приветливо улыбаясь, встал из-за своего  стола, подошел, крепко пожал каждому  руку.
     – Отличная работа, друзья! Отличная! Уже не может быть сомнений, что «ХВОРЬ» удалась.  Актуальнейшее содержание, блестящий стиль! Мы всегда готовы рассмотреть предложения о расширении вашего штата, об усовершенствовании материальной базы  редакции, о повышении зарплат и гонораров сотрудников. А начнём, пожалуй, вот с чего: переведем-ка офис редакции «ХВОРИ» с забытой богом Угрешской в более цивилизованный уголок Москвы. В какой-нибудь уютный переулочек где-то между Остоженкой и Пречистенкой.
      Павел Сергеевич  представил нас своему гостю, который пришёл ещё до нас:
    – Аркадий Макарович Лазарев. Аркадий Макарович руководит очень многообещающим проектом – «Великая Московская пирамида».
    Пора уже смутиться и сознаться, как случайно прознали, кому на самом деле принадлежит  «Великая Московская пирамида»? Нет, погодим с этим. Ради интереса продлим нашу последнюю встречу.
     –  Если выражение «новый русский» не будет резать Аркадию Макаровичу слух, то  его можно представить  как одного из самых ярких представителей этой плеяды. Недавно еще простой провинциальный журналист, он обещает вырасти в делового человека очень крупного масштаба. Аркадий Макарович просит  «Щит» о защите и поддержке этого проекта, насколько это в нашей компетенции. В том числе о поддержке его на страницах «ХВОРИ». Ну и я, как человек, имеющий какое-то отношение к этому изданию, прошу вас о том же.
     Оказывается, и господин Лазарев почитывает «ХВОРЬ», и он тоже выражает восхищение нашими творческими достижениями. Напомнил о некоторых, кратко и метко оценив их. Задавшись такой же целью, едва ли кто из нас, творцов «ХВОРИ», смог бы сделать это лучше бывшего провинциального журналиста.
    Нас посчитали за толковых людей, которые и без всяких намеков понимают, что какое-либо  упоминание «Великой Московской пирамиды» в свойственной нам манере – совершенно исключено. Нам, мягко говоря, рекомендуется как можно чаще рассматривать этот проект под другим углом, в другом ракурсе и освещении. Курировать выбор нами верных углов, ракурсов и освещения  как раз и будет господин Лазарев.
    …– Самой действенной формой рекламы Аркадий Макарович считает рекламу косвенную, скрытую, замаскированную – проинформировал нас Павел Сергеевич.– И с этим трудно не согласиться. Такова уж человеческая природа – всё нужное ему он предпочитает находить сам, пусть даже с некоторыми затруднениями, которые делают находку ещё ценней. И если в «ХВОРИ»  «Великая Московская пирамида» будет как бы невзначай, мимоходом, между строк, в сносках и примечаниях, ненавязчиво противопоставляться  негативным примерам… Такая реклама – руководство к действию для людей внимательных, развитых.  Людей, умеющих делать собственные выводы. А чем больше будет становиться таких клиентов у «Великой Московской  пирамиды», тем лучшей  это станет для проекта рекламой уже и в явной форме…
    Свои симпатии ко всему скрытому объяснил и сам господин Лазарев:
    – Согласитесь, господа, что советская сатира была интересней нынешней?
    Мы согласились.
    – А почему? Да потому, что тогда лучшую и самую действенную её часть авторам зачастую приходилось прятать, а читателям – искать. А что может быть интересней этой игры для людей любого возраста –  прятать и искать?..
    Верно-верно, господин Лазарев, прятки, в том числе интеллектуальные, – увлекательная  игра. Но ведь иногда тому, кто прячет, так хочется что-то заныкать, чтобы тот, кто ищет, вовек это заныканное не отыскал. Вот и вы наверняка  так прячете некоторые пункты ваших договоров с клиентами «Великой Московской пирамиды», что отыскать их  сможет только одна инстанция – черти с фонарями на том свете. А так как вы – наверняка, убежденный материалист и атеист, то и этой инстанции не опасаетесь.
    А вот мы в этих играх участвовать не станем. Тоже не уверовали ещё на все сто в существование потусторонних судов. А вот перед собой рано или поздно ответ держать придётся. Придётся-придётся! И другими это давно сказано-доказано, да и кое-какой собственный опыт пребывания на такой скамье подсудимых уже нажит. И пафос здесь вполне уместен: жалок на таком суде наш адвокат, лют – наш прокурор.
    …– Жаль, господа, очень жаль! – было видно, что Павел Сергеевич действительно сожалеет о нашем уходе. – Передумаете – приходите. Какое-то время ваши рабочие места будут оставаться за вами…
    … Сразу после выхода из офиса «Щита»  Моня предлагает:
    – Надо бы найти Настю. Предупредить её, что мы уходим из «ХВОРИ». Домой, что ли,  к ней съездить.
    – Не надо никуда ехать, – мрачно сказал Вася. – Без толку.
    – Почему это? – удивился я.
    –  Я узнавал – она там теперь  не бывает. Сначала он только время от времени увозил её к себе, а теперь она окончательно переехала к нему.
    – Василий, ты чего резину тянешь? Кто это – он? – начинаю я выходить из себя.
    –  Это господин Лазарев.
                --------------------------------------

    …Мы, не спеша, прогуливались по Андреевской набережной.
    – Ну и что мы теперь можем предложить нашей великой родине? Разве она не вправе, по-прежнему, ожидать от нас, одних из самых способных своих сынов, высокой творческой отдачи. На какой теперь интересный участок бросить нам все свои силы и способности?
     Моня, с теми же саркастическими интонациями, задал мне встречный вопрос:
     – А что наша великая родина может предложить нам? Какой у неё есть интересный участок для самых способных её сынов? Не предложит ли она нам  с высокой творческой отдачей поработать на какую-нибудь другую великую пирамиду?
    – Да,– согласился с нашим сарказмом Вася.– Сейчас наша великая родина предлагает самым способным своим сынам исключительно участки с каким-нибудь душком. Не согласен – в отстой!
    – В эпоху дядюшки Конфуция иначе, вероятно, никак нельзя,– где ещё и философствовать, как ни прогуливаясь по набережным.– В такую эпоху основной вопрос для мало-мальски способных сынов родины качественно всегда ставится только так: могут ли они позволить себе жить за счет менее способных её сынов? А  количественные параметры этого вопроса – это решается уже потом. Это решение зависит от величины способностей сыновей родины. Один будет трусовато шарить двумя пальцами по карманам ближнего своего на базаре или в трамвае. А другой смело, по самый локоть, запустит руки в государственную казну. Для первого верхняя планка признания его способностей – стать авторитетом на зоне. Второй, при удачном стечении обстоятельств, может стать легендарной, харизматической личностью для всей нашей великой родины…
    Гуляй хоть по самой распрекрасной набережной в мире, а невеселые размышления не так-то легко выветрить из головы.
    Подвожу их итог:
    – Да, друзья, уж не знаю, как в другие эпохи, а в эпоху дядюшки Конфуция  порядочному человеку живётся очень неуютно, а абсолютно порядочный просто  не выживает. Пожалуй, этот постулат можно сделать преамбулой к написанной нами конституции.
    – Этот постулат можно сделать преамбулой к конституциям всех времен и народов,– Моня и ко всем другим эпохам не имел никакого почтения.– Абсолютно порядочный  человек не выживет нигде и никогда!  Поэтому природа и не создаёт таких.  Зачем природе одни самоубийцы?
    – И то верно,– согласился я.– Это еще раз доказывает невозможность в природе никакого абсолюта. Надо будет как-нибудь поинтересоваться в научных кругах – не свергнут ли, наконец, со своего трона абсолютный ноль. Что-то он там засиделся…
    … А что, разве на Андреевскую набережную пропускают машины? Ах, ну да! Конечно, как не пропустить  этот шедевр немецкого автопрома,  ярко-красный двухместный кабриолет, который не едет – стелется по асфальту. Да еще с такой  же яркой парой в нём! Эту пару хоть сейчас – на рекламную картинку о вкусной и здоровой жизни. Тут и самые свирепые охранники у самых неприступных шлагбаумов должны брать под козырек и восхищенными взглядами провожать такое вот гармоничное сочетание шедевра, созданного человеческими руками, и таких удачных божьих творений. Хотя, конечно, и тут злые языки обязательно съязвят: охранники эпохи дядюшки Конфуция и самого автора этих творений не пропустят на кормящую их территорию, если тот позабудет в своей горней резиденции кошелек.
    Рядом с нами «Порше» сбавил скорость.
    Было понятно, что господин Лазарев предлагает Насте, если она того пожелает, подойти к нам. Она преданно положила   головку  на его плечо – и «Порше» стрельнул вперёд.
    Что, уповать теперь на время,  которое переменит знак  и у этой утраты?
    – Счастья вам! – уже вдалеке поднялась её загорелая рука.
    Уповать – так уповать.
    – Вася, когда, ты говоришь, потухнет солнце? Успеем до этого придумать – как нам дальше жить?
    – Через пять миллиардов лет.
   – Успеем…
               
                СВЯТОЕ ДЕЛО   
               
                МАНДАТ
      
              Итак, наше спетое журналистское трио — Вася Тихомиров, Моня Рабинович и я — решительно разорвало отношения со своим предыдущим работодателем-прохвостом. И "Сказание о славном рыцаре Кощее Бессмертном и вздорной бабёнке Красной Девице", первую книгу из задуманной нами серии — "Оболганные титаны Земли русской" — издатели не брали.
   Поэтому, пока у нас никак не задаются литературные взлёты, мы решили летать буквально.
  Трактаты о том, как делаются самоделки, уже не раз писались. Среди них есть подлинные литературные шедевры, не буду стараться переплюнуть их.
   Готово — и первым из нашей компании полечу я. Так как лозунг "Айда летать, ребята!", положивший начало работе над нашим самодельным летательным аппаратом, был выдвинут мной, Вася и Моня не протестовали.
   Только подъехали к давно выбранному местечку для взлёта, расположенному сразу за МКАД, только вытащили из прицепа нашу конструкцию и собрали её, как пошёл дождь, которого по прогнозу, понятное дело, не предполагалось. Решили переждать его в машине, уверенные, что дождь скоро прекратится, и нам не придётся откладывать назначенный на сегодня старт.
   Финансовый жирок, накопленный на прошлой работе, позволил нам посвящать почти всё своё время работе над нашим аппаратом. Но этот жирок быстро таял, несмотря на очень скромный образ жизни каждого из нас. Что будем делать, удовлетворив свои лётные амбиции?
 
Пока у нас никак не задаются литературные взлёты, мы будем летать буквально — так решили мы, покинув «ХВОРЬ».
Трактаты о том, как делаются самоделки, уже не раз писались. Среди них есть подлинные литературные шедевры, не буду стараться переплюнуть их.
Готово — и первым из нашей компании полечу я. Так как лозунг «Айда летать, ребята!», положивший начало работе над нашим самодельным летательным аппаратом, был выдвинут мной, Вася и Моня не протестовали.
Только подъехали к давно выбранному местечку для взлёта, расположенному сразу за МКАД, только вытащили из прицепа нашу конструкцию и собрали её, как пошёл дождь, которого по прогнозу, понятное дело, не предполагалось.  Решили переждать его в машине, уверенные, что дождь скоро прекратится, и нам не придётся откладывать назначенный на сегодня старт.
 Финансовый жирок, накопленный на прошлой работе, позволил нам посвящать почти всё своё время работе над нашим аппаратом. Но этот жирок быстро таял, несмотря на очень скромный образ жизни каждого из нас. Что будем делать, удовлетворив свои лётные амбиции?
Для разговора в ожидании прекращения дождя я выбрал давнюю и больную тему:
— А не попробовать ли нам издать нашего многострадального «Кощея» за свой счёт и посмотреть — что из этого получится? 
— Ну, допустим, издадим мы «Кощея» за свой счёт. А как продать тираж? — не понимал Вася. — Все издающиеся за свой счёт авторы мучаются потом с реализацией своих книг. Магазины их книги не берут, а продавать самому на каком-нибудь оживлённом перекрестке… Унизительное занятие, по-моему. Да и власть, приглядывающая за этим перекрёстком, быстро прихлопнет такую торговлю.
— А мы не будем мучиться с реализацией нашей книги…
Когда Моня вот таким нарочито спокойным тоном зачинал свою очередную парадоксальную идею, мы с Васей настороженно замолкали, гадая, как быстро мы сможем понять и принять её.
— Нашу книгу надо будет сжечь, — не моргнув глазом, сформулировал идею Моня.
Недоумевали и я, и Вася, но он выразил своё недоумение первым:
—  Как это — сжечь?
—  А вот так и сжечь. На каком-нибудь самом бойком месте. Например, у станции метро, в час пик. Пригласить как можно больше журналюг для описания и съёмки этого события и сжечь.
— Что — так вот и сжечь весь тираж? — моя очередь выражать удивление неожиданным предложением Мони.
— Ну не весь, конечно, а только небольшую часть. И не мы будем сжигать, а уполномоченный совершить этот акт представитель власти.
— Ты, Моня, не тяни кота за хвост. Рисуй-ка полностью картину задуманного тобой, — потребовал я.
— Картина начинается с того, что мы заранее извещаем как можно больше редакций, радиостанций и телестудий о том людном месте, где будем продавать нашу книгу. Мы с тобой доставляем туда полсотни экземпляров и начинаем торговлю. Через считанные минуты к нам подскакивает истерично настроенный представитель власти и требует немедленно прекратить её.
Правильно истолковав «мы с тобой», я тут же поднял руку как примерный ученик:
— Моня, можно, я попытаюсь отгадать, кто будет «истерично настроенным представителем власти»?
— Только одна попытка.
— «Истерично настроенным представителем власти» придётся стать Васе, — я был уверен, что уложусь в одну попытку.
— А куда он денется, придётся, — подтвердил Моня.
—  А как он будет мотивировать свои истерические требования?
— Он на доведённом до высшего совершенства канцелярском языке громко зачитает какую-то бумагу.
— А доведённый до высшего совершенства канцелярский язык нормальные люди без перевода не разумеют? — уверенно предположил я.
— Не разумеют, — подтвердил Моня. —Поэтому даже самые внимательные слушатели поймут только то, что содержанием этой книги её авторы злостно посягают на что-то святое.
— И, видя, что мы не прекращаем свою торговлишку…— связывал я события между собой.
 — … и, видя, что мы не прекращаем торговлишку, — продолжал Моня, —  уполномоченный достаёт из своих широких штанин бутылку с бензином, обливает им несколько книг и поджигает их.
  Васю в нашем общении почти невозможно было выманить на дорогу, которая казалась ему выложенной какими-то лёгонькими, пустенькими смешочками. Он предпочитал говорить только по существу:
— Но зачем? Почему часть тиража нашей книги надо будет сжечь?
— Потому что это станет самым эффектным и эффективным способом для создания читательского ажиотажа вокруг «Кощея». И самым дешёвым, — не сомневался наш штатный «парадоксов друг». — Свидетели этого инквизиторского акта наперегонки будут выхватывать наши книги из костра, и быстро расхватают все до одной.
— Даже наполовину сгоревшие, — поддакнул я.
— Ну, хорошо, расхватали журналисты и зеваки несколько десятков экземпляров нашей книги, не заплатив нам ни копейки, а что потом? — Васю пока не убеждала парадоксальная идея Мони.
Моня объяснил:
— А потом на неё станут работать слухи, распускаемые этими зеваками и журналюгами — отчего, почему, за какие такие грехи такое отношение властей к этой книге? На оставшейся части тиража мы заработаем в десять раз больше, чем заработали бы на целёхоньком, но без скандальной репутации. И продадим его быстрее в сто раз. А потом и предложения от издательств посыплются.
— Моня, а какой всё-таки может быть предлог у властей для такого инквизиторского отношения к нашей книге? — спрашиваю я. — Ну, тот, про который Вася должен будет истерично выкрикнуть на доведённом до совершенства канцелярском языке.
— Вот пусть заинтригованный читатель и выискивает этот предлог, купив нашу книгу.
— А если не будет находить? — допытывается Вася.
— Значит, плохо искал, — ставил себя на место читателя Моня. — Это будет побуждать его ещё внимательней перечитывать наше произведение, и других побуждать к тому же. В любой книге при внимательном чтении можно найти предлог для инквизиторского к ней отношения.
— Да, — согласился я, — если пройтись предвзятым глазом по литературе всех сортов, то можно придраться даже к букварю. Взять, например, его легендарный перл — «мама мыла раму». Ни на одной иллюстрации к этому перлу мамы не страхуют себя, суетясь на подоконнике. А если мама наступит на мыло, поскользнётся, а этаж не первый? Разве это не дурной пример от букваря всем мамам?
— Нет, всё равно, это унизительно — издавать книгу за свой счёт, а потом прибегать к таким вот низкопробным трюкам для её распространения, — Вася не оправдывал такой оригинальный путь к читателю.
— Тогда предлагай свою идею для нашего творческого, да и физического тоже выживания, — не оставалось мне сказать ничего другого. — Каким нам заняться делом? А то благодарные читатели даже изданного за наш счёт «Кощея» так никогда и не дождутся. Не будет у нас никакого счёта.
В это время дождь прекратился. Ура, оставим на время земные дела и заботы, скорее — в небо!

     …Вот и свершилось — лечу-у-у!
 А почему столько пафоса? А потому, что даже полёт в кабине «кукурузника», дающим возможность видеть намного больше, чем глядя в иллюминатор пассажирского лайнера, — и такой полёт не подарит вам вот таких ощущений, какие сейчас у меня.  Потому что я так подвешен к нашему летательному аппарату, что мой обзор —  все триста шестьдесят градусов.
Он, этот аппарат — наш собственный. И не потому собственный, что приобретён за деньги, выменян на что-то, получен от кого-то в подарок и т.п. А потому, что сделан собственными руками. И даже это не будет полным определением нашего понимания всякой собственной самоделки. Она должна быть и придумана нашими головами, а не дядиной. Сделать своими руками ещё один дельтаплан, мото-параплан или даже гидросамолёт — это, конечно, тоже круто, но основная идея таких самоделок, что ни говори, станет заёмной — в интеллектуальном долгу ты будешь у тех ребят, которые первыми придумали дельтаплан, параплан, гидросамолёт…
Понятно, что нет ещё у этого летательного аппарата общепризнанного названия. Мы будем проталкивать такое — вертоплан. Что-то в нём есть от вертолёта, что-то — от дельтаплана, что-то — от парашюта… Но комбинация — наше изобретение. Правильней будет сказать — мы такой конструкции нигде не видели. И если она всё-таки уже есть в гроссбухах мировых патентов, то у нас в те гроссбухи возможности заглянуть не было, и тут наша совесть чиста.
…Лечу параллельно МКАД над пустынным, скучным полем. А ведь, чего уж там скромничать, хочется хоть какого-то зрительского внимания, хочется хоть жиденьких аплодисментов. Что, если пересечь эту дорогу-границу и немного полетать хотя бы над окраиной столицы нашей родины? Как на этот полёт посмотрит ПВО? Как-то оно пропустило в Москву самолёт немца-хулигана, и служивые заполучили такую громкую порку, что теперь, наверное, быстро пресекут подобную попытку. Если поднимут на перехват меня истребители, те сразу начнут стрелять на поражение или сначала попытаются принудить приземлиться на ближайшем военном аэродроме? Для такого случая надо было какую-нибудь белую тряпицу захватить в полёт, чтобы размахивать ею в такой ситуации, подтверждая, что такому принуждению готов немедленно подчиниться.
По МКАД, следя за моим полётом, едут в машине Вася и Моня.
   … Нет, ПВО будет неправо, если начнёт гоняться за мной. По-моему, на таких аппаратах можно летать, где и когда угодно, подвигая творческую общественность к полётам во всех их смыслах. Сколько и сколько полётов в истории воздухоплавания совершались в нарушение всяких кодексов, но вот они-то и оставались в памяти тех, кто становился их свидетелями, вот они-то и вписывались в анналы аэронавтики. А то, что над городом, как и на его улицах, запрещено разбрасываться окурками и жвачкой — так это и без всякого кодекса понятно.
Но-но, прочь гордыню! Ишь, чего захотел — в историю воздухоплавания попасть. Чуть только задену самый краешек Москвы, а потом возвращусь в просторные поля. Тамошние вороны — не чета своим ожиревшим на московских помойках сородичам, они ещё не разучились хорошо летать, буду у них пилотажу учиться.
…Ага, вот и останавливается народ, вот и смотрит с интересом вверх, а не равнодушная к техническому творчеству общественность и вовсе приветственно машет рукой.
Ну, и как тут устоять перед естественной душевной потребностью высказаться вслух?  Высказаться громко, торжественно, возвышенно. Что, если так: «Москва подо мною. Один в вышине…». Нет, душа просит  чего-то большего, душа просит переложить чувства на музыку и спеть что-то удалое, молодецкое. Увы, ни одной «воздухоплавательной» песенки не припоминаю, и потому  во всю голосовую моченьку затягиваю песню, связанную с другой стихией — песню, которую наш народ в охотку поёт в минуты вот такого  хмельного душевного подъёма: «Из-за острова на стрежень, на простор речной волны, выплывают расписные острогрудые челны…» Эй, вы там, внизу, — не критиковать строго моё пение! И вы бы вот так запели, паря, как я, над городом. Даже и не спорьте, ещё как запели бы! Потому что впервые в жизни лететь как птица и не запеть — такое воздержание противоестественно, а потому вредно для здоровья.
Увы, полётные эмоции с восклицательным знаком продолжались недолго. Вот, оказывается, с каким звуком лопается несущая поверхность вертоплана, сделанная из ткани. Достаточна ли скорость падения, чтобы после встречи с землёй без всяких проволочек превратиться в то, что определяется пренебрежительным термином — останки?  Или до того, как окончательно стать останками, я найду ещё в себе силы попрощаться с миром живых: «Не поминайте лихом, дамы и господа! Летайте только на сертифицированных летательных аппаратах.  Категорически протестую против объявления 3-дневного государственного траура по случаю моей скоропостижной кончины и погребения моего праха на центральной аллее Новодевичьего кладбища. Категорически!..»
Нет, не до шуток будет, когда шмякнусь с такой высоты на уличный асфальт. Уж если будет возможность произнести последнее слово, то надо обойтись без всякой театральщины, а по-деловому предостеречь свидетелей моего фиаско: «Друзья, не повторяйте моих ошибок. Никогда не используйте в своих самодельных летательных аппаратах в качестве несущей поверхности «курточную» ткань с плотностью всего 120 грамм на квадратный метр вместо рекомендуемого наукой дакрона с плотностью 320 грамм. Да, получится, конечно, дороже, но зато эта несущая поверхность не лопнет уже в первом полёте. А вот я, вопреки сомнениям своих друзей, настоял на самом дешёвом варианте, за что и расплачиваюсь…»
Нет, даже самым свеженьким останкам такое не выговорить. Ну что же, вот и узнаю сейчас, на что они ещё способны.
Даже прогрессивная общественность, просчитав ситуацию, быстро превратилась в обыкновенных суетливых зевак, и вместе со всеми поспешила к месту моего вероятного падения — а вдруг жертва происшествия будет какое-то время фотогенично корчиться?  Жертве видеть этот всеобщий порыв к месту своего превращения в останки было очень обидно.
Эх, как рванул через широченную улицу в неположенном месте вон тот коротенький, пузатенький малый, вытаскивая на бегу из кофра фотоаппарат.  Да не простой — профессиональный фотоаппарат, вон какой у него объектив! К месту моего падения бежит, чуть из штанов не выскакивает! Рад радёшенек — как же ему повезло: этот олух сейчас разобьётся прямо на его глазах; какие кадры должны получиться, если вовремя успеть подбежать к месту падения.
Ну и как тут этому счастливцу не сделаться моим врагом на все оставшиеся секунды жизни. Если удастся на остатках несущей поверхности вертоплана в последний момент сманеврировать, то постараюсь в падении так лягнуть коротышку, чтобы навсегда отвадить его от этой садистской прыти… Нет, порыв ветра удаляет меня от него. Оставалось понадеяться на какого-нибудь водилу, который, не успев затормозить перед коротышкой, порадует меня последний раз в жизни.
Если сейчас разобьюсь, то можно ли попасть в рай с такими кровожадными мыслишками?
 Успел заметить, что ребятки, понявшие, что с моим полётом творится что-то неладное, свернули с МКАД в город.
 Да, скорость падения достаточная — зеваки, скорее всего, не дождутся никаких интервью и рекомендаций от моих останков.
…Терял сознание на какое-то время? Похоже, что нет: соображаю — где я, почему, кто виноват, и почему-то отчётливо понимаю, что моё сознание способно теперь даже на большее, чем было способно до падения.
А что с органами чувств? Функционируют ещё?
И они ещё как функционируют! Уж не мифический ли это третий глаз открылся — вижу одинаково хорошо всех и всё сразу — и прямо перед собой, и сбоку, и вдали, и даже то, что сзади.  Наверное, правильно будет сказать — вижу всё панорамно. И слышу одинаково хорошо — и тех, кто говорит громко, и тех, которые шепчут чуть ли не про себя. Уж не слышу ли я и самые «громкие» мысли? Всё увиденное и услышанное не забивает друг друга, мгновенно выстраивается в нужном для осознания порядке, переваривается в голове быстро и ясно.
Переварив всё увиденное и услышанное, моё новое сознание не просто выдаёт общий вывод свидетелей моего падения — «долетался», а бережно, ничего не теряя, раскладывает при этом по своим таинственным полочкам все слова и интонаций этого вывода — от искреннего, со слезой, сочувствия до такого же искреннего злорадства. Понимаю: очень внимательным и аккуратным стало моё новое сознание. Теперь оно не будет таким растеряхой, каким было до встряски.
Я — какой-то другой. Какой?
Похоже, я уже оставил тело, в котором был только что.  И в новом качестве, в новой форме или вовсе без какой-либо формы — уже над ним. Но ещё невысоко, ещё рядом. А, быть может, и связан ещё со своим телом каким-то образом.
Наверное, я находился в таком переходном состоянии, когда моя душа решала —покинуть ли ей навсегда помятое тело или, внимательно присмотревшись  к нему со стороны, прийти к выводу, что тело это после  вовремя оказанной первой помощи и капитального ремонта на больничной койке может ещё послужить, и поэтому не страшно в него вернуться. А если даже душа решит, что никакие восстановительные процедуры здесь уже не помогут, то всё равно ритуал такого отбывания в иной мир, насколько я знаю, предоставляет душе каждого отбывающего возможность какое-то время покрутиться над местом убытия. Вероятно, для того, чтобы в последний раз удовлетворить сильнейшую человеческую страсть — любопытство: посмотреть, а что творится вокруг оставленного ею тела? 
… Ага, отбытие в иные края или в небытие задерживается. Или вообще отменяется?
Доброхоты в собравшейся около меня толпе притормозили «скорую», которая проезжала мимо. Вполне возможно, что машина без больного не на помощь мчалась по какому-то вызову, а моталась по городу по куда более важным в эту эпоху причинам — например, по каким-то бытовым потребностям бригады «скорой».
Не сказал бы, что врачи, мужчина в годах и молоденькая барышня, устремились к моему телу очень уж резвой рысцой, зеваки поспешали куда проворней. Ну что скажете?
— Кажется, готов, — сказал мужчина, вероятно, благодарный моему телу за состояние, которое не заставит его, с ноющей поясницей, долго склоняться над этим телом, предпринимая какие-то оживляющие действия.
У барышни поясница не болела, вокруг собрался народ, оценивающий теперь не только моё состояние, но и работу врачей «скорой» — и она стала производить какие-то энергичные манипуляции с моим телом. Спасибо, милая, но твои усилия напрасны. Вот теперь ясно осознаю — отбываю из этого мира.
А вот и Вася с Моней подбежали. 
Не надо так суетиться, ребятки, не надо подгонять врачей. Сопровождай мой полёт лучшая бригада реаниматологов, думаю, и они не смогли бы меня вытащить.
Языком и пошевелить уже не могу, так хоть глазами постараюсь передать друзьям что-то похожее на бодренькое «Поехали!» Они меня знают, они меня поймут.
При отбытии в небытие какой смысл показывать мне это «кино». В мгновение, но с отчётливым высвечиванием и осознанием каждого её фрагмента промелькнула передо мной вся моя жизнь. Именно так — в мгновение, но с осмыслением и с оценкой каждого её эпизода. Чудеса — за какую-то малую долю этого мгновения память до последней буковки и запятой восстановила логическую задачу, которую я так и не смог решить в своё время — и я тут же нашёл непростой ответ на неё. Припоминались и такие крохотные мелочишки жизни, про которые я в своё время забывал через пару секунд после того, как они происходили.  Что, только при такой вот убийственной встряске и стали работать на полную катушку все 100 миллиардов клеток моего мозга, большая часть которых до этого откровенно сачковала? Надолго ли такой скачок способностей и для чего? Зачем показывается отходящему в иной мир человеку такое вот «кино» его жизни? Чтобы, держа скорый ответ за неё, не роптал на память?
Ну, и что теперь? Что обещает популярная литература на эту тему? Легендарный тоннель?  А в конце его — необычный свет? Яркий, но не ослепляющий. Манящий, ласкающий, обнадёживающий. И потом окажется, что это не просто свет, а… И вот тут у тех землян, чей недолгий путь ТУДА заканчивался выходом из этого легендарного тоннеля, короткой встречей с этим Светом и скорым возвращением на Землю, — тут человеческого языка для выражения своего понимания происходящего им не хватает. Чаще всего получается что-то рыхловатое по содержанию, но восторженное по эмоциям.  Если обобщить все мемуары экскурсантов на небеса, то в итоге этот Ясный Свет понимается и признаётся ими как одна из форм Вседержителя.
Классе так в пятом… Или мы начинали задумываться об этом позже? Да, пожалуй, позже, учитывая плотную заботу КПСС и подконтрольного ей министерства образования о нашем строго атеистическом мировоззрении. Но, рано или поздно, общение с толковыми старшими и собственное естественное взросление пробивало бреши даже в такой плотной заботе. И просачивались  сквозь эти бреши  сомнения: а не много ли берёт на себя КПСС, пытаясь всё объяснить всепобеждающим марксистско-ленинским учением, если с помощью этого  учения даже от систематического дефицита в стране приличных штанов, башмаков и колбасы никак не получается избавиться, а  производство  туалетной бумаги и вовсе не освоено. Подавляющее большинство населения СССР отбывало в иной мир, так и не познав чудесных тактильных ощущений задницы с этим продуктом буржуинской цивилизации.  Возможно, многих из тех, кто драпанул на Запад, больше всего мотивировало к бегству как раз такое желание: «Там я хоть буду подтираться настоящей туалетной бумагой, а не мятым обрывком «Правды»!»
Когда-то такие сомнения становятся робким внутренним протестом, а когда-то — и более решительным: на кухне чуть ли не во весь голос. Если твоя жизнь кому-то подвластна, то хочется, чтобы подвластна она была силам куда более разумным и благородным, чем партии, самозвано титулующей себя «умом, честью и совестью нашей эпохи». У власти с таким напыщенным самозванным титулом, даже обжирайся ты при ней двадцатью сортами колбас и будь завален туалетной бумагой на три года вперёд, — у такой власти не должно быть долгого века. Таков печальный удел всего самозванного с напыщенными титулами.

…Если и я окажусь перед НИМ, надо будет как-то представляться и объяснять своё вознесение? Такой, мол, сякой; в результате   неверных прочностных расчётов созданного под моим диктаторским руководством летательного аппарата, которые повлекли за собой лобовое столкновение с одной из планет солнечной системы, вызвавшее несовместимые для  жизни на этой планете последствия, прибыл для дальнейшего прохождения…
Что, набраться смелости и действительно вот так — бодренько, по-солдатски — и отрапортовать ЕМУ? А проходят ли ТАМ такие шутки?
Нет, надо думать, что мне вовсе не придётся представляться и что-то объяснять. ОН и так должен знать нас всех, как облупленных. И все наши лобовые столкновения с твёрдыми телами, тем более, с теми, которые вызывают несовместимые для земной жизни последствия. 
Одинаково ли ласково встречается ИМ каждая новопреставленная душа? Существуют ли в арсенале этой встречи какие-то оттенки, сразу показывающие ЕГО отношение к твоей жизни? Из того, что мне приходилось читывать на эту тему, можно сделать вывод: ни один из побывавших ТАМ даже слова грубого от НЕГО не услышал.  Как тут не надеяться, что и я буду встречен достаточно приветливо.
А если на этой встрече и мне будет предоставлено слово, то как вести себя, что говорить? Пока буду лететь по тоннелю, надо бы подготовить тезисы для своего краткого выступления. Разумеется, никакого надувания щёк. Но и с подобострастностью не перебрать. Едва ли униженность жалкого червя будет приветствоваться ИМ. Надо помнить, что ты всё-таки по ЕГО образу и подобию создан, и потому держать себя с разумным достоинством… 
Уже сейчас предположить, что прямо на этой встрече мне и ордерок на мой уголок в райских кущах будет выделен? Пусть он будет попроще многих прочих, пусть будет не так наполнен соловьиными трелями и благоуханием роз, как уголок для душ с лучшей, чем у моей, земной репутацией… Нет, таких смелых предположений я делать не стану.
Итак, если от меня на предстоящей высокой встрече будет хоть что-то зависеть, то вести мне себя на ней надо будет естественно и просто. Как, собственно, и на Земле всегда должно себя вести, да кому же это всегда удаётся.
Потом — встреча с мамой, отцом, другими родственниками.
Перед мамой сразу бухнусь на колени. Это и помимо наших желаний должно, наверное, происходить. Высшие силы, надо полагать, сделали ТАМ такие сыновние телодвижения обязательным ритуалом. А кто не догадывается об этом сам, должен получать ощутимый побудительный подзатыльник.
Не могу себе представить нашего брата, который не испытывал бы чувства вины перед своей ушедшей в иной мир мамой… Ну, хорошо-хорошо, пусть за всю историю человечества народилось всё-таки три-четыре таких примерных сына, которым не в чем было каяться перед своими матерями. Остальным такого покаяния не избежать. А мама погладит тебя по головке и скажет: «Вот видишь, сынок, права вера человеческая — такая встреча неизбежна. И не надо так укорять себя, ты у меня всё равно самый лучший!..» Не сомневаюсь — если слёзы ТАМ и не физическая субстанция, то без душевных слёз и ТАМ не обойтись во время такой встречи. 
Да, это интересно: если, например, объятия ТАМ душ — это уже не физическая близость, то насколько это точная копия её земному аналогу? И каковы ТАМ копии всех прочих земных ощущений? Какие ощущения сильнее? Вероятно, земные должны проигрывать по накалу тем чувствам  «на полную катушку», которые могут быть только ТАМ?
Много ещё перед кем повиниться предстоит мне ТАМ. Если никого не пропускать и каждый раз винить себя добросовестно, а не скороговоркой, то за выращивание клубники на своём участке в райских кущах я не скоро возьмусь. Перед многими был виноват.
…Все эти размышления при отбытии в потусторонний мир заняли у меня какие-то доли секунды.
Ожидал, что сразу влечу в легендарный тоннель, но был готов и к другому старту. Например, старту, при котором буду видеть удаляющуюся Землю, как видят её камеры, прикреплённые к взлетающей ракете. Интересно, душа будет чувствовать при этом ускорение и перегрузки? Едва ли. У души не должно быть проблем с весом.

…Действительно был пинок под зад? И послышалось, или действительно кто-то беззлобно, чуть ли не зевая при этом от сознания рутинности своей работы, произнёс: «Ты уж не обессудь, приятель, но таким, как ты, вот так положено в иной мир стартовать…»
 Сразу возникло подозрение, что при таком унизительном старте мой путь ТУДА не может быть триумфальным.   И что станет для меня окончанием этого пути?   
А во что это я плюхнулся? По консистенции —  на чистую воду эта жижа не похожа. Густовата. Скорее, это субстанция канализационного состава. И никуда не вырвешься из этого потока, приходится плыть по течению.  Да и плаванием это было не назвать — жалкое барахтанье с задранной головой, чтобы не захлебнуться, не глотнуть этой подозрительной гадости.
Стало быть, мне предстоит попасть ТУДА вот таким путём, который с некоторой натяжкой можно назвать водным. Ну да, легенды и мифы народов не исключают и такой вариант. Как называется та река, по которой попадают в царство мёртвых?  Несмотря на открывшиеся у меня сверхспособности, что-то никак не припомню. Или такие сверхспособности появляются только на короткое время отделения души от тела? А вот имя лодочника, который переправляет души в то царство, почему-то помню —Харон. Перекур что ли у него, почему мне приходится барахтаться в этой, чёрт знает из каких ингредиентов сотворённой, жиже?
 Присмотрелся — нет, это не река. Пожалуй, это действительно можно назвать тоннелем. Но этот тоннель — не для полётов. Скорее, он напоминает канализационную трубу очень большого диаметра с соответствующим содержимым, текущим по ней.  Труба, но худо-бедно всё вижу.
 Поток держал меня в своей середине, и было уже не до шуток. Усиливался абсолютно реальный страх — а ведь так, действительно, и потонуть можно. Вот тебе и «двум смертям не бывать». С неба на землю шлёпнуться — в этом хоть какая-то романтика есть, а вот захлебнуться в нечистотах…
Этот феномен с повторными смертями может случиться только на пути между двумя мирами? Какое-то дополнительное испытание душе?
 Когда мой страх потонуть в этом несущемся жидком месиве дорос до ужаса, я увидел нечто, плывущее впереди себя. Какое-то время невозможно было назвать это нечто хоть каким-то словом. Но я был более лёгким ингредиентом потока, и быстро догонял эту непонятность. 
… Вот как: оказывается, если на земле души умерших не разглядеть, как ни старайся, то среди «своих» они не просто видны, а видны в формах очень близких земным телам. И даже кое-что из той земной амуниции, в которой они закончили свой земной путь, на них просматривается. Поэтому душу в больничном ли халате, военной форме, лохмотьях бомжа или в деловом костюме привычней будет называть человеком.
Два человека плыли рядом, уцепившись за спасательный круг, оказавшимся при близком рассмотрении погребальным венком. Вероятно, он сначала оказался под рукой у одного из них, а второй, как и я сейчас, был догоняющим. Случайно этот венок оказался в потоке, или был какой-то неведомой силой подброшен в него в качестве наиболее подходящего для ситуации символа?
Захлёбываясь, я попросил разрешения тоже воспользоваться этим необычным спасательным средством, чтобы не погибнуть ещё и позорной смертью, захлебнувшись нечистотами. Нельзя сказать, что они обрадовались новому попутчику. А один из них, генеральские погоны которого были видны над поверхностью потока, даже поморщился и что-то недовольно пробурчал себе под нос. Но всё-таки эти двое не отпихнули меня, и я цепко ухватился за выделенную мне часть венка. Отплевался, отдышался — ура, двум смертям всё-таки не бывать!
Да, было заметно, что оба моих попутчика тоже только недавно оказались рядом. Шок от перехода в наше новое состояние не располагал к быстрому знакомству и оживлённой беседе.
Проплыли втроём совсем немного, как нас стал догонять ещё один участник этого печального заплыва. Он, тоже захлёбываясь и задыхаясь, ещё издалека попросил разрешения воспользоваться нашим спасательным средством, чем вызвал уже совсем плохо скрываемое недовольство генерала. Я даже заметил, что он стал энергично бултыхать ногами, отворачивая венок от предстоящей встречи. 
Догнал. Ба! Да это же тот пузатенький коротышка с фотоаппаратом, который перебегал дорогу на красный, торопясь запечатлеть мои останки.
Я, признавая свою косвенную причастность к печальной судьбе коротышки, сумел подхватить его и помочь устроиться рядом с нами.  Мы оба были очень деликатны по отношению друг к другу: я никак не выражал своего удовлетворение тем, что какой-то водила всё-таки раскатал его по асфальту; а он не упрекал меня, намекая на первопричину этого происшествия. Я только спросил:   
—  Легковушка?
—  Две. Одна за другой. После первой я ещё шевелился. 

… Почему мы, четверо, оказались рядом? Потому что в одно время покинули земной мир? И случайно ли, что среди нас — только мужчины? Наверное, даже для самых грешных дамских душ существуют какие-то другие пути-дороги в потусторонний мир, не так похожие на канализацию.
И такой способ перемещения нельзя было назвать триумфальным, и он не придавал оптимизма, но теперь появилась хоть какая-то уверенность в том, что на конечный пункт мы прибудем не утопленниками. Но вот что это за место будет?
Так как никто другой не брал на себя эту миссию, то роль бодрячка взял на себя я, и стал обнадёживать всю нашу компанию: может быть, конечный пункт всё-таки порадует нас? Вдруг этот дискомфорт, эти неудобства в пути — просто ещё одно испытание, которое мы должны выдержать, чтобы получить тот заветный ордерок на свой участок в райских кущах?
Но окончательно разобравшись с родом занятий моих попутчиков, я почти полностью потерял надежду, что доберусь-таки когда-нибудь до райских ворот. Если конечный пункт этого пути для нас четверых один и тот же, то как этот пункт может быть раем?
— Николай, — представился коротышка. —  Фотожурналист. Был им на том свете, —  уточнил он. —  Сотрудничал в «Чрезвычайных происшествиях». Как раз закончил снимать последствия ограбления в ювелирном магазине с убийством охранника, когда увидел ваше падение. Заснять и его последствия тоже посчитал своим профессиональным долгом.
Интересно, как спится журналистам такой специализации, по профессиональному долгу обязанным снимать такие вот «последствия»?
  Андрей, заранее догадываясь об отношении остальных к его профессии, представившись, криво ухмыльнулся. Да, выражения лиц остальных стали ещё более унылыми, чем были до того.
Может российский гаишник попасть в рай?  Даже сами гаишники должны обыгрывать такое предположение только как анекдот. Представить гаишника у райских ворот так же невозможно, как представить, например, Соньку Золотую Ручку у ворот Зимнего дворца с просьбой принять её туда фрейлиной.
А если бы всё-таки распахнулись перед каким-нибудь гаишником райские ворота? Ох, не позавидуешь, наверное, тогда раю! Поглазеть на это невиданное там доселе чудо — российского гаишника, порхающего с крыльями за спиной, в белоснежных одеждах, нимбом над головой, а вместо арфы — со своим легендарным жезлом в руках  —  поглазеть  на это диво должны будут слететься такие огромные стаи постояльцев со всех вселенских филиалов рая, что это надолго разрушит его спокойную, размеренную, счастливую  жизнь. Вокруг этого гаишника устроят такую кучу-малу и давку, что и ему только что выданные со склада новенькие крылья обломают, и мириады других придётся отправлять в утиль. А ведь и в раю, наверное, экономика должна быть экономной. К тому же, со временем наверняка обнаружится: с попаданием этого гаишника в рай произошла какая-то нелепая ошибка, и зря столько крыльев переломали…
 Не знаю, как другие мои попутчики, но я, присмотревшись, узнал этого генерала ещё до того, как Евгений Семёнович Караев представился. Доктор исторических наук и коммунист из тех, что не могут поступаться принципами. Даже в многомиллионных трудах Ордена Красной звезды института военной истории Министерства обороны тиражи его сочинений были очень заметны.  Сочинений, в которых лихо смешивался сироп о традиционной   миролюбивой политике СССР с пылью, поднимаемой его бронетанковыми колоннами, вводимыми на территорию той страны, которая пыталась выйти из-под опеки такой политики. А в газетно-журнальной периодике, на радио и телевидение генерал Караев был штатным громилой ревизионистов, пересматривающих историю, написанную орденоносными институтами.
Если один из тысяч и тысяч наших  гаишников и мог не брать взятки — злая нянька в детсаде умышленно несколько раз его головкой на пол роняла, или позже у него с той же частью тела происходили какие-то злоключения, приведшие к таким вот необратимым последствиям, —  то ни один из выкормышей советской исторической школы не мог не врать всю свою профессиональную жизнь.  Врать, используя все разновидности вранья, — враньё прямое, косвенное и враньё умолчанием. Да, самые свободомыслящие из них ещё ухитрялись как-то выкручиваться и обходиться  без самого оглушительного, самого неприличного вранья, описывая, например, русско-турецкие войны, в которых  приписывали туркам в сражениях с нашим воинством уже не семикратное, как было заведено, преимущество в живой силе, числе кораблей и количестве пушек, а всего лишь трёхкратное. Но не врать, представляя публике отечественную историю двадцатого века, а тем паче — её советскую военную составляющую, — на такой подвиг не шли и самые отчаянные смельчаки. Иначе нечего было и мечтать об учёных степенях и новых звёздах на погонах.
Поэтому для всей этой военно-исторической учёной публики не может быть никаких исключений — пущать их в рай должно быть категорически запрещено. А если  кто-то из этих изворотливых учёных мужей, предъявляя фальшивые пропуска у всех шлагбаумов и ловко обходя все заградотряды на пути в рай,  доберётся  всё-таки до его забора, а потом, перемахнув  через него или сделав под ним подкоп,  попадёт  на райскую территорию — то этот инцидент должен быть исправлен при проверке личности первым же тамошним патрулём. Исправлен грубым, шумным выдворением.
Что-то очень уж я разошёлся в своих мысленных нападках на историков. А вдруг генерал Караев в последнее время переродился и уже готов был стать одним из очистителей авгиевых конюшен нашей официальной истории? Или хотя бы на смертном одре покаялся и признал-таки, что это не финны стрельнули первыми, как он всегда доказывал, а наоборот.
 Ещё со школьных времён меня удивляла холуйская обязанность нашей военно-исторической науки, навязанная ей «умом, честью и совестью нашей эпохи», при описании всех крупных сражений Великой Отечественной войны, в которых наши силы по всем параметрам заведомо превосходили немецкие, прибегать к лукавой формуле: «С обеих сторон в этом ожесточённом сражении участвовало…» Далее —  цифирьки без разбивки их по участникам сражения. Уверен, что не я один приумножал свои грехи, зло чертыхаясь от непонимания этой хитрой арифметики. Как зло чертыхались бы в суде слушатели свидетеля, раз за разом тупо бубнящего: «В этой драке с обеих сторон участвовало десять человек…» — но так и не сказавшего (родственник кого-то из проигравших, подкуплен ими?), что соотношение сторон дерущихся было восемь к двум. И эти двое, хоть и кряхтя, постанывая, прихрамывая и выплёвывая выбитые зубы, но ушли с поля боя всё-таки на своих ногах, а всех их восьмерых противников пришлось вытаскивать с него на носилках, причём, парочку — сразу на кладбище. 
Взращённая непогрешимой партией историческая наука обо всех битвах с нашим подавляющим преимуществом в силах предпочитала говорить, уподобляясь такому вот ломающему ваньку свидетелю. И если бы в легендарном фермопильском сражении, где с одной стороны было двадцать тысяч персов, а с другой — триста спартанцев, вместо персов были  бойцы Красной Армии, то наши историки писали бы только так: «С обеих сторон в этом ожесточённом сражении участвовало 20300 человек…» А ведь если у медиков — «не навреди», то у историков должно быть — «не наври». Что, по сути, и в конечном итоге — всё то же «не навреди».
Проверю:
— Позвольте, товарищ генерал, воспользоваться случаем и хоть теперь узнать — разобрались, наконец, окончательно наши историки с тем знаменитым танковым сражением под Прохоровкой, с его арифметикой?..
Генерал Караев даже не дал мне до конца сформулировать вопрос, так он был удивлён им:
— Странный вопрос, учитывая положение, в котором мы с вами находимся. Но раз уж он задан…Это — общеизвестная цифра: с обеих сторон в танковом сражении под Прохоровкой участвовало полторы тысячи танков.
«С обеих сторон». Нет, и на смертном одре не покаялся генерал Караев. И вот теперь уже можно было бы во всеуслышание сказать: «Кирдык нам, мужики! В приличное потустороннее общество таких, как мы, принимать не должны. Если мы, четверо, плывём в одно и то же место, то место это и называть вслух не хочется. Оттуда ни через его забор не перемахнуть, ни подкопа не сделать. Побеги оттуда невозможны, караульная система там образцовая, нет мемуаров о её проколах».
Но чего я буду расстраивать своих попутчиков, которые порой с надеждой поглядывают на меня — вдруг хотя бы мой образ жизни и род занятий прибавят всей компании если не святости, то хотя бы той добропорядочности, которая может послужить нам общим пропуском к заветным вратам. А я всё никак не мог выбрать из своей пёстрой трудовой, да и просто жизненной биографии хоть что-нибудь, оправдывающее такие надежды. Ни в одной из их составляющих не было ничего святого и достойного такого высокого поощрения. И всю мою жизнь благочестивой не назовёшь.
Но вот генерал Караев никак не хотел признавать своих грехов:
— Как, по-вашему, куда мы всё-таки направляемся?
— Да уж не в рай, конечно. В рай не плывут, как канализационное дерьмо, — гаишник Андрей непонимающим не притворялся.
Журналист Николай свой отказ притворяться обозначил одной лишь мимикой, но очень красноречивой и не позволяющей толковать её двояко.
Или всё-таки начать вялую дискуссию: надо ли спешить делать какие-то выводы, тем более — самые трагичные, тем более — для всех сразу?
 Но тут в нашу компанию буквально  врезался догнавший нас какой-то здоровенный мордатый тип  с толстенной золотой цепью на бычьей шее, с богатой татуировкой и с пулевой дыркой во лбу… Тут не было никаких «разрешите», «позвольте присоединиться», «не дайте, православные, утопнуть в дерьме на ваших глазах». Тут было грубое, нахальное расталкивание нас у спасательного венка и гнусная матерщина в ответ на протесты против такого поведения. Тут во всей своей красе наглел только что подстреленный «авторитет».
Через считанные секунды нас догоняет ещё один канализационный пловец. Ба, да у него тоже дырка во лбу, и он приветственно машет рукой «авторитету». Члены одной банды, которой на «стрелке» повезло меньше? «Дай руку, братан», — подплывая, просит этот подстреленный, понимая, что иначе его пронесёт мимо нас. Но «братан», решив, что и места для того, чтобы уцепиться за венок больше нет, да и выдержит ли он ещё более возросшую нагрузку на него, — мощный «братан» энергичной работой ног так повернул наш спасательный круг, чтобы ему было удобней лягнуть подплывающего, если понадобится. Не понадобилось, того пронесло мимо, и долго ещё были слышны специфические выражения человека, которого одновременно застрелили, предали, да ещё и в каком-то дерьме хотят утопить.
Вот тебе и «братан». Перемигнувшись, мы, четверо, решили взять ещё один грех на душу и совместными усилиями утопить распоясавшегося злодея. Да и будет ли это грехом? 
Только приступили к задуманному, как в этот момент… 
Это было похоже на то, как в аквапарке с горки попадаешь в бассейн. Только здесь высота падения была побольше. Но ни один из нас во время этого стремительного спуска не выпустил из рук венка, который так выручил всю нашу компанию на предыдущем участке пути и который нисколько не пострадал во время падения. Так, вместе с присмиревшим «авторитетом», все мы оказались…
А вот это уже действительно река.   Не та ли легендарная река, названия которой я так и не успел узнать на Земле?
— Стикс, — знал её название генерал Караев, самый образованный из нас, что ни говори.
Потащило-потащило течение нашу компанию. И куда оно нас вынесет?
Нет, похоже, что никуда оно нас не вынесет.  Быстро стало понятно, что огромного водоворота, который становился всё ближе, нам не миновать.
— Да что же это такое! — возмущался генерал. – Уж если хотели нас утопить, то могли бы сделать это ещё там, в канализационной трубе. Что это ещё за инквизиторские штучки?
— Да, это уже, пожалуй, перебор, — с тоской согласился Николай.
— То ли ещё будет…— мрачно предположил Андрей.
 — Да и будет ли хоть что-то после того, как нас закрутит этот водоворот? — вслух подумал я. — Может, попадём в «никуда», в «небытиё», где уже никогда и ничего не будет?
 — Да, братаны, это уже конкретный беспредел, — сделал свой приговор ситуации старающийся стать в нашей компании своим «авторитет». 
Все наши инстинктивные, не позабытые ещё после земной жизни, попытки согласованными действиями попытаться избежать попадания в водоворот, были бесполезны.
Генерал Караев упрекнул гаишника Андрея:
— Я ведь вижу — вы совсем не стараетесь! Вон как энергично действует наш новый товарищ.
И действительно, «новый товарищ», как будто предчувствуя что-то острее остальных, бултыхал ногами энергичней всех нас.
— А чего тут зря стараться? Против такого течения и кашалоту не выплыть, — правильно оценивал соотношение противоборствующих сил Андрей.

… Ни один из нас не заметил, откуда он появился на своей лодке.
Вот это и есть Харон?
Я видел иллюстрацию Гюстава Доре, где был изображён этот персонаж так, как представляли его в древнем мире. То был старец, хоть и крепенький ещё на вид, нагота которого была прикрыта какой-то простынкой. А тут за вёслами сидел   цветущего вида малый, в той новенькой образцовой спецодежде рыбака, которую в СССР выдавали только ударникам коммунистического труда для всяких парадных снимков. Что это на груди у него пришпилено? То ли жетон, как у вокзальных носильщиков, то ли действительно какой-то наградной знак? Интересно, это только мы, ещё помнящие такие снимки, должны видеть Харона вот в такой амуниции? А граждане какой-нибудь тропической страны будут видеть его таким, какими видят своих рыбаков и лодочников — в одной набедренной повязке?
Поставив свою лодку у самого края водоворота, он сложил вёсла и, взяв в руки большой сачок, стал с равнодушным видом дожидаться, когда течение поднесёт нас к борту лодки. А она даже не шелохнулась за это время.
Сначала наш Харон привычным ловким движением сачка вытащил в лодку душу Николая, потом мою душеньку, потом — Андрея, потом — генерала Караева.
А вот нашего «нового товарища» он вытаскивать не стал и взялся за вёсла. Почувствовав неладное, тот отпустил венок и уцепился за борт лодки, пытаясь самостоятельно взобраться в неё.
Ни лодочник не делал ни малейших попыток помочь ему, ни мы. Мы не смели, да, признаться, и не хотели, а вот чем вызвано такое поведение Харона?
«Авторитет» не прекращал своих усилий остаться в нашей компании.
Сначала Харон пытался увещевать его словами:
— Перестаньте нарушать правила поведения на воде, отцепитесь от борта лодки, это может вызвать её опрокидывание. Плывите себе своей дорогой.
Увещеваемый отказывался последовать издевательскому совету «плыть своей дорогой» и почти залез в лодку. Но получив несколько чувствительных ударов веслом по рукам, вынужден был оставить свои попытки.
Сначала в огромную воронку затянуло оставленный им венок, потом его самого — и водоворот тут же исчез, как будто и не было его вовсе.
Некоторое время мы, четыре души, вытащенные Хароном в его лодку, и шелохнуться боялись. Да и как иначе? Ведь только что и мы стояли… вернее, плыли на краю… А вот чего на краю? Земное «на краю гибели» не подходит, этот этап нами уже пройден. Что за дела творятся на этом свете?  И поведение Харона — такой с виду миляга, и такая жестокость…
И только тогда, когда место происшествия осталось далеко позади, самый смелый из нас, офицер-гаишник Андрей, отважился спросить Харона:
— А куда это… его?..
Харон ответил с готовностью и не только беззлобно, но и без всякого раздражения:
— По разнарядке, которую я получил, его сразу к Хозяину «на огонёк» велено направить.
 Кто такой Хозяин — нетрудно было догадаться. Бывало, я и сам употреблял этот естественный для его носителя титул. Ну а к Хозяину «на огонёк» — это, надо думать, высший приговор для направляемых в ЕГО хозяйство. Или тут правильней будет — низший?
Поделом — таким было наше общее мнение.
А с нами Харон был почти любезен:
— Да, вот так — прямо из канализации, без всякого разбирательства. А вот с вами придётся ещё поканителиться, — предупредил он наш следующий возможный вопрос. 
Как много информации было заключено в его словах. Увы, информации, пока что зашифрованной для нас. Где, кому придётся с нами канителиться, и что это будет за канитель? Но так как сразу «на огонёк» к самому Хозяину мы не попали, да и удостоимся ли когда-нибудь такой обжигающей близости — то уже только поэтому Харон становился для нас всё большим симпатягой. Мы бы и грести ему вызвались помочь, да какие из нас, четырёх трепещущих душонок, гребцы.

… Прошёл животный страх, появилась потребность осмотреться.
А вот берега у Стикса такие же скалистые, высокие, серые, мрачные и безжизненные, как на той гравюре Гюстава Доре, которую я видел. Вода — свинцового цвета, небо тоже. Всё — свинцового цвета. Ни кусточка, ни цветочка, ни травинки не видно на берегах. Ни птаха самая малая не порхнёт в воздухе, ни рыбёшка в воде не плеснёт... И тяжёлая, по свинцовому давящая   тишина вокруг.

…Всё лучше видно: река упирается в огромную скалу, как в плотину, и течёт ли куда-то дальше, непонятно. В скале, чуть выше уровня воды, жерло, в которое свободно пройдёт человек любого роста. Под ним — скальный выступ похожий на причал. 
К нему и направляемся.
…Причалили.
— Где ты их выловил? — подхватывая на лету брошенный Хароном швартовый конец, спросил у нашего лодочника появившийся на причале служивый.
— У московского слива.
— Да оно и так понятно, — криво усмехнулся служивый. — Вон какие у всех надутые, недовольные столичные рожи. Видно, и здесь ждут каких-то привилегий. К Хозяину «на огонёк» кого-нибудь из этой компании отправил?
— Одного.
— Да уж, из московской канализации кто-нибудь туда обязательно сразу попадает. Ох и грешна российская столица.
Что, и здесь, в потустороннем мире, у москвичей тоже неважнецкая репутация?  Но как наши, да и любые другие физиономии могут тут сиять? Только потому, что их обладатели сразу к Хозяину «на огонёк» не попали?
— Посмотрите последний раз на воду. Даже такую вы больше никогда не увидите. Ну, разве что в котлах… кипящую, — глумливо посоветовал нам причальный.
Да, видать, и в этом мире служивый народ по-разному относится к своим обязанностям. В этом типе не было добродушного безразличия к нам Харона.  Он зло толкнул каждого из нас в спину, направляя ко входу в скале, хотя мы и сами понимали, что нам теперь туда. После возмущённого: «Что вы себе позволяете!» — генерал Караев получил ещё более чувствительный толчок.
Идти пришлось недолго.
…Ну и что это? 
Так может выглядеть внутри огромный железнодорожный вокзал в курортный сезон.  Ни конца, ни края этого зала не видно было, народу — тьма. Некоторые — вероятно, прибывшие сюда, как и мы, недавно — вели себя робко, даже трусовато, всем уступали дорогу, жались к стенам. Ну а те, кто, как видно, давно пребывали здесь, чувствовали себя старожилами, вели себя нагловато, толкались, растопырив локти, разгуливая по залу.
Наконец, Андрею удалось остановить одного из снующих по залу грешников и спросить, жестом обводя всё вокруг:
— Что это? Что нам тут теперь делать, куда идти?
Спрошенный удивлённо ответил:
— Как что! Это Сортировочная, российское отделение. А вам очередь в регистратуру надо идти занимать, на собеседование записываться, — и ушёл, не дожидаясь других вопросов.
Препротивнейшее, ещё на Земле приобретённое удивление: как будто сам какое-то время назад, поджав хвост, не задавался таким же вопросом.
Не нужно было быть большим логиком, чтобы понять — мы ещё не в преисподней. Точнее говоря, не в самом её низу. Это было понятно из названия места, где мы сейчас оказались — Сортировочная.  Сколько будет ещё пересадок? А ведь на Земле мы были уверены: помер, ать-два — и ты оказываешься на одном из полюсов потустороннего мира.
Стали интересоваться у мотающихся по Сортировочной грешников — а где же находится нужная именно нам, москвичам, регистратура. Но тутошний народец вёл себя, как пассажиры на платформе метро: даже те, кто знал ответ на вопрос, или проскакивали мимо, разводя руками, или притворялись глуховатыми, подслеповатыми, а то — и придурковатыми, высунув для убедительности язык. Да, здесь, на Сортировочной, наш народец всё ещё оставался при всех своих земных привычках.
Наконец, один переспросил:
— Москвичи? Так вам своё окошко легко найти — к нему самая большая очередь стоит.
Могли бы и сами догадаться. Быстро нашли нужное нам окно регистратуры, заняли очередь.
Народу в очереди было много, двигалась она небыстро, некоторые из впереди стоящих стали подходить к нам, интересоваться — из каких мы московских районов.
   Один из подошедших оказался моим земляком с Бирюлёво-Западного, но меня опередил со своим вопросом к нему наш журналист Николай:
— А эта бюрократическая возня на Сортировочной долго может продолжаться?
Конечно, Николая, да и всю нашу компанию, больше устроил бы утвердительный ответ. Здесь, на Сортировочной, кожу с нас снимать, пожалуй, не станут, а чем дальше будут отодвинуты всякие наказания, тем лучше.
— И в регистратуре бывают задержки, и на собеседование могут не сразу вызвать, и само оно с каждым из грешников занимает разное время. Да и после окончания собеседования не сразу ведь на такси тебя в назначенное приговором место отправят. Наберут этап, специальный транспорт подадут…
— А что это за собеседование такое? — своей презрительной интонацией генерал Караев заранее не признавал законности и справедливости всего происходящего на Сортировочной.
— Я думаю, этим словом здесь заменили выражение «Страшный суд» или подобное ему. Иначе, наш брат грешник со страха и слова не сможет вымолвить на таком разбирательстве. Процедура серьёзная, неспешная — ведь по её результатам определяется окончательное место нашего брата в преисподней.
Расспрашивать земляка продолжил я:
— Со всеми, прибывающими на Сортировочную, проводится такое собеседование?
— Со всеми. Кроме гаишников, разумеется. Те после регистрации сразу отправляются на Придорожную.
Догадавшись по нашей реакции, что среди нас есть представитель этой заведомо греховной профессии, землячок тут же попытался подсластить пилюлю:
— Так это же одна из самых верхних станций преисподней. Вторая от Сортировочной на пути вниз. Режим там никак не назовёшь очень уж строгим. Для многих и многих попасть туда, а не куда-нибудь ниже, считается большой везухой. И с Придорожной, в отличии от ниже лежащих станций, ещё можно подать апелляцию. Правда, для этого надо будет возвращаться на Сортировочную, а это ох как непросто.
«Вниз»! «Ниже»! Вот оно, со страхом ожидаемое ещё на Земле. Значит, из Сортировочной нам предстоит перемещение уже не по какой-то горизонтали. А что мы хотели: путь в преисподнюю — какая тут может быть горизонталь. Только всё ниже и ниже.
За время стояния в очереди земляк успел кое-что узнать об устройстве потустороннего мира.
…— Здесь — свой жаргон. Рай называют Верхним хозяйством, ад — Нижним.
Надо же! Ведь и я в некоторых своих литературных измышлениях тоже так называл рай и ад. Впрочем, надо думать, не я один употреблял такие выражения. Уж очень привычно и удобно ложатся на российский язык эти названия.
Земляк продолжал делиться своими познаниями:
— Верховенствующую суть Верхнего хозяйства величают по-разному, ну а Нижнего только так — Хозяин.
— А в Верхнее хозяйство попадает кто-нибудь из Сортировочной? —  всё ещё надеясь на лучшую для себя участь, чем даже самые верхние станции Нижнего хозяйства, спросил наш генерал-историк.
— Реже редкого. В рай человеческая душа попадает с Земли сразу, если она того заслужила. Пролетая, как заведено, через ведущий туда тоннель. А всем грешникам положено прибывать сюда, на Сортировочную. И уже отсюда они распределяются по станциям Нижнего хозяйства — от самой верхней и до самой нижней. Кто какой режим заслужил.
— Так, может быть, здесь, на Сортировочной, можно и вечно торчать? — поинтересовался я. — Не регистрироваться, не проходить собеседование — и всё…
— Лучше и не пытаться так поступать. Обязательно настучат на тебя…
Земляк поведал нам, что Сортировочная наводнена стукачами, которые внимательно следят за теми, кто норовит вновь и вновь занимать очередь в регистратуру, а то и вовсе увильнуть от регистрации, бесцельно слоняясь туда-сюда.
— А какой от этого интерес стукачам? — продолжил своё интервью Николай. — Пайки здесь вроде бы никакой нет, денег тоже…
— Интерес очень даже есть. Самые удачливые стукачи могут очень долго на Сортировочной торчать. Но со временем и среди таких происходит ротация. Проторчать на Сортировочной вечность ни у кого не получится.
— Станции разные, а сроки всем дают одинаковые? — спросил Андрей, хотя, наверняка, и сам знал ответ на этот вопрос.
— Разумеется. Всем — пожизненный.
 Казалось бы, генерал Караев задаёт глупейший вопрос, пытаясь уточнить:
—  Пожизненный — это как здесь надо понимать?
Удивлённый земляк даёт, казалось бы, очевидный, бесспорный ответ:
— Вечность, господа, вечность! Ну как это ещё можно понимать? Просто, если сразу сказать только что прибывшему с Земли человеку про «вечность» — так он и осознать этого не сможет. С пониманием вечности у всех землян — большие проблемы. Пожизненный срок — это для только что прибывшей на этот свет души как-то понятней.
А, по-моему, вопрос Евгения Семёновича был не только не глупым, а очень даже глубоким, и землячок напрасно спешил так бодро отвечать на него. Это ещё как сказать: одно ли это и то же — пожизненный срок в преисподней и вечный. Преисподняя — часть Вселенной. А Вселенная — не вечна, и, как уже доказано, рано или поздно схлопнется вместе со своей преисподней.  А что тогда с бессмертной душой? Уже и тюрьмы у неё нет, а ей всё срок мотать? Как? Где?.. Хотя, учитывая, что Вселенная схлопнется только через миллиарды лет, что вечный срок, что пожизненный — один хрен.
Понятно, что нас очень интересовали подробности — названия станций Нижнего хозяйства на разных уровнях преисподней, режимы содержания там...
А начну-ка я, мысленно перекрестившись, с самого низа:
— А что происходит у Хозяина «на огоньке» с теми, кто его особенно заинтересовал, с теми, кто сразу к нему попадает?
— Что происходит у Хозяина — об этом даже слухов никаких нет. Лифт с этапами из Сортировочной никогда не опускается ниже предыдущей станции.
— Надо думать, зверства у Хозяина «на огоньке» самые запредельные во всём Нижнем хозяйстве? — сделал я, как мне казалось, логичное предположение.
— И такое, наверное, бывает, но совсем не обязательно. Скорее всего, они у Хозяина — самые изобретательные, самые оригинальные во всей преисподней. Он ведь тоже творец, и не запредельность зверств  должна быть целью его творчества, а их совершенство, их созвучность времени, их своеобразная красота.
 А землячок-то, судя по лексике, был на Земле творческим человеком, и даже когда грешил, старался, наверное, чтобы эти грешки тоже были как можно более совершены по форме и по-своему красивы.
— А перед гостиной Хозяина — что за станция? Ну, та, до которой опускается лифт из Сортировочной. И какие ещё есть станции с особо строгим  режимом?— спросил журналист Николай.
— Последняя станция перед гостиной Хозяина называется Светлое будущее, а перед ней — Котловая. Вот на них — самые строгие режимы, хотя на Котловой он всё-таки помягче. Но на ту и другую станции редко кто попадает. К такому особо строгому режиму мало кто приговаривается после собеседования.
— А о том, что конкретно происходит на этих станциях, просачиваются какие-то слухи? — оглядываясь по сторонам, копался в преисподней Николай.
— Ну, процедуры, которые проводятся с попавшими на Котловую, понятны из её названия — это всякие разновидности тепловой обработки, — ухмыльнулся землячок, но тут же замолчал и стал серьёзней. Было понятно: с какими интонациями говорить про последнюю станцию — с этим он до сих пор не определился.
 Подстёгиваю:
— А что творится на станции, которая находится даже ниже Котловой? Такое милое название — Светлое будущее, и самый строгий режим. Как это объяснить?
— А вот что творится на станции Светлое будущее — тут такого наслушаешься. Такого! — развёл руками наш информатор.
Не решается хоть что-нибудь из услышанного считать достоверным? Или даже говорить ему об этом страшно?
Хорошо, раз о нижних станциях преисподней интервьюируемый знает ненамного больше нашего, а быть в роли знатока ему, похоже, нравится, то, может быть, о верхнем уровне Нижнего хозяйства ему известно что-то конкретное.
Кому, как ни нашему гаишнику Андрею, задавать такой вопрос:
— А что на Придорожной? Кого туда этапируют, кроме нашего брата?
— На Придорожную этапируют за всякие прегрешения на дороге и вокруг неё. Кроме гаишников, туда направляют таксистов-хапуг; хозяев придорожных забегаловок, из которых не уйдёшь без отравления; придорожных же продажных девиц; работников сомнительных бензозаправок; кассиров-взяточников… В общем, всех, кто кормился с воздушных, железных, морских, речных и наземных путей-дорог не совсем честным трудом. Ну а верхушку на Придорожной, разумеется, держат таможенники. Они считают там себя высшей кастой. И с этим никто не спорит, даже гаишники.
Да, кормиться с дороги, воруя по чину и не очень насильничая при этом, — это и на Земле во все времена считалось не бог весть каким грехом, вот и в этом мире он, похоже, считается таким же.
— И как их там, на Придорожной, наказывают? — Андрею не терпелось примерить эти наказания к себе — сдюжит ли?
— Как известно, одна из главных мук для человека — ждать. На Придорожной грешники наказываются ожиданием. Тупым, неопределённым по времени ожиданием. Они с нетерпением ждут, когда поднимающийся снизу лифт за новым этапом грешников остановится на этой станции, чтобы подняться в нём на Сортировочную и подать там на апелляцию.
— Ну, если там только вот так — маяться в ожидании лифта приходится, то режим на Придорожной действительно не назовёшь строгим, — совершенно справедливо заметил Николай.
А генерал Караев и вовсе недоумевал:
— Да, издевательски, конечно, с пассажирами на Придорожной поступают, но всё-таки для ада, пусть и его верхнего уровня, это как-то слишком уж мягко.
А я предположил, что до настоящих страхов рассказчик ещё просто не дошёл:
— Но этот лифт на Придорожной  никогда не останавливается, и ожидания грешников напрасны?
 Земляк подтвердил:
— Почти всегда происходит именно так. Но реже редкого, без всякой системы, пустой лифт, идущий снизу до Сортировочной за очередным этапом, на Придорожной всё-таки останавливается. И вот тут… И вот тут, с его штурмом, начинается сущий ад. И увечья при этом кое-кто получает такие, каким и палачи на Костоломной позавидуют.
Да, тут и Андрею стало непонятно, как относиться к месту, куда ему предстоит отправиться, и у нас язык не поворачивался ободряюще похлопывать его по плечу: «Эх, и подфартило же тебе, Андрюха!»
— Ну, а самая верхняя станция Нижнего хозяйства как называется? — с волнением, природа которого легко угадывалась, спросил Евгений Семёнович.
«Ох, торопитесь вы, товарищ генерал, с надеждами на самый верх преисподней попасть», — подумалось мне.
— Самая верхняя станция Нижнего хозяйства называется Ура.
Нестройным хором попросили земляка повторить. Нет, не ослышались.
— Вот это названьице для преисподней! — выразил наше общее первоначальное удивление журналист Николай.
 Но, подумав, все мы согласились, что для самого её верхнего уровня это название — в самый раз.  С трудно скрываемой завистью наше общее мнение выразил  Андрей, которому придётся опуститься ниже:
— Конечно, небось, тамошние грешники рады-радёшеньки, что попали на станцию с самым мягким режимом.
Мой бирюлёвский земляк такой нашей уверенности не поддержал:
— Ничего подобного! Как это ни парадоксально, но во всём Нижнем хозяйстве надо ещё поискать более недовольных своей участью. Ведь все этапируемые на станцию Ура были уверены, что после собеседования обязательно попадут в рай.
— А кто на эту станцию попадает? — Евгений Семёнович, больше всех из нас разочарованный тем, что не попал в рай, конечно, надеялся, что после  собеседования ниже станции Ура он уж точно не опустится.
— Туда попадают душеньки тех граждан, которые в эпоху громыхания у нас от Москвы до самых до окраин хорового «Ура!»  частенько были участниками этих хоров даже тогда, когда становиться их участниками было подловато и позорно.  Но которые более тяжких грехов не совершали. Запевалы и заводилы тех хоров, разумеется, опускаются ниже.
Да кто же из нас в эпоху, в которой мы прожили изрядную краюху своей жизни, не был участником тех хоров, которые громыхали порой по очень сомнительным, а то и позорным поводам. И как смогли увильнуть от участия в них те наши соотечественники, которые попали в рай сразу с Земли? Или никто из них не попадал в рай прямо с Земли, а только после очень пристрастного собеседования на Сортировочной, на котором они смогли доказать, что не упускали ни единого повода для того, чтобы увильнуть от необходимости орать «Ура!», а если орать всё-таки приходилось, то даже из-под палки никогда не орали громче, чем вполголоса.
— Тогда эта станция не только самая верхняя, но и самая населённая? — почти не сомневался я.
— Разумеется, — подтвердил словоохотливый земляк. — Кто из нас не грешен по этой статье.
— А как наказаны грешники на станции Ура? — спросил Евгений Семёнович.
Всё увереннее видите себя только на этой станции, товарищ генерал? Ну-ну…
— Наказание там такое — ходить в общей колонне без остановки вокруг трибуны, кричать во всю глотку «Ура!» и носить транспаранты с тем же «Ура!».
— И всё? — наш генерал, похоже, хоть сейчас готов был к отправке на станцию Ура; да и все мы, пожалуй, не отказались бы от такой участи.
— И всё.
Гаишник Андрей с завистью посмотрел на Евгения Семёновича. И он был уверен, что из всех нас на станцию Ура может попасть только генерал Караев. Должны же на собеседованиях учитываться воинские звания, должности, учёные степени, ордена и медали.
— А кто на трибуне? — спрашиваю я.
— Там, скорее, не кто, а что. На той трибуне находится огромный идол — Перст Указующий.
Уточняю:
— И куда указывает этот Перст?
— А он всё время вращается.
Журналист Николай выразил наше общее недоумение:
— Станция Ура хоть и на самом верху преисподней находится, но ведь всё-таки в преисподней. Что, просто вот так ходить вокруг трибуны и кричать во всю глотку «Ура!» — это тоже адские муки?
— Нет, не просто так ходить и кричать «Ура!», а ходить, не останавливаясь, и кричать без передыху «Ура!» вечность.  Вечность!
Да, мы, только что прибывшие с Земли, всё-таки не сразу осознаем, что, возможно, главная трагедия пребывания в Нижнем хозяйстве даже не в жестокости его режимов, а в том, что каждый из них будет продолжаться вечность.
Ну, до отправки на одну из станций Нижнего хозяйства нам надо ещё, как говорится на Земле, дожить.
— А вот здесь, на Сортировочной, существуют какие-то наказания? — спрашиваю у земляка.
—На Сортировочной самое серьёзное наказание, я бы даже сказал, самое изуверское — это так называемый «райский уголок». Там провинившийся перед отправкой своего этапа в Нижнее хозяйство на какое-то время оказывается в точной копии рая. 
Да, уж лучше отправляться на Котловую напрямую из Сортировочной, чем из «райского уголка». Действительно, изуверский получится контраст.
Тут землячок обратил внимание на какую-то душу, слоняющуюся по залу с разинутым ртом:
— Вот каналья, давно за ним наблюдаю — так и не занял очередь в регистратуру! Дурака деревенского из себя строит, будто никак не найдёт своё окошко. Побегу-ка я в Стуковую, сообщу об этом, пока кто-то другой этого не сделал.
— Так вы что же… Вы тоже… стукач? — не удержался Евгений Семёнович от вопроса, ответ на который был очевиден.
— Постукиваю понемногу. Надеюсь, на собеседовании это зачтётся, — отходя от нас, уже через плечо, спокойно ответил земляк. — Кому же хочется на Котловую или Костоломную попасть.
Из этого объяснения было понятно, что грехов у моего земели полным-полно, но он уверен: и при худшем для себя раскладе на самую нижнюю отметку Нижнего хозяйства, на станцию Светлое будущее, он не попадёт. Интересно — почему? Кто и за какие грехи туда попадает?
— Но земляков не закладываю, — опять подойдя к нам, сказал он вполголоса.
А мы и не собирались увиливать от регистрации. Пусть всё идёт своим чередом, ждём своей очереди…
… По Сортировочной носятся какие-то шустрые ребята и приказывают всем недавно прибывшим сюда грешникам немедленно собраться у той стены её зала, на которой висел огромный транспарант:  «В райские кущи — с чистой душой!»
Кто в этой огромной, таинственной конторе есть кто — с этим мы ещё не разобрались, и чтобы не усугубить своё положение, лучше сразу и беспрекословно выполнять даже малопонятные местные приказы и распоряжения. Покорно встаём в шеренгу, которую всё те же энергичные ребятки выстраивают под руководством какого-то типа. В руках у него — короткие вилы. Бутафория или кое-кто уже на Сортировочной имеет право пускать в ход легендарное оружие преисподней?
«Карабасов, председатель местного актива», — слышится среди нас шепоток.
Эх-ма, да тут, оказывается, и актив какой-то среди грешников существует! Эта суетливая шайка тоже отрабатывает какие-то льготы? У вожака — настоящая фамилия, или должностной псевдоним?
 Построив нас, Карабасов, демонстрируя для лучшего понимания его слов вилы, информирует:
— Сейчас перед вами с «Напутственным словом» выступит Чрезвычайный и Полномочный представитель Нижнего хозяйства. Строго-настрого предупреждаю: внимать каждой букве этого «Напутственного слова», раскрыв рты!
 Угрожающие интонации Карабасова и нервное напряжение от ожидания предстоящего события заставляют нас приоткрыть рты ещё до появления Чрезвычайного и Полномочного представителя Хозяина.
Кто-то, чтобы по неосторожности первым не загреметь в самые страшные места Нижнего хозяйства, поспешает обезопасить себя от нечаянного нарушения церемониального этикета предстоящей встречи:
  — Скажите, пожалуйста, господин Карабасов, а как нам следует обращаться к Чрезвычайному и Полномочному представителю, если он пожелает пообщаться с нами?
 — Обращаться к Чрезвычайному и Полномочному представителю следует только так — «Ваше Бабское превосходительство».
 Не ослышался? По недоумённым выражениям лиц Евгения Семёновича, Андрея и Николая понимаю: и они не меньше моего удивлены тем, кто выступит перед нами с «Напутственным словом».
Уголовники зашептались между собой: «Унизить лишний раз нас хотят…», — но громко выражать свои эмоции не посмели.
 «Превосходительство».  Припомнилась «Табель о рангах»: чины 1-го и 2-го классов — «Их высокопревосходительства», а просто «превосходительства» — это уже следующие два класса. Стало быть, не ахти какая шишка выступит перед нами с «Напутственным словом». Но и у «превосходительства» предполагается наличие какой-то породистости, воспитанности, а то и благородства.  К тому же — дама. Едва ли такой представитель Хозяина будет тыкать нам в нос кулаком и общаться с нами только по- матерному.
Это обстоятельство значительно уменьшило бы у нас стресс от ожидания предстоящей встречи, но Карабасов, делая угрожающие движения в нашу сторону вилами, всё больше накалял обстановку:
— Если кто-нибудь хоть шёпотом назовёт Чрезвычайного и Полномочного представителя «Чёрт-Бабой», тот без всякого собеседования первым же этапом будет отправлен на Котловую!
 Выходит, просто «баба» в этом мире не является уничижительным словцом, а вот на употребление «чёрта» наложено табу? Или это табу действует только при сношениях с представителями первых классов, а нижние чины преисподней, начиная где-то с тамошних коллежских асессоров, и на «чёрта» нисколько не обидятся?
Карабасов приказывает:
— Чтобы не случилось никаких конфузов, отрепетируем хором приветствие Чрезвычайному и Полномочному представителю: «Здравия желаем, Ваше Бабское превосходительство!»
 По взмаху руки с вилами Карабасова все мы негромко, вразнобой исполняем это приветствие: «Здравия желаем, Ваше Бабское превосходительство!»
 — Не сачковать, мать вашу! Громче, стройнее!
  Громче, слаженнее мы орём: «Здравия желаем, Ваше Бабское превосходительство!»
   Какой-то рядовой активист подбегает к Карабасову, докладывает ему что-то на ухо. Карабасов, встрепенувшись, приказывает:
— Смирно! Равнение налево!
Откуда-то слева появляется Их Бабское превосходительство.
Ни серой не пахнуло, ни напедикюренные копытца не застучали по гранитному полу Сортировочной, ни лакированные рожки не торчали из элегантной причёски. Человек. Женщина. Дама.
Вот она всё ближе.
Мгновенно вспоминаю все сотни фильмов, которые видел. На одежду какой из героинь этих фильмов похоже необычное одеяние Их Бабского превосходительства? Пожалуй, больше всего на форму укротительницы тигров. Дополняет эту похожесть стек в её руке. На одном из пальцев — перстень с большим котлообразным чёрным драгоценным камнем, в котором, постоянно меняя оттенки, жил своей жизнью яркий язычок пламени. Настолько своей, что иногда выпархивал из камня, летая рядом.
Когда на Земле говорят: «Женщина без возраста» — то просто отдают этим дань умению этой женщины скрыть, замаскировать свой возраст. Но уже через полторы секунды… ну, хорошо, пусть только через три — уже через три секунды возраст и такой женщины внимательный, поживший на белом свете человек определит с точностью до пяти лет. А вот тут… Сколько годков Их Бабскому превосходительству по земным меркам — этого даже самый зоркий из нас не смог бы определить. И как бы кто тут из нас ни был капризен в таких оценках, а не восхититься этой странной безвозрастной красотой Их Бабского превосходительства было невозможно.
 Взгляд спокойный, и в то же время понятно, что малейшее неповиновение будет пресекаться по  строгим законам циркового манежа.
Карабасов печатает строевой шаг и докладывает:
— Ваше Бабское превосходительство! Вновь прибывший контингент российских грешников для прослушивания Вашего "Напутственного слова" построен. Председатель актива Сортировочной — Карабасов.
Первым делом Их Бабское превосходительство негромко спросила у Карабасова:
— Уголовный элемент имеется?
— Как же без него, Ваше Бабское превосходительство. Всех мастей.
— Проинструктированы?
— Да, Ваше Бабское превосходительство, знают, как за базар ответят.
Получив уверения, что и от уголовников можно не ожидать неприятных сюрпризов в общении, Их Бабское превосходительство неспешно пошла перед нашим строем, с интересом рассматривая каждого из нас.  В поведении и мимике — ничего агрессивного, надменного, презрительного; ничего из арсенала свирепого служаки лагеря строгого режима, обходящего строй новой партии заключённых. Было совершенно излишним подкреплять уверенность Их Бабского превосходительства в абсолютном нашем послушании взятыми «на караул» вилами Карабасова, идущего с вытянутым подбородком на пару шагов сзади неё. Но, стало быть, этого требовал устоявшийся церемониал «Напутственного слова».
Пожалуй, к некоторым доходягам Их Бабское превосходительство испытывала даже сочувствие. 
И вот посланница Хозяина обобщает свои первые наблюдения:
— Вроде бы и мужички еще не очень старые, а уже у нас...
— А какой нынче мужичок в России, Ваше Бабское превосходительство, — ухмыляется Карабасов. — Вырождается там мужичок.
— А когда это, Карабасов, мужички были красой и гордостью России? Да никогда не были. Вот ее бабы... У России два счастья — её природные богатства и её бабы.  А мужички там — только для войн и ускоренного размножения после их завершения. Да и на это ускорение их надолго не хватает. Быстро выдыхаются, и, чтобы не позориться перед бабами, затевают следующую войну. 
Обойдя весь строй и возвратившись к его середине, Их Бабское превосходительство приветствует нас:
— Ну, здравствуйте, господа грешники!
Наверное, такой же насмешкой прозвучит у патологоанатома «Ну, здравствуйте, господа!», обращённое в начале дня к его рабочему материалу в мертвецкой. Но что делать — громко, старательно выкрикиваем:
— Здравия желаем, Ваше Бабское превосходительство!
 — Поздравляю вас с благополучным прибытием в потусторонний мир!
 Ещё одна издевательская насмешка? А неблагополучное — это какое? Когда прибываешь из канализационной трубы на Сортировочную утопленником? А хоть и обошлось без такого происшествия, то с чем тут поздравлять, если всем нам почти гарантировано попадание в преисподнюю.
Возникла неловкая пауза. Мы переглядываемся, не зная — как отвечать.
Один из грешников вышел на пару шагов из строя — Карабасов его мобилизовал для всяких непредвиденных случаев, или в таких ситуациях и так всегда найдётся охотник отметиться перед начальством?
— Рады стараться, Ваше Бабское превосходительство!
Заметив улыбку Их Бабского превосходительства, Карабасов вилами загоняет выскочку обратно в строй.
— Не успел отрепетировать, Карабасов? И почему все твои активисты — сплошь одни дураки?
 Карабасов, косвенно признавая, что выскочка дрессировался   им, обижен:
— Ну как же так, Ваше Бабское Превосходительство? Вы же сами не раз говорили, что любой активист просто по природе своей обязан быть дураком. И его основная обязанность в любых мирах — притеснять и запугивать умных, чтобы те не очень умничали.
— Ах, Карабасов-Карабасов, ну хоть бы одно исключение из этого правила ты как-нибудь отыскал, — пожурила верного служаку Чрезвычайный и Полномочный представитель Нижнего хозяйства, а потом приступила к своему «Напутственному слову»:               
— Ну, и как, душеньки вы наши, жилось вам на Земле-матушке? Впрочем, о чём я спрашиваю. Почти все вы только присутствовали там. А жить — это… А это и не понять тому, кто не жил по-настоящему. А потому и рассказывать об этом уже так же поздно, как, например, учить вас китайскому языку. Ни умение по-настоящему жить, ни китайский язык в Нижнем хозяйстве вам уже не пригодятся. Для вас теперь начинается то, что в популярной земной литературе красиво называется — "Жизнь после жизни" или «Жизнь после смерти». Не буду подвергать критическому разбору все работы такого рода, не стану лишать вас удовольствия, когда придёт время, сделать собственные выводы о том, что же это такое — жизнь после смерти. Скажу лишь, что жизнь эта будет для вас не сахар. Да вы и сами, конечно, об этом догадываетесь…
А вот это уже настоящий, а не подставной смельчак! Так рискнуть, встревая в «Напутственное слово» Чрезвычайного посла Хозяина:
— Разрешите обратиться, Ваше Бабское превосходительство?
Их Бабское Превосходительство, жестом останавливая метнувшегося к наглецу с вилами наперевес Карабасова, великодушна:
— Обращайтесь, душа моя, обращайтесь.
— Мы, конечно, догадываемся, что жизнь наша будет не сахар. Но неужели путь из Сортировочной лежит только в Нижнее хозяйство?
Внимательно присмотревшись к смельчаку, Их Бабское превосходительство ответила:
— Так если вы целую пригоршню смертных грехов в своей земной жизни совершили, то какие у вас могут быть сомнения на этот счёт? Да, как пить дать, попадёте именно в то хозяйство, которое я имею честь здесь представлять. И, скорее всего, — на одну из самых нижних его станций.
Каким образом Их Бабское превосходительство смогла заглянуть в душу задавшего вопрос? Или ей уже настучали всё про каждого из нас?
Смельчак не стал развивать свой вопрос; значит, если и не все смертные грехи имел за душой, то парочку самых увесистых успел совершить.
Видя благосклонное отношение Их Бабского превосходительства к нашему любопытству, и другие грешники набрались отваги задать ей свои вопросы.
— А вот если я, Ваше Бабское превосходительство, ни одного смертного греха не совершил, и других у меня — раз-два и обчёлся, то почему тогда всё равно окажусь в том хозяйстве… в том хозяйстве, которому выпала честь быть представленным здесь Вами?
Вначале Их Бабское превосходительство, указывая на задавшего вопрос, обратилась к предводителю активистов:
— Карабасов, возьми эту душеньку себе на заметку. С подхалимажом у неё уже сейчас всё в порядке, остальному научишь.
И только потом стала отвечать на заданный вопрос:
—  В списке оснований для отправки в Нижнее хозяйство сразу за смертными грехами идёт активная политическая деятельность на Земле… — и внимательно присмотревшись к будущему активисту, Их Бабское превосходительство спросила:
— Признавайтесь, голубчик, было?
 Вот как, оказывается, аукается активная политическая деятельность на Земле — сразу за смертными грехами идёт!
Но вопрошающий никак не соглашался это понимать:
— Да, признаю, партийным я был, Ваше Бабское превосходительство. Но членом не абы какой игрушечной партийки, которые штампуются только для придания выборам дутой многопартийности. Я был членом партии конкретных либерал-демократов — одной из самых известных и заметных в России партий. А по боевитости ей и вовсе нет равных.  Признаю и то, что даже в её руководящих органах состоял.
— Тогда, батенька, вам не стоит строить никаких иллюзий. Это те, кто всего лишь в каком-нибудь партийном планктоне всё время бултыхался — вот те могут попасть куда-нибудь повыше в Нижнем хозяйстве. И даже на станцию Ура. А при примерном там поведении, да при наличии у них солидного пакета смягчающих обстоятельств, эта партийная мелочишка даже на апелляцию вправе подавать. А вот руководящим партийным работникам… Карабасов, продолжи, пожалуйста. Я, как ты знаешь, не люблю резких слов и выражений.
Карабасов с удовольствием продолжил:
— А вот руководящим партийным работникам — тем уже никакие справки, слёзы и сопли не помогут! Тем мотать свой вечный срок придётся без всяких УДО и послаблений режима.
— А уж тем, которые из самых боевых партий… — возвратилась к своему объяснению Их Бабское превосходительство. — Как вы сказали — конкретный либерал-демократ? Наслышаны-наслышаны — да, очень шумливая, драчливая и скандалёзная группировка. Так что могу уже сейчас уверенно сказать вам: «Добро пожаловать в самые нижние отделения нашего хозяйства!» Там вам будет привычно. Там не соскучишься. Там всегда такие крики и вопли — заслушаешься! С позволения Хозяина там иногда даже интереснейшие соревнования проводятся — кто кого перекричит-перевопит. И хотя на Земле вы прошли хорошую школу, не надейтесь, что и у нас вы сразу окажетесь в призёрах. Такая дикая конкуренция — вам будет очень нелегко выделиться в этом хоре.
А ведь, похоже, действительно боевой мужик этот конкретный либерал-демократ — страшный приговор, вынесенный в издевательски-ироничной форме, не лишил его способности продолжать эту тему:
— Почему же такая строгость по отношению к нам, партийным деятелям, Ваше Бабское превосходительство? Ведь для народа старались…
— А потому, душа моя, что руководство любой политической партии — это, по определению...  Карабасов, доложи нам, пожалуйста, со свойственным тебе выражением, как звучит это адаптированное для такой публики определение. Мне такая редактура всегда казалась громоздким и сучковатым канцеляризмом, но для россиян, которые такой стиль впитывают с молоком матери, так будет даже понятней.
Карабасов, выгнув грудь и вытаращив глаза, заученно, с выражением докладывает:
— «Создатели любой политической партии — это всегда шайка прохвостов без определённого рода занятий.  Как и все прочие шайки, политические партии тоже создаются с корыстными целями. Но если корысть шайки грабителей — это непосредственный грабёж граждан, то корысть политических шаек — тот же грабёж, только через захват над гражданами политической власти.   Поэтому руководство любой политической партии, стремящееся к захвату власти и, тем более, уже захватившее её — это всегда шайка грабителей своего собственного народа, место которой на самых нижних уровнях Нижнего хозяйства».
Эвон, какие сложные синтаксические конструкции приходится зубрить Карабасову. Продекламировав заученное, он попросил:
— Ваше Бабское превосходительство, могу я кое-что и от себя добавить? Не адаптированное.
— Знаю я твои добавки: такого страху на этих бедолаг нагонишь, да ещё таким зверским языком! Нет, чтобы хоть чем-то обнадёжить их. И ты о примечании позабыл.
Карабасов исправляется:
— Примечание: «Даже если бы политическую партию создали одни праведники, то через какое-то время в её руководстве останутся только отпетые грешники. Или в результате перерождения, или в результате замещения. Причём, в радикальных партиях замещение почти всегда будет насильственным».
Беззлобное отношение Полномочного представителя Нижнего хозяйства к нашему контингенту всё больше располагало и других грешников подключиться к общению. Лёгким, доброжелательным кивком счастливчику давалось разрешение.
— Ваше Бабское превосходительство, скажите, пожалуйста, а кого опускали ниже — видных революционеров или крупных мошенников?
— Да что вы, как можно сравнивать тех и других! — удивилась вопросу Их Бабское превосходительство. — В кондуите грешников видные революционеры идут вместе с теми, кто умудрился совершить на Земле все семь смертных грехов. Даже те, кто совершил только шесть — и те уже считаются меньшими грешниками, чем видные революционеры, я уж не говорю о их вождях. Вожди… Но не будем об ужасах, ещё не время.   А мошенники… Что бы там ни говорили, а мошенники — это всегда народ с творческой жилкой. А это ценится в любых мирах. Вот и здесь, на собеседованиях, к народу с творческой жилкой проявляют большую, чем к другим грешникам, симпатию и снисходительность. Даже самых отъявленных и беспринципных, но талантливых мошенников редко опускают, например, на Котловую. Да и какой зачастую толк от такого приговора? Он порождает у них и вовсе феноменальные творческие способности. Бывает, что на той же Котловой вместо этих пройдох кто-нибудь из обслуживающего персонала в котле сидит.  Да-да, и такие гении среди мошенников встречаются.
Что ещё за обслуживающий персонал у котлов с кипящей водой или смолой может быть, кроме чертей? Это что же — на Котловой мошенники-гении и с чертями на такое вот «посидеть за меня в котле» играют, и частенько их обыгрывают? А порой, наверное, и сами умудряются на должности «обслуживающего персонала» устроиться.
  Было заметно, как облегчённо вздохнул тот, кто задал вопрос про мошенников. И не только он. Похоже, для многих стоящих в нашем строю этот вопрос был актуальнейшим. Но на Котловую никто из них, конечно, не хотел бы попасть. Как заранее понять, настолько ли ты выдающийся плут, чтобы обыграть в карты и хотя бы на время посадить в свой котёл кого-нибудь из «обслуживающего персонала».
Кто-то, сгорая от нетерпения, даже выскочил из строя, чтобы задать свой вопрос — и тут же Карабасов зло кольнул его своими вилами. Пострадавший вскрикнул от боли.
— Да, господа, — сочувственно заметила Их Бабское превосходительство. —Боль — это теперь единственное телесное чувство, которое вы будете испытывать.  И никакой другой физиологии. Пить, есть душе не надо, а значит… Ну-ка, Карабасов, как ты обычно формулируешь физиологический вывод из этого — не хочу сбиваться на моветон.
Под льстивый гогот других активистов Карабасов формулирует своё видение потусторонней физиологии:
— А значит, и горшок душе не нужен! 
Кто-то из заднего ряда, чтобы не попадаться на глаза Карабасову, выкрикнул:
— Ваше Бабское превосходительство, а как же душа может испытывать физическую боль? 
 Их Бабское превосходительство самым разлюбезным тоном объясняет:
— Теперь это у вас — фантомные ощущения. Такое, как вы знаете, бывает и на Земле — например, после удаления зуба или ампутации конечностей. Но по своей остроте эти фантомные ощущения нисколько не будут проигрывать вашим ощущениям боли на Земле. Они даже будут выигрывать с огромным преимуществом.
Только этого преимущества нам теперь не хватало.
Вопрос дрожащим голосом из того же заднего ряда:
— Ваше Бабское превосходительство! А эти фантомные ощущения боли — они навсегда у нас останутся? Ведь на Земле фантомные боли после удаления зуба и ампутаций со временем проходят.
По-моему, глуповатый вопрос, что и подтвердил ответ Их Бабского превосходительства:
 — Странно, что можно сомневаться в этом. Разумеется, они останутся у вас навечно.  Жизнь на Земле показала, что душа ваша болеть должным образом не может. Поэтому в Нижнем Хозяйстве за нее вечно придется отдуваться… И опять не хочется переходить на моветон. Карабасов, какой фантомной части тела чаще всего приходится отдуваться за грехи хозяина?
— Заднице! — счастливый от своей востребованности, докладывает Карабасов.
 — Вот! – продолжает Их Бабское превосходительство. —  А как же вы ей, родимой, прикажете отдуваться, если она не будет чувствовать, что ее поджаривают?
Да, на Сортировочной ещё никого не поджаривают, здесь к настоящим мучениям только готовят. Готовят таким вот «Напутственным словом», таким вот издевательским стилем общения с нашим грешным братом. Издевательский тон у Их Бабского превосходительства; издевательские повадки у Карабасова и его своры; издевательский транспарант с призывом прибыть в райские кущи с чистой совестью…
И рано или поздно этот вопрос должен был кто-то задать:
— Ваше Бабское превосходительство! Если практически никто из нас не попадёт из Сортировочной в рай, то зачем же здесь тогда этот транспарант висит? 
        Их Бабское превосходительство даже обрадовалась этому вопросу:
— В этот раз и сама не удержусь от моветона — уж больно смачное словцо представился случай произнести. Для блезира, душа моя, висит этот транспарант. Исключительно для блезира. В общественных местах без блезира никак нельзя. Что-нибудь оптимистическое или нравоучительное в общественных местах обязательно должно торчать перед глазами. Так уж повелось — хоть на этом свете, хоть на том.
 Тут же кем-то озвучивается наше общее раздражение:
— Хоть бы уж в самой преисподней без всякого блезиру обошлось...
— А вот это ваше пожелание, господа, обязательно сбудется. Такие ностальгические мотивы   только на стенах Сортировочной ещё присутствуют. А в Нижнем Хозяйстве — там уже никакого блезира.  Да и сами посудите: когда ваша… Эту вашу самую задействованную жертвенную часть тела только что называл Карабасов. Так вот, как только она коснётся кипящего на сковороде маслица… И тут обойдёмся без излишнего натурализма и скажем так: как только она окажется в этом щекотливом положении— разве вам будет до разглядывания всяких там лозунгов и призывов? Да хоть в гектары величиной такие транспаранты будут торчать перед вашими глазами, вы на них никакого внимания обращать не будете.
Карабасов, ухмыляясь, шепчет что-то на ухо Их Бабского превосходительства.
— И, как правильно подсказывает Карабасов… Нет, голубчик, вот это ты, пожалуйста, сам   скажи, но постарайся сказать на ещё нормативном языке.
 В самых строгих границах нормативного языка Карабасов всё-таки не смог удержаться:
— В таком щекотливом положении вас и самая крутая порнуха не заинтересует.
Рядовой актив так дружно и громко заржал, что Их Бабское превосходительство пресекла тему в свойственном ей стиле:   
— Ну, хватит об искусстве! Даже о тех его видах, которые Карабасов считает самыми высокими и востребованными. Не оно — главный пункт моего «Напутственного слова». А главный его пункт такой: в Нижнем хозяйстве — никакой политики!
Кто-то тут же спросил:
— А разве поведение грешников на станции Ура — это не политика?
— Ходить вокруг трибуны и громко вопить «Ура!» — это только первые десять лет похоже на политику. А потом становится понятно, что это наказание. И очень серьёзное наказание, как убедятся те из вас, кто попадёт на станцию Ура. Кое-кто даже пониже будет просить его опустить… Итак, повторяю — никакой политики, особенно той, что приравнена к уголовным мастям. Как вы понимаете, мы располагаем огромным и разнообразным инструментарием для самых жёстких наказаний нарушителям этого категорического запрета.
Чего уж там, понятно: в Нижнем хозяйстве может быть только одна политика — Хозяина.
А это, наверное, ещё один кандидат в активисты:
— Ваше Бабское превосходительство, а как быть, если кто-нибудь станет приставать к нам с политическими предложениями, или если мы сами заметим где-то политическую активность?
—  Как только к вам подошли с такими предложениями, или вы сами заметили где-то политическую возню — бегом в Стуковую!
 Интересно, у всех чинов третьего и четвёртого класса Нижнего хозяйства такие же жандармские функции, как у Их Бабского превосходительства? Впрочем, разве могут быть другие функции в Нижнем хозяйстве даже у чинов первых двух классов, у Их высокопревосходительств?
Но ведь и жандармы бывают яркими, интересными личностями, что и доказала Их Бабское превосходительство. И я решил, что никогда не прощу себе, если не дерзну пообщаться с такой личностью, да ещё с такой красавицей.
— Ваше Бабское превосходительство, а реинкарнация — такое в Нижнем хозяйстве возможно?
 И в таком незавидном положении, как моё, можно, оказывается, испытывать какие-то крохи радости, потому что мой вопрос был принят, а в ответе Их Бабского превосходительства на этот раз не было ничего ироничного, издевательского:
— Да, заявку на реинкарнацию подавать можно. Но только с самых верхних станций Нижнего хозяйства и только в прошлое.  Иногда такая заявка удовлетворяется.  Но в какую историческую эпоху они попадут, и кем им придётся там стать — об этом заявители никогда не информируются. И подавая свои заявки на реинкарнацию, все добровольцы об этом знают. Должна сказать, что их, добровольцев на такой кульбит, очень мало.
Николай, набравшись смелости, задал напрашивающийся вопрос:
— Ваше Бабское превосходительство, а почему так мало добровольцев на реинкарнацию?
— А это объясняется набором её вариантов. Мы не можем позволить такому добровольцу улучшить своё положение, переместившись из преисподней в земной мир. Это могло бы заметно подмочить нашу безупречную карательную репутацию. Карабасов, приведи-ка нам примеры реинкарнации. Но не приукрашивай их своими извращёнными художественными блёстками. Все они и сами по себе достаточно хороши.
 Карабасов выполняет распоряжение:
— Вот, например, кем можно стать в результате  реинкарнации из Нижнего хозяйства:  младшим  подтиральщиком задницы фараона, и однажды быть скормленным крокодилам за то, что плохо подтёр; или стать битым каждый день кнутом чёрным рабом на хлопковой плантации Алабамы, и однажды быть сожжённым на костре по несправедливому обвинению суда Линча; или, например,  попасть в жадные до работы руки сотрудников киевского чека — и тогда вам  покажется завидной и судьба съеденного крокодилом подтиральщика фараоновой задницы, и сожжённого негра в Алабаме...
Говоря о жадных до работы руках чекистов, Карабасов потёр свои ладони.
Он привёл ещё несколько похожих примеров реинкарнации, а Их Бабское превосходительство подвела им итог:
—Я, душеньки вы мои, повторю, чтобы вы потом не роптали: реинкарнация происходит, как выражается Карабасов, «в тёмную». В какое прошлое историческое время попадёт доброволец, и кем он будет возрождён на Земле — об этом ему не сообщается.
Так вот почему желающих дёрнуть посредством реинкарнации из преисподней обратно в земной мир почти нет! То-то я заметил, что на Сортировочной среди её старожилов если порой и обсуждается вопрос о реинкарнации, то очень вяло и очень скоро завершается. Оно и понятно: не лучше ли, например, орать себе и орать «Ура!» на одноимённой станции? Ну, врежут тебе порой дубинкой за то, что орал не во весь голос, или транспарант с тем же «Ура!» опустил ниже дозволенного, или Перст Указующий пожирал глазами не с должной ретивостью, — так ведь дубинка всё-таки не крокодил, не костёр и не кованый чекистский сапог. Да и куда ты ещё в Нижнем хозяйстве попадёшь после того, как тебя сожрёт крокодил, или забьют сапогами насмерть жадные до такой работёнки чекисты — не ниже ли той станции, с которой подавал заявку на реинкарнацию?
Я первым задал вопрос про реинкарнацию, рискну и продолжить эту интереснейшую тему:
— Ваше Бабское превосходительство, а как же можно отправить кого-то точно в предназначенное для него реинкарнацией время и место?  Какова техника такого, как вы изволили выразиться, кульбита?
 Рискнуть ещё больше? Рискну:
— Не бывает промахов? Его реинкарнировали в восемнадцатый век клянчить на церковной паперти корки хлеба в самом завалященьком царстве-государстве, а он стал заведующим обувным отделом крупного советского универмага в эпоху развитого социализма, и как сыр в масле катается.
Ни Карабасов не метнулся ко мне, ни посланницей Хозяина не был никак наказан за игривость языка. Её Бабское превосходительство лишь внимательно посмотрела на меня, как бы оценивая мой интеллектуальный уровень.
— Для любых серьёзных объяснений любых серьёзных событий во всех мирах и временах приходится обращаться к царице наук —математике. Как у вас с этим?
— И в классе был одним из первых по математике, а когда пришло время служить в армии, стал там старшим артиллерийским вычислителем части.  Одна из самых, не побоюсь этого слова, математических армейских специальностей.
Ишь, как осмелел от благосклонного к себе отношения, даже расхвастался. Влетит?
— Могли рассчитать, как пальнуть из пушки, чтобы хоть с десятого раза не промахнуться по сараю? Да, и это, конечно, тоже математика. Но для запуска механизма возврата в точные координаты прошлого требуются математика и математики другого уровня. Давайте, душа моя, на одном примере выясним, будут ли вам понятны мои объяснения, надо ли мне к ним приступать. Вот если я дам вам сейчас точные небесные координаты кометы Темпеля и законы её движения — сможете вы, считая в уме, уже через три минуты сказать, какие координаты были у неё  127 лет, 4 месяца, 8 дней, 13 часов, 51 минуту и 26 секунд тому назад?
Ни один вопрос, ни в той, ни в этой жизни, не потребовал от меня меньшего времени для ответа:
— Нет, Ваше Бабское превосходительство, не смогу. Я необратимо свихнусь только от попытки приступить к этим расчётам.
— Похвальная самооценка. Мне бы очень не хотелось, чтобы на собеседование вы явились, пуская пузыри изо рта.
— Мне бы, Ваше Бабское превосходительство, тоже очень не хотелось такой инвалидности. Пусть даже она и предоставит какие-то режимные поблажки в Нижнем хозяйстве.
— Тогда просто поверьте, что из Нижнего хозяйства не по сараям из пушек лупят, математический аппарат и математики здесь другого уровня, и поэтому душенька, рискнувшая реинкарнироваться, с первой попытки попадёт точно в предназначенное ей место и время.
Если и влетело за хвастовство, то очень гуманно.
Смотрю на Карабасова — нет, не стоит рисковать задавать ещё один свой вопрос. Можно тут же испытать фантомную боль от укола его вил.  Он на всех уже задавших свои вопросы волком смотрит.
А ведь сколько ещё интереснейших вопросов напрашивалось. Например, а что происходит с полом при реинкарнации? Точно остаётся прежний, точно меняется на противоположный, или чёрт его знает в буквальном смысле, что при реинкарнации происходит с полом.
 Их Бабское превосходительство возвратилась к строжайшему запрету на политическую деятельность, всё чаще предоставляя возможность Карабасову вставлять свои реплики, в которых границы нормативной речи всё сильнее трещали по швам.

…Когда Их Бабское превосходительство, завершив своё «Напутственное слово», ушла от нас по своим таинственным делам, Карабасов разрешил нам разойтись, а тем, кто решил записаться в активисты, следовать за ним. И тут! Хотя, можно ли было считать этот поступок Николая такой уж неожиданностью? Разве не мелькнула хоть на мгновение и у меня, и у Андрея, а, возможно, даже у генерала Караева мыслишка поступить так же, как он — записаться в активисты, чтобы как можно дольше оставаться на Сортировочной.
Так в нашей компании стало на одну душеньку меньше.
Оставшись втроём и зло порассуждав о присущей профессии журналиста продажности, мы поделились мыслями о возможном гендерном составе высших чинов Нижнего хозяйства. Вдохновлённый своим кратким общением с Их Бабским превосходительством, очень впечатлённый и ею, и её «Напутственным словом», я сделал громовое предположение:
— А Хозяин ли — первое лицо в Нижнем хозяйстве?
Но вот Андрей не очень-то и удивился:
— Хочешь сказать, что первым лицом может быть и Хозяйка? Действительно, а почему бы и нет, — не исключал он такой возможности. — Вот и на Земле бабы забирают себе всё больше власти. Если и дальше так дело пойдёт, то скоро у руля всех государств только они и будут стоять.
 Евгений Семёнович считал это явление на Земле временным:
— Такое возможно только при относительно спокойной международной обстановке. А как только появятся первые признаки хорошенькой мировой заварушки, они сами уступят мужчинам всю свою власть и вспомнят о детях, церкви и кухне.
       — Да, трудно представить, что женщина нажмёт на красную кнопку в своём ядерном чемоданчике, — согласился с генералом я.
       — Но, может, потому и нажмёт, что не будет понимать всех последствий этого, — Андрей относился к бабам у власти подозрительней, чем мы с генералом Караевым.
     Пришли к выводу, что в аду, по определению, никогда не может быть спокойной обстановки и поэтому первое лицо в Нижнем хозяйстве — всё-таки Хозяин. А вот каков гендерный расклад среди его ближайшей свиты и в администрации преисподней — это как знать.  Учитывая насыщенность этого хорошо отапливаемого местечка котлами да сковородками, его ведь и большой кухней можно назвать. А кому хозяйничать на кухне, как ни бабам?
       Ладно, ещё увидим, кто действительно хозяйничает на адской кухне.

…По мере продвижения очереди к окошку регистратуры, наша поредевшая компания всё больше осваивалась на Сортировочной. Спокойные, без наклонностей к повышенным тонам и скандалам — мы были желанными собеседниками для желающих пообщаться.
Как-то к нам подошёл один словоохотливый дядечка, намного дольше нас обитающий на Сортировочной. Мы уже не раз видели его живо беседующим в других компаниях. Преисполненный всяческой информации, в этот раз он решил поделиться ею с нами.
  Подойдя, он сразу игриво предложил нам то, что, вероятно, не раз предлагал и другим:
— А спорим, господа, среди вас обязательно отыщутся мои бывшие однопартийцы? Члены какой партии есть среди вас?
  — Ну, я был членом коммунистической партии, — нехотя ответил Евгений Семёнович; ему не понравилось такое панибратство, и он вначале даже демонстративно отвернулся от нашего нового собеседника.
— Был-был! И коммунистом я был. А после того, как эта партия деградировала, хотите   верьте, хотите   нет, членом ещё нескольких партий успел побывать. А всего — семи. Да-да, семи! С каждым разом одна либеральней другой были эти партии.
Было заметно, что Евгению Семёновичу походя и небрежно упомянутая «деградация» резанула слух, но, по нашему общему обыкновению, скандала устраивать он не стал.
— Может быть, и членом партии любителей пива успели побывать? — припоминал я самые курьёзные политические сборища щедрых на таковые 90-х годов.
— Успел-успел! — радостно воскликнул наш собеседник. — А потом — и членом партии любителей отечественного пива, которая откололась от основной части партии. Кстати, едва ли были в то время более непримиримые политические враги, чем эти две партии.
— Эх-ма! — усмехнулся   Андрей. — Что это вас так качало?
  — Да, шарахался из стороны в сторону. Как и многие другие был опьянен политической свободой, — но патриот отечественного пива тут же пренебрежительно махнул рукой:
     — А-аа, партии! Одно название. Дискуссионные клубы, говорильни, а не партии настоящие. Никакой дисциплины. Кто в лес, кто по дрова. Таким партиям никогда не быть во власти. Так, мельтешат для выборного фона, да вожаков своих придурковатых пиарят. Всё-таки, что бы там ни говорили, а коммунисты прошлых времён, коммунисты большевистской масти — вот это да, вот это настоящая была партия!
     Вижу, что Евгению Семёновичу совсем не хочется говорить на эту тему. Поговорю-ка тогда я:
    — Это верно, что-то, а дисциплинка у коммунистов большевистской масти была во главе угла. Все партийные директивы — строгий закон. Если партия прикажет, каждый ее член обязан быть готовым на все. Хоть кишки кому-нибудь выпустить. Даже другому члену коммунистической партии…
  Андрей усмехнулся моим комплиментам дисциплинке у коммунистов большевистской масти, а Евгений Семёнович очень укоризненно посмотрел на меня, но ничего не сказал.
— Да, что касается строгости — тут у коммунистов старой закалки были крепкие традиции, — охотно поддакнул господин, побывавший членом семи партий. — Отстаивая свои принципы, они ни чужих, ни своих не жалели. А в тех, в которых я потом побывал… Что вы! Какие там кишки? Прикажет партия одному своему члену всего лишь прилюдно плюнуть в лицо другому ее члену — и то дискуссия на полгода развернется. За это время и плевать-то расхочется. Поэтому и умирают такие партии. Без строгой дисциплины такие отмирания неизбежны. А строгость и дисциплину любой партии придаёт вождь. Проверено, если нет у партии настоящего вождя — не будет и дисциплины. У наших, российских, либералов во все времена не было ни настоящего вождя, ни настоящей дисциплины. Поэтому они и проиграли власть большевикам в 1917 году. Нет, чтобы отправить на вечную каторгу, а ещё лучше на виселицу жалкую кучку лживых горлопанов, так и страну отдали им на убой, и сами потом под нож пошли.
Из этого страстного меморандума стало понятно, что к окончанию его земной жизни нашему собеседнику были симпатичней даже совершенно карикатурные партийки с их полностью разваленной дисциплиной, чем та, в которой по приказу партии любому могли выпустить кишки.
Этот словоохотливый и компанейский дядя наверняка нахватался уже намного больше нашего о житье-бытье в Нижнем хозяйстве, попросим его поделиться с нами слухами.
— Кстати, о вождях. Вы не знаете хоть что-нибудь о судьбе большевистских вождей в Нижнем Хозяйстве? Ведь не в рай же они попадали, — не сомневался я.
    — Да что вы, какой там рай! Главные вожди из большевистской банды   сразу попадали к Хозяину на огонёк. Такое же внимание Хозяин уделяет только самым отмороженным головорезам, экстрасенсам, да ещё физикам-теоретикам.
   Почему Хозяин уделяет своё особое внимание самым известным упырям-большевикам, другим душегубам и экстрасенсам — это понятно, и те и другие заслужили такое внимание. А вот почему физики-теоретики попали в эту компанию?
Больше всех удивился Андрей, который, как и все мы, с большим почтением относился к физикам-теоретикам и никак не мог предположить, что они считаются большими грешниками, чем гаишники:
— А почему физикам-теоретикам тоже по самому высшему разряду в Нижнем хозяйстве достаётся? Они-то чем так нагрешили?
      — А тем, что упорно подбираются к началу всех начал. А это для человечества — самая большая опасность. Дойдёт какой-нибудь такой учёный до окончательного понимания этого начала, подготовит необходимый материал и аппаратуру, чтобы воспроизвести его, нажмёт на рубильник, а что из этого получится? Хотя про физиков — это, возможно, и анекдот.
А ведь, может быть, и не анекдот? Делишки физиков-теоретиков всегда чреваты самыми серьёзными последствиями. Они ведь, если дойдут до понимания начала всех начал, если придумают необходимую аппаратуру с рубильником для запуска этого начала, то смогут ли удержаться от желания однажды нажать на этот рубильник? Или, ещё хуже, доверят его кому-нибудь из вождей, у которых всегда руки чешутся — как бы нажать на какой-нибудь курок, красную кнопку или врубить такой вот рубильник. Вот тебе и аварийный  Большой взрыв. Тут не только шляпы со всех голов во вселенной сдует…
Стараясь обойтись без всяких интонаций, Евгений Семёнович спросил:
— А вы не знаете, что конкретно Хозяин с вождями проделывает?
— Что он конкретно с ними проделывает — неизвестно, но что-то такое, чему до сих пор и названия никто не может предложить. К примеру, даже самые громкие вопли грешников на Котловой уже на Придорожной почти не слышны. А вот страшный вой вождей, с которыми периодически проводит какие-то процедуры Хозяин, — так тот вой  не только на станции Ура хорошо слышен, но даже до Сортировочной порой доносится, и тут все холодеют и замирают от этого жуткого завывания. Даже регистрация на это время прекращается.
— А почему эти процедуры с вождями Хозяин проводит только время от времени? — удивился я.
 Да и как это может не удивить.  По-моему, паханы большевиков должны выть в преисподней без всякого перерыва. А если этот вой мешает нормальному функционированию Сортировочной, то можно ведь поставить какую-то заглушку в лифтовую шахту ниже Котловой.
Рассказчик пояснил, что перерывы в диком вое вождей объясняются отнюдь не перекурами или гуманностью Хозяина.
— … Отвыв в очередной раз «на огоньке» у Хозяина, вожди возвращаются на станцию Светлое будущее, сгорающие от желания отыграться на ком-нибудь.
Вот! Вот, наконец, хоть какое-то предметное упоминание о самой нижней, самой таинственной станции преисподней. Не упустить, не отпускать от себя такого информированного рассказчика.
Тороплюсь задать следующий вопрос:
— А зачем Хозяин каждый раз после такой экзекуции вождей отправляет их на станцию Светлое будущее? В качестве кого они там пребывают?
— В качестве вождей.
— Как?! Вожди и в Нижнем хозяйстве остаются вождями?
— Да, большевистские вожди и в преисподней вожди. Но только вот там — на станции Светлое будущее.  Все они только там и собраны. Поговаривают, что эта станция и была создана Хозяином специально под них. Тоже ведь творец. И ему интересно проводить у себя всякие эксперименты.  А до Светлого будущего самой нижней станцией была Котловая.
—  Так скажите же наконец, что же всё-таки творится на станции Светлое будущее? — позабыв, где он находится, по-генеральски требовательно спросил Евгений Семёнович.
—  Вот что там конкретно творится — мне этого до сих пор так и не удалось разузнать, хотя всё время и ношусь по Сортировочной, как угорелый. Но раз станция Светлое будущее расположена даже ниже Котловой, значит, там происходит что-то такое! 
Для убедительности, кроме необходимой интонации, «что-то такое!» было усилено закатыванием глаз на лоб и соответствующей мимикой.
 Не упустить, не упустить нашего информатора раньше времени! Спрашиваю:
— А кто здесь, на Сортировочной, более других осведомлён в этом вопросе?
— Об этом у коммунистов надо спрашивать. Между ними ходят какие-то слухи о том, что там конкретно творится. Меня они на свои партсобрания, как ренегата, не приглашают, а вот к вам, — он указал на Евгения Семёновича, — к вам обязательно подойдут.  У них-то вы уже наверняка зарегистрированы.
…Когда любитель пива и разговоров, заметив невдалеке свеженькую, только что сколоченную компанию, метнулся к ней, Андрей, не смущаясь Евгения Семёновича, удивлённо воскликнул:
— Эх-ма, да у коммунистов, оказывается, даже на этом свете продолжается кипучая политическая жизнь.  Никаких «Напутственных слов» не страшатся.
Я удивлён не был:
— Так это вам не карикатурная партия любителей пива, на членов которой только цыкни — и они разбегутся кто куда. Настоящие коммунисты, коммунисты большевистской школы, так легко своими принципами не поступаются. Потому и регулярные собрания здесь проводят. Возможно, и партвзносы в какой-то форме собирают. Например, раз в месяц надо взасос облобызать председателя местного парткома, если, конечно, здесь сохраняется такое фантомное ощущение — «взасос». И всё-таки, надеемся, наш Евгений Семёнович проигнорирует вызов на местное партсобрание.
 Я ошибся — генерал Караев был, оказывается, как раз из тех коммунистов, которые не поступаются принципами:
— Пригласят — обязательно пойду.
— А если это будет иметь очень серьёзные последствия на собеседовании? — спросил я.
— Да, хоть какие будут последствия, а убеждённым коммунистом себя считать никогда не перестану! — твёрдо ответил генерал.
Меня такая твёрдость почти убедила, а вот Андрей отнёсся к ней скептически:
— Ну-ну…

…Я и Евгений Семёнович быстро прошли регистрацию, и стали ожидать вызова на собеседование.
   А вот Андрей простоял у окошка регистрации дольше нашего.
— Что это с вами так долго? — спросил я. — Какие-то анкетные данные потребовали уточнений?
— Напротив, как только выяснили, что я гаишник — больше никаких вопросов. Остальное время заняло оформление на ближайший этап в Нижнее хозяйство.
— Значит, собеседования с вами действительно не будет, — как-то без определённого выражения сказал генерал Караев;  он  так и не решил, как было бы лучше для Андрея.
А я считал, что для гаишника и не может быть ничего лучше:
— Как и предполагалось, на Придорожную опустят?
— Да.
— Так это же замечательно! Всё-таки есть шанс как-нибудь прорваться на Сортировочную и подать там апелляцию.
Тогда и Евгений Семёнович присоединился к моим похлопываниям Андрея по плечу и попыткам изобразить радость за него. 
Но сам Андрей вовсе не излучал никакой радости. Вроде бы всё с ним произошло, как и предполагалось, но он-то, конечно, надеялся, что у него получится убедить бюрократов в регистратуре в необходимости провести собеседование и с ним. А на собеседование ему удастся  убедить тамошнюю комиссию в том, что некоторых профессиональных грехов на Земле никак не избежать, если ты хочешь оставаться кормильцем семьи; что он глубоко  раскаивается в своих грехах, вырвет с корнем из души всю скверну и сможет стать достойным обитателем  Верхнего хозяйства, или, хотя бы, станции Ура. Нет, оказывается, для гаишников с более чем полугодовым стажем действительно всё очень строго — никаких собеседований.
 
…Этапы в   Нижнее хозяйство формировались быстро, чётко. Андрею не пришлось долго ждать своей отправки. Я и генерал Караев, до собеседования — безконвойные души, пошли провожать его.
Подача откуда-то снизу лифта, на котором с Сортировочной опускают этапы в Нижнее хозяйство, сопровождалась, по первому ощущению, жуткой какофонией — всё нарастающей по громкости, составленной из скрежета, скрипа, лязга, тягостного стона то ли каких-то строп, готовых вот-вот лопнуть, а то ли истязаемых душ с нижних уровней, которых и истязали специально для этого.  Но, прислушаешься — нет, это не какофония. В этой своеобразной музыке явственно угадывалась какая-то осмысленная трагическая торжественность. Реквием, специально сочинённый каким-то гениальным композитором к отправке этапов в Нижнее хозяйство? И не самим ли Хозяином сочинённый, который и тут гений? 
 В кинохронике и на фотографиях мне доводилось видывать шахтёрскую клеть, в которой доставляют к месту долбёжки угля отчаянных подземных работяг. Этот лифт оказался намного больше. Больше, чем вагон. Весь этап построили перед ним по группам, в зависимости от станции назначения.  Большая его часть направлялась на станцию Ура. Меньшее число грешников, но тоже немало, будут, как и Андрей, опущены на Придорожную. Как много земных грехов, оказывается, так или иначе, связано с различными дорогами.
После переклички началось прощание. Мы уже знали, что среди провожающих будут не только такие же, как мы с генералом Караевым, временные обитатели Сортировочной. По незыблемому, вечному ритуалу, к моменту отправки очередного этапа в преисподнюю сюда из Верхнего хозяйства слетались ближайшие родственники этапируемых. Слетались для последнего с ними свидания. Из этого можно было заключить, что между Верхним и Нижним хозяйствами всё-таки существуют какие-то линии связи, раз имеется и соблюдается договор о такой гуманной процедуре.
Вот и рядом с Андреем, невесть каким образом, оказалась его родня. Какие же они все румяные, моложавые, по-спортивному подтянутые, и даже в этой обстановке с горящими азартом жить глазами! Но никаких крыльев за спиной, арф в руках, нимбов на голове, только ослепительные белые одежды на них. Это что же — вовсе нет перечисленных вещиц в Верхнем хозяйстве, или на время таких свиданий  родственники сдают свои райские атрибуты на проходной рая, чтобы в Нижнем хозяйстве ещё более не подчёркивать трагическую разницу в положение провожающих и провожаемых?
Прощания у лифта проходило чинно, тихо, пока карабасовские ребятки не приволокли к лифту ещё одного грешника. Вероятно, его, проигнорировавшего вызов на этап, пришлось отлавливать в каких-то потаённых уголках Сортировочной. Он отчаянно упирался.
Все мы сразу узнали его. Заметной политической фигурой был на Земле. Штатный трибун одной из партий. Напирал на работу с молодёжью. Сочинял и озвучивал пламенные призывы выходить на уличные политические протесты даже школьникам. У кого как, а вот у меня ни один из политических призывов не вызывал такого отторжения, как такой вот. Человеческий молодняк, как и любой другой молодняк в живой природе, не должен вмешиваться в разборки взрослых особей — это будет грубейшим нарушением основных законов природы. Чтобы порываться что-то исправить, это «что-то» надо пережить и осознать — таков один из этих законов. А молодняку дай-то бог пережить без происшествий свои извечные проблемы — почему так быстро заканчиваются родительские деньги, и почему так скоро увядает очередная любовь до гроба.
Его тащили к той очень малочисленной группе этапа, которая опускалась на Котловую, и энергичным рукоприкладством принуждали не сопротивляться.
 Вот тут мне очень захотелось быть среди карабасовских активистов, чтобы тоже иметь возможность дать пинка этому пламенному трибуну. Да, Котловая — это правильный адресок не только для него, но и для всех прочих пламенных политических трибунов. Пользы от этих, хоть товарищей, хоть господ — никакой, а вреда — порой на годы и десятилетия. Потому что основная задача пламенных политических трибунов всех времен и народов — собирать толпы и взвинчивать их. А любая взвинченная толпа в охотку откликнется на любой призыв, а толпа науськиваемого на кого-то или что-то молодняка — откликнется самой первой. На демонстрацию? Да хоть сейчас готовы. И агрессивной стае молодняка будет всё равно, что написано на знамёнах и транспарантах этой демонстрации. Для этой стаи будет важно, чтобы древки тех знамён и транспарантов были крепкими. Чтобы не ломались как спички, когда молодняк начнёт крушить стёкла и черепа.
Так что напрасно этот господин протестует и упирается — по нужному адресу его отправляют.
… Ещё раз обнявшись с Андреем на прощанье, и выразив уверенность, что давку на Придорожной он выдержит, сможет как-нибудь протолкнуться в лифт, идущий оттуда на Сортировочную, и подать здесь на апелляцию, я и Евгений Семёнович тактично оставили его наедине с роднёй, и тут же стали бродить около этой же многочисленной группы, порой не очень тактично прислушиваясь — что же происходит на других свиданиях.
Как и на всяких проводах на Земле, здесь тоже было много чего наигранного, главным образом — бодрячества. Прислушались внимательней к одной семейке.
…— А чем это он тебя, Петя, так сильно по голове ударил, что она у тебя до сих пор какая-то скособоченная?
— Монтировкой, дядя Миша. С ней за пазухой и пришёл ко мне домой. Но сначала, вот ведь гад… Сначала вместе со мной вылакал две бутылки моего самогона, и только, когда узнал, что выпить больше у меня ничего нет — вот только тогда он мне и врезал по башке монтировкой.
— За что же он тебя так?
— Я с его сожительницей согрешил. С Ленкой Семихвостовой. Да вы её все знаете. Раз семнадцать согрешил. Всякий раз одинаково: когда подвозил её до Лихово, где она на рынке торгует. Съезжал с дороги на обочину и прямо в машине грешил. Признал свою вину на собеседовании, чего уж там…
Мать Петьки сварливо возразила:
— Это, сынок, Ленка во всём виновата. Нечего было ей своим задом перед тобой вертеть! 
Матери и здесь матери! Да нашинкуй Петька кого-нибудь в тонкую лапшу — и тогда мать нашла бы для него какое-то оправдание и обвинила во всём нашинкованного.
По обиженному виду Петьки было понятно, что на каком-нибудь земном суде он и сам предпочёл бы обвинить в своём падении Ленку: да, это она своим вертлявым задом сбила его с пути праведного. Но здесь, на Сортировочной, малый поступил разумно, решив, что на собеседовании правильней будет сразу слёзно покаяться, чем хитрить, изворачиваться, выдвигать сомнительные версии и загреметь за это враньё на какую-нибудь   нижнюю станцию преисподней, а не на Придорожную. И, стало быть, если грешник на собеседовании не юлит, не завирается, если искренне раскаивается, то прелюбодеяние не обязательно искупается где-нибудь на Костоломной? Или товарищи, проводящие собеседование, как и матушка Петьки, тоже посчитали, что в его грехопадении большая часть вины лежит на Ленке Семихвостовой?
   …— Ну, а чего теперь, Петенька, горевать? Хоть и в Нижнем хозяйстве ты окажешься, но ведь не там… не там, где самое пекло…— мать хоть и пытается приободрить Петьку, но едва сдерживается, чтобы не всплакнуть.
Дяде Мише бодрый тон даётся лучше:
— Везде, Петруха, люди живут…
— Да, вам, обитателям рая, хорошо говорить, что везде люди живут, — совершенно обоснованно скривил рожу Петька.
  Петькина матушка, осуждающе взглянув на дядю Мишу за его психологический промах, хотела бы, наверное, более удачно примирить сына с Нижним хозяйством. Например, по земной привычке посетовать, что и в раю есть к чему придраться. Но так и не найдя для такой придирки ни единого повода, только горестно качала головой, понимая, что, скорее всего, видит сыночка в последний раз.
— А где же папа? — Петька только сейчас разглядел недокомплект среди родственников, что было бы очень обидно для тятеньки, узнай он об этом. — Почему он не прилетел на свидание со мной?
— А наш папа, сынок, не в рай ведь попал, а, как и ты, в Нижнее хозяйство. Но не на Придорожную, а намного ниже. В Карьере ему теперь вечный срок отбывать, —проинформировала его мать.
И никакого сожаления не было заметно у матушки Петьки. Похоже, она была даже рада тому, что муженёк хотя бы в раю не будет отравлять ей жизнь.
Вот тут-то Петька сразу перестал недовольно кривить рожу, осознав, наконец, как ему повезло по сравнению с тятенькой: одно дело — вечные каторжные работы в Карьере; и совсем другое — всего лишь время от времени драться на Придорожной за место в лифте на Сортировочную. 
…Потом мы с Евгением Семёновичем подошли к партии офицеров, этапируемых на станцию Полигон, и примкнули к таким же, как мы, зевакам, тоже собравшимся поглазеть на проводы этой группы. Интересно, есть среди зрителей и такие, кто может что-то рассказать о станции Полигон?
Понятно, что генерал Караев раньше меня вслух обратился с этим вопросом к зевакам:
— Товарищи, а кто же попадает на станцию Полигон?
Были знатоки:
— А командиры всех чинов да званий. Командиры-самодуры, разумеется.
Второй добавил:
— Эх, говорят, какие огромные этапы на Полигон дала самая великая наша война! 
Это понятно. Многие отцы-командиры, не задумываясь, клали на той великой войне своих солдатушек под огнём противника такими огромными штабелями, которых военная история не знала до этого. И не величина ли тех штабелей из солдатских тел — главное основание называть ту войну великой... Сейчас из того командирского поколения почти никого не осталось.  Но и в самое мирное время мало ли чего может натворить по самодурству военачальник — подлодку утопить; целую эскадрилью самолётов с горой столкнуть; или на учениях не по тому квадрату из всех своих «Градов» пальнуть, смешав с землёй чей-то личный состав и приданную ему технику…
 — И что там, на Полигоне, с ними происходит? — Евгений Семёнович спросил об этом без сколько-нибудь заметного волнения. Он ни своих солдатушек не гонял, ни чужих никак не мог угробить. Не было никогда в его подчинении солдатушек. Свои грехи, грехи нечестного военного историка, ему придётся искупать на какой-то другой станции преисподней.
Нашёлся знаток и этого вопроса:
— Говорят, что раз за разом они проходят один и тот же цикл наказания. Сначала чистят зубной щёткой сортиры в самых запущенных солдатских казармах; потом кормят вшей в сырых, холодных окопах; потом,  сразу после атомного взрыва, идут в одних кальсонах через его эпицентр; идут навстречу пулемётам противника по минным полям, где у них обязательно отрывает какую-то часть тела.
Я тут же сделал логичное предположение:
— И вот там, на минном поле, этот цикл заканчивается?
— Нет, этот цикл заканчивается по-другому: даже с оторванной частью тела каждый такой командир всегда находит в себе силы дезертировать с фронта. Его ловят, и если ему на минном поле оторвало голову, то его расстреливают с головой подмышкой, а если голова на месте, то вешают. Потом — всё по тому же кругу.
— Не обязательно всегда по такому же кругу. Бывают круги и похлеще! — сказал кто-то с такой уверенностью, будто и сам проходил этими кругами.
— Что, неужели и с самыми крупными полководцами тоже так поступают? — недоумевал Евгений Семёнович.
Кто-то из зрителей и про это был наслышан:
— Как раз самым крупным полководцам-самодурам достаются самые грязные сортиры, самые мокрые, холодные и вшивые окопы, и самые тяжёлые ранения. Кроме того, противник часто берёт их «языками». Ну, а с каким пристрастием допрашивают «языка» — сами понимаете.
А чего тут удивляться: разумеется, в Нижнем хозяйстве крепко проштрафившихся на Земле грешников подвергают не только физическим мучениям, но обязательно дополняют их каким-то моральным унижением. Вот и самых известных полководцев, ни в грош не ставивших солдатика, норовят унизить на Полигоне самым изуверским способом. Мало того, что им приходится чистить сортиры, кормить вшей в мокрых окопах и растерянно бегать по минным полям в поисках своей головы, так ведь какие пытки могут начаться, когда с такой вот головой  подмышкой его возьмут «языком». Он бы и рад выложить все секреты, да попробуй-ка заставить шевелиться язык в голове, которая находится в таком неудобном для предательства положении.
Вот и становись тут творцом какой-нибудь победы, не задумываясь, какой ценой её добывать.
Кто-то из собравшихся около этапа на Полигон зрителей-пацифистов предложил:
— А вот если бы на самом чрезвычайном заседании самого чрезвычайного земного комитета учредить для всех армий мира жесточайший приказ — «Ни шагу вперёд!». И тогда ни одной армии мира не надо будет отдавать приказа — «Ни шагу назад!». Красота — никаких побед и поражений, никаких похоронок и слёз.
— Не получится, – сразу забраковал кто-то другой это предложение. —  Драчливость заложена в землянах на генетическом уровне. А против генетики не сладит ни один чрезвычайный комитет, хоть сколько времени он будет штаны просиживать.
Это верно: один удачливый учёный-генетик, который найдёт управу на человеческие гены драчливости, быстрее и надёжней прекратит все войны, чем тысячи чрезвычайных комитетов.
Хватит нашего любопытства с этой группы этапируемых. Генералу Караеву не попасть на Полигон — не махал он шашкой, не грозил пистолетом, заставляя своё подразделение штурмовать Н-скую высоту семнадцатый раз подряд и уложив наконец на её склонах весь вверенный его отеческим заботам личный состав. Посмотрим-ка — а что там в тех группах, которые получили путёвочки на самые нижние станции.
 В этот раз из всего большого этапа направление на самую нижнюю из них, в Светлое будущее, получила только одна душа. На её проводах — никаких ободряющих похлопываний по плечу и утверждений, что «везде люди живут». Тоска, уныние, безысходность. И отбывающий, и провожающие его родственники с Верхнего Хозяйства прекрасно понимали весь трагизм положения. Даже те, кто отправлялся на Котловую и Костоломную  — и те поглядывали на эту семейку с большим сочувствием.
На всю большую группу грешников, отправляемую на станцию Ура, приходился всего один экспедитор-охранник. Да и тот, позёвывая, миролюбиво прогуливался вдоль строя своих подопечных, зная, что никаких неприятностей от них ожидать не стоит. А вот одного этого, отправляемого в Светлое будущее, крепко держали под руки два дюжих молодца, и ещё двое в любое мгновение были готовы прийти им на помощь. Стало быть, при отправке этапов в Нижнее хозяйство всякого рода эксцессы чаще всего происходили среди этого контингента.
Не обошлось без эксцесса и в этот раз.
То ли охранники, расслабившись, дали маху; то ли их подопечный, переполняемый животным страхом, силищу приобрёл животную — но он вырвался из рук стражей, держащих его под руки, ловким финтом обошёл двух других, перебежал к той команде, которая направлялась на Котловую,  мёртвой хваткой обнял одного из этапируемых туда и дико закричал:
— К справедливости взываю! Требую немедленно переоформить мне станцию назначения! Я вот с этим гражданином Мальциным должен быть в одной группе. Почему Мальцина, который совершил точно такое же преступление, как и я, опускают только до Котловой, а меня отправляют в Светлое будущее?
Охранникам-экспедиторам, восстанавливая порядок, пришлось повозиться с дебоширом. Мальцин с готовностью помогал им отодрать от себя нарушителя дисциплины  и возвратить на место, к его родне из рая, которой и до этого было совестно  за  своего родственничка, а тут все они, кроме старенького дедушки, который, вероятно, вздремнул — все они, не дожидаясь отправки этапа, невидимками упорхнули обратно в райские кущи. 
Старший конвоя всего этапа, дабы пресечь внутри него вредящие дисциплине и спокойствию пересуды, громко напомнил:
— Да, Мальцин тоже с особой жестокостью убил свою жену, а потом расчленил и сжёг её останки. Но он проделал это исключительно из корыстных побуждений — чтобы при разводе не делить с ней жилплощадь и совместно нажитое имущество. А вы со своей женой проделали то же самое по идеологическим мотивам — когда она, в ответ на ваше утверждение: «И всё равно, вот увидишь, гадюка, — наше поколение будет жить при коммунизме!», сказала: «Господи, хоть бы умереть раньше этого».
Теперь уже все четверо охранников крепко держали скандалиста, а один из них приказал:
— Перестаньте хулиганить, товарищ. Поцелуйте дедушку, и айда!
Прощание всех групп со своими родственниками из Верхнего хозяйства свернули, и стали заводить этап в огромный лифт. Все экспедиторы-охранники, они же и лифтёры, дело своё хорошо знали: чтобы грамотно распределить в лифте этапируемых на разные уровни, скандалиста завели в него первым и поставили в самый дальний угол. Потом заводили тех, кто направлялся на Котловую, Костоломную, Парную, Карьер… Точный расчёт — и вся большая группа, отправляемая на станцию Ура, тоже влезла, хотя последний десяток   конвою пришлось запихивать в лифт уплотняющими толчками и даже пинками.
Пока не начался заглушающий всё реквием, сопровождающий спуск лифта-колосса в преисподнюю, единственный отправляемый на станцию Светлое будущее грешник успел крикнуть: «Эта дура хорошо знала, что я не могу поступиться принципами!»
   
    …Предсказание любителя пива и компаний сбылось.  Подошедший к нам однажды человек, оглядываясь по сторонам, заговорщицки обратился к   Евгению Семёновичу:
— Подпольный комитет коммунистической партии потустороннего мира держит вас в поле зрения, товарищ генерал. Надеемся, вы готовы к решительным действиям, если партия прикажет?
Такой вопрос, заданный вот так, без всякой преамбулы, и на Земле поставил бы в тупик.  Генерал Караев и рта не успел раскрыть, а ему уже подсказывалось, почему он должен быть готов к неким решительным действиям, как только получит приказ партии:
— Надеюсь, вы согласны с тем, что куда бы ни забросила судьба члена коммунистической партии, ему не позволено забывать, что он в первую очередь коммунист…
Никогда не сомневался — коммунисты невысоких чинов и званий тех прошлых времён, когда однопартийцы высших рангов многое от них прятали, — такие коммунисты в массе своей были славными людьми. Смущаясь, пряча глаза, краснея, потея, переминаясь с ноги на ногу, часто прося разрешение попить водички, такой человек всё-таки имеет какое-то моральное право заявить любому суду или на любом другом пристрастном разбирательстве, собеседовании: «Не знал я про масштаб кровавых преступлений так называемого «ума, чести и совести нашей эпохи», ну, честное слово, не знал!..» А вот коммунисты нашего времени, когда масштаб этих преступлений известен, могут быть только или недоумками, или прохвостами, живущими за счёт этих недоумков. Ну а если «не могу поступиться принципами» не излечивается даже от такой резкой перемены политического климата, как попадание в потусторонний мир, то коммунист здесь — это уже не столько партийность, сколько какой-то медицинский диагноз.
   Не думаю, что Евгений Семёнович прочитал мои мысли, а вот посланец местной организации коммунистов, похоже, что-то почувствовал. Он взял генерала Караева под руку и отвёл в сторонку.
А я в это время удивлялся про себя: это ж надо, коммунисты даже здесь, на Сортировочной, свой подпольный комитет сумели сколотить.  И это после строгих «Напутственных слов» Чрезвычайного посла Хозяина.
Я был почти уверен, что политобработка генерала Караева, уже немало узнавшего о Нижнем хозяйстве, ничего не даст, и, подойдя потом ко мне, он скажет: «Господи, ну какие ещё заседания могут быть на пороге в преисподнюю. Зачем и кому это надо?» 
Нет, Евгений Семёнович не считал идиотизмом политическую активность коммунистов на Сортировочной и сказал мне, что выразил полную готовность пойти на собрание подпольного комитета, как только его позовут.
… — Я горжусь тем, что являюсь членом такой боевой партии!
 Начать обмен штампами? Я скажу: «Эта боевая партия разожгла в нашей стране чудовищный пожар, погубив в этом пожаре миллионы людей». Он твёрдо ответит: «Даже не пытайтесь меня переубедить. Да, было время, когда для партии большевиков настал момент разжечь такой пожар. Но она же этот пожар и потушила». Я раздражённо напомню: «Она его тушила исключительно человеческой кровью». Он так же раздражённо скажет: «Не надо преувеличивать и утрировать. Крови было пролито не больше, чем требовалось для удержания власти рабочих и крестьян».
 Нет, штампами «не могущих поступиться принципами» не проймёшь. Тут нужно что-то другое.
В этот момент к нам, насторожённо оглядываясь по сторонам, подошёл человек, который внимательно следил за общением генерала Караева с представителем коммунистов.
— Что, в подполье завлекал вас тот тип? — кивком показал он в ту сторону, в которую удалился эмиссар подпольщиков.
Не провокатор ли какой-нибудь: Сортировочная — тот ещё террариум!
— А с кем имеем честь? — строго спросил генерал Караев.
— Я один из тех коммунистов-ренегатов, которые стали ренегатами уже здесь, на Сортировочной.
Вот как: стало быть, есть тут товарищи, на которых «перемена климата» подействовала благотворно.
Генерал Караев такие изменения благотворными не считал. Он осуждающим тоном спросил:
— Что же заставило вас стать ренегатом?
— Если вы хоть раз побываете на заседании подпольного комитета, думаю, ещё одним ренегатом станет больше.
— Так вы уже бывали на таких собраниях? — генерал Караев всё так же строг к подозрительному собеседнику.
— Был на одном. И его хватило.
Интересно-интересно. Спрашиваю:
— Что же отвратило вас от бывших товарищей по партии?
— Их программа.
А вдруг всё-таки провокатор? На всякий случай отгорожу-ка я его в этой беседе от Евгения Семёновича, чтобы на предстоящем собрании подпольщиков, если он туда всё же пойдёт, ему не аукнулось какое-нибудь неосторожное слово, сказанное сейчас.
—Вот как! У коммунистов и здесь есть какая-то программа?
— Их у них даже две: программа-минимум и программа-максимум.
— Уж коли вы хотите и моего товарища склонить к ренегатству, то мотивируйте, пожалуйста, это своё желание. Начните ваш рассказ с программы-минимум местных коммунистов.
— Программа-минимум у местных подпольщиков — построение социализма на станции Ура.
— Какие оптимисты местные подпольщики, — удивлённо хмыкнул я. — А на самые нижние станции преисподней они не боятся попасть за такие намерения?
— Бодрятся, хорохорятся, даже анекдотами на эту тему обмениваются. Но вот про станцию Светлое будущее —   только шёпотом и уже никаких анекдотов.
Ага, вот человек, который в кулуарах того заседания подпольного комитета, на котором присутствовал, мог что-то слышать о главной тайне преисподней, о станции Светлое будущее.
Прошу его, чуть ли не умоляю:
— Расскажите нам, пожалуйста, хоть что-нибудь об этой станции. Ну, хоть что-нибудь! Мы уже знаем, что верхушку на станции Светлое будущее держат бывшие лучшие друзья рабочих и крестьян — вожди большевиков. А там они кому лучшие друзья?
Наш новый собеседник, прежде чем решиться ответить, долго оглядывался по сторонам.
— Вот какие шепотки об этой станции мне довелось услышать в перерывах того собрания подпольного комитета, на котором мне довелось присутствовать, и вот что я понял из тех шепотков.  Вам, конечно, знакомо отношение на Земле многих и многих  наших соотечественников к тем лучшим друзьям рабочих и крестьян: «С одной стороны — с другой стороны…» Так вот почти весь контингент сидельцев в Светлом будущем — это самые твердолобые, самые упёртые   защитники  этой позиции, которые ни в какую не хотят поступиться своими принципами. Те, которые всю жизнь с пеной у рта не уставали таким образом защищать людоедов: «Да, с одной стороны — но с другой стороны…» Которые даже на собеседованиях не поменяли своей позиции.  Вот такой контингент и попадает во власть банды, сколоченной Хозяином на станции Светлое будущее.
Да, нашим поколениям хорошо знакомы глубокомысленные причитания об этих пресловутых двух сторонах.  Не уставал удивляться  этим розовым слюням при упоминании  имени верховного пахана  партии лучших друзей трудового народа: мол, конечно, с одной стороны он тиран,  но ведь, с другой стороны,  в одной и той же шинели и сапогах десятилетиями ходил; цены на соль, спички и носки каждый год снижал; а то, что тиран, то как не быть тираном с таким народом и в ту историческую эпоху — ведь иначе ты этот народ и в атаку без патронов не поднимешь, и на колхозном поле вместо трактора в плуг не запряжёшь; и на великие стройки коммунизма не загонишь с одной лишь тачкой да лопатой. Как иначе построишь светлое будущее с таким народом?.. И почему среди наших соотечественников до сих пор так много почитателей самого эффективного управленца по превращению государства в один огромный лагерь с огромными рвами-кладбищами за его рабочей зоной? Ведь многие из них и родились уже после того, как лучший друг рожениц и новорожденных отправился выть на огоньке у Хозяина. Не потому ли, что на миллионы заключённых нужны были тысячи и тысячи охранников, а все охранники, в отличие от охраняемых, выжили и дали хороший приплод, который обязан защищать тятенек?
Прошу уточнить:
— Ну и что ожидает не могущих поступиться принципами на станции Светлое будущее? Вожди и там показывают себя с одной стороны и с другой стороны?
Ещё раз внимательно оглядевшись по сторонам, наш информатор продолжил свой рассказ:
— Напомню вам: я только повторяю то, что рассказывают шёпотом подпольщики. Но из тех шепотков понятно, что эти слухи передаются из поколения в поколение коммунистов, проходящих через Сортировочную, и их можно считать достоверными. Один из номеров вождей в их репертуаре «с одной стороны-с другой стороны» — это когда вождь с одной стороны обрабатывает паяльной лампой задницу своему подопечному, а с другой предлагает ему посмотреть какую-нибудь кинокомедию. Существуют и другие, ещё более ужасные и мерзкие примеры.
Так вон оно что! Если это так, то Хозяин действительно творчески подошёл к учреждению этой самой близкой к нему во всех отношениях станции. Таким и должен быть результат пребывания верхушки большевистской банды у него «на огоньке» — вожди становятся чертями, и нет в аду чертей страшней. Вот такой и должна быть их двусторонность на станции Светлое будущее — с максимальным садистским извращением этой двусторонности. Там им уже не надо сюсюкать с народом — обниматься с доярками, танкистами, полярниками; пожимать мозолистые руки сталеваров и асфальтоукладчиц; принимать на парадах букеты цветов от пионеров; брать на руки подаренных им на партсъездах ягнят и поросят; восхищённо цокать языками и лично вручать ордена селянам, вырастившим рекордную по величине капусту и тыкву; не надо рецензировать последние произведения поэтов и писателей; ходить с видом знатоков на театральные премьеры и художественные выставки…
Вот теперь стало понятно, почему станция Светлое будущее располагалась даже ниже Котловой.  В Котловой тебя кипятят в котле — и всё, больше никаких издевательств. А в Светлом будущем тебе поджаривают паяльной лампой задницу, и в то же время приказывают смотреть кинокомедию. А такие процедуры уже не только очень болезненны, но и очень унизительны.
— И что, специально для не могущих поступиться принципами и устроен этот ад на станции Светлое будущее? — не смог, не смог Евгений Семёнович скрыть своей нарастающей тревоги.
Собеседник развёл руками:
— Да, похоже, что только для этого контингента грешников.
Это правильно, что меня не пустили в рай. Не должны туда пускать тех, у кого не возникает хотя бы запоздалого душевного протеста, когда сбываются их кровожадные мечты. Но должно, должно быть суровое наказание в потустороннем мире для «не могущих поступиться принципами». Это на Земле им посчастливилось не попасть в подвалы, сродни самым нижним уровням преисподней, и можно было, с заразительным ржанием смотря кинокомедию, с умилением поминать того, кто был самым большим знатоком и ценителем их. «Бойтесь равнодушных» — какая чепуха! Это всё равно, что бояться деревьев или дождевых червей. Бойтесь «не могущих поступиться принципами» — религиозными, научными, политическими и прочими. Это под их одобрительные улюлюкания, гогот, свист, под их бурные аплодисменты, временами переходящими в овации, во все эпохи погублено столько людей, сколько ни одной чуме со всеми холерами в придачу не погубить
… Вижу, что Евгению Семёновичу всё более тягостна обсуждаемая тема, надо бы как-то смягчить её:
— Нет, это слишком жестоко. Скорее всего, пребывание «не могущих поступиться принципами» на станции Светлое будущее — временное. В зависимости от верности этим принципам. Когда очистительные процедуры с паяльными лампами и сопутствующими им моральными издевательствами полностью избавляют их от этих принципов,  они переводятся на другие станции Нижнего хозяйства. Ну, а программа-максимум у подпольного комитета какая?
— А программа-максимум…
Но наш собеседник не успел ответить на этот вопрос. Он, первым заметив приближающихся к нам двух дюжих молодцов, тихо сказал: «А вот и боевики подпольщиков пожаловали…» Порывался убежать, но не успел. Молодцы цепко подхватили его за руки, коротко сказали: «Вы, товарищ, опять за своё!», оттащили от нас — и больше мы его никогда не видели.
 Вот это партия! Вот это её «длинные руки»! Как не уважать организацию, «длинные руки» которой достанут любого бунтующего ренегата не только на Земле, но и в потустороннем мире. Не то что любители пива — тем плевать на любое нарушение партийной дисциплины в любых мирах.
После услышанного о садистских извращениях на станции Светлое будущее напрашивались рекомендации генералу Караеву, который, несмотря на наши политические разногласия, всё больше становился моим товарищем.
— А не стать ли и вам, Евгений Семёнович, ренегатом, не откладывая это дело в долгий ящик. Потом покаетесь хорошенько на собеседовании — глядишь, если и не на станцию Ура, то на Придорожную попадёте, с Андреем там встретитесь. Вместе будет легче протолкнуться в лифт на Сортировочную для подачи апелляции. Это же куда лучше, чем вертеться на раскалённой сковородке и думать, как ответить на вопрос вождя: «А вы почему не смеётесь, товарищ, или вам наши кинокомедии не нравятся?» Не ходите на собрание подпольщиков, когда позовут — и автоматически станете ренегатом. А ещё лучше — прямо сейчас бегом в Стуковую. Так, мол, и так, коммунисты склоняют к запрещённой политической деятельности, о чём спешу поставить в известность соответствующие органы Нижнего хозяйства. Рассчитываю на то, что мой сигнал будет учтён на собеседовании.
Евгений Семёнович не принял мои предложения:
— Даже если бы я и задумался над этим вопросом, то и тогда пошёл бы на собрание, раз обещал.
Я продолжал нагнетать страхи:
— А ведь какой ужас — сидя, например, в тазу с кипящей смолой, смотреть «Весёлых ребят», да ещё объяснять вождю, почему вы не смеётесь в нужных местах.
Генерал Караев на этот раз был резче:
— От того, что вы и подобные вам остряки придаёте своим нападкам на коммунистическое учение и её вождей такую вот сомнительную художественную форму, содержательной части этих нападок всегда будет грош цена. Настоящих коммунистов никакие нападки не заставят отказаться от своих незыблемых принципов.
Продолжу пока свои нападки в художественной форме, но тоже добавлю резкости:
— Да-да, что-то в голове должно быть у каждого. Если нет мозгов, то приходится заменять их незыблемыми принципами. Это удобнее. Мозгами приходится хотя бы время от времени шевелить. Незыблемые принципы, как хорошо уложенные кирпичи, не нуждаются в таких упражнениях. Их как раз лучше вовсе не трогать, чтобы не развалилась вся эта укладка в голове, старательно уложенная туда вашими вождями.
Генерал Караев был крепкий орешек:
— Повторю: напрасны старания таких, как вы, очернить, опорочить нашу партию. Как напрасны и потуги переписать нашу историю. У неё, как известно, нет сослагательного наклонения.
Хоть на какую станцию Нижнего хозяйства попаду, а первым делом поинтересуюсь — не на ней ли мотает свой срок изобретатель этого изречения про сослагательное наклонение. Если там же, то от имени всей здравомыслящей части человечества строго спрошу у него: ну почему он не указал и во вступлении к этому изречению, и в заключении его, и в примечании, что под историей в нём надо понимать только исторические события, а не историю — как разбор этих событий, не историю — как науку. Сколько и сколько недоразумений, сколько и сколько идиотизмов породила такая небрежность изобретателя избитого выражения. Ведь недоумки понимают её только так: нет у истории сослагательного наклонения — вот и нечего в ней копаться.
— У авиакатастрофы, товарищ генерал, тоже нет сослагательного наклонения, а разбирают её потом до последнего слова, звука, винтика. И если становится понятно, что это не попавшая в двигатель ворона виновата в ней, как предполагалось вначале, а свихнувшийся или пьяный в доску пилот, то так об этом и скажут. Так об этом и напишут в переписанной истории этой авиакатастрофы. А если и в этом её толковании потом возникли сомнения, то снова и снова ту авиакатастрофу разбирают до последней молекулы. Чтобы следующие предотвратить. А вы всё с этим сослагательным наклонением, как с писаной торбой носитесь. Уже тысячи раз доказано-передоказано, что это ваши вожди виноваты в том, что  все скотобойни мира едва ли пролили столько крови, сколько пролили её коммуняки-большевики в борьбе за светлое будущее.  А вы всё равно будете трындеть, что не надо переписывать учебник истории 1939 года.
«Трындеть», «коммуняки» — пожалуй, по отношению к Евгению Семёновичу это уже явная грубость. Ну, так и «грош цена» с «потугами» — эти перлы тоже ведь не из вершин изящной словесности заимствованы.
Хотя бы разочек это должно было случиться — дошли мы с генералом Караевым и до обмена штампами.
Проскочив мелочь, перешли к самым тяжеловесным.
…— Большевики приняли нашу страну с сохой, а оставили с атомной бомбой.
— Которую стырили.
— Для вас нет большего удовольствия, чем в очередной раз опорочить советский строй.
— Кстати, товарищ генерал, ещё неизвестно, когда наша страна была более нищей — с сохой или с атомной бомбой. Советские историки грудью загораживают статистику на этот счёт. А уж при каких правителях в ней извели больше народу — эту статистику ничем не загородишь!
Добавить: «Даже если бы и все задницы советских историков были мобилизованы на такую оборону»? Нет, не буду пока грубить.
— Да, такое это было непростое время: лес рубят — щепки летят.
Одно из самых ненавистных мне оправданий большевиков-лесорубов.
— А кто своим бандитским переворотом породил такое время?
— Не бандитский переворот, а великая революция, на которую равнялись, с которой брали пример многие народы.
— Великая только по величине своих жертв. И даже окончательно захватив власть, большевички по своей бандитской подозрительности сгубили на всякий случай ещё миллионы.
— Да прекратите вы нагнетать! Кто насчитал эти пресловутые миллионы? Может быть, их и одного миллиона не наберётся.
У «не могущих поступиться принципами» миллион невинно казнённых — вот та красная черта, за которую они не перейдут. Истерику с пеной у рта закатят, лбы расшибут, костьми лягут, припишут принадлежащие неандертальцам черепа с аккуратной дыркой в затылке, найденные  в ещё одном обнаруженном расстрельном рву, — но никогда не согласятся с тем, что это черепа жертв людоедской власти большевиков уже из второго или следующих миллионов.
— Конечно! Кто миллионы этих щепок будет считать. Вам бы всех казнённых маршалов, генералов, наркомов и министров сосчитать — не сбиться со счёта!
Ну, а в завершении полемики, мы оба, как водится, перешли на самые тяжеловесные словеса:
…— Каждый осёл может пнуть мёртвого льва!
— Для баранов и гиена – лев…
— Все ваши подобные словесные фокусы — для меня пустой звук…
Не чувствуя своей победы в этой полемике, с раздражением рекомендую уже не в первый раз:
— Сходите всё-таки в «Партер», товарищ генерал, закажите там, например, такое представление — «Ночная смена в киевском ЧК».  Ещё до окончания первого акта навсегда избавитесь от большевистской дури!
— Ещё раз повторю: и не подумаю туда идти.
На Сортировочной добровольно сходить в «Партер» мог любой «не желающий поступиться принципами». Но мало кто из них соглашался пройти это жесточайшее испытание. Из «Партера» выходили седыми и те, у которых до этого ни единого седого волоска на голове не было. Подчас туда заходил бравый вояка, на лице которого всё ещё было написано: «Врёшь-не возьмёшь! Всё равно не поступлюсь принципами!» А выходила оттуда человеческая развалина — пригнутая, съёжившаяся, с бессмысленным выражением лица и потухшими напрочь глазами. Эта развалина будет панически избегать всяких вопросов к ней, и будет бежать от любого, как побитая собака, хотя в «Партере» никого из зрителей ни пальцем не тронут, ни слова грубого не скажут. Так и будет эта развалина испуганно сторониться всех до самой отправки на свою станцию в Нижнем хозяйстве. Зато для прошедших через «Партер» такой станцией становилось уже не Светлое будущее. Что-то очень серьёзное происходило с их принципами после посещения «Партера».
За всё время нашего пребывания на Сортировочной нам лишь один раз повезло оказаться среди слушателей человека, прошедшего через «Партер» и сохранившего способность общаться.
Мы не сразу заметили эту толпу грешников, оказались на её периферии, слышно было плохо, но сказанное громко, навзрыд я хорошо расслышал:
— … Анастасиюшку… её тоже штыком… а девочка так не хотела умирать… всё тянула в мою сторону свою ладошку… всю в крови…  как будто видя меня и прося о чём-то…а он её опять штыком, штыком…— и рассказчик зашёлся в каких-то припадочных рыданиях.
В «Партере» приглашённый туда был только зрителем исторического события. И это было именно то событие, а не его воспроизведение. Абсолютно то событие, и в том времени, когда оно происходило. После фрагмента в «Напутственном слове» Их Бабского превосходительства о сложной машинерии такого погружения в прошлое никто из нас не задумывался над тем, как это происходит. Был ли зритель в «Партере» видим для участников тех событий — на этот счёт единого мнения на Сортировочной так и не сложилось.
Потом, переспрашивая других слушателей, мы с Евгением Семёновичем смогли более-менее полностью представить себе то испытание в «Партере», о котором нам удалось расслышать только малую часть.
Испытуемого завели в подвал и посадили в углу на стул. Вмешиваться в предстоящее событие он никак не мог, даже если бы очень захотел. И он стал зрителем убийства Первой семьи России и тех, кто был рядом с ней в те дни.
И вот тогда, когда мы с генералом Караевым разузнали подробности этой истории, я не мог не подвести итоги услышанному:
— Вы, товарищ генерал, и теперь будете настаивать, что это была не бандитская власть? Почему расстреляли царя и царицу, которые уже добровольно отошли от власти, — тут у вас проверенная заготовка: символы контрреволюции. Почему зверски убили и царских детей — и тут вывернетесь: те же, мол, символы, хоть и малолетние. Но почему убили врача, повара, лакея? Почему убили служанку, которой большевики вроде бы и обещали светлое будущее? Тут у вас никак не получится вывернуться. Те палачи убивали и добивали всех в том подвале потому, что соблюдали бандитский закон — ликвидировать всех свидетелей своего преступления.
Генарал Караев молча отмахнулся от меня.

… И хотя мы с Евгением Семёновичем всё ещё стояли, как говорится, на разных политических платформах, но всё-таки становились друг для друга всё более близкими душами. А к тому времени, когда генерал Караев получил приказ явиться на собрание подпольного комитета Коммунистической партии потустороннего мира, мы и вовсе сдружились.
— Эх, вот бы и мне попасть на это партсобрание, — мечтательно произнёс я.— Давненько не бывал я на собраниях, а на подпольных — и вовсе никогда. Ну а в Нижнем хозяйстве таких развлечений уже не будет. Евгений Семёнович, дайте мне пароль для прохода на это собрание.
— Не дам.
— Почему?
— Вы там станете бузить с вашими антикоммунистическими демаршами.
Да, и такое может произойти. Не стоит подводить Евгения Семёновича.
Генерал Караев пошёл на собрание подпольного комитета, а я, ожидая его возвращения, слонялся по Сортировочной, мысленно представляя, как он поведёт себя в подполье.
…Волновался я, как за очень близкого человека:
— Ну, и как прошло собрание, Евгений Семёнович? Вам пришлось выступать или хотя бы только голосовать за что-то?
Хоть и старался генерал Караев скрыть свои впечатления от посещения подпольного сборища однопартийцев, но весь его кислый вид говорил, что он разочарован.
— А я и не просил слова.
Подталкиваю к подробностям:
— Какая повестка дня была?
— Первым пунктом повестки дня стал вопрос об отношении коммунистов потустороннего мира к атеизму: имеет ли подпольный комитет право пересматривать отношение партии к нему, посягая тем самым на одно из основных положений коммунистического учения?
Очень удивил меня этот пункт повестки дня:
— А что, разве этот вопрос не решается для любого коммуниста после попадания в потусторонний мир самым естественным образом? Очутился на Том свете — какой ещё тут может быть атеизм.
Смущённый вид Евгения Семёновича показывал, что и для него стала неожиданностью постановка такого вопроса.    
— По-моему, такая дискуссия стала для подпольного комитета какой-то сомнительной обязательной традицией, и проводится уже только ради самой дискуссии.
— Ну и как? Хоть в этот раз посягнули на одно из основных положений коммунистического учения?
И опять мнётся Евгений Семёнович, прежде чем ответить.
— Хоть сам я и не выступал, но мысленно был очень солидарен с одним товарищем. Он вполне справедливо сказал, что не поступаться принципами — это, конечно, по-нашему, по-коммунистически, но если потусторонний мир, как мы убедились, действительно существует, то правильно ли нам оставаться атеистами и здесь? Не будет ли это уже не столько принципиальностью, сколько твердолобостью.
— Были и другие мнения?
Евгению Семёновичу всё так же не хотелось отвечать, понимая, какой богатой пищей для насмешливой критики становится каждый его ответ.
— Были. Кто-то сформулировал его так: «Надо ещё окончательно разобраться — куда мы попали. А пока пусть лучше мы будем твердолобыми в чьих-то глазах, чем ренегатами — в собственных». Председатель собрания поставил вопрос на голосование: кто за то, чтобы пересмотреть отношение коммунистов потустороннего мира к атеизму, и перестать считать его одним из краеугольных камней коммунистического учения?
— И каковы результаты голосования?
— Большинство участников собрания воздержались.
— А вы как проголосовали?
 Ушёл, ушёл Евгений Семёнович от прямого ответа:
— Мне и само включение  этого вопроса в повестку дня, и его обсуждение, и результаты голосования — всё это показалось таким неуместным,  таким ненужным на фоне реалий нашего нынешнего положения… Извините, но не хочу больше ничего говорить и об этом вопросе, и об этом собрании.
Генерал Караев категорически отказывался продолжать разговор о собрании подпольного комитета Коммунистической партии потустороннего мира, он был неприятен ему, а я, как ни хотелось мне услышать подробности, не стал настаивать на этом. И Евгений Семёнович, и я на пороге преисподней старались не доставлять неприятностей друг другу. Мы с ним и на дружеские услуги были готовы, да чем можно услужить на Сортировочной.

     …Ну, вот и я приглашён на собеседование.
И стало понятно, почему эта процедура называется собеседованием, а не судом, и тем более — страшным. Куда с большим страхом люди ходят на некоторые земные экзамены, и где этот страх порой очень искажает результаты экзаменов. А здесь страх каким-то хитрым способом подавлялся. Я сразу это почувствовал ещё на подходе к тому месту, куда был вызван, и был очень благодарен творцам наступившего состояния. Осталось здоровое волнение, которое не должно было помешать общению. И как это правильно: ну какое может быть общение с грешной душой, и без того пуганной-перепуганной, на суде, который загодя объявляется страшным. Жалко мямлить — вот и всё, что она сможет. А тут наступила бодрая уверенность, что на этом суде не может быть никаких случайностей и вызванных ими несправедливых решений. После собеседования я получу своё.
 Как там себя вести?  Раз это — собеседование, стало быть, и мне можно будет вставить своё словечко. В каком стиле это делать? Как не переусердствовать с зажатостью или, наоборот, с раскованностью? Насколько активно можно опротестовывать обвинения, которые покажутся несправедливыми? Или таких обвинений и быть не может?
Я надеялся, что активная самозащита должна на таком собеседовании если не приветствоваться, то и не пресекаться. Сразу принудить грешника «рвануть на груди тельник»: «Нечего тут и разбираться, я заслужил самого строгого наказания — жарьте меня, черти окаянные!» — какое же это будет собеседование? Так что, если во время его проведения и от меня хоть что-то будет зависеть, надо постараться не загрохотать на Котловую и ближайшие к ней станции. Ну а на станцию Светлое будущее я никак не попаду. Не той я масти грешник.

           Прибыл в назначенное место. 
  Никого и ничего, но понимаю, что пришёл куда надо. Меня мысленно информируют, что в общении со мной будут участвовать трое. Учитывая земные представления о справедливости, один из них будет в роли прокурора, другой — в роли адвоката, а третий станет судьёй. Для моего удобства мне предоставляется «техническая» возможность материализовать их и наделить внешними чертами. Таким же образом я могу создать для предстоящего действа какое-то помещение — комнату или зал и даже разместить там зрителей.
Неплохое начало: какими чудесными способностями наделён я на время собеседования, и какое гуманное обхождение со мной поддерживается. Увы, недолго мне пользоваться этими подарками. Каким бы ни был справедливым и гуманным предстоящий суд-собеседование, а путёвочку я получу не на морской курорт, а на одну из станций преисподней.
Как только мне дали понять, что общение начинается, я материализовал членов суда. Прокурором представил одного из старослужащих сержантов той роты, в которой отбывал воинскую повинность. Он от природы обладал голосом и взглядом, в которые природа не заложила и крупицы пощады. Служба дополнила эти природные дары ещё одним свойством, необходимым каждому старослужащему сержанту — ехидством в общении с молодыми солдатами.
Судьёй у меня стала дама. Тут я представил киноактрису, которая во всей сотне картин, в которых снималась, исполняла  второстепенные роли или просто «добрых тёток», или — «строгих, но справедливых».
А вот адвокат, при всех появившихся у меня «технических» возможностях, никак не получался. Скользким, неопределённым он у меня выходил. Ни одного конкретного земного персонажа не мог припомнить в качестве образца для воплощения. Образ получался только собирательный. Или для адвокатов такая размытость образа — норма?
На Земле в зале судебного заседания я был зрителем всего один раз. Маленьким был зал, но и я не великая шишка, хватит с меня и такого, его и воссоздал.
Представить и публику? А смогу ли я, даже при поддержке адвоката, удерживать чужих для меня людей на своей стороне, смогу ли заставить их сочувствовать мне? Не получится ли наоборот, и это скажется отрицательно на результате судебного заседания? Васю с Моней посадить в зал? А хотелось бы мне, чтобы они знали о всех моих грехах? Нет, обойдёмся без публики.
Для ещё большего приближения всего события к земной обстановке я представил, что на столе перед судьёй в тоненькой серенькой папочке лежит моё «Дело». Или пусть папка будет пухлой? Достаточно у меня грехов и на объёмистое «Дело»?
Сработала и эта моя задумка — моё «Дело», каким я его и представлял, появилось на столе судьи. Чувствую себя настолько бодро, что захотелось немного похулиганить, и пока собеседование не началось, успел дописать под «Делом»: «грешник ordinarius». Не нагрешу ещё больше такой подсказкой суду? А если и нагрешу, то какой это грех.
 Вот судья уже за столом.
— Ну, что же, пусть ваше «Дело» имеет такой внешний вид, — согласилась с моим самоуправством «строгая, но справедливая тётка». —  А вот насколько вы обыкновенный грешник — с этим мы сейчас и будем разбираться.
И тут же она предлагает: «Давайте начнём с греховной мелочишки» — и предоставляет слово прокурору.
Тот спрашивает меня:
— Скажите, грешник, сколько всего раз, по-вашему, вы соврали в своей земной жизни?
Порадовался, насколько это здесь было возможно: значит, даже прокурор будет обращаться ко мне вот так, как мне бы и хотелось — грешник. А то ведь некоторые из приходящих на собеседования сразу нарекали сами себя заблудшими овцами, презренными червями и другими обидными прозвищами. И этим самобичеванием очень обезоруживали себя психологически. У обезоруженной таким образом заблудшей овцы, по-моему, куда меньше желания отвоёвывать своё место в Нижнем хозяйстве, чем у бодренького грешника обыкновенного.  Презренный червь без всякого обсуждения согласится отправиться на любую станцию, а вот обыкновенный грешник, сохранивший ещё остатки человеческого достоинства, может и побороться за местечко повыше первоначально предложенного ему.
Тут же мой адвокат обращается к судье:
— Прошу, ваша честь, отклонить этот вопрос — как же может этот грешник ординариус помнить такое огромное число? Ни природные способности, ни образование не позволят ему совершить такой математический подвиг.
Не понравилась мне такая линия защиты — подтолкнуть меня «косить» под малограмотного дурня. Да что взять с назначенного адвоката. Или это он, видя, что материализовался у меня в таком рыхлом, малосимпатичном человеческом облике, в отместку недорабатывает?
И здесь хвастануть, что на Земле был артиллерийским вычислителем первого класса? Нет, не буду сам этого делать. В моём «Деле» наверняка есть справка и об этом.
Судья обращается ко мне:
— Если с такими числами вам не сладить, и вы опасаетесь тронуться умишком, можете не отвечать на этот вопрос прокурора.
Да, похоже, судья у меня получилась не зверюга.
Нет, в молчанку я играть не стану. Не такая уж сложная здесь арифметика.  Если предположить, что врал я в той или иной форме по десятку раз на дню… Хватит? Хватит-хватит — ведь в какие-то дни даже из дома не выходил, а самому себе никогда не наврёшь столько, сколько другим. Хотя и тут, дав волю воображению, удавалось сделать денёк не совсем пустым в этом отношении.
— По-моему, ваша честь, за всю свою сознательную жизнь я соврал не меньше ста пятидесяти тысяч раз.
Прокурор театрально воздел руки вверх:
— Нет, ну какое кокетство — «не меньше»! Допускаю, мол, что вранья может быть и больше, но разве что на десяток-другой случаев. А ведь, судя по его глазам и выражению лица, наверняка не меньше миллиона раз соврал в своей жизни.
Прокурор явно переоценивает свои способности физиогномиста. У меня никогда ещё не было большего настроя на честность. Впрочем, прокурору положено компрометировать меня. В свою очередь адвокат, защищая меня, утверждал, что моя простоватая физиономия доказывает как раз обратное: в своей земной жизни я не мог соврать намного больше заявленных мной ста пятидесяти тысяч раз.
Судья, заглянув в моё «Дело», перелистала несколько страниц:
— Грешник преуменьшил это число всего на неполных пару тысяч. Это допустимо. А теперь скажите нам, сколько, по-вашему, вы ещё совершили различных деяний, кроме вранья, которые уже должно назвать грехами, но тоже ещё не очень большими?
Это число у меня, как и у всех землян, конечно, должно быть поменьше, чем 150 тысяч. Но и такое не каждый сможет вот так сразу и более-менее точно сосчитать, если ему не приходилось до этого иметь дело с большими числами.
— По-моему, таких деяний я совершил тысяч восемь… с половиной… — неуверенно ответил я.
Прокурор опять среагировал с явным переизбытком театрального пафоса:
— С такой-то пёстрой биографией — и всего восемь с половиной тысяч! Да только работая несколько лет в эпоху развитого социализма в одном из самых престижных ресторанов Москвы, в ресторане Дома актёров, и только приобретая по блату с его склада дефицитные продукты, подсудимый наверняка совершил не одну сотню таких грехов.
Адвокат тут же вступился за меня:
— А кем работал в том ресторане мой подзащитный? Простым грузчиком он там работал. А много ли мог приобрести по блату дефицитных продуктов с того склада простой грузчик? Только столько, сколько позволит ему заведующая складом. А у неё, бедняжки, кроме тех должностных лиц театрального мира, которым надо делать регулярные подношения, столько ещё просителей всяких! Только дней рождений у известных актёров может быть несколько в один день. И все клянчат у неё чего-нибудь вкусненького к праздничному столу. Грузчикам перепадали сущие крохи. Мой подзащитный ещё наговаривает на себя: если даже приобретение со склада раз в месяц палочки финского сервелата считать греховным поступком, то и тогда их за ним в общей сложности — не больше пяти тысяч.
Полистав моё «Дело» и произведя про себя какие-то подсчёты, судья говорит:
— Кроме вранья, в «Деле» оного грешника зафиксировано ещё восемь тысяч четыреста восемьдесят девять незначительных греховных поступков.
Вот так: можно было на Земле ещё одиннадцать небольших грехов совершить, и всё равно посрамить прокурора.
Но прокурор, не веря в такое скромное, по его мнению, число, просит судью ещё раз посмотреть в моё «Дело» и убедиться в правильности подсчётов.
В это время я, удовлетворённый тем, что посрамил прокурора, мысленным «шепотком» спросил у своего адвоката:
— Скажите, пожалуйста, а какая в среднем эта цифра?
— В среднем — тринадцать тысяч, — ответил он мне тем же способом. — Но это в среднем. В деле грешника, который проходил собеседование перед вами, насчитывалось двадцать четыре тысячи семьсот шестьдесят восемь грехов такого рода, не считая более значительных. Его мне так и не удалось вытащить из этапа в Парную. Прокурор победил.
Я как можно «тише» подумал про себя: «Выходит, я почти что святой по здешним меркам: всего-то неполных восемь с половиной тысяч таких грехов. Вот тут, пожалуй, и публика со своим хорошо слышным вздохом восхищения не помешала бы».
Но адвокат всё-таки расслышал мою мыслишку и порекомендовал мне не торопиться с такими настроениями:
— Не столько количеством грехов определяется итоговая греховность человеческой жизни. Были у нас тут грешники, у которых в «Деле» всего-то пара десятков грехов, но каких! То, что они проделывали с людьми в потаённых местах — это трудно представить и невозможно понять. А дома и на досуге — милейшие зачастую были люди. И общественники, и физкультурники, и на субботнике они первые, и в самодеятельности они запевалы. А уж с детьми, собачками и с котиками — не оторвёшь тех от него. Но в душе — палачи-садисты, и занятия выбирали по душе. Так что грехи грехам рознь. Вот увидите, прокурор ещё сделает акцент на этом.
Судья убедилась в верности своих подсчётов, о чём и уведомила обвинение с защитой. Тогда прокурор решил сделать то, о чём предупреждал адвокат, и даже в моей греховной мелочишке откопать на меня настоящий компромат.
—  Скажите, грешник ординариус, а все ли из тех восьми с половиной тысяч грехов были такими уж незначительными? — и тут же, обращаясь к судье, язвительно предсказал: — Вот увидите, сейчас начнёт юлить, изворачиваться и не вспомнит, как, например, однажды, голодая третий день, задумался — а не стырить ли с магазинной полки плавленый сырок. То есть, задумывал совершить кражу. Кражу!
Я набрался наглости поправить прокурора:
— Не из восьми с половиной, а из восьми тысяч четырёхсот восьмидесяти девяти…
— Мало ли чего задумывал в своей жизни мой подзащитный, — вопрошал адвокат. — Но ведь он так ни разу и не стырил в магазинах ни плавленого сырка, и ничего другого.
По-моему, с очень заметным душком получился этот защитный выпад: будто всю свою земную жизнь я только и мечтал, как бы стырить что-нибудь с магазинных полок, да так не сумел. И не свернут ли окончательно на феню прокурор и адвокат в своей полемике?
Прокурор с защитником сцепились в схватке о серьёзности моих намерения стащить хоть какую-нибудь мелочь с магазинных полок, и по какой категории грехов должны проходить такие намерения. Прокурор, всё-таки согласившись, что даже ни одного плавленого сырка я так и не стащил, непоколебимо стоял на том, что не смог я этого сделать не по причине моей честности и законопослушности, на чём настаивал защитник, а потому, что всегда чувствовавшие мои намерения охранники не сводили с меня глаз.
…Закончив с греховной мелочью, судья предложила рассмотреть те мои грехопадения, которые уже действительно можно было считать серьёзными. Она предоставила слово прокурору. Тот заявил:
— Возьмём такой пример: за всю свою земную жизнь оный грешник 517 раз сказал: «Убил бы гада!» Да, 514 раз он говорил это только про себя, но согласитесь, что заповедь «Не убий!» и в таких случаях была им попрана. Помысел-то налицо. Разве это уже не серьёзный грех?
Заведённый прокурором, защитник старается выполнять свою работу добросовестно. Не давая мне возможности каким-нибудь поспешным ответом навредить себе, он опережает меня:
— Ваша честь, но ведь все 517 раз это были действительно самые настоящие гады, достойные самого серьёзного наказания.
Между обвинителем и защитником разворачивается соревнование — кто из них лучше знаком с моим «Делом». Прокурор напоминает:
— Даже те три гада, о желании убить которых оный грешник говорил вслух и громко под одобрительные комментарии окружающих, — даже они не заслуживали такого приговора. Одному, да и то только по законам Саудовской Аравии, достаточно было отрубить руку. А второму, да и то только по традициям дикого амазонского племени Корубо, можно было отрубить обе руки, отрезать оба уха, вырвать у него язык, этим и ограничиться.  А всем остальным вполне хватило бы пары лет общего режима, а то и вовсе условного наказания.
Мой адвокат искренне удивился:
— Так уж прямо и всем остальным? А, например, изобретателям РЭПа тоже, по-вашему, хватило бы пары лет общего режима, а то и вовсе условного наказания? 
Прокурор замялся, медля с ответом, признавая тем самым, что он дал маху, сразу не сделав соответствующего примечания.
— Да, изобретателям РЭПа действительно следовало бы впаять хоть какой-то тюремный срок. Ну, а исполнителям — тем 15 суток обычного российского СИЗО было бы вполне достаточно.
— Надеюсь, в вашем варианте 15 суток СИЗО — это ведь за каждое исполнение? — напористо спросил адвокат.
Забыв на время про меня, прокурор и адвокат опять сошлись в горячем споре — какое наказание ещё на Земле было бы справедливым для изобретателей и проповедников РЭПа, этого гнусного надругательства над величайшим достоянием человечества — музыкой.
Увлечённая этой профессиональной полемикой, про меня, похоже, подзабыла и судья, с азартом вставляя иногда свои заинтересованные реплики в спор прокурора и адвоката. И хотя это общение проходило в очень быстром темпе, можно было понять, что судья была, скорее, на стороне адвоката, а, значит, и на моей стороне. Если я правильно понимал её замечания в этом споре, то, доведись ей разбирать «Дела» изобретателей и самых известных исполнителей РЭПа, они бы у неё, как пить дать, загремели в самые низы Нижнего хозяйства. А в конечном итоге судья если и не полностью оправдала все мои 517 «убийств гадов», то постановила, что на тяжёлый, непростительный грех ни один такой помысел не тянет. И она тут же, предупредив в этом прокурора, предложила мне, не торопясь, припомнить — сколько же я совершил в жизни таких грехов, за которые и сам не нахожу себе никакого прощения, и за которые готов понести самое тяжёлое наказание.
Ну, эти-то позорища мной не раз считаны-пересчитаны, и никакой склероз или оглобля не выбьют их из моей головы.
— Восемь, ваша честь.
Судья заглянула в моё «Дело»:
— А по нашей статистике, за вами таких поступков должно быть только семь.
Вот как! Выходит, греховная статистика тут для нашего брата порой может быть и щадящей. Интересно, это какое же одно моё позорище из восьми не учитывается в этом вопросе? Я был уверен, что все восемь не подлежат никакому переосмыслению, обжалованию и пересмотру. Ни одним из них я так и не набрался духа поделиться с кем-нибудь на Земле, и, вопреки любой статистике, для себя самого я никогда не смогу уменьшить это число. 
Суд разобрал на молекулы все мои попавшие в «Дело» самые позорные поступки. Ну, а дальше — как повелось во всех судах. Прокурор считал, что и семи вполне достаточно, чтобы отправить меня в одно из самых горяченьких местечек преисподней. Защитник настаивал, что нет никаких оснований опускать меня ниже станции Ура: даже во всех моих семи самых позорных поступках не наберётся в общей сложности столько греха, сколько бывает порой у других грешников только в одном. А «Ура!» в своё время я орал так же старательно, как и все мои современники, так что буду смотреться на этой станции не хуже других.
Приняв к сведению замечания обвинения и защиты, судья повернула разбирательство в сторону тех моих земных дел, которые лучше всего могли бы оправдать и моё пребывание на белом свете, и моё направление не на самые нижние уровни преисподней.
— Вы ведь занимались литературой, и кое-что у вас было даже опубликовано?
— Пустая мелочь, не достойная серьёзного внимания, — тут же вставил своё слово прокурор. — Эти редкие упражнения левой рукой на правом колене оный грешник не имеет никакого права так называть: «Занимался литературой».  Это всё равно, что кто-то объявил бы себя строителем, а за всю свою жизнь сколотил один дощатый сортир на своём огороде, да и тот скособоченным получился.
Увы, мой защитник не смог придать моему скромному творчеству какую-то большую, чем обозначил прокурор, масштабность и востребованность, и в своём слове лишь напирал на то, что лучше иметь на огороде хоть какой-то сортир, чем вовсе обходиться без него. Да и можно ли было как-то более весомо опротестовать глумливую, но справедливую прокурорскую оценку моим литературным делишкам.
Судья спросила меня:
— Как вы сами считаете, на сколько процентов вы реализовали свой творческий потенциал?
Я раньше и сам иногда задавал себе такой вопрос и вывел приблизительный процент реализации своих способностей. Невеликим, мягко говоря, получился он у меня. Кокетничать и нарочито ещё более уменьшать его в своём ответе я не буду, это ведь тоже будет враньём, на которое тут же укажет прокурор, и которое обязательно аукнется.
— Я считаю, что свои творческие способности я реализовал всего процентов на одиннадцать-двенадцать.
Не дав разгореться очередному спору между обвинением и защитой о предполагаемой степени моей искренности, судья, покопавшись в моём «Деле», ошарашивает меня:
— Ошибаетесь. И очень даже заметно ошибаетесь. Свои творческие способности вы реализовали только на шесть с половиной процентов.
Вот это да! Знал, что лентяй, но, чтобы такой! Всё-таки хорошо, что не пригласил в зал судебного заседания публику. Не хватало ещё, чтобы эти свидетели моего оглушительного позора растрезвонили о нём по всей Сортировочной.
А прокурор попытался бросить тень даже на эту жалкую цифру:
— Насколько я знаком с «Делом» оного грешника, и такой процент выводится только за счёт одного года, когда, чтобы не околеть с голодухи, он должен был чуть ли не каждый день поднимать свой зад с дивана и что-то пописывать.
Адвокат тут же заступился за меня, но, по-моему, в этот раз как-то особенно неуклюже:
— Даже в те года, когда оный грешник поднимал свой зад намного реже, чем в год, упомянутый прокурором, процент реализации его творческих способностей, как правило, всё равно превышал среднюю земную норму.
— А чего стоит превысить эту среднюю земную норму, которая равна всего полутора процентам? — ядовито вставил прокурор.
Ничего себе! Выходит, человек на Земле в среднем реализует данные ему от природы и мамы с папой творческие способности с кпд всего полтора процента. Тогда, если всё-таки учитывать упомянутый прокурором год, я был если и не в первых рядах прогрессивного человечества, то и в отстающих не плёлся. И почему это его не учитывать? Ведь наверняка у каждого человека в жизни случаются такие особенные года, когда вкалывать приходится чуть ли не на сорок, а то и на все пятьдесят процентов. Как же можно выкидывать такие года при подсчёте итогового КПД грешника. Без них и вовсе не будет тебе никакого оправдания твоей жизни.
…Дальше в повестке собеседования было то, что можно было по земной аналогии назвать — «Разное». Мне задавали вопросы о моём отношении к тем или иным событиям и персонажам. И не всегда к событиям и персонажам значительным, выдающимся. Например, почему одно из моих «убийств гадов» — «убийство» какого-то радиоведущего за то, что он в одну лишь  минуту своей речи сумел втиснуть «притчу во языцех», «петь лазаря» и «ничтоже сумняшеся»,— почему эта мысленная казнь была совершенна даже с большей жестокостью, чем регулярные убиение  его коллег, злоупотребляющих англицизмами. Ещё раз убедился, с какой внимательностью рассматривается каждый эпизод из моего «Дела» — а ведь я был убеждён, что был одинаково жесток ко всем гадам, издевающимся над русским языком. 

…Чувствую, что собеседование близится к завершению.
Судья предлагает мне:
— Определите как можно короче свои преобладающие земные помыслы.
Нечего лукавить, готов я был к вопросу такого содержания.
— Летать!
Адвокат поспешил прокомментировать мой ответ:
— Надеюсь, члены суда понимают, что оный грешник имеет в виду не только полёты на всяких, в том числе сомнительных по своему устройству летательных аппаратах, но и высокие полёты духа, творческие полёты.
Прокурор — тут как тут:
 — Какие ещё творческие полёты! У паровоза кпд — 15 процентов, и даже с таким кпд тот никогда не полетит. А какие могут быть высокие творческие полёты у человека, кпд творческого потенциала которого — всего шесть с половиной процента? Все его творческие полёты заканчивались так же, как закончился последний полёт в буквальном смысле — пшиком.
Понятно, что тут же произошла стычка сторон: адвокат доказывал, что некоторые творческие достижения оного грешника были достаточно высоки и потому востребованы, а сравнение с паровозом несправедливо и очень обидно для него. Прокурор с такой же страстью доказывал, что это сравнение обидно, скорее, для паровоза.

… И вот собеседование подходит к своему окончанию.
Судья предлагает:
— Подведите сами итог вашей жизни в двух-трёх словах.
Да, вот и уложись тут с итогом нескольких десятилетий жизни в двух-трёх словах. Неужели суд подталкивает к простым, даже примитивным ответам: хорошо жил, плохо, прозябал, существовал?  Правильней было бы, наверное, найти итогу своей жизни определение глубокое, выстраданное; если и без особого самобичевания, то хотя бы со «скупой мужской слезой», что ли. Но такое определение у меня никак не вытанцовывалось. Ладно, рискну. По форме такой ответ будет, пожалуй, отдавать некоторым кокетством, но по содержанию он будет едва ли не самым верным.
— «Эх, и наговорил!» — вот, пожалуй, краткий итог моей жизни.
 Почти не сомневался — прокурор только кокетство и услышит в моём ответе. Сейчас вломит мне.
Нет, оправданной оказалась моя смелость. Выходит, не было в моём ответе грубой ошибки — ни по существу, ни по форме — раз он был встречен сдержанными улыбками всего состава суда, как ни старался прокурор спрятать и свою кривую.
Судья благожелательно предлагает:
— А теперь подскажите суду: какой ваш земной поступок мог бы, по-вашему, коренным образом поспособствовать смягчению приговора вам?
Надо думать, что поступки тут подразумеваются с самой что ни на есть большой буквы. Возврат найденного пухленького кошелька его владельцу в таких серьёзных делах в расчёт едва ли принимается. Да и не назовёшь подобранный мной в тот раз кошелёк очень уж пухленьким. Едва ли в нём действительно вся месячная зарплата его владельца находилась, как он утверждал, чтобы усилить этим свою благодарность.
— Увы, не припоминаю я в своей жизни таких поступков, — в этом моём ответе не было ни малейшего кокетства.
После этого судья предупредила, что обсуждения приговора будет скрыто для меня, и какое-то время я останусь наедине с собой.
А чего тут обсуждать. Пребывая уже продолжительное время на Сортировочной, я выведал много прецедентов таких дел. Не сомневался — буду отправлен на станцию Яма. Потому как основным моим грехом, поглотившим все прочие, суд справедливо посчитает позорно низкую реализацию способностей, данных мне от рождения. Вот на станции Яма таким, как я, грешникам и приходится зарывать и откапывать свой талант, зарывать и откапывать, зарывать и откапывать… И чем больший талант был тебе дан, тем с более глубокой ямой придётся иметь дело.  И так — вечность. Вечность!
Я уже знал, что Яма – четвёртая сверху станция в преисподней. После станций Ура, Придорожной и Скуки смертной. На проводах этапов в Нижнее хозяйство не раз замечал, что на эту станцию отправляются весьма многочисленные группы. Как много, оказывается, людей зарывают в землю свои способности.
Первый разговор на эту тему был у меня с человеком, который тоже только ещё ожидал собеседования.  Двенадцать романов человек начинал писать, но каждый раз бросал. Только, говорит, разбег возьму, как опять приходит в голову всё та же мысль: а вдруг вот-вот третья мировая война разразится, или огромная комета врежется в Землю, или йеллоустонская мина всё-таки рванёт? «А что, — согласился я из вежливости, — очень весомые аргументы для того, чтобы не замахиваться на романы. Все — мегатонные. К тому же, как ни напиши роман, а всё равно скажут, что «Анна Каренина» — лучше».   Посудачили мы с ним в тот раз — а как примут эти аргументы на собеседовании? Ну, как его примет прокурор — понятно: подвергнет осмеянию. А защитник сможет что-нибудь выжать хотя бы из третьей мировой войны? Дальнейшие события показали — не смог, и тот мой собеседник загремел в Яму.
Но больше всего мне запомнилась встреча с другим собратом по перу. Он тогда уже получил направление в Яму и ожидал своего этапа.
— Ну и как? — спросил я его сразу после собеседования.
Он был откровенен:
— Вот что, коллега, потрясло меня на собеседовании больше всего. Вам, конечно, известны такие случаи на Земле: пишет-пишет человек, и неплохо, как будто, пишет, но по-настоящему известными ни его сочинения, ни сам он так и не становятся. И вдруг, порой даже неожиданно для него самого, у него вытанцовывается такое произведение, которое и само сразу признаётся бестселлером, и все прошлые его сочинения ставят на куда более высокий уровень, чем тот, на котором они находились до этого. Ну, а сам их автор заслуженно возносится на литературный Олимп.
— Как же, как же, бывает такое, — согласился я.
Коллега продолжил:
— Для наглядности мне на собеседовании показали вот какую видеокартинку: на железнодорожных путях неподвижно стоит состав из одних только вагонов. Это те произведения литератора, которые были у него до того, о котором мы с вами говорим. Но вот к вагонам подъезжает паровоз, происходит автосцепка с вагонами, и состав тут же бойко летит вперёд. Понимаете, что такое в данном случае паровоз?
— Разумеется, — меня даже обидел такой вопрос.
— Показали, значит, мне такую картинку, а потом изменили её вот на какую: паровоз резвым ходом подходит вплотную к составу, но неожиданно останавливается в полуметре от него, сцепки так и не происходит, и состав остаётся неподвижным.
— И что же вас так потрясло после просмотров этих картинок? — спросил я, хотя почти не сомневался, каким будет ответ.
— А то меня потрясло, что, как мне объяснили, мой «паровоз» был почти готов. Совсем немного оставалось дописать. Но я этого, увы, не понимал, и опять отдался пьянству и депрессии. Закончилось это тем, что я оказался вот здесь, на Сортировочной, и ожидаю этапа в Яму.
 Попытаться хоть как-то утешить бедолагу?
— Возможно, ваши потомки и друзья-литераторы найдут возможность дописать рукопись вашего «паровоза», и весь ваш литературный состав всё-таки полетит навстречу к массовому читателю. Ведь, образно говоря, рукописи не горят.
— Ой, не говорите вы мне об этих литературных красивостях! — раздражённо отмахнулся мой собеседник. — Из пепла сожжённых рукописей можно ещё раз засыпать Помпеи. А то и не раз.
Раздражённость хотя бы одного из собеседников не располагает к продолжению беседы, и мы расстались.
Вот и задумался я тогда, после этого интереснейшего разговора. А я хотя бы начинал писать свой «паровоз»? Нет, не начинал я такого литературного произведения. Да и вагонный литсостав у меня был ещё очень скромный по размеру. К такому ещё рано было цеплять его «паровоз».
…Меня мысленным приказом возвращают в судебный зал, и я сразу ставлю перед собой вопрос: а я действительно буду согласен с таким приговором себе — путёвкой в Яму? Да, буду согласен. Никаких протестов. Никаких просьб о его смягчении. Это ещё ничего. Это ещё мне, пожалуй, повезёт. Всё-таки в Яме, как говорят, не используются самые зверские издевательства над грешниками — только кнут. И у меня там будет какое-то дело, пусть и бестолковое. Рядом будут копаться такие же земные лентяи, и если даже совсем не будет перекуров, то, махая лопатой, можно будет переброситься с ними парой слов о сделанном и несделанном на Земле-матушке, поделиться угробленными там творческими планами, до которых так и не дошли руки, а если и дошли, то реализованы были те планы на позорные проценты. По-моему, это даже лучше, чем дурак дураком толкаться на Придорожной, ожидая лифта на Сортировочную, в который никогда не попадёшь. А уж про Скуку смертную и говорить нечего. Чем она предпочтительней Ямы? Ведь один-одинёшенек будешь ты на этой Скуке смертной.  Вечно один. Да, там и пальцем о палец не надо будет ударять, но ведь сначала взвоешь от скуки, а потом свихнёшься, когда ни с тобой, ни вокруг тебя ничего не происходит. Ни-че-го! Ни-ко-гда!
Кстати, на Сортировочной не раз обсуждался этот вопрос: а можно ли в Нижнем хозяйстве сойти с ума? Вывод всегда был один и тот же — сойти-то, скорее всего, и можно, да кто же тебе даст возможность долго кайфовать в таком состоянии. И после снятия с тебя семи шкур, и после того, как свихнёшься, местные реаниматологи быстро возвратят тебя в пригодное для положенных тебе  пыток состояние.
Из задумчивости меня вывела судья словами, произнесёнными, как и подобает, самым серьёзным и торжественным тоном:
— Итак, грешник ординариус, как вы сами пожелали себя называть, — объявляю вам приговор…
По-моему, последующая пауза у судьи была уже нарочито театральной, хотя в моём состоянии любая пауза длилась вечность.
— Приговор такой — или рай, или возвращение на Землю. На ваш выбор.
Сколько продлилось состояние, в котором я перестал соображать? В потустороннем мире нелегко определять продолжительность времени, тут с ним случаются всякие фокусы. А когда перестаёшь соображать, то нетрудно и вовсе заблудиться во времени.
Тут и спорить нечего — нет в земном лексиконе таких слов! Оторопь? Да куда там и оторопи до адекватного обозначения моего состояния. Вот если усилить то, что мы понимаем под оторопью, этак в полтора миллиона раз…
Понимая моё состояние, судья дала мне какое-то время прийти в себя, потом продолжила:
— Объясняю такое неожиданное для вас решение. Вы сказали, что не было у вас поступков, о которых я вас спрашивала. Но в вашем «Деле» такой поступок есть. Это — один ваш подарок другому человеку. Самый бесценный на Земле подарок. Разумеется, это не кошелёк с деньгами.
Она сделала ещё одну театральную паузу и только потом сказала:
— Однажды вы подарили одному незнакомому вам человеку жизнь.
После зачитанного судьёй фрагмента из моего «Дела» вспомнил про тот случай и я. Да, было такое — спас я на одном из Кузьминских прудов беспомощного человека от утопления. Спас, как подчеркнула судья, от неминуемой смерти и спас в одиночку. Только такое сочетание обстоятельств спасения — от неминуемой смерти и в одиночку — даёт право суду вынести то решение, которое он вынес.
— Но не торопитесь ликовать, — предупредила судья.
 Был, был грешок — я с трудом сдерживал переполнявшее меня ликование, и мне опять было предоставлено какое-то время на восстановление душевного равновесия.
Потом судья вежливо, но назидательно сказала:
— Вы должны согласиться, что для человека, только что стоящего на краю Ямы, такой приговор не может не быть обременён некоторыми условиями.
Очень постарался не переусердствовать в изъявлении своей полной покорности.
Условия были такие: на Землю я буду возвращён не для спокойного и благополучного дожития, а для выполнения   благородной, но опасной миссии. Но если я выберу этот вариант, то смогу попросить заметно смягчить приговор любому грешнику на Сортировочной, ещё не получившему его. Если же я выбираю рай, то права ходатайствовать за кого-то у меня уже не будет.
Прокурор ещё более затруднил выбор первого варианта:
— Учтите, при выполнении на Земле предлагаемой вам миссии вы можете наломать столько дров, столько греховного совершить и погибнуть такой позорной смертью, что потом даже мимо Ямы только так просвистите.
Адвокат пожурил прокурора:
— Не накаркайте, батенька!
Как всё по-человечески у них тут порой, даже лексика.
Итак, мой выбор обременялся такими обстоятельствами: возможными опасностями на Земле и неопределённостями в дальнейшем, если выбираю первый вариант; и гарантированными угрызениями совести, если выбираю второй.
— Дать вам какое-то время на раздумья? — любезно предложила судья.
— Не надо, я уже выбрал.
Мне объяснили, в чём будет состоять моя земная миссия, а я попросил не отправлять меня на Землю, пока не будет удовлетворено моё ходатайство за другого грешника.
 
…— Ну и куда вас? — с такими, уже не просто участливыми, а боязливыми интонациями спрашивают только настоящие друзья.
Я, тяжело вздохнув, развёл руками.
— В Яму? — тоже тяжело вздохнул Евгений Семёнович.
Я успел лишь кивнуть головой, как генерала Караева вызвали на собеседование. Прошёл он его очень быстро.
…— Отгадайте, куда я получил путёвочку? — ни жизненный опыт, ни генеральские погоны не помогали Евгению Семёновичу надёжно спрятать свои эмоции, хотя он очень старался ничем не выдавать своих чувств.
Я знал — куда, но как тут обойтись без игры.
— В Парную? — самые нижние уровни преисподней решил не называть.
— Нет, — Евгений Семёнович старался отвечать без всякого выражения.
— В Карьер?
— Нет, — всё тем же тоном ответил Евгений Семёнович.
— На Скуку смертную?
— Нет, и не на Скуку.
—  Неужели, на Придорожную?
И тут Евгений Семёнович уже не выдерживает: он обнимает меня за плечи, трясёт их и даже слегка пританцовывает от избытка чувств:
— Выше, ещё выше! На станцию Ура, причём с правом немедленной подачи апелляции!
А вот для выражения состояния Евгения Семёновича после собеседования слово «оторопь» было бы в самый раз. Ну, разве что всего лишь с десятикратным  усилением.
Я заранее приготовил целое корыто полагающихся по такому случаю эмоций и выплеснул их на друга до последней капли. По-моему, этот обмен эмоциями и с моей стороны получился очень искренним.
— А что с принципами, Евгений Семёнович? Как выкручивались?
— Хотите верьте, хотите нет, а про принципы — ни одного вопроса. Никогда не перестану удивляться, как неожиданно легко и быстро получил я эту путёвку, — приходил в себя Евгений Семёнович. — И мне бы очень хотелось обменяться нашими соображениями — почему всё так произошло, и почему я попаду на станцию Ура, а не значительно ниже. Ведь, чего греха таить, мы оба предполагали, что выше Карьера мне никак не подняться.
Но не тут-то было.
К нам почти бегом приблизились… Да, мы уже как-то видели этих двух представителей подпольного комитета.
— Товарищ Караев, через полчаса начнётся экстренное заседание подпольного комитета, ваша явка обязательна! — потребовал один из них.
— А что без меня — никак?
— Вы что, забыли — приказы партии не обсуждаются.
Евгений Семёнович, помня о моём желании хоть разочек побывать на собрании подпольного комитета, поставил условие:
— Хорошо. Но мы с моим другом, — генерал указал на меня, — уже не можем расставаться даже на такое время. Поэтому я настаиваю, чтобы он тоже присутствовал на этом собрании.
Посланцы подпольного комитета коротко переговорили между собой, и один из них спросил у Евгения Семёновича:
— А он в какой партии состоял на том свете?
— Он принципиально был и остаётся беспартийным.
Снова небольшое совещание, и решение:
— Хорошо, тогда пусть присутствует. Пароль для входа на собрание — «Хоть где мы новый мир построим…» Только ни слова он не получит, ни в прениях не сможет участвовать, — и уже обращаясь ко мне, подпольщик добавил: — О ходе и результатах собрания — тоже никому! Понятно?
Так как я не поспешал встать по стойке смирно и доложить: «Слушаюсь!», Евгений Семёнович не дал возникнуть осложнениям:
— Я ручаюсь за него.

…Подпольщики оправдывали своё звание, им и на Сортировочной удалось отыскать что-то очень похожее на подвал.
Внутри подвала хорошо ощущалась атмосфера запрещённого сборища и готовность его участников, услышав «полундра!», действовать грамотно, разбегаться слаженно, без паники, не путаясь друг у друга под ногами.
По строгим лицам собравшихся можно было догадаться, что предстоит рассматривать вопросы чрезвычайной важности и актуальности. Хотя, по-моему, это стиль всех коммунистических сходок, вне зависимости от их повестки. Даже на земных собраниях, мобилизующих членов партии на работы с гнилой капустой и картошкой на овощных базах, коммунисты всегда так перебирали с нахмуренностью лбов и пафосом своих выступлений, будто не от овощной гнильцы эту базу им предстояло очистить, а от окопавшихся там контриков.
Со вступительным словом выступил председатель подпольного комитета товарищ Вампирюк. Неужели у него действительно такая фамилия? А если это партийная кличка, то товарищ Вампирюк ещё на Земле её получил, или уже на Сортировочной чем-то заслужил?
—Товарищи! КППМ, Коммунистическая партия потустороннего мира, вопреки жесточайшему запрету здесь на всякую политическую деятельность, продолжает свою работу. Потому что, куда бы ни закинула судьба коммунистов, они всегда и везде в первую очередь должны оставаться коммунистами…
 Вот и опять это «всегда и везде». Что значит это выражение — «всегда и везде оставаться коммунистом» — этого я никогда толком не понимал.  Почти уверен, что подавляющее число самих коммунистов — тоже. Но как только это выражение родилось, оно сразу стало звучать очень многозначительно, и многозначительность эта со временем приобретала всё более тревожный и даже пугающий оттенок, что заметно увеличивало число обострений язвенной, сердечных и прочих болезней среди коммунистов. А когда после одного из съездов большевиков по приказу их главного пахана было вырезано большинство участников этого съезда, в этой многозначительности и вовсе стал преобладать панический элемент. На партсобраниях и тем более на партсобраниях с персональными делами эти забронзовевшие слова сразу заставляли  всех присутствующих испуганно втягивать голову в плечи и быть готовыми с одинаковым воодушевлением единогласно проголосовать  хоть за награждение однопартийцев, хоть за выговор им, хоть за их расстрел сразу после окончания собрания. Нет-нет, не с одинаковым. За награждение — тут кто-то из завистников мог быть даже и против; за выговор — и здесь могли отыскаться воздержавшиеся; а вот за расстрел… Ни в чём другом члены ВКП/б/ не были так единодушны и единогласны, никакое другое голосование так не сплачивало их ряды. Интересно, а вот скажи кто-нибудь с таким же пафосом членам своей партии: «Господа, в какую бы пивнушку не забросила судьба члена партии любителей отечественного пива, он всегда и везде должен требовать только российское пиво!» — обойдётся ли тут без язвительных смешков и комментариев самих любителей такого пива? Нет, не обойдётся. Не забронзовеют для них такие слова, и не проникнутся они должным уважением ни к своей партии, ни к её вождю, пока этот вождь, после какого-нибудь исторического съезда партии любителей отечественного пива не перевешает или не перестреляет хотя бы половину участников этого съезда.  Только таких вождей члены возглавляемых ими партий уважают настолько, что клянутся в верности им даже у расстрельной стенки, куда ставятся по приказу этих вождей.
—… И мы — единственная партия, которая сохраняет готовность и способность к такой деятельности, — продолжал своё вступительное слово товарищ Вампирюк. — А ведь после «Напутственного слова» Чёрт-бабы поджали свои хвосты даже большинство конкретных либерал-демократов и членов партии любителей собачьих драк, не говоря уже о всех прочих земных горлопанах и пустозвонах.
Ну, камень в огород любителей собачьих драк товарищ Вампирюк напрасно запустил. Какая у таких любителей может быть политическая деятельность там, где нет ни одной собаки. Давно известно — все собаки попадают в рай. А вот почему на Сортировочной поджали свои хвосты конкретные либерал-демократы? Потому что, в отличии от большевиков, у партии не было земного опыта работы в подполье?
…— Как вы знаете, товарищи, почти весь предыдущий состав подпольного комитета нашей партии неожиданно, внеочередным спецэтапом был отправлен на станции Нижнего хозяйства с наиболее строгим режимом.
 Интересно, что предшествовало этому событию — «внеочередным спецэтапом на станции с наиболее строгим режимом»? И почему «почти», а не весь состав был туда отправлен?  Этому событию предшествовал визит кого-то из членов того подпольного комитета в Стуковую? Очень может быть. У коммунистов стучать друг на друга всегда считалось такой же строгой партийной обязанностью, как уплата членских взносов. Если даже не ещё более строгой. В лучшие для стукачества времена среди них были такие рекордсмены, которые закладывали своих однопартийцев десятками и сотнями, если считали, что это — лучшая гарантия самим в живых остаться. Ну, а здесь авторы самых ценных доносов как премируются? Ближайшим спецэтапом на станцию Ура?
…— Но мы подхватили упавшее на время знамя нашей партии и, несмотря на все трудности, продолжим выполнение её программ, — бодро рапортовал товарищ Вампирюк.
Ну кто на Земле поверит, что у коммунистов даже «на том» для землян свете есть программы партии?
После ещё нескольких пышных фраз во славу партии и её знамени, председатель подпольного комитета перешёл к её программам.
— Увы, товарищи, по-прежнему, буксует даже программа-минимум КППМ — строительство социализма на станции Ура. Её первым пунктом было и остаётся создание там крепкой партячейки. Нет, никак не получается. Да что там — создание партячейки. Предполагалось начать на станции Ура хотя бы с комсомольской организации. Так комсомольцы не успели ещё и первое собрание провести, как на них донесли, и все они были отправлены на Скуку смертную.
Да, без партячейки коммунистам — никак.  А то ведь они попадают на станцию Ура растерянные, разоружённые, не понимающие, как быть, что делать. Кто-то, может, и хотел бы сразу примкнуть к партийной работе, да куда ему обратиться? А была бы партячейка, он сразу бы туда и поспешил: «Здравствуйте, товарищи! Только что прибыл по этапу с Сортировочной. Прошу немедленно поставить меня на партучёт и приобщить к строительству социализма на станции Ура. Готов заполнить собой брешь на любом участке этого строительства».
После продолжительных сетований о трудностях партийной работы даже на самой верхней станции преисподней, товарищ Вампирюк подытожил накопившиеся у руководства подполья наблюдения:
— Да, товарищи, предположение, что ориентированная на станцию Ура программа-минимум нашей партии будет достаточно легко выполнима, оказалось ошибочным. Как это ни парадоксально, но бывают случаи, когда как раз члены партии становятся самыми ярыми антикоммунистами на станции Ура. Прибыв туда по этапу, они первым делом интересуются ни тем, как найти там партячейку, а есть ли там Стуковая. Поэтому понятно тотальное недоверие наших товарищей друг к другу на станции Ура: тебе кто-то заговорщицким шепотком предлагает строить там социализм, ты соглашаешься — и скоро оказываешься в Парной, а то и ниже.
А чего тут парадоксального? Да, ходишь дурак-дураком с криком «Ура!» вокруг трибуны с Перстом указующим; делаешь воодушевлённый вид, что понимаешь и каждый раз горячо поддерживаешь то направление, куда он теперь указывает; но ведь всего лишь изображаешь. А сам только и думаешь об апелляции, где отречёшься от любой политической идеологии. А это отречение лучше всего подкрепить стуком на тех, кто медлит с таким отречением.
— …И эта  подозрительность друг к другу будет продолжаться на станции Ура до тех пор, пока там не появится надёжный, авторитетный товарищ с нашим мандатом, который будет иметь право и сможет, наконец, сколотить там крепкую партячейку,— делал вывод руководитель коммунистического подполья на Сортировочной.
Понятно, что кандидатура авторитетного товарища с мандатом была подобрана верхушкой подпольного комитета ещё до начала собрания. Генерал-коммунист, человек доказавший, что не может поступиться принципами— кто лучше подойдёт для такой роли.
После сделанного товарищем Вампирюком предложения, и окончания дифирамбов в свою честь Евгений Семёнович спокойно сказал:
— Я отказываюсь от такого мандата.
— Как вы сказали? — не поверил своим ушам руководитель подполья.
—Я отказываюсь от мандата на организацию строительства социализма на станции Ура.
Ответ был таким удивительным для всех подпольщиков, что какое-то время никто из них и слова не мог вымолвить.
Но вот товарищ Вампирюк раздражённо спрашивает:
— А почему это вы, товарищ генерал, отказываетесь, позвольте узнать?
«Товарищ генерал» было произнесено с особым ударением, с нарочитой растяжкой.
Даже мне ответ Евгения Семёновича показался неожиданным и очень смелым:
— Меня, несмотря на все мои грехи, направляют на самую верхнюю станцию преисподней с перспективой после подачи апелляции даже в рай попасть. Зачем же я буду устраивать там всякие неприятности.
Что-то произошло на собеседовании с принципами генерала Караева. Причём, незаметно для него. Кто-то там изрядно выкорчевал из него эти принципы. Иначе трудно было удовлетворить моё ходатайство.
В подполье надолго воцарилась гнетущая тишина.
Товарищ Вампирюк прервал его вопросом, высказанным самым презрительным тоном:
— По-вашему, побуждать людей к строительству социализма — это «устраивать им всякие неприятности»?
Проходи в своё время партсобрание на Земле с аналогичной повесткой — о получении мандата на строительство социализма в каких-нибудь Красных Навозах, да откажись назначенный партией от такого мандата — тут же был бы поставлен на голосование вопрос о его расстреле. Конечно, и на Сортировочной коммунисты могли поставить такой вопрос, да как тут шлёпнешь приговорённого. Приходилось ограничиваться зловещими интонациями.
Товарищ Вампирюк владел ими:
— Наши товарищи и на самых нижних уровнях преисподней помнят о программах партии, а вы отказываетесь работать даже в тепличных условиях станции Ура?
Подпольщики дружно набросились на генерала Караева с гневными упрёками. Но Евгений Семёнович героически молчал.
И тут кто-то из подпольщиков ехиднейшим тоном спрашивает:
— Кстати, товарищи, а почему генерал Караев получил путёвку на станцию Ура? Насколько нам известно, члены нашей партии, действительно не поступавшиеся принципами и отказывающиеся пройти через «Партер», выше Карьера никогда не оказываются, а многие даже в Светлое будущее попадают.
Тут же последовала добавка и в мой адрес:
— У него и приятель очень подозрительный. Не просто беспартийный, а злостный антикоммунист. Несколько наших внимательных товарищей уже сигнализировали в комитет об этом.
Вот как! А ведь я так старался скрывать свой злостный антикоммунизм от посторонних ушей.
Было понятно, что Евгений Семёнович объясняться не станет, да и не сможет объяснить, почему он получил путёвку на станцию Ура. Объяснить это мог только я. Но я этого делать не стану, и сейчас нас обоих вышвырнут отсюда. Так хоть высказаться напоследок.
— Товарищи, а зачем надо строить социализм на станции Ура?  Чего там уже сейчас не хватает для развитого социализма? Очередей за колбасой и туалетной бумагой?  Так и не нужна, вроде бы, там ни колбаса, ни туалетная бумага. А главные признаки развитого социализма на станции Ура уже есть: «сплочёнными колоннами», «стройными рядами», «выше знамя», «все, как один», «плечом к плечу». А главное — есть Указующий Перст и единодушное, громогласное, вечное «Ура!». 
…Уже когда нас с Евгением Семёновичем выводили из подвала, я успел крикнуть:
— Конечно, коммунисты даже на пустом месте смогут организовать очереди и дефицит. Но как на такое самоуправство посмотрит Хозяин?
Выгнанные с собрания подпольного комитета, мы с генералом Караевым больше уже не говорили о программе-минимум Коммунистической партии потустороннего мира — о построении социализма на станции Ура. Я спросил его о другом:
— Евгений Семёнович, дорогой, скоро мы с вами расстанемся. Так скажите мне напоследок, какая всё-таки программа-максимум у коммунистов этого мира? Вы ведь ещё на первом своём подпольном собрании узнали об этом.
— Вы никогда не поверите! Никогда! —  сказал Евгений Семёнович таким тоном и так посмотрел на меня, что я догадался и воскликнул:
— Не может быть!
Евгений Семёнович только руками развёл.
— Строительство коммунизма в раю?
— Да.
Это надо было переварить. Поспешные, легковесные комментарии оскорбят такое громадьё планов коммунистов загробного мира. Любое громадьё достойно какого-то уважения. Хотя бы за свои размеры.
Стал выяснять, что известно Евгению Семёновичу о выполнении этой программы:
— А были какие-то попытки?
Теперь мы уже не могли отказывать друг другу ни в чём.
— Сейчас я расскажу вам о происшествии, которое произошло на том, первом для меня, подпольном собрании. Оно шло своим чередом, как вдруг в дверях подвала неожиданно для всех появился странный персонаж. По-моему, так должен был выглядеть человек, которого только что, помимо его воли и очень грубо вышвырнули из ресторана, казино, ночного клуба. Он всё время озирался, будто ожидая следующего толчка, пинка, удара. Вскоре стало понятно, что товарищу Вампирюку и некоторым другим ветеранам подполья этот человек был знаком, и он даже был приглашён в президиум.
— Ой, догадываюсь, Евгений Семёнович, откуда этот человек прибыл.
— Правильно догадываетесь. Сам он был в такой глубокой депрессии, что едва ли смог бы сделать своё выступление связным. Поэтому вначале, тихонько поговорив с ним, его историю поведал собранию председатель подпольного комитета. Рассказать вам эту историю или сразу перейти к её окончанию?
— Да как же можно лишать себя такого лакомства? Рассказывайте, Евгений Семёнович.
— Однажды на Сортировочную попал пожарник. Примерный работник, член коммунистической партии, фотография которого всегда висела на доске почёта депо. Пожары тушил добросовестно, но любил, грешным делом, как и любой другой нормальный советский человек, что-нибудь прихватить с места работы, то есть, с пожарища. Как-то раз уже из самого пекла вытащил большой чемодан. Но в нём оказались не дорогие вещички, а скрюченная старушка, которая, потеряв голову от паники, таким образом пряталась от огня. И что вы думаете? Оказывается, тому, кто спас своими руками человека от неминуемой гибели, на собеседовании при вынесении приговора положены существенные поблажки. Очень существенные. Вплоть до выдачи путёвки в рай.
Я не стал говорить Евгению Семёновичу, что знаю о таких поблажках, и подумал про себя: «Выходит, даже если ты задумывал вытащить для себя из пожарища ценные вещички, а вытащил совершенно ненужную тебе старушенцию, всё равно на собеседовании это засчитывается, как чистенькое «своими руками от неминуемой гибели»? Мотивы такого поступка никак не учитываются? Или у этого пожарника на собеседовании были плохонький прокурор и выдающийся адвокат?»
 — Так, и что дальше происходило с тем пожарником? — с нетерпением спрашиваю я.
— А вот то и происходило, что как только он получил путёвку в рай, подпольный комитет Коммунистической партии потустороннего мира тут же выдаёт ему партийное задание.
— Заняться построением коммунизма в раю?
— Да. И выдаёт ему мандат на такое строительство.
— Так-так, — потираю я руки. — И с чего было рекомендовано начать строительство коммунизма в раю?
— Вот тут у подпольщиков разгорелся теоретический спор: начать с организации колхозов в райских кущах или с создания в раю крепких органов?
— Начать решили, конечно, с органов? — не сомневался я.
— Нет, решили начать с колхозов.
— Ну, это же грубейшая теоретическая и политическая ошибка, — тут же воскликнул я.— Кто же начинает строительство коммунизма, не создав крепкие органы. А кто в райских кущах народ в колхозы будет загонять?
— Уж не знаю, как там, в раю, получилось бы с органами, но с колхозами у этого пожарника ничего не вышло.
— И как относились обитатели райских кущ к этому агитатору?
— Как к деревенскому дурачку. Не только никогда не обижали, но всегда были очень ласковы с ним. Каждый норовил его чем-нибудь угостить, кто — только что сорванным персиком, кто — клубничным вареньем. И никаких на него жалоб и доносов в администрацию рая не поступало. А она присвоила ему какую-то группу инвалидности и очень ненавязчиво оберегала его от всяких бед.
— И почему же его всё-таки турнули из рая?
—  Турнули из рая его за то, что он, раздосадованный провалом своей миссии и таким отношением к себе, стал очернять руководство рая. Начал распространять слухи, будто архангелы тырят с райских складов свечи и контрабандой переправляют их в Нижнее хозяйство.
Да, и в раю, оказывается, есть своя красная линия.
— А как происходит этот интереснейший процесс — выдворение из рая? Посредством каких действий?
— Посредством пендаля. Этот пожарник, оклемавшись и отвечая на вопрос из зала, так и сказал: « Вдруг я почувствовал чей-то могучий пендаль — и тут же очутился опять на Сортировочной».
— По-моему, администрация рая поступила слишком гуманно с тем пожарником. За попытку начать строительство коммунизма в раю, да ещё сразу самым изуверским способом — организовывать колхозы в райских кущах… Да за такое тот пендаль должен был отправить его прямиком в Светлое будущее без всякой пересадки на Сортировочной.  Как вы считаете, Евгений Семёнович?
Евгений Семёнович не стал возражать. Перед расставанием мы стали почти единомышленниками.

…Провожаю у лифта своего друга на станцию Ура, сказав, что мой этап будет только следующим. Евгений Семёнович очень переживал за меня, он был уверен, что мы расстаёмся навсегда, так как с Ямы апелляции не подаются. Я не мог возражать, хотя для меня этот вопрос, выражаясь канцелярским языком, оставался открытым — ведь когда-то я опять покину земной мир и куда попаду потом?
Крепко обнялись. Потом ещё раз, надолго уткнувшись лицами в плечи друг друга. Не знаю, как у Евгения Семёновича, но у меня не было в земной жизни более душевных, более трогательных  проводов.

Ещё была слышна торжественно-грозная мелодия лифта, опускающего этап с Евгением Семёновичем в Нижнее Хозяйство, ещё я раздумывал над тем, как он поведёт себя на станции Ура, когда заметил этого типа, вертящегося неподалёку.  Несколько раз он приближался ко мне, но как только я смотрел в его сторону, он тут же останавливался и прятал своё лицо. Наконец, всё-таки решительно направился в мою сторону.
Ба, так это же журналист Николай, наш московский попутчик до Сортировочной, ещё недавно наш товарищ, а ныне — один из активистов Карабасова.
—  Случайно вас заметил, — сразу заявил он. — Вовсе не искал с вами встречи. По службе мимо проходил.
Не поверил я в эту случайность, но чего ради мне испытывать к нему более кровожадные чувства.
— Моя фамилия — Талызин. Николай Талызин. На том свете я был довольно известным фотожурналистом. В нашем кругу говорят, что вы возвращаетесь на Землю. Интересно, как там отнеслись к моей гибели?
Не припоминаю такого «довольно известного фотожурналиста».
— Как служится, Николай?
— Не жалуюсь. Репутация вот только. Иной подлец только что прибыл на Сортировочную, а уже норовит укоризненно ткнуть в мою сторону пальцем. Вы там, на Земле, не говорите, пожалуйста, об этом…
— Думаю, у меня и повода для такого разговора не будет.
 
… Назвать то, к чему меня подвели для возвращения в земную жизнь, тоже лифтом? Пусть будет лифт, раз нет у меня для этого непонятного чуда другого названия.
Захожу туда один — стало быть, не часты на собеседованиях такие приговоры.
Поехали! На Землю — с мандатом на святое дело.

                Б/У

 …— Ура, очнулся! — радостно крикнул Вася, а Моня, будто укоряя меня за моё, затянувшее на его взгляд беспамятство, проворчал:
—  И пяти минут не прошло.
        С иронией Моня проворчал. То есть, прошло даже меньше пяти минут. Но как такое может быть? Да одни только прения в подпольном комитете Коммунистической партии потустороннего мира о строительстве социализма на станции Ура продолжались намного дольше.
      Порывался крикнуть: «Люди, я был ТАМ! Я побывал на ТОМ свете! Я ОТТУДА возвратился…», — но, подумав, отложил это громогласное заявление. Кроме Мони и Васи рядом были врачи, зеваки. Но даже когда я останусь со своими друзьями наедине и скажу им, что побывал ТАМ, как они отнесутся к этому заявлению? Нет у меня командировочных документов и сувениров с ТОГО света. Да и сам я долго ли буду уверен, что действительно побывал на ТОМ свете, а не просмотрел захватывающий спектакль, за пять минут созданный моим искривлённым при падении сознанием? И оно же, придя в норму, скоренько удалит этот спектакль со своей сцены. Кстати, а все ли другие возвращенцы ОТТУДА рискуют начать разговор на эту тему даже с близкими, не опасаясь если не услышать, то прочитать на лицах: «Выжил, но, похоже, сбрендил!»
Ладно, не буду торопиться со своими потусторонними мемуарами.
— Пока, ребята. Постараюсь не задерживаться на больничной койке. Раньше меня Вере ничего не говорите. Сам я лучше подберу нужные слова. Останки вертоплана надо собрать и сберечь, мы над ним ещё поработаем.
Только занесли меня в санитарную машину, как к ней подбежали люди и призвали врачей проехать совсем немного, чтобы попытаться помочь ещё одному бедолаге.
Я был не настолько плох, чтобы врачи занимались только мной, и даже заявил, что вполне смогу и посидеть в машине, если собрат по несчастью должен будет лежать.
Подъехали.
В заранее открытую заднюю дверь для приёма ещё одного человека вижу, что стоим мы чуть поодаль от «зебры». Врачи склонились над пострадавшим. Кто-то из зевак громко и так радостно, будто это ему так удалось устроить, подсказывает им:
— Сразу под две машины умудрился попасть.
  Я тут же вспомнил, кто мне уже говорил про «две машины». Набираюсь сил и кричу врачам через дверь:
— Посмотрите, пожалуйста, в его документы. Этого человека зовут Николай Талызин?
— Ваш знакомый?
Как тут ответить? Не попросят ли врачи развернуть эту тему? И что тогда говорить?
Учитывая моё состояние, мне не стали устраивать допрос. Молодая врачиха, найдя у пострадавшего какое-то удостоверение, ответила, чтобы я слышал:
— Да, Николай Денисович Талызин. Фотожурналист.
 Вот теперь у меня есть железобетонное доказательство — да, я побывал на ТОМ свете. На этом я ничего не знал про этого человека, я только несколько секунд видел его сверху, когда падал, а он бежал через дорогу запечатлеть моё падение. Не добежал.
Сказать врачам, что их старания оживить Николая Денисовича Талызина   напрасны? И тут придётся отвечать на вопросы, ответы на которые отравленные атеизмом обитатели этого мира принять не смогут.
Давай-ка я схитрю, сделаю вид, что волнения, связанные с возвращением в земной мир, опять отключили на некоторое время моё сознание.

…Не уставал убеждать и Веру, и друзей, что легко отделался, не благодаря своей исключительной живучести, а благодаря вертоплану, который и при таком небрежном его исполнении до конца сохранял спасительные для меня остатки летучести. Будем теперь уважительней относиться к нашему изобретению и намного строже к материалам, из которых станем создавать следующий его образец.
На удивление быстро шёл на поправку, и очень скоро был выписан из больницы. Про себя задумывался: ещё не в Сортировочной ли, перед командировкой на Землю, в меня вживили такую оздоравливающую программу?
Не сразу решился я всё рассказать Васе с Моней. Ведь рассказав, я тут же ставил их перед выбором — быть ли им и тут со мной? А так, как ответ на этот вопрос был для меня совершенно очевиден, то я своим откровением обязывал их подвергаться той же опасности, что и сам.
А как не рассказать?
И вот мои друзья знают всё о моём путешествии ТУДА. Ни тот, ни другой не прикладывали озабоченно свои ладони к моему лбу, отдавая дань ритуалу, сопутствующему таким рассказам.  Вася и Моня поверили каждому моему слову. Поверили и сразу стали считать то святое дело, на которое я получил мандат, нашим общим делом.
… — Скалин, Скалин… — припоминал Вася. —  Персона пока что не очень известная.
Я подтвердил:
— Да, товарищ Скалин — политперсона пока малоприметная. То же можно сказать и о Народной партии с большевистским уклоном, которую он возглавляет, — пока она едва заметна среди других партий. Но если мы не справимся с нашим делом, то НПБУ со временем получит чудовищную власть, а товарищ Скалин превратится в упыря-людоеда.
— Бывшие в употреблении опять рвутся к власти. Тогда более святого дела, чем это, и представить трудно, — сделал вывод Моня.
— Но мы ни в коем случае не должны предпринимать попыток физически устранить  его, — предупредил я друзей. — И не получится, и только упрочат его положение такие попытки.
 Вася просил уточнить:
— А то, что Скалин, если мы ему не помешаем, станет паханом в НПБУ, захватит власть насильственным путём, развяжет гражданскую войну, утопит страну в крови и до конца жизни будет упырём-людоедом — это точно известно?
— Точнее некуда, — уверенно ответил я.— Это известно из «Книги судеб». А вносить исправления в «Книгу судеб» могут только посланцы ОТТУДА с соответствующим мандатом.
— А к двум прежним большевистским вождям-людоедам направляли ОТТУДА посланцев такого рода? — спросил Моня.
Я не хотел бы отвечать на этот вопрос. Ответ ещё более подчёркивал опасность   миссии. Но так как теперь — уже нашей общей миссии, то и скрывать этого было нельзя. Коротко сказал:
— Направляли.
 Вася и Моня не переспрашивали, они всё поняли: те посланцы, убедившись в бесполезности избранных ими способов отстранения от власти вождей-людоедов, всё-таки решались на покушения. Но «Книгу судеб» не обманешь, не было в ней удачных покушений на тех двух палачей.  Посланцы ОТТУДА в итоге сами становились их жертвами.
Молчанием помянули тех смельчаков.
Ну, а как нам не делать роковых ошибок?  Как хотя бы приступить к нашему святому делу?
Вася предложил очевидное:
— Если товарища Скалина нельзя…— добряк Вася затруднялся выговорить это слово, —… если его нельзя убивать, то надо, наверное, искать на него убийственный компромат и всячески раздувать его. Он, вроде бы, сидел…
Я тут же возразил:
— Сидел — это что. Да и вообще любой компромат у большевиков не проходит. Большевики — это вам не какие-нибудь тори или виги. Это для тех любой компромат — нокаут, а для большевиков хоть какой — щекотка.
Моня напомнил:
— Есть компромат, который и для большевиков — не всегда щекотка.
— Выкладывай! — я уже начал распоряжаться.
— Надо среди патриотически настроенной российской общественности распространить слух, что товарищ Скалин — еврей.  По моим прикидкам, патриотически настроенная российская общественность ещё полторы тыщи лет будет подозревать евреев во всех грехах и сваливать на них все свои беды.
— Больше, Моня, больше, — не сомневался я.— Думаю, сколько времени будет существовать патриотически настроенная российская общественность, столько во всех бедах российского народа будут виноваты евреи. А патриотически настроенная российская общественность будет существовать всегда. К тому же, если и есть что-то полезное в твоей идее, присутствует в ней в то же время какой-то душок, и нет чего-то такого…— я пощёлкал пальцами в поисках нужного слова. — Красоты, что ли, в ней нет, и той парадоксальности, которая всегда была присуща всем твоим идеям.
— Присутствует, присутствует душок в такой идее, — согласился Вася. — Нехорошо педалировать на чьей-то национальности. Даже если это враг, — а потом уточнил: — Для нас, в первую очередь, будет нехорошо.
— А кто товарищ Скалин по национальности? — спросил Моня.
Это я знал:
—  Скалин — это его псевдоним. Этот товарищ — с Чукотки. Он утверждает, что русский, хотя на самом деле — то ли эвенк, то ли чукча. Выкручивается виртуозно: мама, говорит, у меня русская, а отец — оленевод-орденоносец.
— Ну, если и еврей не компромат, то чукча — тем более, — Вася закрыл национальный вопрос.
Помолчали в раздумьях, придумывая идею для нашего святого дела. Парадоксальную, красивую, без всякого душка. В прошлом мы уже обогащали интеллектуальные закрома родины кое-какими своими идеями. Но те рождались мгновенным озарением, а тут упомянутые закрома пополнились далеко не сразу.

Постепенно парадоксальная идея вытанцовывалась такой: а мы не станем мешать товарищу Скалину. Наоборот — мы будем всячески способствовать росту его авторитета среди товарищей по партии. А самое главное — мы будем всячески способствовать росту авторитета товарища Скалина в его собственных глазах. Такому росту, когда титул «вождь», со всеми полагающимися этому титулу причиндалами, и самим им будет восприниматься, как должное. Финал нашего святого дела предполагал торжественное подтверждение рождения нового вождя большевиков.
— Будем строить культ личности товарища Скалина, — резюмировал я.

Но для такого строительства нам надо было самим стать заметными фигурами в НПБУ, а ещё лучше — приближёнными товарища Скалина.
Ну а пока нам следовало посмотреть поближе, что же это такое — Народная партия с большевистским уклоном, а если представится случай, то и себя ей показать.
— Начинаем этап внедрения, — торжественно объявил я товарищам. — Очень кстати подворачивается удобный предлог для этого. На этом, начальном, этапе своего развития НПБУ нуждается в пополнении своих рядов и поэтому послезавтра проводит очередной «День открытых дверей». Идём внедряться.
— На таком показушном собрании не может быть настоящих внутрипартийных склок и сшибок мнений, там будет скука, — не сомневался Вася.
—   А гости на что? — спросил Моня. — Гости хоть на свадьбе, хоть на «Дне открытых дверей» просто обязаны подраться.
— Уж коли мы намерены внедриться в НПБУ, то наша активность на «Дне открытых дверей» должна быть мирной и конструктивной, — предостерёг я товарищей от намерений вести себя на этом мероприятии, как на свадьбе.

…Все рассуждения выступающих членов НПБУ в чинах сводились к одному — надо сделать хорошо нашему исстрадавшемуся народу. Большая часть в этих рассуждениях — горькие сетования об исстрадавшемся народе. О том, как сделать ему хорошо — об этом пока как-то рыхло, неубедительно, но можно было понять, что без силовых, без большевистских методов сделать наш народ счастливым едва ли получится.
Мы проявили себя внимательными, заинтересованными слушателями даже самых скучных речей, зачиная аплодисменты и тогда, когда рисковали остаться в одиночестве. Заметно оживило собрание обсуждение международной политики НПБУ. Особенно, когда в нём пригласили участвовать его гостей — народа, как и предсказывал Моня, активного, боевого, у которого давно чесались и языки, и руки. В первую очередь предлагалось основательно поприжать много возомнившую о себе козявку — Прибалтику. Составные части этой козявки, из-за полного к ним презрения, даже и не назывались. И так прижали гости собрания Прибалтику, что там уже через полгода все от мала до велика говорили по-русски, пусть всё ещё и с акцентом. А писали так и вовсе намного грамотней, чем большинство жителей России. И из всех прибалтийских ресторанов тут же выталкивали взашей гостей из Евросоюза, если туда подходила группа туристов из Сыктывкара или Рязани.
Потом была поставлена на место, то есть, на колени Польша. Польша брыкалась подольше, чем Прибалтика, но и там скоро заговорили о возрождении Варшавского договора.
После этого я, от имени нашей троицы, предложил собравшимся схватиться с ещё более серьёзным соперником, и смело поставил вопрос о возвращении Аляски. Этот вопрос ещё больше оживил собрание. По одобрительным и даже восхищённым взглядам на нас  из президиума можно было понять, что такого решительного пункта в международной программе НПБУ ещё не было.
Общее голосование членов партии и гостей собрания показало, что подавляющее большинство было за то, чтобы оттяпать Аляску у Америки силой сразу после того, как НПБУ придёт к власти. Разумеется, мы дружно подняли руки за этот вариант первыми.
На нас обратили внимание. После окончания собрания побеседовать с нами был уполномочен какой-то товарищ из президиума. Мы, сохраняя чувство собственного достоинства, заявили этому товарищу о растущих симпатиях к Народной партии с большевистским уклоном, не исключив желания когда-нибудь вступить в неё.  Не скрывали своей недавней работы журналистами, и полнейшего разочарования от намерений переделать современное общество и власть либерально-просветительским путём. Возможно, путь НПБУ, путь революции — единственно правильный. Объяснения наши были приняты благосклонно, и мы, в числе прочих положительно зарекомендовавших себя гостей на «Дне открытых дверей», были приглашены на следующее собрание НПБУ. Собрание уже с актуальной, злободневной повесткой дня.

       …Зрительный зал в одном из небольших домов культуры плотненько заполнен.
Открывал собрание первый заместитель председателя Народной партии с большевистским уклоном товарищ Букин:
— Товарищи, основным вопросом сегодняшней повестки дня будет персональное дело товарища Дыбина. Слово предоставляется члену президиума НПБУ товарищу Хилых.
 — Товарищи! — начал член президиума. — Как вы знаете, скоро в этом районе в качестве интересного социального эксперимента откроется первый легальный публичный дом под названием «Светлячок». Уже почти сформирован его штат — девушки, бармены, охрана, небольшой оркестрик… До сих пор внимательно просматриваются кандидатуры на должность мадам «Светлячка». Но даже когда эта вакансия будет заполнена, сомнительно, чтобы  мадам только своими силами смогла должным образом поддерживать моральный климат и дисциплину в этом заведении. Поэтому мы, как самая строгая в этом отношении партия, выбили у префектуры право дополнить этот штат, подобрав человека на должность, которую без всякого жеманства надо назвать прямо и откровенно — на должность политрука «Светлячка». Чтобы его работники и в первую очередь девушки не забывали, что это заведение находится не в каких-нибудь злачных местах зарубежья, а в столице нашей родины. Чтобы вели себя подобающим образом. Чтобы, например, при оказании своих специфических услуг иностранным гостям они не теряли чувства патриотизма. Естественно, что, кроме этого, мы хотели, чтобы весь контингент «Светлячка» проникся идеями нашей партии, со временем стал надёжным электоратом НПБУ и приобщал к этому электорату своих клиентов.
Вот так: позволив дамам на законных основаниях заниматься непыльной и доходной женской работёнкой, родина предъявила им справедливые требования: невинной можешь ты не быть, но патриоткой быть придётся. Ну а воодушевить работниц «Светлячка» ещё и идеями большевизма — эту сверхзадачу взяла на себя уже НПБУ.
Товарищ Хилых продолжал:
— Таким человеком был выбран товарищ Дыбин Степан Иванович, — и докладчик указал на сидевшего в первом ряду крупного мужчину с открытым, простецким выражением большого лица, который привстал и со смущённым видом показался собранию.
Товарищ Хилых напомнил:
— Будем откровенны, товарищи: как всем вам хорошо известно, интеллектуальным украшением нашей партии товарищ Дыбин никогда не был.
Какие простые нравы в НПБУ — никаких церемоний с самолюбиями однопартийцев. И разве такое замечание косвенным образом не является здоровенной каменюгой в огород коммунистических политработников — зачем тогда политруком «Светлячка» назначили туповатого товарища Дыбина?
При закрытых внутрипартийных разборках товарищ Дыбин, возможно, и промолчал бы, но то, что товарищи по партии совсем не церемонились с ним и при гостях собрания, обидело Степана Ивановича:
— А я, товарищ Хилых, не брошка какая-нибудь, чтобы являться чьим-то украшением. Я — потомственный рабочий. Я, может быть, единственный настоящий пролетарий в Народной партии с большевистским уклоном. Именно мои мозолистые руки партия демонстрирует на своих предвыборных плакатах при каждом удобном случае.
Тон товарища Хилых становился более жёстким:
— Ваши мозолистые руки, товарищ Дыбин, скоро намозолят глаза всем избирателям. Мозолистым рукам они теперь предпочитают мало-мальски толковые головы. А с такими работниками, как вы, мы и дурацкой Партии любителей кильки в томатном соусе будем на выборах проигрывать.
Да, проиграть на выборах даже шутникам, сколотившим на скорую руку Партию любителей кильки в томатном соусе — это стало бы оглушительным позором для любой партии.
— Моя голова тоже целиком принадлежит партии. Уж какая есть…— как-то очень уж кротко сказал товарищ Дыбин; он, видать, и сам давно смирился с тем, что его голова — не самая востребованная обществом часть тела.
Товарища Хилых такая кротость не делала более великодушным:
— Вот партия и поручает вам только то, что посильно вашей голове. Для плодотворной работы в «Светлячке» не требовалось семи пядей во лбу, требовалось только строгое выполнение партийных указаний.
 — Так я целиком и отдался этой работе, — чуть ли не бил себя в грудь товарищ Дыбин. — Не только на общих политзанятиях в красном уголке «Светлячка» доводил до девушек цели и задачи НПБУ, но со многими из них работал индивидуально… с глазу на глаз… часто уже в своё нерабочее время…
Вот это откровенность! Да, с семью пядями во лбу никто на такую не пойдёт. Которые с семью пядями во лбу — всегда те ещё хитрованы.
— "Индивидуально", "с глазу на глаз", — с усмешкой повторил товарищ Хилых. — Представляю, что это была за работа. Вы, товарищ Дыбин, очень превратно поняли задание партии. Не себя превратить в постоянного клиента всех проституток «Светлячка», а их сделать патриотками нашей родины и надежным электоратом НПБУ. Вот в чём состояла задача вашей работы.
Дыбин сопротивлялся, как мог:
— А я, товарищ Хилых, не понимаю — как можно иначе работать с проститутками, как иначе сделать их нашим надёжным электоратом?  Ведь коммунисты во все времена старались общаться с трудящимися прямо на их рабочих местах. С пролетарием — у его станка, с крестьянином — у его плуга…
Да, детская простота Степана Ивановича подкупает. Так бы и оставаться ему с его мозолистыми руками придурковатым любимцем партии, если бы ни эта провальная командировка в бордель.
— Конечно-конечно! — перебил неудавшегося политрука «Светлячка» товарищ Хилых. — А сделать проститутку своей единомышленницей большевик может, только кувыркаясь в её постели. Блестящая логика, товарищ Дыбин. Ну и как вам давалась такая партработа? Быть может, некоторые проститутки уже и заявления о приёме в НПБУ готовы подать?
Какой-то сигнал от товарища Скалина товарищу Букину, а от того — докладчику. Сигнал был принят, понят, и товарищ Хилых объявил:
— Как на самом деле потрудились вы, товарищ Дыбин, на порученном партией участке — об этом мы сейчас узнаем от представительницы тех самых тружениц, с которыми вы, по вашему мнению, плодотворно работали.
Товарищ Хилых сам подошёл к двери зала, открыл её и пригласил зайти в помещение барышню в очень смелом «прикиде», с подчёркнуто развязной походкой и продолжающую жевать жвачку. Она садится на подготовленный для неё в президиуме стул, закидывает ногу на ногу и посылает воздушный поцелуй Дыбину.
Товарищ Хилых информирует собравшихся:
— Товарищи! Позвольте представить вам секретного сотрудника нашей партии в «Светлячке». В целях конспирации будем называть нашего товарища её партийной кличкой — товарищ Непорочная. Товарищ Непорочная, расскажите нам, пожалуйста, как товарищ Дыбин справлялся с порученной ему партией работой. Разумеется, мы будем понимать эту работу в ее политическом значении.
Товарищ Непорочная, прилепив жвачку под столешницу, доложила:
— Да хоть как мы будем понимать эту работу, а Пенёк не справлялся с ней вовсе. Как только приступал к любой своей работе, так сразу выдыхался. Работничек он во всех смыслах — никакой.
— Товарищ Непорочная, неужели товарища Дыбина, одного из ветеранов Народной партии с большевистским уклоном, в «Светлячке» называли Пеньком? — удивился товарищ Хилых.
Это удивление было очень эмоциональным, но едва ли искренним. Из докладов своего сексота в «Светлячке» верхушка партии ещё раньше должна была узнать, как быстро и верно барышни оценили интеллектуальные способности своего политрука.
Товарищ Непорочная подтвердила печальный факт:
 — Только Пеньком и называли. С первого дня.
Товарищ Хилых громко недоумевал:
— Товарищ Дыбин, и вам не стыдно? Пенёк! Разве у большевика может быть такая кличка?
— Клички, товарищи, сами не выбирают, — угрюмо ответил товарищ Дыбин.
Товарищ Хилых не принимал такого объяснения:
— Надо было решительно протестовать! Надо было перестать откликаться на эту унизительную кличку.
Теперь недоумевал товарищ Дыбин:
— А как тогда проводить среди них партработу, если совсем игнорировать свою кличку и не откликаться на неё? Вначале я пытался протестовать. Предлагал называть себя как-то иначе. Например — Батей.
Самый молодой член президиума товарищ Томина с усмешкой спросила:
— А готовить проституткам манную кашу и заплетать им косички ты, товарищ Дыбин, не предлагал?
— Товарищ Томина! —  встав со своего стула, строго осадил её заместитель председателя НПБУ товарищ Букин. — Не первый раз напоминаю вам: партийное собрание — это не сцена для демонстрации вашего сомнительного остроумия!
Мы и в «День открытых дверей» заметили про себя: если в этой только ещё набирающей обороты партии уже есть хоть какая-то оппозиция, то её голосом является товарищ Томина. Она, например, очень язвительно оценила намерения большей части членов НПБУ поставить на колени Прибалтику и Польшу и, тем более, силой прибрать к рукам Аляску.
А товарищ Дыбин говорил о глубоко выстраданном:
— Если кличка к тебе прилипла, то это, товарищи, навсегда. Наверное, скорее свои отпечатки пальцев можно изменить, чем кличку.
Тут мы были согласны с товарищем Дыбиным — очень верное наблюдение. Если назвали тебя Пеньком, то Батей тебе уже никогда не быть, хоть бы ты действительно стал заботливым опекуном для всех барышень «Светлячка». Приоритет при выборе клички человека — за самой отличительной его особенностью.
— Товарищ Непорочная, тому, кого вы называете Пеньком, было поручено проведение следующих мероприятий в «Светлячке», — товарищ Хилых берёт в руки лист бумаги, читает: — «Разучивание с женщинами легкого поведения партийного гимна большевиков». Разучивал он с вами «Интернационал»?   
— Это я, ради хохмы, пыталась научить его петь "Интернационал", — ухмыльнулась товарищ Непорочная. — Дохлое это дело, товарищи.  Легче научить петь дождевого червя, чем товарища Дыбина.
— Товарищи! Ну что же делать? — защищался товарищ Дыбин. — Ведь у меня нет ни голоса, ни слуха. "Интернационал" в моем исполнении — это только дискредитация партии и ее священных символов.
— Почему же вы своевременно не доложили партии об отсутствии у вас голоса и слуха? — вопрошал товарищ Хилых. — Почему не сказали об этом тогда, когда вопрос встал ребром — кого направить на партийную работу в «Светлячок»?
Степан Иванович тупо молчал, и товарищ Хилых продолжил расспрашивать сексота партии:
— О том, читал ли товарищ Дыбин девушкам главные труды наших основоположников — об этом, наверное, и спрашивать не стоит?
Товарищ Непорочная подтвердила:
— Нe стоит. Об этих трудах он говорил всегда одно и то же: «Насочиняли эти основоположники на наши бедные головы».
— Наши основоположники, товарищ Дыбин, нисколько не виноваты в том, что ваша голова не в силах постичь всю глубину их трудов, — негодовал товарищ Хилых.
Товарищ Дыбин нашёл противоречие в словах товарища Непорочной:
— Товарищ Хилых, секретный сотрудник партии не совсем верно информирует вас. Однажды я взял в библиотеке и начал читать одной барышне 1-й том "Капитала".  Прочитаю немного — и требую от неё повторения. Но мне не позволили дочитать даже три страницы.
— Что значит — не позволили? — удивился товарищ Хилых. — Кто не позволил?
Товарищ Непорочная пояснила:
— Я считаю, что охрана нашего заведения поступила совершенно правильно, когда, услышав крики девушки, отобрала эту книгу у Пенька.
А ведь прибежавшая на крики охрана «Светлячка» действительно поступила правильно: читать проститутке "Капитал" прямо в постели, да ещё и тут же с пристрастием проверять, как она усваивает прочитанное — разве это не насилие над ней самым извращенным способом.
— Да, товарищи, неудачный мы сделали выбор, — констатировал товарищ Хилых.
Кто-то из первых рядов зала негодует:
— А вот я, например, смог бы спеть "Интернационал" и без помощи товарища Непорочной. И я бы не понимал порученную мне партработу как товарищ Дыбин — только бы на дармовщинку покувыркаться в постелях проституток.
Эта реплика прозвучала, скорее, не как упрёк, а как зависть, и товарищ Томина снова не удержалась от колкостей:
— Вы бы, товарищ, наверное, как раз и напирали в этой партработе на разучивание с проститутками «Интернационала». Чтобы через какое-то время можно было сказать: «Теперь каждая барышня «Светлячка» ложится и встает, исполняя "Интернационал". Только вот слова «ложится и встает» необходимо будет вставить в нужный контекст. Чтобы не возникло саркастических кривотолков — когда именно проститутки исполняют наш партийный гимн.
И товарищ Хилых, и товарищ Букин, и другие члены президиума как-то сразу поняли, что в этот раз не им надо реагировать на слова Томиной. Что это сделает сам товарищ Скалин. И сделает без единого слова. Он просто посмотрел на Томину.  Что испытала при этом она — не знаю, но от этого, даже на другого человека направленного взгляда, становилось очень не по себе. На мгновение мелькнула мысль: если вот такой взгляд будет направлен на меня, смогу я не отводить глаз? Не от этого ли вот оскала псевдоним товарища Скалина?
Вывод собрания был единодушным: гнать надо товарища Дыбина с должности политрука в «Светлячке», и срочно находить ему замену, пока префектура не отдала эту социально значимую должность другой партии.
Вот и ещё одно подтверждение тому, что ни кухарка, ни пролетарий не только государством или какой-то его частью не смогут управлять, но даже борделем. По природе своей не смогут. Им надо заниматься своим делом — кухарке варить щи, а пролетарию перековывать мечи на орала или наоборот. Тем более в партиях с большевистским уклоном управлять кем-то и чем-то, и тем более управлять государством пристало более авторитетным личностям. Проверено: это получается лучше всего у тех из них, кто до своего прихода к власти были личностями без определённых занятий, нажившими свой авторитет неоднократными ходками по не самым пустяковым статьям.
Почему-то захотелось помочь Степану Ивановичу, да и повод появился напомнить собранию о нас. Попросил разрешения выступить. Оно было незамедлительно получено.
— Да, товарищи, «Капитал» можно сравнить с Эверестом, который рано или поздно, так или иначе, придётся штурмовать и всем партийцам, и тем, кто находится под их опекой.  И этот штурм может вызвать такие же эмоциональные срывы, как у той барышни из «Светлячка».  Поэтому, приступая к чтению бессмертного труда, надо быть готовым к таким срывами и стойко, по-большевистски, переносить их. А товарищ Дыбин не учёл этого и не подготовил девушку к тому, что её ожидало отнюдь не легковесное чтиво. Потому и случилась та истерика с вызовом охраны. К штурмам любых эверестов надо готовиться, в том числе — эмоционально.
Это выступление не прибавило мне очков у простых членов НПБУ. Мало кто из них был готов штурмовать партийный Эверест и по-большевистски переносить при этом неминуемые эмоциональные срывы. Послышались смешки и недовольные фырканья. Да и Степану Ивановичу не удалось мне помочь.
Не таким крепким он оказался, каким казался внешне. Нападки однопартийцев и позорное политразжалование сильно подействовали на него. Он схватился за сердце, согнулся и свалился со своего стула на пол.
Первой к нему подбежала товарищ Томина с бутылочкой воды и какой-то таблеткой. Простенькие тормошения, ласковые причитания: «Ну, что это за капризы, товарищ Дыбин? Давайте-ка откроем глаза, крякнем, встанем и будем жить!..» — и Степан Иванович через пару минут очнулся.
Собрание свернули, напомнив о дате и времени начала следующего.
Эх, была не была, проверю.  Бочком-бочком подошёл к ещё сидящему на стуле с бутылочкой воды низложенному политруку «Светлячка» и тихо спросил: «Степан Иванович, а председатель подпольного комитета на Сортировочной всё ещё товарищ Вампирюк?»
Нет, не понял меня Степан Иванович, попросил повторить вопрос, но такие вопросы не повторяются.
Потом к нам троим подошла товарищ Томина и попросила:
— Можно я посмотрю на вас поближе?
Она разглядывала нас очень внимательно, не задавая никаких вопросов. Тогда от вопроса не удержался я:
— И какие, товарищ Томина, вы делаете выводы, заглянув в наши чистые глаза?
— После предложения силой отобрать Аляску у Америки и сегодняшнего навязывания простым партийцам «Капитала», можно было подумать, что вы — просто   пройдошистые  ребята, решившие в этот раз прибиться к кормушке НПБУ.  Но вот смотрю в ваши глаза — нет, что-то другое в них. А вот что — пока не понимаю, — и, не сказав больше ни слова, товарищ Томина отошла от нас.

…Обменялись впечатлениями об уже увиденном и услышанном на собраниях Народной партии с большевистским уклоном.
— Никогда бы не поверил, что эта политкомпашка может породить монстра большого масштаба, — сказал Моня.
На Васю НПБУ тоже не произвела того впечатления, которое можно было ожидать.
— Пока она не кажется намного опасней Партии любителей кильки в томатном соусе. 
— В партийной программе любителей кильки нет главной опасности для народа, — возразил я. — Помните заключительное слово товарища Скалина на «Дне открытых дверей»? После прихода НПБУ к власти народ тут же будет приговорён к строительству светлого будущего. Да ещё ускоренной поступью. История доказывает, что и вразвалочку топать в светлое будущее — тяжелейший приговор для народа, а если ещё и ускоренной поступью… Наш долг — не позволить товарищу Скалину привести этот приговор в исполнение.
Также решили постараться хотя бы на партсобраниях напускать хоть немного туповатости в наши чистые глаза.

… Своим активным участием в собраниях партии мы быстро заработали кое-какой авторитет. И этот авторитет был востребован. Товарищ Букин, первый заместитель товарища Скалина, пригласил нас для беседы.
Главных политических противников НПБУ первый заместитель председателя партии, целиком поддерживающий в этом её руководителя, видел даже не в разношёрстной либерально-демократической среде, а в современных левых России.
— Разве это левые? Что это за цели у них, что это за планы?  Это же курам на смех: добиться у правительства повышения на копейки прожиточного минимума, и гоголем ходить — вот какие мы борцы за народное счастье. А у нас будет такая же цель, как и у первых большевиков.
Товарищ Букин вопросительно оглядел нашу троицу— может, и наша левизна всё-таки не созрела ещё до бескомпромиссных требований НПБУ?
Мы уверили его, что надо ещё поискать более левых леваков, чем наша сплочённая компания.
— Мы тоже считаем, что не пристало большевикам бодаться с правительством из-за копеек, — доложил я. —  И в планах первых большевиков таких ничтожных пунктов, как плата за вывоз мусора или за кубометр воды никогда не было, и целью НПБУ может быть только захват власти и построение светлого будущего.
— Кадры! Достойных кадров маловато, вот в чём беда, — сетовал товарищ Букин. —  А ведь, как известно, они всё решают. И в нашей партии некоторые товарищи тоже подпорчены гнилым либерализмом в той или иной степени, хотя давали клятву никогда не поступаться принципами.
Мы согласились: гнилым либерализмом в НПБУ уже попахивает. Например, не только товарищ Томина, но и некоторые другие товарищи были против отъёма Аляски у Америки силой, и стояли за переговоры любой продолжительности, только бы не воевать. А сколько ещё скрытой либеральной гнильцы может быть в партии.
—  И вот для того, чтобы всю эту публику в нужный момент выводить на чистую воду, партии нужна Стуковая, — от имени нашей троицы внёс предложение Моня. — Разумеется, не обязательно учреждать этот орган официально.
После нашего разъяснения о предназначении такого органа, товарищ Букин с большим энтузиазмом откликнулся на это предложение:
— Стуковая? Очень хорошая идея, товарищи! Незамедлительно поделюсь ею с товарищем Скалиным. И не сомневаюсь, что Стуковая будет учреждена в НПБУ в самом ближайшем будущем. Пусть сигналят товарищи. А пока мы бы хотели поручить вам одно дело. Вам, как бывшим журналистам, будет легче других справиться с ним.
Мы выразили полную готовность выполнить любое поручение партии.
— У нас есть, так сказать, наводка на очень интересного человека, который может лучше других заменить провалившего своё задание Дыбина. Но подступиться непосредственно к этому человеку нелегко. Тут нужен какой-нибудь посредник для согласования такой встречи, желательно его давний знакомый. И мы нашли такого посредника. Вам, умеющим разговорить собеседника, будет проще построить с ним разговор. И если он устроит для нас встречу, и нам удастся договориться с тем интересным человеком, то он может стать не только политруком «Светлячка», но и…— товарищ Букин с минуту загадочно улыбался, прежде чем раскрыл интригу.
Да, действительно интересный товарищ.
К посреднику вызвался пойти я.

…Невысокий мужчина очень неприметной наружности. Такого надо увидеть десятки раз, прежде чем отметить про себя: «Кажется, этот мужичонка уже попадался мне где-то на глаза…»  Отметить — и тут же снова напрочь забыть его. Надо думать, ценнейшая для бывшего связника «непримета» внешности.
 В общении с ним не было проблем. Николай Максимович в своём застарелом одиночестве, пожалуй, и сам рад был поговорить хоть с кем-нибудь.
 … — Так что, как говорится, передний край обороны родины обслуживал. Самые её форпосты, хе-хе…
    — Да, специфические форпосты. Как и работа там наших агентов.
    — Ну а какая еще может быть работа у женщин в заведениях под красными фонарями?
    — И они шли на это добровольно?
    — Если у добровольности есть величина, то в органах не было более, хе-хе, добровольческого контингента.
     — А вы, Николай Максимович, под видом кого бывали во всех этих заведениях? У вас какая была легенда?
     — Для каждого объекта у меня был свой чин. Куда зайдешь всякие канализационные утечки-протечки устранить, куда по грызунам и насекомым наведаешься… Рояль настроить, часы починить, сфотографировать, прически барышням сделать, парфюм и белье предложить… Кое-куда приходилось, хе-хе, и по гинекологической части заглядывать.
    — И по всем этим «частям» вы действительно…— удивила меня пестрота «легендарных» чинов Николая Максимовича.
    Он ответил просто, безо всякого пафоса:
    — Ни другого часового мастера, ни другого гинеколога после моей работы вызывать не приходилось.
    — И много таких объектов было на вашем попечении?
    — Всю Европу, хе-хе, истоптал.
    Глубоко копать историю всех краснофонарных форпостов родины я не стал. Меня интересовал только один из них.
    — Николай Максимович, говорят, что среди этих заведений было и такое, в котором работали только наши люди?
    — Да, был и такой, хе-хе, островок родной земли в тылу вероятного противника.
   Я уже вкратце знал от товарища Букина историю этого «островка родной земли», но проще расположить к себе собеседника, не показывая, что кое-что уже знаешь.
— Расскажите, пожалуйста, о нём.
 — Дела давно минувших дней, и всё-таки давайте назовем это заведение условно. Ну, скажем, так — «Красный сарафан». Чуть ли не у самого порога штаб-квартиры НАТО оно дислоцировалось, хе-хе. И все его работники, включая барышень — наши люди, и все имели воинские звания.
   — Как там у них было с субординацией? — подводил я Николая Максимовича к основной теме нашего разговора. — Барышни «Красного сарафана» сами выбрали из своей среды мадам?
  — Нет, мадам назначил Центр.
   —  По каким критериям Центр выбирал её? Кем она была до этого назначения?
  Я знал ответ на этот вопрос, но не хотел лишать собеседника возможности ответить на него не просто, а с интригующими театральными интонациями и паузами, потому что вопрос очень располагал к такой театральщине при ответе на него.
Николай Максимович воспользовался предоставленной ему возможностью:
— До этого назначения она была… До этого назначения мадам «Красного сарафана» была… До этого мадам Брунгильда…  был майором Жеребцовым.
    — Мужчиной?! — я посчитал не зазорным чуть ли не по-бабьи охнуть и всплеснуть руками.
— А вот тут уже не было никакой добровольности. Стать мадам Брунгильдой майору Жеребцову пришлось по приказу. А приказы, как известно, не обсуждаются, — уточнил Николай Максимович.
Будто отойдя от изумления, я спросил:
 — Выходит, успешные операции по смене пола — это наш приоритет, а не Запада?
    — Э-э, мил человек! Сколько и сколько пионерских идей и разработок вышло из закрытых научных учреждений, созданных нашими органами. Никаким «силиконовым долинам» было бы не угнаться в этом соревновании за нашими «шарашками».
    — А я-то всегда считал, что в «шарашках» создавали только танки, самолеты, «катюши»… Получается, что там и революционные гуманитарные идеи вызревали?
    — А то как же. В «шарашке» и никому до этого неизвестный ученый-гуманитарий старался как можно быстрей выдать что-нибудь революционное. Зачем, хе-хе, откладывать на второй срок то, что можно сделать в первый? А приспособить нечто гуманитарное к нуждам обороны всегда можно. Вот обратная задачка — как, например, торпеду или иприт с зарином использовать в народном хозяйстве, — вот такая задачка посложнее будет.
   — Значит, в Центре посчитали, что природная женщина на посту мадам «Красного сарафана» слабовата будет?
    — В Центре справедливо рассудили, что так оно будет надежнее. Склад ума, психика, да и, чего там скрывать, тяжелая рука — все это, хе-хе, хозяйство у мадам Брунгильды осталось от майора Жеребцова. Дисциплинка в «Красном сарафане» была я те дам! Работа кипела. Клиентура и какая клиентура, через одного — высокопоставленные офицеры, в очередь записывалась. Развединформация, извините, так и перла оттуда. Благодаря ей, нам частенько удавалось переигрывать Запад в политических и дипломатических играх с ним.   
— И как долго «Красный сарафан» помогал нам переигрывать Запад? Что же случилось с ним?
    — А случилось то, что мадам Брунгильда влюбилась.
   Пожалуй, жанр этой истории предписывал мне здесь хмыкнуть, хихикнуть, вволюшку поёрничать. Да вот что-то не хотелось.  Хотелось порадоваться: стало быть, и в «шарашке», кромсая по- всякому человека, с его потребностью любить сладить не смогли.
    — В кого же это она влюбилась, Николай Максимович?
    — А влюбилась она в какого-то буржуя, как-то заглянувшего в «Красный сарафан». Еще больше усугубляло положение то обстоятельство, что и чувство того буржуя оказалось настоящим.
    — И как же отнеслись к этой любви в Центре?
    — А в Центре долгое время ничего про неё не знали-не ведали. Я ведь не торопился докладывать. Все думал: вот-вот кто-то из них охладеет к другому. Майора Жеребцова не в каждый трёхстворчатый шифоньер удалось бы втиснуть, а буржуй — метр с кепкой. Но они с каждым днем все крепче привязывались друг к другу, и мадам Брунгильда все чаще надолго уходила из «Красного сарафана» в гости к своему возлюбленному.
    — И любовь мадам Брунгильды негативно сказалась на работе «Красного сарафана»?
    — Негативно — слабо сказано. Без сильной руки объект стал быстро терять свою ценность не только как разведучреждение, но даже как бордель.
    — Вы, Николай Максимович, пытались напомнить мадам Брунгильде о ее служебных обязанностях?
    — И не один раз. Станешь в очередной раз попрекать: опомнитесь, товарищ майор, холодная война в самом разгаре, родина как никогда нуждается в развединформации, в «Красном сарафане» без вас — Содом и Гоморра, до вульгарных потасовок дошло. Так она прервет меня и скажет раздраженно: «Господи, как же вы мне надоели! У меня — можно сказать, медовый месяц, а вы тут со своей дурацкой холодной войной как репей пристали!..»
    — И что решили в Центре?
    – В Центре решили: мадам Брунгильду, пока она не докатилась до прямого предательства, надо возвращать на родину. Но как это сделать? Она ведь прекрасно осознавала свои провалы по службе. Настороже была, сразу бы догадалась — что означает приглашение навестить родные края, как бы ловко не было оно состряпано. В «Красный сарафан» наведывалась только для раздачи очередных зуботычин своим вконец одичавшим девицам.
    — И не стало у мадам Брунгильды других забот-печалей, кроме раздачи дежурных зуботычин? 
— Была-была у неё серьезная печаль. Надо признать, что в «шарашке» не стали устранять очень неприятную для любой дамы особенность её фигуры. Так и осталась у мадам Брунгильды очень заметная кавалерийская кривизна ног майора Жеребцова. И она попросила меня, объездившего всю Европу, порекомендовать ей лучшую в Европе клинику для соответствующей операции. Её возлюбленный готов был оплатить любые расходы.
 — Быстро нашли?   
—  Не сразу, но нашёл я возможность помочь мадам Брунгильде. Рассказал ей, что в Базеле только что открылась клиника, где очень опытные хирурги под руководством Поля Гольбаха специализировались как раз на таких операциях.
    — Все обошлось благополучно?
    — Без сучка и задоринки: Швейцария, Базель, профессор Гольбах, операционный стол, глубокий общий наркоз, мадам Брунгильда засыпает, а просыпается... А просыпается она уже на родине, в знакомом ей закрытом медучреждении… Младшим лейтенантом Жеребцовым…
  Фабулу возвращения заблудшей овцы в крепкие объятия родины я знал, но удивление у меня получилось почти искренним:
— Батюшки святы!.. Значит, Базель, профессор Гольбах — все это было только приманкой?
   Довольный произведенным эффектом, Николай Максимович лукаво улыбнулся:
    — Не стану кокетничать — идею эту предложил Центру я.
   А вот этого, снабжая меня информацией перед визитом к бывшему связнику, в НПБУ не знали.
Признав свое авторство в придумке коварной ловушки для мадам Брунгильды, Николай Максимович тут же и навсегда перестал быть для меня душкой, которой был до этой минуты. 
— Его, бедного, еще и разжаловали…— мои симпатии к мадам Брунгильде теперь целиком перешли к младшему лейтенанту Жеребцову.
    — Да, звездочки на погонах у него были уже не те. Зато опять появились все те, хе-хе, причиндалы, которые должны быть у годного к строевой службе мужчины.
   — И до какого звания он потом снова дослужился? — я был почему-то уверен, что после порушенной любви младшему лейтенанту Жеребцову и со всеми его строевыми причиндалами уже никогда было не стать счастливым человеком — хоть бы и до маршала удалось подняться.
— Его быстро в запас отправили.
— А он знает, что ту идею Центру подсказали вы?
— Точно знать этого он не может, но, по-моему, догадывается и на сближение со мной не идёт. Так, на праздничные поздравления ответит иногда.
     —  Ну, а как он сейчас живёт? Могли бы вы свести нас с ним?
     — Букой живёт. И бабой он перестал быть, но и к мужикам по-настоящему так и не прибился. Мне его странности очень не по нутру. Нет, не возьмусь я организовать вашу встречу с ним, да и он едва ли примет моё посредничество…
 
Прежде, чем доложить товарищу Букину о результатах своего визита к бывшему связнику, я обсудил их со своими друзьями.
— Надо ли продолжать попытки заполучить для «Светлячка» этого человека, который должен будет по задумке руководства НПБУ стать там одновременно и политруком, и мадам?
— Не надо! — решительно сказал Вася. — И подступиться к нему проблема, да и понятно же, что он уже не работник.
Моня тоже отвергал такие попытки:
— «Ум, честь и совесть» прошедшей эпохи достаточно поиздевалась над этим человеком. Не хватало ещё и нам помогать ставить его в дурацкое положение.
И всё-таки и я, и друзья посчитали, что знакомство с бывшим связником было не зряшным.  Мы ещё как-нибудь напишем о шарашках с гуманитарным уклоном, о краснофонарных форпостах родины, о бедолаге майоре Жеребцове...
Руководство НПБУ согласилось с нами, что заполучить для «Светлячка» в одном лице и мадам, и политрука едва ли получится. И тут же предоставило нам право уже по собственному выбору подыскать подходящую кандидатуру на место политрука заведения. Мы пообещали, как можно быстрей, оправдать возлагаемые на нас надежды.

На ловцов и зверь бежит.
Едва ли не на другой день после предоставления нам такого права, но вовсе не поэтому, а просто для расширения кругозора, мы втроём пошли полюбоваться на заключительную часть конкурса красоты, всё ещё диковинку в наших краях. Как это смотрится — чествование победителей и сопутствующие ему придумки организаторов?
Наигранность, выспренность выступлений всех участников действа не вызывала желания к искреннему соучастию в нём. Всё чаще возникало желание зевнуть, пока ведущий не попросил на сцену ещё одного выступающего.
…— А теперь с напутственным словом к нашей прекрасной королеве красоты обратится ветеран нашей славной армии, недавний ответственный работник военкомата, полковник в отставке товарищ Сивкин.
Странный выбор для напутственного слова красотке.
На сцену твёрдым шагом выходит пожилой мужчина в форме полковника, обходит вокруг девушки, внимательно осматривает её, как если бы, наверное, вот так осматривал в военкомате призывника необычной внешности.
 — Ну что, голубушка, норковую шубу и путёвку на Канарские острова уже получила?
Не слишком ли фамильярен товарищ полковник? Но барышня пребывает в такой эйфории от своей победы, что пока готова простить и более грубое обхождение с собой.
— Да, товарищ полковник, и шубу, и путёвку уже получила. Правда, не на Канарские острова, поближе. Все так добры ко мне. Какие милые люди здесь собрались! Я так благодарна всем! Так благодарна!
— Ну, что мне в первую очередь сказать тебе в своём напутственном слове…— и тут тон товарища Сивкина, как у опытного вояки, наставляющего уму-разуму призывника. — В первую очередь хочется сказать: не путайся теперь на радостях с каждым встречным-поперечным.
У девушки тут же поубавилось эйфории:
 — Фу, товарищ полковник! Вы, наверное, хотели посоветовать мне не контактировать с малознакомыми людьми?
  Наставник не собирался сдавать назад:
— А тут хрен редьки не слаще. Что путаться, что контактировать, а пахнет это одним и тем же — кожвендиспансером.
  Королева красоты уже не скрывала обиды:
— Фу, товарищ полковник! Что за казарменный лексикон у вас?
    — И нечего тут фукать! Конечно, кожвендиспансер — это не Канарские острова. Туда меньше хочется попасть. Поэтому и предостерегаю, чтобы не стал он для тебя родным домом.
Интересно, устроители конкурса знали, что за напутственное слово предстоит услышать победительнице? Или это кто-то из недовольных его итогами подложил им и королеве такую свинью?
Девушка оказалась достаточно воспитанной, и даже теперь не стала отвечать на казарменную грубость в таком же тоне.
 — Да, вот это тёплое напутственное слово. И от каких ещё напастей вы, товарищ полковник, предостережёте меня? Что ещё посоветуете?
У полковника Сивкина был готов и следующий совет:
—  Я бы порекомендовал тебе сразу и добровольно встать на учёт в милицию.
— Так вот прямо — добровольно и сразу? — снисходительность давалась барышне всё трудней.
Ветеран и не думал менять манеру своего наставничества:
— Чему бывать, того не миновать. Вечерком, не поленись, позвони участковому. Нахожусь, мол, по месту постоянной регистрации, по улицам в одной комбинации не шастаю, эротикой всякой в подворотнях и подвалах не занимаюсь…
Барышня крепилась из последних сил:
— Только и всего? Позвонить участковому, отрапортовать ему, что по улицам в неглиже не шастаю, в подворотни и подвалы никого не заманиваю —   и моя совесть будет чиста?
Силы были неравные:
— Нет, милая моя. Раз в неделю, будь добра, убери с лица все проктеры и гембелы, чтобы тебя опознать можно было, и дуй лично в родное отделение милиции. Лично! Покажись там, отчитайся. Получи подтверждение, что в непотребном виде в общественных местах не замечена, сигналов соседей, что превратила свою жилплощадь в притон, на тебя не поступало, детей-подкидышей за отчётный период никому не подкидывала…
Да, стало понятно, что это был неприятный сюрприз для организаторов конкурса. Такого казарменного обхождения с королевой красоты они не ожидали, и ведущему уже давались инструкции по удалению со сцены бывшего ответственного работника военкомата.
А он продолжал своё наставление:
— Да ты не переживай, что тебя тут главной секс-бомбой выбрали. И с таким клеймом можно прожить, если перечисленные мной меры предосторожности соблюдать.
Терпению королевы красоты пришёл конец:
— Да как вы смеете! — и она побежала со сцены.
Были, оказывается, в зале и другие злопыхатели — наёмные или по зову завистливой душонки:
— В милицию помчалась — как можно быстрей на учёт встать.
— Нет, топиться побежала.
Полковник Сивкин не унимался:
— Как же, побежит такая топиться. Небось на эту… как её… на панель, небось, припустила со всех ног. Невтерпёж ей. Ну, в добрый путь, в добрый путь!
Понадобились очень невежливые слова и даже лёгкие подталкивания в спину, чтобы убрать наставника со сцены. И уходя, он продолжал учить уму-разуму оставшихся на сцене девушек:
— Не споткнитесь, девки, ноги свои хвалёные не переломайте, когда тоже на панель побежите! 
Вот тот, кто нам нужен.  Мы покинули представление сразу за полковником Сивкиным и пригласили его посидеть с нами в ближайшем кафе, намекнув, что можем предложить ему  интересное место работы, где его строгость будет очень уместна.
…— Большую и лучшую часть своей жизни я работал инспектором конных заводов. Как и другие мои коллеги работал на совесть — конское   поголовье в стране всегда отвечало и требованиям народного хозяйства, и мобилизационным стандартам. И когда перешёл на работу в военкомат, был неприятно удивлён тому, насколько порой поголовье призывников проигрывает конскому поголовью.
Мы не стали выражать удивления языком полковника Сивкина. Разве не простительно, что в лексике многолетнего инспектора конных заводов остаются «конные» элементы.
— И что же или кто же в этом виноват? —  спрашиваю я.
— А то вы не знаете, кто виноват, — сердито говорит полковник. — Чума, занесённая в наши края вероятным противником, виновата. А называется эта чума — сексуальная революция.  Не дают у нас этой заразе должного отпора. 
Было заметно, что эта тема многолетней занозой сидела в полковнике Сивкине, и мы дали ему выговориться.
— Издавна в близких отношениях   россиян, как и у лошадей, никаких сексуальных фантазий, прелюдий любви и тому подобных постельных извращений и выкрутасов не было и в помине, а призывной контингент всегда был кондиционным.  Каждый призывник получался как огурчик! Хоть в армию ты его направь служить, хоть на флот — всюду он будет годен, всюду он орёл. Такого орла не надо было настраивать на боевые походы. Он сам так и зыркал по сторонам — у кого бы Нарву оттяпать или Измаил отобрать. А каким получается солдатик, сделанный с многочисленными сексуальными извращениями? Для чего он по сторонам зыркает? Он дырку в заборе вокруг своей части высматривает. Через которую дезертировать удобнее. Ну а чьи теперь Измаил и Нарва — это вы и сами знаете. Вот так, благодаря сексуальной революции захиревает наш призывной контингент. Разве можно нацеливать такой контингент на боевые походы, например, к Индийскому океану? Да что вы! С ним и в мирное время, и в безветренную погоду даже до вокзала без потерь не дойдёшь. А как родину будем защищать в тяжелую годину? С богатыми сексуальными фантазиями или с достаточным поголовьем бойцов?
Я постарался, чтобы в моём тоне не было никакой иронии:
— Да, для того, чтобы не просто прогуляться до Индийского океана, а оттяпать там для родины хоть что-то равноценное Измаилу и Нарве, понадобится немалое поголовье бойцов.
— Причём кондиционное поголовье, а не сделанное по извращённой методике сексуальной революции, — так же серьёзно добавил Моня.
Полковник Сивкин продолжал негодовать:
— Ведь до чего дожили: выскочит на тебя в тёмное время суток из кустов какой-нибудь сексуальный революционер, и даже не станет разбираться, женщина ты, или… или полковник в отставке.
Мы рассказали полковнику, с каким контингентом и кем ему придётся работать, если он примет предложение НПБУ. Основная задача — поддержка в этом контингенте дисциплины и должного патриотизма даже тогда, когда в «Светлячок» будут наведываться клиенты из лагеря вероятного противника.
Предложение было принято тут же, и клиентам из лагеря вероятного противника заранее гарантировался провал в попытке переметнуть на свою сторону хоть кого-то из контингента «Светлячка». Но перед тем, как окончательно ударить по рукам, нам пришлось выслушать ещё немало воспоминаний о конных заводах родины и почти гарантированных провалах в их работе, если бы не инспектор Сивкин.
Расставшись с полковником, мы обменялись впечатлениями о прошедшей встрече.
— Едва ли товарищ Сивкин станет большим интеллектуальным украшением НПБУ, чем товарищ Дыбин, — не сомневался Моня.
— Да уж, — поддакнул Вася. — Измерять солдатушек поголовьем — какое уж тут интеллектуальное украшение.
— В «Светлячке» товарищу Сивкину будет самое место, — одобрил я грядущее назначение, в котором не сомневался. — Всё поголовье тамошних девиц заставит «Капитал» зубрить.
— Интересно, а какую он получит у них кликуху? — задался вопросом Вася.
—  Мерин, — не сомневался Моня.
Руководством НПБУ бывший инспектор конных заводов без проволочек был утверждён на должность политрука «Светлячка».

… И это собрание начал и вёл первый заместитель   председателя партии товарищ Букин. Товарищ Скалин очень редко предоставлял слово себе.
— Избирательная кампания, товарищи, набирает обороты. Напомню, чем она характерна для нас. Она характерна тем, что НПБУ обратила особое внимание на такие социальные группы, от которых шарахаются все прочие партии. В частности, на женщин, как принято говорить, лёгкого поведения. И это логично и разумно. Потому что ряды этих женщин, как все мы замечаем, множатся и множатся.  Увы, далеко не всем в нашей партии эта смелая инициатива ЦК понятна. Не всем она пришлась по душе, не все её понимают. К таким непонимающим относится, например, товарищ Томина.
Товарищ Томина не оставила этот выпад без ответа:
— Да, товарищи. Я считаю, что эта инициатива противоречит идеалам нашей партии. Наши избиратели, тем более, рабочие и крестьяне едва ли примирятся с такими классовыми партнерами.
—  Вот мы и должны добиться такого примирения. В том числе удерживая всё новые и новые публичные дома под нашим политическим контролем. Чтобы и пролетарий, и крестьянин, придя в такое заведение, сразу почувствовали себя своими среди таких же простых тружениц, как и они. Большевики не должны уступать своим противникам и этот, пусть и не самый лакомый кусочек электората, — твёрдо заявил товарищ Букин.
Да, как всё будет по-товарищески, когда и пролетарий, и крестьянин станут чувствовать себя своими в публичных домах под «крышей» НПБУ. Придёт работяга в тот же «Светлячок» отдохнуть после тяжёлой смены и, снимая портки у кровати готовой к своей смене барышни, предупредительно махнёт ей рукой: «Да не лезь ты под подушку за своим партбилетом.  Я и так знаю, что все вы здесь — члены НПБУ. Иначе кто бы из наших заводских ребят стал ходить сюда». И уже, оставшись без портков, предлагает: «Споём для начала, товарищ?» И однопартийцы дружно поют «Интернационал».
Товарищ Томина, вероятно, давно ожидала такой полемики, чтобы дать волю своим чувствам:
— Даже в Партии любителей кильки в томатном соусе морщат носы от амбре, которое источает этот «лакомый кусочек».
Товарищ Букин с раздражением напомнил:
— Отцы-основатели большевизма ни от чего не воротили брезгливо свои носы. Поэтому и смогли прибрать к своим рукам сначала то, что плохо лежит, а потом — и всё остальное. Ваша позиция, товарищ Томина, это не позиция стойкой, убежденной большевички, а жалкое нытье какого-то хлюпика! Вы, кажется, забыли историю большевиков. Они решительно употребляли в дело самые сомнительные социальные элементы, если это могло послужить интересам партии.
— В том-то и беда, что слишком смело, — воскликнула товарищ Томина. — Слишком смело употребляла партия в дело вечных каторжан, городское отребье, генетических сельских лентяев и тому подобную публику. Всему народу до сих пор приходится расхлёбывать их дела…
От оскала, от оскала должен быть псевдоним товарища Скалина. Но товарищ Томина так разошлась, что сейчас и прямой окрик руководителя НПБУ едва ли остановил бы её.
Товарищ Букин уже и кулаком по трибунке стал постукивать:
— Не смейте оплевывать славное прошлое партии большевиков, товарищ Томина! Ее огромная историческая заслуга как раз и состоит в том, что она смогла даже вечных каторжан, городское хулиганье и деревенских лентяев сделать своей боевой силой,  активными проводниками ее программных установок в широкие массы!
Томина тоже знала историю ВКП(б):
— Вот и взвыли широкие массы от активности той боевой силы. До сих пор этот вой аукается коммунистам.
Товарищ Букин начинал выходить из себя:
— Вы — оппортунистка, товарищ Томина!
— Ренегатка! — усугубил провинности товарища Томиной перед большевизмом товарищ Хилых, заместитель руководителя партии рангом пониже, чем товарищ Букин.
В президиуме сторонников у Томиной не было.
А вот по выступлениям и репликам   других участников собрания не всегда можно было понять — на чьей же они стороне. Так старательно они обходили острые углы этого теоретического вопроса — собирать ли НПБУ под свои знамёна сомнительный социальный элемент. Оно и понятно: история показала — ни одно другое умение так не полезно для большевиков, как умение юлить во всякого рода теоретических вопросах. Неумение даже через многие годы может обернуться не только требованием положить партбилет на стол, но и лишением живота.
Частично реабилитированный по случаю своевременного обморока товарищ Дыбин считал необходимым отрабатывать свою реабилитацию:
— Я тоже могу высказать своё критическое отношение к словам товарища Томиной?
— Вы больше других обязаны это сделать, товарищ Дыбин, — даже не разрешил, а приказал товарищ Букин.
Степан Иванович и по бумажке не очень складно говорил, а тут пришлось импровизировать. Импровизация не задавалась. Он только погрозил Томиной пальцем, сердито сказал: «Но-но! Вы не очень-то позволяйте себе такое…» — потом повторил это, но никак не мог продолжить.
Товарищ Букин не стал дожидаться продолжения:
 — Ладно, не напрягайтесь, товарищ Дыбин. А то ещё сморозите, как обычно, что-нибудь. И не надо, и не надо оправдываться. Мы уже не раз слышали, что вы не Цицерон…
…Собрание подходило к концу, и нам пора было тоже как-то проявить себя — хотя бы кратко заявить, к какой политической платформе мы примкнём.
Попросил слова, товарищ Букин охотно предоставил мне его.
Надо было произнести задуманное быстро, без громоздких вступлений, разжёвываний, послесловий, а уж как это будет принято — посмотрим.
— Вспомним, товарищи, откуда есть-пошли легендарные предшественники НПБУ. Немного перефразируя очень известную строфу из очень известного стихотворения, можно сказать так: «Когда б вы знали, из какого сора пошли большевики, не ведая стыда…»
Больше я ничего не говорил и сошёл с трибуны. И я, и Вася с Моней, уполномочившие меня на такое выступление, считали, что таким образом мы хоть и предельно коротко, но вполне определённо и даже с некоторым художественным лоском обозначим свою позицию в рассматриваемом вопросе — нечего, мол, принюхиваться к происхождению большевиков.
В зале стало очень тихо. Растерялся, не зная, что сказать, даже товарищ Букин.
Но тревожная тишина могла вот-вот оборваться. Вот-вот кто-то мог выкрикнуть: «Да как же так, товарищи? Из какого это такого сора пошли большевики? Что, нельзя было что-то более подходящее перефразировать по такому случаю?»
 И партийцы, и мы внимательно смотрели на товарища Скалина. Партийцы и особенно пристально смотрящий на руководителя партии ведущий собрание товарищ Букин — чтобы понять, наконец, как отнестись им к рискованному перефразированию известной строфы; а мы — чтобы быть готовыми, если понадобится, с достоинством встретить наше выдворение из этого зала: «Только вот не надо, товарищи, руки так распускать и тем более пинаться, мы ведь и сдачи можем дать».
Мы и раньше заметили, что умение товарища Скалина при любых обстоятельствах не придавать лицу никакого определённого выражения было феноменальным, если, конечно, обстоятельства не требовали оскала. Вот и здесь продолжительное время — никакого мимического отношению к моему выступлению.
Никто — ни в зале, ни в президиуме — не посмел прервать затянувшееся молчание.
И всё-таки наши надежды оправдались. Товарищ Скалин, не вставая со своего места, спокойно сказал:
— Выступавший сравнил рождение партии большевиков с рождением большой поэзии, а это хорошее сравнение, товарищи.
 Сказал и пару раз хлопнул в ладоши. А уже внимательно следящий за каждым его движением товарищ Букин зачал вполне достойные для небольшого зала аплодисменты.
После моей вдохновенной декламации и санкционированных товарищем Скалиным аплодисментов твёрдая линия на привлечение в НПБУ даже самых подозрительных социальных элементов приобрела в партии новых сторонников.  Более того, теперь, пожалуй, как раз к большевикам, пробившимся к политическому свету из самого что ни на есть человеческого сора, члены партии будут испытывать большее уважение, чем к взращённым на любых других грядках. Да и нам троим не только толкаться и пинаться при выдворении теперь не придётся, но даже немалый прибыток к своему авторитету заполучили.  Авторитету со всё более заметной в нём творческой составляющей.
 
Авторитет был востребован, и как-то раз товарищ Букин в кулуарах одного из собраний обратился к нам от имени всей партии:
— Теперь мы просим проявить ваши творческие способности вот в каком деле. Сейчас каждая уважающая себя партия имеет своих штатных ветеранов-героев войны. Обвешанные орденами и медалями, они, когда требуется, украшают собой ряды этих партий. А иногда и выступают с нужными ей лозунгами и призывами, что придаёт этим лозунгам и призывам дополнительный вес. А вот у нашей партии таких героев-ветеранов до сих пор нет. Можно ли причислить к ним товарища Сивкина, который почти не покидал тыловые конные заводы всю войну?
Мы согласились, что инспектор тыловых конных заводов, даже если все эти заводы работали на армию, будет смотреться бледно рядом с фронтовыми ветеранами-героями.
— Вот то-то и оно. Мы надеемся, что вы сможете найти для НПБУ хотя бы одного такого героя-ветерана, который будет не менее яркой фигурой, чем его конкуренты из других партий.
 Мы заверили товарища Букина, что всегда готовы выслужиться перед партией, и тут же вместе с ним стали обсуждать проблему.
 Моня поделился наблюдением:
— Сейчас многие из таких героев-ветеранов — ряженые.
— Среди них и женщины попадаются, — подхватил тему Вася. — Одна такая ряженая дама с ярко накрашенными губами уже в мундире генерал-майора выгуливает себя в дни победы и раздаёт бойкие интервью.
Приводя аналогичные примеры и внимательно заглядывая в глаза и душу товарища Букина, мы поняли, что для НПБУ ряженый, но бойкий ветеран-герой войны будет, пожалуй, даже удобней. Разумеется, о его происхождении должна будет знать только самая верхушка партии. Специально отобранный и проинструктированный, он сможет отбарабанить на камеру и в микрофон нужные партии лозунги без заикания, выпадения челюстей и вытекания соплей. И для нас такой вариант будет более приемлемым — нечего настоящего героя пачкать службой у большевиков.
 …— Вот и договорились, — пожимал нам руки товарищ Букин. — Для НПБУ штатной героиней войны станет женщина, которая своей заметностью и ту генеральшу переплюнет. Но, конечно, не тем, что станет генерал-полковником и будет ещё ярче накрашивать губы.
— Обижаете, товарищ Букин, — хором сказали мы. — Так низко мы не падём.

…— Вера, кофе! — попросил я свою ненаглядную, когда мы, трое вершителей святого дела, сели за столом нашей с ней скромной кухоньки обсуждать, какие подвиги должна совершить наша ряженая героиня, и где нам её найти.
 Ни моя Вера, ни Асенька Мони не просили узнать от нас больше того о нашем деле, чем случайно влетало в их ушки. А для их же безопасности влетало мало. Никаких клятв и то, что услышано, хранить за семью печатями от них не требовалось. Клятвой были наши отношения. А у Васи в это время и не было той, с которой у него мог бы возникнуть такой вопрос. Он был в очередных поисках дамы, в отношениях с которой не потребуется никаких клятв. Или, правильней сказать, он снова ожидал ту, которая его найдёт. Мало для кого другого был так справедлив вывод поэта: «И только тех мы женщин выбираем, которые нас выбрали уже…»
Начинаю разговор:
— Итак, наша героиня должна занять очень почётное место среди ветеранок войны не количеством звёздочек на погонах, а чем-то другим. Переплюнуть их своими героическими деяниями, подвигами. А кем, кстати, чаще всего были на фронте женщины-ветераны войны, какие героические деяния они там совершали?
Вася быстро припомнил ответ на этот вопрос:
— Чаще всего это бывшие фронтовые медсестры, десятками выносившие раненых с поля боя. Ну, а ряженые, наверное, выносят сотнями. 
Всего лишь наращивать нашей ряженой медсестре число вынесенных ею раненых с поля боя?  Нет, это как раз и есть низкий сорт.
— Давайте придумаем для нашей ряженой ветеранки что-то другое, что-то необычное, — предложил я.— Пусть она у нас станет не медсестрой, а танкисткой, артиллеристкой или лётчицей-«ночной ведьмой».
— Будет быстро разоблачена, — не сомневался Моня. — Танкисток, артиллеристок, «ночных ведьм» и так было немного, а в живых осталось и вовсе наперечёт. Все друг друга знают. Быстро повытаскивают из головы нашей ряженой все волосёнки.
— Может, партизанкой её сделать? — спросил Вася.
— Мутное это дело — партизанщина, — не нравился мне этот вариант. — В нашей несчастной деревне человек, чтобы выжить, иногда просто вынужден был по очереди становиться то полицаем, то партизаном.
—  Иногда по очереди, а порой и одновременно, — добавил мутности в партизанщину Моня.
В конце концов и Вася согласился, что мемуары лихих партизан слушателями и читателями часто воспринимаются как байки, в которых может быть намного больше художественного вымысла, чем правды, пока не доказано обратное.
И «Партизанские байки» были отвергнуты.
Уже немало кофе было выпито, когда я предложил:
— А вот пусть наша героиня будет разведчицей. Да не какой-нибудь фронтовой, а разведчицей в самом логове врага, в Берлине.
— Разведка — тоже мутное дело, — считал Вася.
Моня нашёлся быстрее меня:
—  Разведка — это тайна. А муть и тайна — это не одно и то же.
Я заранее подчеркивал главное достоинство в мемуарах нашей будущей героини:
— Пойди-ка проверь, что она несёт. Ни однополчан, ни документов, до которых можно добраться без допуска к высшим секретам родины. А к высшим секретам родины ещё долго не подступиться.
       В конце концов и Вася согласился, что тайна и симпатичней, и вызывает больше доверия, чем муть. Её и будем сочинять.
— Итак, друзья, — потирал я руки, — решено: творим «Подвиг разведчицы» и задаём для себя высочайшую планку — задание у неё должно быть необычное. Очень необычное! Чтобы никто не смог на какой-нибудь встрече ветеранов войны панибратски сказать ей: «Вот и у меня как-то было похожее задание…» — и предложить сравнить их. Что должна будет сделать наша героиня в фашистском Берлине?
— Стырить «Барбароссу», — тут же ответил Моня.
Не в первый раз мы с Васей не сразу смогли хоть как-то прокомментировать предложение Мони. Их смелость и парадоксальность порой зашкаливала.
Наконец Вася почти испуганно спрашивает:
— Она должна будет накануне войны выкрасть из берлинской ставки план «Барбаросса»?
— Именно так, — не колебался Моня. — Как только в Кремле узнают о существовании этого плана, его решено будет стырить. Вот пусть наша разведчица и получит это задание.
— Моня, ты хоть представляешь, как нам трудно будет сделать этот «Подвиг разведчицы» мало-мальски достоверным? — спрашиваю я.
Моня не отступает:
— Уж коли взялись за гуж. Вот и давайте достоверность сочинять.
Стали сочинять достоверный «Подвиг разведчицы».
И дело пошло.
… Озвучиваю уже придуманное:
— Итак, в Кремле решили: для того, чтобы выкрасть «Барбароссу» из берлинской ставки, лучше всего использовать древний, как мир, способ — соблазнить кого-нибудь из высших тамошних офицеров. Учитывая, что многие из них были из очень родовитых семейств, разведчица по легенде должна быть ровней им по происхождению. Но подобрать даму для выполнения этого задания оказалось очень нелегко. Все, оставшиеся в стране и по-нищенски ютящиеся в выделенных им углах, настоящие дворянки были так унижены и напуганы, что каждого шороха боялись — какие из них разведчицы. А штатные сотрудницы органов в это время обладали такими манерами и таким языком, которыми и в казарме стройбата скорее напугаешь, чем соблазнишь. Ничего от этого высокого искусства у них не осталось — одни лишь первобытные телодвижения. А ведь породистый потомственный офицер в берлинской ставке — это не вчерашние молотобоец или пахарь, мобилизованные в органы, и готовые лапать любую, которая лишь чуть задом перед ними вильнёт.    Перед немецкой «белой костью» просто задом повилять — это только на грубость и насмешки нарываться.  И вот тогда…— жестом приглашаю Моню огласить то, во что он внёс основной вклад.
Моня продолжает:
— И вот тогда органы останавливают своё внимание на одной очень хорошенькой провинциальной театральной актрисе. С манерами у неё всё в порядке — бывало, играла роли дам самых что ни на есть голубых кровей. И книксен могла исполнить, и в какой руке вилку с ложкой держать знала, и язык у неё, когда она в образе, был исключительно нормативный. И была, якобы, у неё одна замечательная особенность — феноменальная фотографическая память. Она с первой читки запоминала все свои роли и запоминала навсегда. В органах придумали ей родословную — не подкопаешься: на провинциальной сцене она пряталась, скрывая своё высокое происхождение.  Вот эта актриса и становится разведчицей Графиней.  Василий, продолжай.
Вася продолжил:
— Легенда Графини для Берлина такая: предупреждённая своим воздыхателем из наших органов, что её происхождение раскрыто, и она вот-вот будет объявлена немецкой, польской, японской, португальской и мексиканской шпионкой, она  чудом вырывается из лап НКВД и  бежит из СССР, — и  тут же усомнился: — Португальской и мексиканской — не перебор ли это?
— У работников наших славных органов не могло быть перебора в обвинениях, — строго указал я на политическую ошибку Васи.
Моня добавил:
— У них мог быть только недобор, который тут же строго карался теми коллегами, у которых недобора в обвинениях никогда не было.
Теперь я продолжил историю нашей будущей ряженной разведчицы:
— В Берлине Графиня не только не была отторгнута тамошним высшим светом, но и смогла занять в нём достойное и даже завидное место. Выбранный для соблазнения офицер в ставке, непосредственно работающий с планом и картой «Барбароссы», назовём его Штабист, недолго сопротивлялся. Пленённый красотой, фигурой и утончёнными манерами Графини, Штабист скоро был готов на любое преступление ради неё. Сколько дадим ему времени, чтобы он совершил нужное нашей разведчице преступление?
— А нечего тянуть резину, — не находил для этого причины Моня. — Попросила его Графиня на несколько минут показать ей карту с планом «Барбароссы» — яволь и готово. Графине, с её фотографической памятью, хватило этих минут, чтобы навсегда запомнить «Барбароссу» до мельчайших деталей.
— А как быстро гестаповец Шульц, соперник Штабиста в борьбе за сердце Графини, пронюхает об их шпионских делишках? — спрашивает Вася.
 Подтверждаю профессионализм гестаповца:
— Пронюхает-то Шульц об этом быстро, но даст Графине время ответить ему взаимностью, чтобы не оказаться в подвалах гестапо. Разумеется, она не упустила возможности бежать.
— Графиня успеет предупредить Штабиста о провале? — просит уточнить Вася.
— Успеет, — отвечаю я. — Штабист сможет спокойно, без всякой суеты застрелиться, а она метнётся в сторону советской границы с планом «Барбаросса» в голове.
— На поезде метнётся? — старательно закрывает все белые пятна в нашей истории Вася.
— «Автостопом», — предлагаю я.— Все поезда будут тщательно проверяться.
— На автодорогах тоже будут проверки, — справедливо заметил Моня. — Пусть Графиня садится на велик. Так удобнее будет уходить от погони всякими малоприметными дорожками и тропами.
 Соглашаюсь и драматизирую погоню:
— Но и на велике не удалось нашей героине спокойно добраться до родины. У самой границы с Советским Союзом её почти настигает гестаповская группа захвата.
— Тоже на великах? —  ехидничает Вася.
 Оставляю шпильку без внимания:
— У кромки болотистого приграничного леса Графиня бросает велосипед. Едва не захлебнувшись, преодолевает трясину, а потом, по лесной звериной тропе, совсем обессиленная, доползает всё-таки до границы родины.
Вася, поражённый таким изуверским отношением к разведчице, осуждающе мотает головой, а Моня, к тому же, держит границу на замке:
— Пограничник рядовой Бдящий со своим псом Верным не дремлют. «Стой, кто идёт!» — наставляет он винтовку на ползущее в его сторону облепленное грязью и листьями чучело.
Играю за нашу героиню:
— «Да своя я, своя! Графиня с «Барбароссой» в голове. Об этом необходимо как можно быстрей доложить на заставу, а оттуда позвонить в Кремль. Разрешите, я вас обниму, товарищ боец». Опешивший от увиденного, услышанного и намерений этого пугала не только обняться с ним, но и связаться с Кремлём, сержант Бдящий, вопросительно переглянувшись с Верным и убедившись, что мыслят они одинаково, выкрикивает: «Ах ты, сука шпионская! Нет у нас такого пароля — про графиню с какой-то хернёй в голове», — и бьёт нарушительницу границы прикладом трёхлинейки прямо в лоб. Вот он — ключевой момент истории нашей разведчицы! Мне надо подавить рыдания. Продолжай, Моня.
Моня тоже старается изобразить сочувствие к несчастной Графине:
— Тяжело продолжать. Будто бы специально нацеленным ударом своего приклада рядовой Бдящий   выбил из головы разведчицы как раз «Барбароссу», оставив в её памяти всё остальное, включая всякую ни на что не пригодную чепуху.  Не донесла она секретный план немцев до Кремля.
Справившись со своими чувствами, продолжаю я:
—Понятное дело, что в то жестокое время история эта закончилась для Графини хоть и не расстрелом, но тоже очень печально — лагерями. Реабилитирована она была очень нескоро. И только после этого карта с «Барбароссой» стала мало-помалу восстанавливаться в её голове. Но было уже поздно.
— Ну, а между ударом приклада на границе и отправкой в лагерь что с ней было? — спрашивает Вася. — Так и оставим это белое пятно?
— Да, так и оставим, — решительно постановил я.— Настоящие тайны без белых пятен не бывают. Белые пятна только украшают тайны.
— Не всё же нам придумывать за нашу героиню, — справедливо заметил Моня. —Уж коли она у нас, якобы, бывшая актриса, пусть тоже обогащает эту роль своими находками.
Посовещались, насколько правдоподобен сюжет «Подвига разведчицы» — история о том, как приклад бдительного пограничника не позволил своевременно получить в Кремле план нападения на СССР, что заметно повлияло на весь ход второй мировой войны. После непродолжительных и неубедительных замечаний Вася был вынужден согласиться, что партизанским байкам эта история не будет проигрывать. И он же делает очевидный вывод для подбора исполнительницы роли ветеранки-разведчицы:
— Тогда у неё и от актрисы должно что-то остаться и, как бывшая лагерница, она по фене должна уметь ботать, если огрызнуться понадобится. Найдём такую?
— Есть у меня на примете такая дама — тётя Валя Градобоева, — доложил я друзьям. — Самая яркая личность нашего огромного двора. Украшение любых дворовых посиделок. В большом авторитете у старых и особенно у малых, которые через неё знакомятся с вершинами художественной матерщины.  Всегда может постоять за себя, выиграет любой спор, жизнерадостна, голосиста.  Она из любой своей дворовой стычки подвиг соорудит, а уж опираясь на то, что мы придумали…
— По какой статье сидела тётя Валя? — уже догадывался Моня.
 — За спекуляцию. На зоне играла в лагерных представлениях. Особенно, как она утверждает, ей удавалась роль женщины-«важняка», следователя по особо важным делам. В том числе и за это было ускорено её УДО. А сейчас иногда поёт в народном хоре. Так что на ветеранских встречах и «Синий платочек», и «Катюшу» не хуже других исполнит.
— А согласится тётя Валя Градобоева исполнить эту роль? — спрашивает Вася.
— Она на любую роль согласится, — не сомневался я в своей избраннице, — лишь бы быть на виду, на большой сцене. Двор для неё маловат.
Друзья одобрили мой выбор, и я был уполномочен ими на переговоры с тётей Валей.
Она согласилась, не раздумывая, ещё раз спросив по окончании нашего разговора:
— Значит, для своей берлинской жизни я могу сочинять всё что угодно?
— Да, тётя Валя, для своей берлинской жизни вы можете придумывать самые невероятные и пикантные подробности. А вот что касается белых пятен вашей истории уже на родине… Тут лучший приём — многозначительное молчание. Если многозначительное молчание будет хорошо сыграно, то человек со здоровым воображением увидит всё то, о чём вы, будто бы, не договариваете. Спецборт от границы до Москвы; печальный доклад в Кремле; специальную клинику; напрасные старания лучших специалистов по мозгам и гипнотизёров вернуть «Барбароссу» на прежнее место в вашей голове; Лубянку с проверкой на двойную игру; мужественное поведение в её подвалах; несправедливый перестраховочный приговор…
Потом уже мы трое немного порепетировали с тётей Валей, изображая других ветеранов или просто любопытных зрителей и слушателей на каких-то мероприятиях, где ей предстоит быть. О своих шпионских похождениях в Берлине тётя Валя Градобоева даже экспромтом говорила удивительно бойко, интересно, изобретательно. В амурной составляющей этих приключений больше всего места она почему-то всегда отводила не своему любовнику Штабисту, а домогавшемуся её гестаповцу Шульцу, частенько заставляя его валяться у своих ног и обзывая «фашистской сволочью». А вот когда требовалось многозначительное молчание — тут у неё получалось плоховато. Молчать тётя Валя не умела. Мы попросили нашу героиню поработать над этим элементом, и не забывать о своей главной задаче на предстоящих ветеранских встречах — при каждом удобном случае славить НПБУ и лично товарища Скалина.
Штатную героиню-ветеранку Народной партии с большевистским уклоном утверждали на очередном собрании партии. Нас троих поблагодарили за то, что мы уговорили бывшую разведчицу, большую скромницу, открыть наконец-то тайну своей жизни и встать под знамя НПБУ, а не под какое-то другое.  Только товарищ Томина, то ли подозревающая что-то, то ли просто из привычки быть в оппозиции, саркастически заметила: «А не была ли эта дама любовницей самого Гитлера? И только выдающаяся скромность вынуждает её заменять в своих воспоминаниях фюрера каким-то штабистом…»  Но возмутительница спокойствия была дружно зашикана другими членами партии.

…А на этом собрании, кроме всего прочего, обсуждалась молодёжная политика НПБУ. И тут товарищ Томина тоже была в оппозиции — сомневалась, что студентов и школьников следует призывать под партийные знамёна. Мол, если юнцы по глупости наломают дров, то отвечать придётся партии.
Товарищ Хилых, докладчик по этому вопросу, получив только ему понятный сигнал от товарища Скалина, предложил:
— Вместо того, чтобы ворчать, товарищ Томина, вы бы приняли практическое участие в работе с молодёжью. Как вы знаете, в одной из школ давно ждут нашего представителя. Вот и сходите туда, помогите сохранить там ростки симпатии к нашей партии.
Эх ты, что это ещё за школьные ростки большевизма?
Вероятно, упрёк в постоянном ворчании подействовал, и товарищ Томина согласилась посетить эту школу от имени партии. И после собрания попросила нас троих:
— Товарищи, составьте мне, пожалуйста, компанию для визита в эту школу. В качестве свидетелей. Чтобы меня потом не упрекнули в том, чего я не делала и не говорила.
Вася спросил:
— Тамара Александровна, а достойны ли уже мы трое представлять партию где бы то ни было, тем более, в школе? Ведь мы ещё и её полноправными членами не являемся. Можно, мы пока будем представлять не партию, а просто общественность?
— Прогрессивную общественность, — с ударением уточнил Моня.
— Прогрессивную общественность, достойную быть вашей свитой, — почтительно добавил я.
Тамара Александровна шутливо погрозила нам пальцем:
— Да, не простая вы общественность! Ох, чую, не простая, — и очень мило улыбнулась.
 И это была первая улыбка товарища Томиной, которую мы видели.
Перед походом в школу мы трое посудачили: случайно ли туда приглашают большевиков, а не, например, членов партии любителей кильки в томатном соусе, что было бы естественней для школяров, всегда готовых позубоскалить.

… Пока вчетвером добирались до нужной нам школы, спрашиваю у Тамары Александровны:
— Педагогический коллектив, как обычно, в раздрае? Никак не выберут соотношение кнута и пряника?
— Нет, педагогический коллектив там — сплошь единомышленники. Это одна из учениц 9 «б», Варвара Печенегова, от имени всего класса, настойчиво просит помочь им в конфликте с педагогами. Но вначале мы поговорим с учителями.
Встреча с педагогами была назначена в «Учительской» школы.
Любовь Ивановна Кудлай, её директор, не оставила нас в коридоре, а любезно пригласила принять участие в обсуждении вопроса, решения по которому до нашего прихода ещё не было найдено. Она представила нам Сергея Петровича Бусыгина, молодого режиссёра, пестующего на общественных началах школьный театр, а потом возобновила прерванный разговор:
— Сергей Петрович, ещё и ещё раз просим вас включить в постельную сцену «Первой любви» хоть какую-то педагогическую компоненту.
Режиссёр, вероятно, уже в который раз отклонял эту просьбу:
— «Постельной» её можно назвать с большой натяжкой. Герои только-только начинают снимать с себя верхнюю одежду. И вся последующая «постельность» сцены заключается больше в словах, чем в делах.
  — Но ведь здесь должны быть более строгие критерии, — нажимала Любовь Ивановна. — Пьеса «Первая любовь» — про школьников и для школьников, можно ли не учитывать этого?
— Ах, сударыня! — театрально воздел руки к потолку Сергей Петрович. — Ну, какая ещё в сцене, которую вы считаете постельной, может быть, прости господи, педагогическая компонента? Она там так же уместна, как… Ну, как, например, в какой-нибудь батальной сцене — стриптиз.
Любовь Ивановна, как бы от лица всех присутствующих в «Учительской», напомнила о великих примерах для подражания:
— А вот мы, Сергей Петрович, уверены, что Станиславский перед такой задачей не спасовал бы!
— Спасовал бы! Как пить дать, спасовал бы. Если бы Станиславский стоял перед альтернативой — придать постельной сцене педагогический уклон или уйти в дворники…
— Плохо же вы, Сергей Петрович, знаете корифеев режиссуры, — с такой укоризной перебила его Любовь Ивановна, как будто она не далее, как вчера, имела со Станиславским очень доверительный разговор на эту щекотливую тему. — Любая пьеса — не талмуд, она оставляет ищущему режиссёру достаточный простор для постановки назревших в обществе вопросов.
— Место для постановки назревших в обществе вопросов — в средствах массовой информации, — отбрыкивался Сергей Петрович. — Если вы будете тащить эти вопросы в кровать, то зритель, позёвывая, будет думать только об одном: когда же закончится эта тягомотина?
Да, принципиальный человек этот парень, но и Любовь Ивановна не сдавалась:
— Нет, Сергей Петрович! Нет, нет и нет! Так нельзя. Неужели во все «ахи» и «охи» этой сцены вы не сможете вставить хоть одну добротную компоненту с педагогическим содержанием? Ведь одно дело с вами делаем — гражданина растим.
Но как ни наседала Любовь Ивановна на молодого режиссёра-новатора, он не отступал и никак не хотел придавать обсуждаемой сцене «Первой любви» хоть какой-нибудь педагогический уклон.
Как всегда и происходит в ситуациях, когда решение обсуждаемого вопроса долго не находится, в «Учительской» наступило тягостное, продолжительное молчание. Педагоги и режиссёр всё чаще вопросительно посматривали в сторону руководителя партийной делегации НПБУ, как бы доверяя товарищу Томиной сказать своё слово, которое может стать решающим, а она, не находя его, своими взглядами обращалась за помощью к нам троим.
И по-человечески, и по своей приближённости к партии, мы были обязаны помочь ей. Но, как представители прогрессивной общественности, так помочь, чтобы не ставить палки в колёса режиссёру-новатору. Быстренько посовещались между собой. Согласившись с нашим предложением, озвучивала его Тамара Александровна:
— Давайте, товарищи, поступим вот как. Пусть у главной героини пьесы Маши в этой сцене будет такая реплика: «Прежде, чем ты прикоснёшься к обнажённой части моего тела, поклянись, Митя, что не завалишь ни одного экзамена и не будешь иметь замечаний по своему поведению. Чтобы мне не было стыдно за тебя перед всей школой. Чтобы мне не было стыдно за свою любовь к тебе».
 Конечно, в написании предложенная нами педагогическая компонента смотрелась бы прямолинейной и малохудожественной, но если героиня пьесы произнесёт её с надлежащим  надрывом, а герой, уже приготовившийся снять штаны, поклянётся с чувством такого же накала, то «Первая любовь» должна положительно повлиять на школьную успеваемость.
Любовь Ивановна и весь педагогический коллектив приняли наше предложение. Помявшись для приличия, Сергей Петрович согласился, обкатав такой фрагмент на репетициях, добавить его к содержанию пьесы.
Перейдя к вопросу, ради которого мы сюда пришли, Тамара Александровна начала сразу с выводов письма 9 «б»:
—Ребята жалуются, что педагогический коллектив школы — сплошь ретрограды.
— И в чём же проявляется наше ретроградство? — заметно нервничая, спросила Любовь Ивановна, хотя, наверняка, знала причины такого обвинения и уже не раз отвечала на них.
— Например, в том, что все учителя категорически не приемлют такую музыку, как рэп, тем более — самодеятельный, школьный и, тем более, сочинённый учениками 9 «б».
По-моему, это был даже не вздох, а общий стон педагогов, присутствующих в «Учительской». И этот стон сразу сделал меня горячим сторонником учителей в этом конфликте. Если для меня станет обязательным выбор между оправданием людоедства в некоторых диких племенах и оправданием рэпа в современном обществе, я без колебаний выберу оправдание людоедства.
— Музыка?!— недоумённо воскликнула Любовь Ивановна. — Как можно называть эти обезьяньи звуки, сопровождаемые обезьяньими же ужимками, музыкой? Но дело даже не в этом, а в том, что рэп, сочиняемый в 9 «б», всё больше приобретает политический оттенок. И какой оттенок! Они перекладывают на рэп самые кровожадные революционные песни.
— Например? —  спрашивает Тамара Александровна.
— Например, слова «Весь мир насилья мы разрушим», под которые 9 «б» часто марширует на переменах по школьному двору, да ещё под барабан — что это, как не политика, да ещё самая радикальная.
Так вот почему 9 «б» пригласил представителя большевиков —лозунги у тех и других одинаковые.
— И знаете, кому в этих школьных демонстрациях адресуются эти и подобные им угрозы? — продолжала Любовь Ивановна. —  Они адресуются нам, учителям. Под окнами «Учительской» они звучат особенно громко. Но и на уличные демонстрации взрослых с похожими лозунгами Печенегова и многие её одноклассники уже сходили. Некоторые имеют  приводы в милицию.
У Тамары Александровны или ещё не сложилось окончательное отношение к этой проблеме с 9 «б», или она пока ещё не смогла сформулировать это отношение. Надо дать ей на это время.
Спрашиваю у Любови Ивановны:
— Скажите, пожалуйста, а с чего началось это противостояние 9 «б» и педагогического коллектива школы?
— А вот с «Первой любви» всё и началось. С обиды Варвары Печенеговой на Сергея Петровича.  Варвара, дочь очень известного городского чиновника, претендовала на главную роль в спектакле. Но режиссёр не увидел в ней героиню пьесы. Давление на него папы Варвары мы не поддержали. Сергей Петрович, как вы уже заметили, — очень принципиальный человек. Он не только выбрал на  роль Маши другую девушку, но и в отместку  за давление на себя  отказал от всяких ролей не только Варваре, но и всему её 9 «б», хотя первоначально именно этот класс предполагалось целиком задействовать в  массовых сценах. А ведь пьеса обещает иметь немалый успех на межшкольных культурных соревнованиях и даровать большую известность занятым в ней актёрам. И вот тогда 9 «б» во главе с Варварой Печенеговой решил отомстить. Кляузы, кляузы, кляузы…
Да, многие смуты порождаются обидами при распределении всяких ролей — в детсаде, школе, семье, спортивной команде, театре, военном штабе, партии…
9 «б» и его предводительница становились всё менее симпатичными и нам, и, как нетрудно было заметить, Тамаре Александровне. Но она посчитала необходимым всё-таки поговорить с Печенеговой, и попросила директора школы пригласить её прямо с урока, обещая, что разговор продлится недолго и не повредит успеваемости Варвары.
Для беседы Тамара Александровна и Варвара отошли от нас с директором в дальний угол школьного коридора, и я спросил Любовь Ивановну:
— А почему же вы не ответите этому мстительному 9 «б» своей педагогической местью? Жесточайшая требовательность к дисциплине; высокие оценки, похвалы и поощрения — только по великим религиозным праздникам, а эту заводилу Печенегову и вовсе турнуть из школы. Пусть с дворницкой метлой новый мир строит.
— Добрым словом и палкой можно, наверное, добиться большего в педагогике, чем одним только добрым словом, — переиначил Моня остроумное наблюдение, рождённое в тех местах, где к одному только доброму слову всегда относились скептически.
— Да что вы! — замахала руками Любовь Ивановна. — Какая палка! И пальцем им не погрози. Сейчас в противостояниях педагогических коллективов и школьников победы учителей очень редки. А в нашем противостоянии с Печенеговой, учитывая пост её отца, скорее всех нас погонят из школы, чем её. А ведь действительно так порой хочется взяться за палку. Да что там за палку — за оглоблю, — не удержалась Любовь Ивановна высказать сокровенное.
И это — приличная школа. А что тогда творится в разболтанных? Или как раз там отношения учителей и учеников более уравновешенные? Как, например, отношения двух ядерных супердержав, основанные на гарантии взаимного уничтожения.
Я предлагаю способ борьбы с рэпом:
— А что, Любовь Ивановна, если вам поступить вот как: выделить время в каждом классе и предложить ученикам сначала прослушать бессмертный «Маленький цветок» и сразу за ним — какой-нибудь рэп с политическим душком. Тем из них, кто уже на второй минуте прослушивания рэпа не станет демонстративно затыкать уши, присваивается музыкальная инвалидность первой группы. С доведением этого печального факта до их родителей.
Любовь Ивановна грустно улыбнулась:
— Увы, боюсь, что, например, в 9 «б» все готовы будут признать себя такими инвалидами, только бы ещё раз обозначить свой протест против нас. Предложенная вами красивая идея разве что в самых первых классах сработает. Да и то ненадолго. Дурные примеры ох как заразны.
… Вместе со Тамарой Александровной уходим из школы. Она благодарит нас за помощь, и делится своими впечатлениями о Варваре Печенеговой:
—  Сразу видно, что по складу характера эта барышня, как говорят социологи — лидер группы. Энергии у неё — через край. Этой энергии хватает для зарядки всего 9 «б». Школы для реализации этой энергии для них уже мало. Интересуются политикой НПБУ. Просят разрешить им посещать собрания партии…
Как-то равнодушно произнесла это Тамара Александровна. Ни на понюх не было в её интонациях симпатий к малолетним большевикам.
При расставании, слово за слово, мы сошлись с ней в том, что, конечно, не все нынешние действия милиции  ласкают глаз, но вот картина, когда что-то требующие от власти, но и на жвачку ещё не заработавшие в своей жизни демонстранты-юнцы получают дубинками по задницам и другим частям тела, не задействованным в зубрёжке, — такая картина всегда должна с удовлетворением восприниматься здоровой частью общества…

…На этом совещании в кабинете товарища Скалина присутствовали товарищи Букин, Хилых, все члены президиума, за исключением товарища Томиной. Опасались, что её оппозиция ко всем обсуждаемым вопросам будет тотальной. Мы трое в кабинете руководителя НПБУ оказались впервые.
Совещание можно было назвать чрезвычайным. Основной его вопрос участникам был известен заранее, и мы трое тоже подготовились к его обсуждению.
Неторопливо вставив в мундштук сигарету «Прима» и закурив, товарищ Скалин какое-то время молча прохаживался по кабинету, изредка затягиваясь, и только потом поставил перед сидящими за столом участниками встречи этот главный вопрос, стоящий перед НПБУ:
— Как вы считаете, товарищи, к власти наша партия рано или поздно может прийти и через выборы, или большевикам без вооружённого восстания никак не обойтись? К чему мы стратегически должны готовиться?
Вначале, как и диктовал этикет собрания, своё мнение высказал первый заместитель руководителя партии товарищ Букин:
— И в 17-м году большевики через выборы не пришли бы к власти, и сейчас не придут. Если бы в 17-м победила, так сказать, «выборная» линия, то к власти пришли бы совсем другие силы. Но эта трусоватая линия потерпела поражение, благодаря решительной, смелой позиции вождей большевиков 17-го года.
Товарищ Хилых, третий по рангу человек в руководстве НПБУ, поддержал это мнение:
— Нам нужно держать в уме этот урок истории и помнить: практика — критерий истины. Если сработало в 17-м, значит, и сейчас должно сработать.
Молча подымив ещё какое-то время «Примой», руководитель НПБУ сел на свой стул и, презрев партийную субординацию, обратился к нам троим:
— А как считаете вы, товарищи?
Что это? Такой очерёдностью выступлений товарищ Скалин показывает наше неофициальное место на иерархической лестнице НПБУ? Нет, скорее, таким образом он дразнит своих соратников. Всем руководителям свойственно время от времени напоминать своим подчинённым, как шатко их положение.
Нашу позицию по обсуждаемому вопросу начал высказывать Моня:
— Есть такое выражение: «Генералы всегда готовятся к прошлой войне». У нас складывается впечатление, что некоторые из присутствующих здесь товарищей готовятся к прошлой революции.
Упомянутые товарищи сразу хотели бурно возразить, но товарищ Скалин жестом осадил их, давая нам возможность продолжить.
Продолжил я:
— Позволю себе напомнить. В 17-м большевики победили не столько с помощью вооружённого восстания, сколько с помощью затянувшейся войны и голода. Война и голод — вот необходимые условия для любой крупной революции с вооружённым восстанием, это её классика. Разве нынешняя ипотека в 35 процентов годовых может заменить войну с голодом? 
Моня добавил:
— В современной России даже ипотека в 50 процентов не заставит народ взяться за вилы. Это в каком-нибудь Бенилюксе…
При дальнейшем обмене мнениями некоторые присутствующие, рангом пониже товарищей Букина и Хилых, согласились с нами: если в Бенилюксе  даже ипотека в 10 процентов может стать  достаточной причиной для возникновения самой кровавой в их  истории революции и гражданской войны, то в России народ и на пятидесятипроцентную едва ли огрызнётся.
Но этот ипотечный аргумент и товарищ Букин, и товарищ Хилых посчитали всего лишь полемической финтиклюшкой. Они оставались горячими сторонниками вооружённого восстания, и партия должна суметь организовать его даже без войны, голода и всего лишь с тридцатипроцентной ипотекой..
Готовясь к этому разговору, вооружённое восстание мы должны были решительно забраковать. Даже при подготовке к нему Народная партия с большевистским уклоном может наломать дров. Но и ответ «власть только через выборы» едва ли понравился бы товарищу Скалину. Сколько ещё придётся ждать победные для большевиков выборы.
Я выложил наш вариант получение власти НПБУ:
— Современная политическая практика на просторах бывшего СССР показывает, что кроме выборов и вооружённого восстания есть и третий путь. Выбирается какой-нибудь злободневный промах существующей власти. Пусть даже, по большому счёту — сущий пустяк. Но умелой пропагандой недовольство народных масс этим пустяком доводится до точки кипения и выплёскивается на улицы и площади. По-разному называют такие революции — бархатными, цветочными, фруктовыми… Но всегда повторяется одно и то же — в один прекрасный день власти видят под окнами своих кабинетов тысячи и тысячи людей, призывающих власть покинуть эти кабинеты. Людей без винтовок, автоматов, пулемётов и даже без угрожающих лозунгов.  Не шуметь, не бряцать оружием от Москвы до самых до окраин, а суметь почти неожиданно для власти оказаться у стен Кремля — вот что подсказывает нам нынешняя политическая практика, критерий истины.
— Так кремлёвская власть и покинет свои кабинеты, если увидит народ под их окнами, держи карман! — товарищ Букин категорически не принимал мирного варианта получения власти НПБУ.
Товарищ Хилых тоже был преисполнен сарказма:
— Ага, добро пожаловать, народ, в кремлёвские кабинеты, не оправдали мы вашего доверия, рассаживайте тут своих избранников. Шампанское в холодильнике, а если дует, то можно прикрыть окна.
Товарищ Скалин снова закурил и встал со своего стула. Долго в этот раз продолжалось его неспешное хождение по кабинету. И только потом он обратился к нам:
— Вот вы говорите — пропаганда. А инструменты такой пропаганды?  Пока у нас — только газета «Большевистское пламя», которую товарищ Хилых никак не может сделать мало-мальски читаемой.
Товарищ Хилых порывался объяснить, почему «Большевистское пламя» не может переплюнуть по читаемости «Аргументы и факты», но товарищ Скалин одним своим жестом не позволил ему приступить к этому объяснению, а другим дал слово нам.
У нас был готов ответ на этот вопрос, и я его выложил:
— Массы, как и любые другие сырые продукты, перед употреблением надо обрабатывать. Должным образом обработать их с помощью малотиражного «Большевистского пламени» не получится. Будем обрабатывать массы с помощью радио. В современных условиях малотиражная газета против радио, как моська против питбультерьера — не та хватка. Мы нашли подходящую радиостанцию, политически нейтральную — музыка, светские сплетни, и её хозяин не против за умеренную плату выделить время для нашей передачи. Предлагаем назвать её так: «Эхо 17-го». А готовить эти передачи, если партия не против, будет товарищ Рабинович. Начать их можно в любое время.
И ответить товарищу Хилых на «моську» председатель партии не позволил.
— Каким станет содержание передач «Эхо 17-го»? — спросил товарищ Букин.
— В основном это будут композиции из чтения первоисточников марксизма-ленинизма и революционных песен, — сообщил Моня.
— А, например, какие-то актуальные репортажи с мест будут? — товарищ Хилых справедливо посчитал, что надо бы разнообразить содержание передач «Эхо 17-го».
— Обязательно будут, — заверил Моня. — Мы сразу отыщем такие места, где наша передача находит горячий отклик у слушателей, и проведём репортажи оттуда.
Соврал Моня, соврал. Никаких настоящих репортажей с мест не будет. Потому что мы были твёрдо уверены: не будет в стране таких мест, где композицию из «Детской болезни «левизны» в коммунизме» и реквиема «Смело, товарищи, в ногу» хоть кто-то  дослушает до конца. Но мы были уверены и в том, что никто из членов НПБУ не посмеет вслух высказать такую же уверенность, а потому серьёзных нападок на предложенное нами содержание «Эхо 17-го» не будет.
— Не будем сбрасывать со счетов и сарафанное радио, которое наверняка будет подыгрывать «Эху 17-го», — заметил я. — А сарафанное радио — это огромная сила.
Вася, как мы и договаривались, пока не проронил ни слова.
— Почему какое-то эфемерное сарафанное радио вы наделяете огромной силой? — вопрошал товарищ Букин.
— И почему оно будет подыгрывать «Эху 17-го»? — слишком уж картинно недоумевал товарищ Хилых.
Моня подтверждает огромную силу сарафанного радио:
— В 17-м году настоящего радио вообще не было. По сути, предшественники НПБУ обошлись тогда только сарафанным да листовками.
Я добавляю факты, подтверждающих эффективность сарафанного радио:
— А у французских революционеров в 18-м веке даже вот такого плохонького «Большевистского пламени», как у НПБУ, не было. Можно сказать, что только с помощью сарафанного радио и поднимали народ на взятие Бастилии. А подыгрывать «Эху 17-го» оно будет потому, что сарафанное радио всегда усугубляет действительное положение в стране. Всегда, у всех народов, во все времена.  И тем самым всегда работает против власти. Такова природа сарафанного радио.
Не простит мне товарищ Хилых «плохонького» «Большевистского пламени», ох, не простит.
Антипатия между нами и товарищем Хилых началась ещё тогда, когда он не принял теории возникновения первой поросли большевиков из какого-то подозрительного сора. До нас доходили слухи, что он уже не раз выражал недоумение, почему наша троица, даже не являясь членами партии, пользуется таким большим авторитетом.
Товарищ Скалин спрашивает нас:
— То есть, вы считаете, что вооружённые отряды нам и не понадобятся? Что достаточно передач «Эхо 17-го», поддержанных сарафанным радио, чтобы безоружный народ привёл НПБУ к власти?
Привожу ещё один аргумент в пользу нашего варианта:
— Это надёжней, правильней, современней. Уверен, что вооружённые революционные отряды не смогут дойти до Кремля. Их перехватят и нейтрализуют.
— Это кто же осмелится встать на пути у вооружённых революционных отрядов? — обиженно спросил товарищ Букин.
Ответил Моня:
— У них на пути встанут лучше вооружённые и лучше подготовленные отряды, выставленные властью.
— Любые отряды, выставленные властью, будут сметены напором революционных масс! —  товарищ Хилых даже со стула встал и совершил жест, сметающий все препятствия на пути революционных масс.
Товарищ Скалин повторил свой ритуал — неспешно закурил и стал молча прохаживаться по кабинету. Через какое-то время спокойно сказал:
— А давайте, товарищи, поступим вот как. Прямо сейчас проведём военную игру. Настоящих военных среди нас пока нет, поэтому проведут её присутствующие товарищи. Юлить не будем, и назовём эту военную игру прямо — «Штурм Кремля». Товарищи Букин и Хилых будут вести к центру столицы вооружённые отряды революционеров. Ну, а вы, товарищи, — он кивнул в нашу сторону, — поиграйте за силовые структуры, мобилизованные властью. Попробуйте остановить революционные массы.
Сам товарищ Скалин оставался над схваткой, и это было правильно — как иначе вынести справедливое решение по её итогу.
За власть пришлось играть только мне с Моней, потому как Вася заявил, что и по своим идеологическим убеждениям, и для уравновешивания сил сторон он не станет подыгрывать властям. А в душе он будет на стороне революционных масс.
—  Откуда вы, товарищи Букин и Хилых, предлагаете начать наступление на Кремль? — предложил начать военную игру товарищ Скалин.
— Можно начать с любой крупной площади столицы, — не сомневался товарищ Букин. — С любой доведём народ до Кремля.
Товарищ Хилых сделал это предложение более идеологически и символически верным:
— Правильней будет собрать народ на площади Ленина, там вооружить и оттуда начать движение.
— А если не соберёте нужное количество народа? — спросил я.
Товарищ Букин не уходил от острых вопросов:
—   Пусть движение от площади Ленина начнёт не очень много революционеров, но по дороге на Кремль они будут множить свои ряды жителями тех кварталов, через которые будут проходить.
— А если жители этих кварталов не захотят множить собой ряды революционеров? — спросил Моня. — Ни голода у них, ни войны, ипотеку не берут…
На помощь товарищу Букину пришёл товарищ Хилых:
— Мы поможем им осознать необходимость такого гражданского поступка.
— Каким образом? — спрашивает Моня.
Товарищ Хилых объяснил:
— Впереди колонны революционеров будут идти наши дружинники. Они призовут присоединиться к колонне не только стоящих на тротуаре людей, но и обойдут все жилые дома вокруг с тем же призывом к гражданам.
— А если ни те, ни другие всё-таки не захотят присоединяться? — теперь уже я стал капризничать за граждан.
— Что значит — не захотят? — как-то очень обиженно спросил товарищ Букин. — Революционеры идут брать для них власть, а они, видите ли, не захотят поддержать это выступление, — и он с удивлением посмотрел на товарища Скалина, ожидая какой-то поддержки.
Но руководитель НПБУ не поддерживал пока ни одну из сторон в организованной им военной игре.
Товарищ Хилых подсказал, как надёжней всего получить такую поддержку:
— Наши дружинники получат такие инструкции, которые сделают такие отказы чрезвычайно редким явлением.
— Вся инструкция — «маузер» под нос? — не сомневался Моня.
Товарищ Хилых подтвердил:
— Да, и такой пункт должен быть в этой инструкции. Заключительный. Если граждане по-другому понимать не будут.
Если дружинники НПБУ будут добросовестно выполнять партийную инструкцию, то так ведь и дошагает мобилизованный «маузером» народ до Кремля. Припоминаю, что это военная игра и пора применить силу с нашей стороны:
— Уже в начале Якиманки, напротив французского посольства, вашу колонну будет ожидать многочисленный отряд милиции. Соотношение сил — один к одному.
— Обычная милиция? — пренебрежительно переспросил товарищ Букин. — Это когда обычная милиция справлялась с революционными массами. Ей только с бабками-торговками воевать.
Очередь Мони играть за силовиков:
— У пересечения Якиманского проезда с Большой Полянкой будет сосредоточен СОБР. А это вам не обычная полиция. Чуть что, сразу — в печень!
Товарищу Хилых и СОБР нипочём:
— А у нас к этому времени впереди колонны будут сосредоточены инвалиды. Преимущественно — колясочники. С приказом ломиться напролом.
Хорошо играют товарищи Букин и Хилых — не абы кого вытаскивают из своих квартир с помощью маузера, а преимущественно инвалидов. Мало того, что колясочнику и в печень не так легко попасть, так тут ещё и моральные преграды у СОБРа возникнут.
— А кто не выполнит приказ ломиться напролом, станет ещё большим инвалидом? — не сомневается Моня.
— Ну а что вы хотели? — развёл руками товарищ Букин. — Без надлежащей дисциплины и турпохода быть не может, а уж революционный поход на Кремль…
 Я уведомляю восставших:
— Напротив кинотеатра «Ударник», перед входом на Большой Каменный мост, вас будет ожидать элитный спецназ. Сущие звери без всяких моральных ограничений.
Моня уточняет физические и моральные качества зверей из спецназа:
— Средний рост личного состава — 190 сантиметров, вес — 90.  У них есть и спецсредства, и дубинки, и огнестрельное оружие, но эти ребята и одним ударом кулака валят с ног быка. А здоровенный бык перед ними или хрупкая женщина — им на это наплевать.
Товарищ Хилых и к этому был готов:
— А у нас к этому времени уже будет полный автобус заложников.
Спрашиваю, хотя ответ очевиден:
— А заложников вы откуда возьмёте?
Товарищ Хилых подтвердил мою догадку:
— Большевики всегда брали в заложники тех, кто ближе всего, кто оказался в этот момент под рукой. Не бегать же за ними по городам и весям. И вполне возможно, что среди заложников могут оказаться, например, иностранные туристы.
— И тогда, будь ты хоть трижды элитный и без всяких моральных ограничений спецназ, а пропустить колонну придётся, — усмехнулся товарищ Букин.
Мы с Моней посовещались немного, и я озвучил наш следующий шаг за силовые структуры:
— Хорошо, Большой Каменный мост мы вам ещё позволим пройти, но у входа в Александровский сад выставляем ещё и «Альфу» с приказом «Ни шагу назад!»
Препятствия только раззадоривают товарища Букина:
— А мы демонстративно выводим из автобуса первого заложника…
Товарищ Хилых настроен ещё более решительно:
— Лучше выводить заложников сразу пятёрками. Угроза ликвидации только одного едва ли заставит отступить «Альфу».
— А если «Альфа» и тут не дрогнет? — спрашивает Моня.
 Товарищ Букин играет с огоньком и в переносном, и в буквальном смысле:
— Тогда поступаем так. Женщин и малолетних детей, так и быть, из автобуса выпускаем.  А заложникам, оставшимся внутри него, выбраться не позволяем и обливаем автобус бензином.
Чтобы убрать с дороги на Красную площадь упрямую «Альфу», к облитому бензином автобусу с заложниками уже была поднесена зажженная спичка, но тут товарищ Скалин поднял руку, останавливая предложенную им военную игру:
— Стоп-стоп, товарищи! Давайте мы сегодня на этом моменте и остановим штурм Кремля.
Мы с Моней и оба наших оппонента беспрекословно последовали этому указанию, но неожиданно заворчал Вася, обещавший быть в стороне:
— Ну к чему, товарищи, эта половинчатость в отношении к заложникам? Настоящие большевики всегда осуждали такую нерешительность, такие нюни — старики, женщины, дети… Например, кого удавалось в какой-нибудь заражённой кулацкими настроениями деревне загнать в церковь, тех и предполагалось там поджарить, если бунтующее кулачьё не выйдет из леса с белым флагом. Если в таких решающих противостояниях с властью проявлять протухший гуманизм с гнилым либерализмом, то и за сто лет революцию не совершить…
И тут мы стали свидетелями выражения таких чувств товарища Скалина, на которые, как мы были уверены, он не способен. Руководитель НПБУ ускоренным, каким-то неподобающим для своего ранга суетливым шагом подошёл к Васе, дружески похлопал его по плечу и с почти отеческой теплотой сказал:
— Ну-ну, товарищ Василий, ведь это была только игра. Мы все тоже помним историю. Помним, что порой требовалось ликвидировать десятки и сотни заложников в отдельном городе или сельском районе для окончательной победы там большевиков. Не торопите события. Я уверен, придёт время, и вы ещё поработаете в этом направлении, — и после некоторой паузы товарищ Скалин добавил: — А, возможно, и во главе этого направления.
После недолгого обдумывания результатов военной игры товарищ Скалин спросил нас с Моней:
— Сколько времени понадобится на обработку масс с помощью передачи «Эхо 17-го», чтобы, руководимые нами, они оказались под окнами Кремля?
— Немного понадобится времени, товарищ Скалин, — бодро доложил Моня. — Не такие уж сырые нынешние массы.
Снова мундштук, «Прима», молчаливое хождение по кабинету, но окончательного вывода — привести революционные массы к стенам Кремля с помощью оружия или посредством радиопропаганды — такого вывода товарищ Скалин пока не сделал.
— Хорошо, пусть товарищ Рабинович займётся задуманной радиопередачей. Но и вооружённое восстание тоже не будем сбрасывать со счетов. А для этого нам очень не хватает в партии военного руководителя. Надо найти подходящего человека.
На Том свете я совершенно справедливо признавался на Собеседовании в своей земной слабости — «Эх, и наговорил!» Вот и в этот раз — ну, кто меня за язык тянул?
— В нынешней армии военного руководителя для НПБУ не найти. Нет там большевистского настроя. Военного руководителя с таким настроем теперь можно отыскать разве что среди забытых родиной советских военных советников, которые всё ещё помогают совершать революции в каких-нибудь заброшенных джунглях.
Товарищ Скалин долго и внимательно смотрел на меня, а потом сказал:
— Мы обязательно примем к сведению ваше очень интересное предложение.

…— Гады! Сволочи! Садисты! Как подставили меня, негодяи! Как подставили! — ополчился на нас с Моней Вася, когда мы, возвратившись с военной игры в кабинете товарища Скалина, обсуждали её итоги. — Заставили-таки выступить за вооружённое восстание. А с заложниками и вовсе как людоеда принудили себя вести. Силой заставили. Моня своим локтем чуть все рёбра мне не переломал.
Я объяснил наше с Моней поведение:
— Одного из нас необходимо сделать фаворитом руководителя НПБУ. Естественнее всего, если им станешь ты, Вася, как единственный бывший коммунист среди нас. Вот мы с Моней постепенно и обособляем тебя от нас, создаём необходимую тебе репутацию для того, чтобы как можно быстрее. стать фаворитом товарища Скалина. Надо пользоваться каждым удобным для этого случаем. Товарищу Скалину, как и всем царям, королям и партийным вождям, даже среди доверенных людей нужен самый-самый доверенный человек. Фаворит ему нужен. Это заложено в природе всех правителей. Без этого они испытывают чувство гнетущего одиночества. Товарищ Букин не подходит для такой роли, он просто старший слуга. Станешь фаворитом товарища Скалина — и тогда у нас появится возможность быть в курсе самых сокровенных его планов.
— А ты какое-то время артачился превращаться в фаворита, — объяснил применение силы Моня. — Вот и получил по рёбрам.
Настраиваю Моню:
— Нам надо поспешать с передачей «Эхо 17-го», чтобы как можно быстрей начать докладывать товарищу Скалину об её успехах. А не то товарищ Скалин, разуверившись в ней, выберет всё-таки вооружённое восстание для захвата власти. 
 — Когда ещё товарищ Скалин найдёт толкового военного руководителя для НПБУ? — сомневался Вася.

… Вместе с другими активистами партии участвуем в поисках одного из самых важных для НПБУ работников — заведующего её идеологическим отделом. По одной из рекомендаций, поступившей руководству партии, я направляюсь к Валентину Михайловичу Яркину, бывшему преподавателю научного коммунизма и других составных частей марксизма-ленинизма в одном из московских институтов. Когда все эти дисциплины отменили, заменив их суррогатными, по мнению Валентина Михайловича, аналогами, он принципами не поступился, ушёл из института, разругался на той же почве со всей семьёй, развёлся и оказался в маленькой комнатушке большой коммуналки.

…— Многочисленные жильцы квартиры ещё в прихожей встретили меня так, как будто давно ожидали. Обступили со всех сторон, и говорить стали все вместе. Из этой разноголосицы я понял, что застать дома товарища Яркина у меня не получилось, а также то, что принимают меня здесь если не за участкового в гражданской одежде, то за другое лицо, уполномоченное откликнуться на их жалобы.
А почему бы не воспользоваться этим и не узнать побольше о кандидате на место главного идеолога НПБУ.
— Дебоширит? — спрашиваю с приличествующей любому уполномоченному лицу строгостью.
Вначале из ответов можно было понять лишь то, что вредоносность гражданина Яркина проявляется в какой-то другой форме. Потом мне стало ясно — соседи «шьют» ему политику.
Всех перекричала молодая женщина, за юбку которой держался мальчик.
— Даже к сыну моему пристаёт: «Ну, Вовка, пристыди взрослых: помнишь, что я говорил тебе о трёх источниках и трёх составных частях социализма? Или ты тоже забыл о социалистических корнях нашего общества и встал на путь буржуазного перерождения?»
Вставший на путь буржуазного перерождения Вовка ещё сильнее прижался к матери, а его позабывшие о своих социалистических корнях взрослые соседи стали по очереди выплёскивать мне наболевшее.
 — Прислушаешься из своей комнаты — вроде нет его на кухне, а только выйдешь туда — и он тут как тут.  Сопит, сопит, а потом скажет: «Вероника Митрофановна, а сколько делегатов с решающим голосом было на втором съезде РСДРП?.. Так я и предполагал — не знаете. Персонажей и содержание любой «мыльной оперы» вы знаете куда лучше, чем историю родной страны и вершителей этой истории. Можете хотя бы сказать, какой основополагающий документ был принят на том историческом съезде?» Ой, да отстаньте вы, говорю, от меня, ради бога, со своими вершителями и основополагающими документами, — поворачиваюсь и ухожу в свою комнату. Так он к моим дверям подойдёт и выговаривает со злостью: «Эх вы, иваны, родства не помнящие!»
— Все мы у него такие «иваны», — поддержал тему следующий перерожденец. — Не можешь ничего сказать про «Апрельские тезисы», — значит, иван, не помнящий родства.
— Или и слышать не хочешь, в чём заключается историческое значение книги «Детская болезнь «левизны» в коммунизме».
— А с коллективным гением партии надоел нам всем хуже горькой редьки! Солнце бы не всходило над СССР без этого гения.
— Пошлёшь его куда подальше вместе с коллективным гением партии, так он глаза от злости вытаращит и грозит: «Смотрите, господин Вахрушев, ревтрибуналы могут ещё возродиться, и тогда вам придётся держать ответ за свои слова!»
При упоминании «ревтрибунала» все жильцы коммуналки снова загудели хором. Снова я понимал только резюме этого галдёжа — держать ответ перед грядущим революционным трибуналом предстоит не только господину Вахрушеву.
И опять всех перекричала мать Вовки:
— Даже сынишку моего им стращает. Притащит на кухню старый-престарый учебник истории, раскроет его на гражданской войне, покажет Вовке картинку и спрашивает: «Что тут нарисовано?» Сын отвечает: «Телега». Тогда Яркин и ему: «Эх ты, иван, не помнящий родства! Не телега это, а тачанка. На таких тачанках красные конники громили белопогонные банды генерала Деникина и барона Врангеля. Ох, сдаётся мне, что ты, Вовка, как и большинство твоих соседей-ренегатов, тоже теперь симпатизируешь этим заклеймённым историей прихвостням мирового империализма. Тогда и тебе не уйти от ревтрибунала».
Видать, не один раз стращал товарищ Яркин Вовку ревтрибуналом, если его маманя без запинки отбарабанила такой многословный приговор.
Вовка с интересом смотрит на меня, стараясь по выражению моего лица понять, чью сторону возьму я — красных конников или прихвостней мирового империализма? Как бы мне тут не ошибиться, ведь моя реакция дойдёт до товарища Яркина. И всё-таки я подмигнул Вовке, улыбнулся, и он, должно быть, с облегчением заключил про себя: «Свой дядька — беляк».
…— А ещё он систематически заглядывает в наши тарелки. Смотрит, какие продукты мы употребляем в пищу — отечественные или импортные? Если заметит что-то импортное — сразу в предательстве обвинит.
И тут было что прокричать Вовкиной мамане:
— Сыну моему и тут прохода не даёт: «Что, Вовка, опять «Сникерс» лопаешь. Опять льёшь воду на мельницу дяди Сэма. Помогаешь ему окончательно задавить наших отечественных кондитеров. И хочешь после этого патриотом называться? Хочешь мимо ревтрибунала прошмыгнуть? Не выйдет, Вовка, не выйдет!»
Вовка ужимками и гримасами даёт понять мне, своему политическому единомышленнику, что сладостный сговор с дядюшкой Сэмом он ни за что не променяет на квасной патриотизм. А ревтрибунал ему нипочём, он в жизни и не в такие передряги попадал.
Конченный был человек Вовка. Конченный был и весь остальной народ в этой коммунальной квартире. И дела этих людишек, предавших идеалы великой эпохи ради куриных окорочков и «Сникерсов» дяди Сэма, станут первой работёнкой для возрождённых ревтрибуналов. А готовить на них материалы обвинения — эту обязанность история возложила на товарища Яркина.
— Выходит, гражданин Яркин тут у вас как бы диссидент теперь? — обобщаю я выслушанные претензии.
— Вот-вот, диссидент он и больше нет никто! — быстрее всех согласилась маленькая, совсем уже высушенная временем старушка, всё ещё полагающая, что диссидент — это душегубец похлеще любого бандюгана. Ей, ровеснице тачанок, сосед и вовсе не прощал отступничества от идеалов прошлого. А когда она отказалась принять его  подарок на 8-е Марта — «Материализм и эмпириокритицизм» из его личной библиотеки, с дарственной надписью — он и здороваться с ней перестал.
Надо бы мне хоть как-то проявить свою «уполномоченность»:
— Но теперь, граждане, инакомыслие у нас не преследуется, — развёл я руками. — Вот если бы он у вас хулиганил…
— А это разве не хулиганство?! — в сердцах воскликнула одна из женщин. — Вырядится с утра, как жених, смотрит на тебя весь день волком, а потом загородит дорогу и прошипит сквозь зубы: «Вы, Клавдия Петровна, тоже, конечно, ренегатка, но хотя бы в день рождения Всероссийской чрезвычайной комиссии могли не ходить по квартире в таком затрапезном виде». Какое его собачье дело — в чём я хожу? Тоже мне — праздник нашёл!
И демонстративное празднование дня рождения легендарной ЧК не было правонарушением.
— Сквернословит, матерится?
— По утрам на кухне «Вихри враждебные веют над нами» поёт, — приравнял к сквернословию хобби Яркина один из его соседей. — С первой до последней буковки! А если, не дай бог, прервёшь его, так он с начала повторяет. Мы в это время на цыпочках ходим и стараемся вовсе ему на глаза не попадаться.
— И Вовку моего всё время подзуживает учить эту песню. «Знание этого великого реквиема будет для тебя, Вовка, смягчающим обстоятельством. Тогда ревтрибунал не даст тебе вышку за то, что ты всё время распеваешь про поручика Голицына и корнета Оболенского…»
— Вот так и живём: утром он нам про вихри враждебные поёт, днём от его дурацких наставлений никуда не деться, а ночью аплодисменты из его комнаты слушаем.
— Какие такие аплодисменты? — удивился я.
— А на пластинках. Речи у него на них записаны. Отчётные доклады Генеральных секретарей на съездах КПСС. А они у него, эти съезды, — все исторические.
— А для него это — первая музыка, — объяснил кто-то такую ситуацию. — И у всех пластинок царапины на одном и том же месте — на аплодисментах.
— Думаем, что он сам их специально гвоздиком наделал. Заест иглу — вот они и бухают, вот и бухают на всю квартиру. Чуть ли не до утра иногда. Такого, говорит, единения направляющей силы и масс вам, оппортунистам, больше, как своих ушей не видать!
Обступившие меня жильцы не замечали во мне должного настроя на принятие соответствующих мер против гражданина Яркина. Пора было уходить из шумной коммуналки.
Мне второй раз проходить сквозь строй возбуждённых жильцов было бы неудобно, не оправдал я их надежд, поэтому, предварительно созвонившись с товарищем Яркиным, на встречу с ним пошёл Вася.
Человек, который ждёт не дождётся возрождения ревтрибуналов — какая ещё нужна рекомендация для заведующего идеологическим отделом НПБУ. Товарищ Яркин был приглашён на встречу с руководством партии.
Товарищ Букин проинформировал нас потом:
— Коммуналка немного подпортила нервную систему Валентина Михайловича, но товарищ Скалин, с присущей ему проницательностью, сумел разглядеть в нём главное — готовность, наперекор всему, верно служить идеалам большевизма.  Будем проверять товарища Яркина в практической работе.

Время от времени надо было напоминать о себе, как об очень инициативных и, тем самым, полезных для партии людях. Кроме того, надо было укреплять позицию товарища Василия, как фаворита вождя НПБУ.
…Мы с Васей вместе с руководством партии слушаем в кабинете товарища Скалина очередную передачу «Эхо 17-го». Она заранее была объявлена товарищем Рабиновичем, как очень острая. Так и получилось. Не зря ведь мы тщательно готовили её сценарий у меня на кухне.
Товарищ Томина тоже была приглашена на прослушивание.
В одном из фрагментов радиопередачи Моня свёл в словесной дуэли защитника и противника НПБУ.   
«…Народная партия с большевистским уклоном — бэушная партия, — задиристо говорил противник. — Даже её абревиатура намекает на это. Большевики нападают на секонд-хенды, а сами — такое же Б/У, как тамошние шмотки. Они уже были в историческом употреблении, были выброшены из него за ненадобностью, но теперь вновь предлагают себя к употреблению…»
Вначале в нашей кухонной репетиции у нас вместо «ненадобности» предлагалась «кровожадность» и её синонимы, но в окончательном варианте решили, что нападки и так получатся очень острыми.
Задира вновь и вновь ехидничал, без устали жонглируя окончанием абревиатуры НПБУ.
Его оппонент, защитник партии, был откровенно слаб. Все нападки встречал голыми большевистскими лозунгами. Да ещё, следуя инструкциям Мони, лозунгами нарочито неодушевлёнными. Ну а сам товарищ Рабинович, как предполагал этикет таких схваток, оставался над ней.
Это фрагмент радиопередачи запомнился всем собравшимся в кабинете товарища Скалина, как никакой другой. Запомнился, оскорбил своим содержанием, заставил тут же задуматься, что делать. Что противопоставить унизительному для партии ярлыку?
Так нами и было задумано. Придумали болезненный для партии вопрос, при обсуждении которого особенно мог бы отличитьсмя Вася.  Моня в нужный момент, с помощью наших друзей-актёров, через микрофон передачи «Эхо 17-го» вбрасывает этот вопрос в кабинет товарища Скалина. Вася должен будет задавать тон в неминуемо последующем сразу за передачей обсуждении этого вопроса, а я — изредка поддерживать его.
В гнетущей тишине, наступившей сразу после окончания радиопередачи, товарищ Скалин неспешно закурил, встал со своей табуретки и долго ходил по кабинету, прежде чем задать всем присутствующим напрашивающийся вопрос:
— Что скажете? Чем ответим на это оскорбительное Б/У?
Сразу, как мы и предполагали, никаких предложений от присутствующих не поступило. Да и нам с Васей надо было выдержать паузу необходимой продолжительности, чтобы не возникло подозрений, что наша инициатива — домашняя заготовка.
И вот Вася поднимает руку:
— Позвольте, товарищи, внести предложение.
В большинстве других случаев товарищ Скалин, с его нарочито замедленной реакцией на любые предложения, сделал бы пару затяжек, прежде чем ответить. Но тут было понятно, что он только этого и ждал, и больше всего ждал чего-то полезного как раз от своего фаворита.  Поэтому чуть ли не ласково тут же сказал:
— Пожалуйста, товарищ Василий.
— Надо как-то наглядно показать, что Народная партия с большевистским уклоном — это не какое-то обветшалое старьё. Подчёркиваю — наглядно! — решительно начал Вася.
Товарищ Скалин сел на свою табуретку и, внимательно глядя на Васю,  попросил:
— Продолжайте, товарищ Василий, продолжайте.
Вася продолжил отрепетированное нами на кухне:
— Вначале вынужден с грустью напомнить всем присутствующим товарищам: у Народной партии с большевистским уклоном до сих пор нет своего знамени. Вот нам и надо прямо сейчас придумать такое партийное знамя, с таким логотипом-символом на нём, по которому сразу было бы видно, что никак нельзя проводить параллели между НПБУ и секонд-хендами.  Чтобы было видно, что партия свежа, сильна и готова на большие дела.
И действительно, у НПБУ до сих пор не было своего знамени. Заимствовать знамя первых большевиков — это будет не совсем честно, у партии ведь теперь и название другое. На прошлых собраниях не один раз поднимался этот вопрос, но каждый раз его обсуждение шло ни шатко ни валко, и заканчивалось ничем.
Первый заместитель руководителя партии товарищ Букин спросил:
— Как можно понять, товарищ Василий, у вас уже есть конкретное предложение — что ещё должно быть на знамени Народной партии с большевистским уклоном, кроме её названия.
— Да, товарищи, есть у меня такое предложение, — твёрдо ответил Вася. — Логотипом-символом НПБУ я предлагаю сделать птицу Феникс.
         В кабинете товарища Скалина вновь наступила тишина. Но это была уже не гнетущая тишина. Эта тишина была хоть и настороженная, но с тем ожиданием чего-то радостного, а то и чудесного, которая наступает в театральных и кинозалах во время спектаклей или фильмов для детей, когда они, понимая логику происходящего, уже готовы на-ура встретить следующую сцену.
         Но в кабинете товарища Сталина сидели не дети с загодя открытыми для выражения восторга ртами, а взрослые товарищи, в партии которых по традиции не торопились радоваться успехам и удачам однопартийцев. Поэтому, хотя уже послышались шепотки о птице, возрождающейся из пламени, прошли отнюдь не считанные секунды, прежде товарищ Букин спросил Васю:
         — А почему вы предлагаете такой символ?
         Вася не поленился объяснить уже становящееся понятным:
          — Потому что птица Феникс — символ возрождения, обновления и даже бессмертия.
И опять на какое-то время стало тихо. Кто же будет возражать против такого остроумного предложения товарища Василия: логотипом-символом на знамени НПБУ сделать символ бессмертия. И если партия большевиков наделена вечной жизнеспособностью, то какие могут быть разговоры о её бэушности.
Но первым вынести напрашивающийся вердикт полагалось руководителю партии.
Этого не пришлось ждать долго. И как только товарищ Скалин, не сказав ни слова, просто хлопнул в ладони, все остальные устроили товарищу Василию бурную овацию. Кто-то крикнул: «Браво!» Несколько человек подошли к товарищу Василию и горячо пожали ему руку.
Но после бурно выраженного первоначального восторга у присутствующих должен был возникнуть понятный вопрос, ответа на который, как мы были уверены, никто из них не знал — а как же выглядит птица Феникс? Да мы и сами раньше это плохо представляли. Пришлось подготовиться.
Недолго пришлось ждать этого вопроса вслух:
— А что это за птица такая — Феникс. Какая она из себя? На кого  похожа? — спросил кто-то из самых простоватых партийцев.
Пора было и мне принять какое-то участие в обсуждении интереснейшего партийного вопроса:
— Правильнее называть птицу Феникс — он. В разных мифологиях Феникс изображается не совсем одинаково, но во всех случаях он, пожалуй, больше всего похож на орла.
— А какого Феникс цвета? — спросил ещё кто-то.
— У него ярко-красное оперение.
— А ведь и оперение у Феникса очень подходящее для нашего символа. Правда, товарищи? — кем-то из присутствующих был сделан тот же вывод, какой был сделан нами троими ещё на кухне.
— Подходящее оперение, — не один раз ещё  был одобрен цвет птицы Феникс.
Никто не стал придираться к остроумной идее товарища Василия, кроме товарища Хилых:
— Орлы тоже разные бывают. Надо, товарищи, позаботиться, чтобы на знамени Народной партии с большевистским уклоном Феникс был исконно нашенским орлом. Орлом из наших сказок и былин, а не каким-нибудь залётным…  с какого-нибудь чужого, а то и враждебного нам знамени. И пусть ни один другой орёл, хоть из каких мифологий, своим внешним видом не сравнится с ним по своей могучести, по своей готовности расправиться с любым противником.
Товарищ Томина тут же заметила:
— У товарища Хилых самым нашенским Фениксом получился бы  трёхголовый Змей-Горыныч, изрыгающий пламя.
В этот раз товарищ Скалин не только не одёрнул товарища Томину, но даже усугубил её нападки:
— Нет, у товарища Хилых получится не Змей-Горыныч. У него получится такой большой петух, какого не отыскать ни в одной мифологии. Голова у него будет только одна и очень маленькая. Чтобы можно было кукарекать.
Как товарищ Хилых после таких оплеух сможет хоть отчасти восстановить свой авторитет?
А ведь его вопрос о внешнем образе Феникса был к месту. Честно говоря, у нас троих ни один из мифологических Фениксов восторга своим внешним видом не вызывал. Не петухи, конечно, но и орлы это  какие-то карикатурные.  В первозданном виде мы не могли бы ни одного из таких Фениксов рекомендовать в качестве логотипа-символа на знамени Народной партии с большевистским уклоном.
Была организована небольшая художественная комиссия по созданию подходящего для знамени НПБУ образа Феникса.
…Похоже, фаворитом после этого собрания товарищ Василий стал, кроме товарища Скалина, ещё для одного присутствующего на нём человека.
Уже на улице  товарищ Томина незаметно для всех, кроме нас с Васей, подошла к нам и тихо попросила:
— Василий, проводите меня, пожалуйста.
Вася покорно подошёл к Тамаре Александровне поближе, и в этот момент оба они настороженно стрельнули глазами мою сторону — как я себя поведу, что скажу?
А я повел себя так, как будто это происходит не впервые, и я не просто не удивлен, а, скорее, был бы удивлен, если бы такие проводы не состоялись. И, как бы от частого повторения, чуть ли не равнодушно пожелал им хорошей прогулки. А когда Тамара Александровна и Вася отошли от меня, подумал: «Ну, вот и выбран наш Вася. А что — большой, красивый, добрый. И вон какой положительно инициативный, оказывается. Как у него удачно с Фениксом получилось… Хорошо, что Тамара Александровна не слышала некоторые инициативы товарища Василия об отношении к заложникам во время военной игры в кабинете товарища Скалина».
Тут же припоминаю: «А как было у нас с Верой с этим правилом — «и только тех мы женщин выбираем…»? Я, при обсуждении с ней этого вопроса, артачился и считал, что наш выбор друг друга произошёл почти одновременно. Вера же настаивала, что это всё-таки она первой выбрала меня, и только потом повелела мне ответить взаимностью. Потому что, по моему собственному признанию, я сказал себе: «Она!» только через 1,7 секунды после начала обмена нашим взглядами, а она утверждала, что сказала себе: «Он!» и приказала мне выбрать её уже черед 0,7 секунды. И ещё удивлялась тому, что на исполнение её приказа мне потребовалась целая секунда. А целая секунда в таких делах, как она считала, далеко не «почти одновременно».
А вот Ася и Моня… Да, Ася и Моня выбрали друг друга одновременно, без всяких «почти».  Потому что этот выбор был предопределён на небесах задолго до их встречи, там же отрепетирован, и поэтому при встрече не могло быть никакой, даже секундной, волокиты с их обоюдным выбором.
Когда Вася после проводов Тамары Александровны возвратился в наш круг, мы с Моней не задали ему ни одного вопроса. И он нам ни слова не сказал. Наш товарищ был рассеян и не очень старался сосредоточиться.  Он улыбался порой совсем невпопад тому, о чём мы говорили. Эта улыбчивая рассеянность могла быть вызвана лишь одним — такими только что пережитыми чувствами, которые хочется вновь и вновь переживать про себя.

 Вопреки нашим предположениям, у товарища Скалина быстро появилась подходящая кандидатура для военного руководителя НПБУ. И появилась по моей подсказке во время военной игры.
…— Вот и наговорил на свою голову. Теперь, как автору идеи, вон в какую тмутаракань придётся добираться, — признавал я свою оплошность. — Хотя, с другой стороны — интересно ведь. Не так много тмутараканей на белом свете осталось.
— А ведь этот Лукиша — всего лишь майор, — недоумевал Вася. — Вон, товарищ Сивкин — и то полковник.
— Товарищ Сивкин, по сути, не нюхал пороха. Да и в отставных годах он уже. А вот майор Лукиша, оказывается, до сих пор худо-бедно воюет, — объяснил я находку товарища Скалина.— И уж сколько лет воюет, несмотря на то, что почти позабыт родиной.
 Моня напомнил:
— То, что он в таком небольшом звании, для большевиков не проблема. Они даже рядовых матросов императорского флота в два счёта могли поставить на должности адмиралов. А тут готовый майор ещё той, советской, выучки, не испорченный гнилым либерализмом и протухшим гуманизмом, как выражается иногда товарищ Василий.
Вася, как и полагалось ему в этих наших играх, замахнулся на Моню, а я согласился:
— Да, для товарища Скалина главный аргумент в пользу такой кандидатуры — это то, что майор Лукиша не поражён новыми российскими политическими заразами. Только в такой африканской глуши советский офицер может оставаться ещё настолько советским человеком, что не откажется встать под большевистские знамёна.
— Да, нешуточная командировочка тебе предстоит — в самые дебри Африки, — сочувствовал мне Вася. — Да ещё на пару с товарищем Хилых.
— Ох и будет искрить между вами, — не сомневался Моня.
— Ну а что вы в это время будете делать? — спрашиваю у друзей.
— Я проведу первые радиопередачи под названием «Эхо 17-го», — уверенный в своих способностях, спокойно ответил Моня.
— А я, на своё усмотрение, должен буду найти слушателей этих передач и узнать их мнение о ней, — Вася был не так спокоен.

… Провожая нас с товарищем Хилых, руководитель НПБУ ещё раз наставлял:
— Убедите товарища Лукишу, что его ожидает самый радушный приём. Мы ждём его.

…Не самые скучные заметки можно посвятить только авиа- и автодороге в те дремучие края.  Потом настала очередь шлепать по джунглям пёхом, вдоволь вкушая от их чудес и кошмаров.
… По территории, контролируемой ещё не разбитыми ватагами Фронта социальной справедливости, нас с товарищем Хилых повели с завязанными глазами.
 …Повязку с глаз сняли на какой-то большой лесной поляне.
Настоянный дивными ароматами воздух пьянил. В кронах роскошных деревьев громко скандалили птицы Освобожденной зоны.
На поляне стояли разнокалиберные тростниковые хижины, крытые широкими листьями. От одной из них к нам уже направлялись два человека.
У того, который шел впереди, видавшая виды офицерская фуражка выглядела в туалете чужеродным элементом. Всё остальное было сообразно климату: полинявшие шорты, майка-безрукавка с удалым попугаем на груди, старенькие сандалеты. Второму вояке обмундированием служила лишь набедренная повязка из мешковины, на которой еще можно было разглядеть русские буковки: «Рис шлифованный. Нетто — 50 кг». Служивый был бос, зато на одном голом плече у него висел АКМ, на другом — гранатомёт.
— Майор Лукиша. Иван Иванович, — подойдя, представился обладатель фуражки, норовя щегольски пристукнуть сандалетами о землю.
Пожали друг другу руки. Майор оправдывался:
— Вы уж извините меня, товарищи, за неуставной вид. Совсем мы тут пообносились.
Было заметно, что босяцкий вид майора Лукиши сильно разочаровал товарища Хилых.
А вот я, несмотря на этот вид, и на то, зачем прибыл в эту глушь и на какую должность обязан буду сватать майора Лукишу, был чертовски рад увидеть здесь соотечественника.  Я даже панибратски похлопал его по загоревшему до черноты плечу:
— Какие тут могут быть строевые смотры, Иван Иванович, дорогой! Главное, что вы живы-здоровы!
Из дверных проемов хижин все смелее выглядывали любопытные чернокожие лица. Босоногий автоматчик-гранатометчик, будто видя в этом нарушение какого-то этикета, делал землякам страшные глаза. Заметив наш интерес к этой педагогической мимике, майор сказал:
— Ординарец мой. Петькой я его зову. Любит, каналья, мнимой властью своей прихвастнуть… Не желаете посмотреть наше хозяйство, пока обед готовится? Ты, Петька, ступай к себе, — майор отпустил свою вооруженную свиту.
Для начала советник пригласил нас с товарищем Хилых в самую просторную на поляне хижину.
 — Наша ленинская комната.
Внутри этой тропической яранги имелся простенький стол и несколько скамеек. В центре её, на столбе, был старательно прилажен нарисованный на обратной стороне старого настенного календаря портрет. Неужели Ильич? У него были заметно выраженные негроидные особенности лица, из-под кепчонки выбивались густые кудельки курчавых волос. Не Петька ли позировал?
—  По памяти в основном рисовал. Беда с агитматериалом, вот и приходится кустарничать, — смущенно сказал Иван Иванович.
На столе лежала невысокая стопка книг и брошюр, верхняя из которых, должно быть, самая свежая, была с материалами XXVIII съезда КПСС. Прямо на земляном полу сох транспарант, рядом стояла плошка с красящим соком какого-то дерева. Товарищ Хилых попросил майора перевести содержание этого агитматериала. Иван Иванович объяснил, что транспарант призывает жителей опекаемой ФСС территории содействовать работе продотрядов Фронта.
— Пока ты ему РПГ под нос не сунешь, он будет всеми своими деревянными божками клясться, что это у него одна-единственная курица, которая досталась ему от отца, а тому — от деда… Кулачье — оно и в Африке кулачье…
На потрепанной, склеенной во многих местах карте майор Лукиша показал нам зону, худо-бедно контролируемую его подопечными. Как и карта, зона знавала лучшие времена. Теперь от нее остался клочок никому не нужных дебрей. Как бы в поисках глубинных причин создавшегося на этом участке планеты положения, советник, прямо посмотрев нам в глаза, попросил:
— Разрешите начистоту, товарищи?
— Пожалуйста, Иван Иванович, что за церемонии, — опередил я товарища Хилых.
 — В нашем медвежьем углу нет, понятное дело, ни газет, ни журналов, но все-таки кое-какая информация сюда просачивается. Правда, что за открытое празднование седьмого ноября в России теперь срок дают?
Товарищ Хилых насупился:
— И как только вы, советский офицер, могли подумать такое!
— Хоть ты его, как прежде, несколько дней подряд отмечай — никто тебя и пальцем не тронет, — уведомил я подзабытого родиной человека.
Мне так хотелось добавить: «Но и того, кто будет поплёвывать в сторону этого праздника и освистывать большевистских ораторов, — того тоже не только не расстреляют, но даже в Сибирь на лесоповал не отправят». Но мне следовало не забывать о цели командировки. Ведь и я должен буду готовить майора Лукишу к тому, чтобы он, возвратившись в Россию, вместе со всеми другими членами НПБУ никому не позволял безнаказанно освистывать большевистских ораторов.
Товарищ Хилых, вытащив из кармана записную книжку с аргументами и рекомендациями товарища Скалина, приготовился агитировать будущего военного руководителя НПБУ к возврату на родину, но в этот момент в ленинскую комнату наперегонки вбежали с каким-то докладом майору три пацанёнка. Ласково гладя их по кучерявым головкам, Иван Иванович сказал:
— Ванька, Ванюшка, Иванушка — сынки мои…— и, заметив наше удивление, добавил: — А здесь это воспринимается как разные имена.
 Не знаю, как с этим у товарища Хилых, но моё удивление было вызвано не столько тем, что пацанята майора носили одинаковые на русский аршин имена. Почему-то руководство НПБУ не предполагало, что у него может появиться здесь семья, и не маленькая. Вся ли его детвора прибежала сюда? А ведь в обязанности военного советника ФСС входила только помощь в построении социализма в этих краях. Плодотворное личное участие в приумножении местного населения в его обязанности не входило. Интересно, как у него с маманей этих пацанов оформлено их совместное житье-бытье? Или здесь таким формальностям не придается никакого значения?
Ванька, подойдя ко мне, решительно потребовал:
— Дядь, дай патрон!
— Ты уж прости меня, Ванюха, — развел я руками. — Не знал я, брат, ничего про тебя с брательниками. А то бы непременно парочку атомных бомб в подарок привез.
 — Избаловалась ребятня с оружием, — посетовал майор. — Только от титьки — и за автомат. Да и взрослых бойцов хлебом не корми — дай пальнуть лишний раз. Зачёт по этому политматериалу, — он показал глазами на исторические предначертания XXVIII съезда КПСС, — ни один не сдал до сих пор. А вот АКМ и самый неповоротливый из них разберет и соберет в два раза быстрее меня. К силкам и луку со стрелами их уже обратно не приохотишь. А следовало бы для экономии боеприпасов…
Ваньки настойчиво звали тятьку домой обедать, и майор радушно сказал нам:
— Ну, милости прошу к нашему шалашу!
По дороге к своему жилищу военсоветник ФСС рассказывал нам с товарищем Хилых о его личном составе.
— … А в общем и целом народ хороший. Вот, к примеру, ординарец мой — Петька. Так он мне как родной стал. А ведь бедовый, черт! Недавно прохожу мимо его шалаша, слышу: пир у него там горой. Захожу, спрашиваю: я тебя за дезертиром посылал в погоню — догнал? Догнал, отвечает, и глаза свои хитрющие прячет от меня. Где он? Так я его, говорит, товарищ майор, прямо на месте поимки в расход пустил. И показалось мне, будто блюдо с костями он норовит в самый темный угол задвинуть, чтобы не разглядел я, чьи это кости. А у них в этих краях раньше процветало такое баловство… Ну, вы, товарищи, понимаете, о чем речь. Так и не разглядел я, чьи же это кости. А потребовать вынести их на свет мне показалось неэтичным. Но на всякий случай я все же напустился на Петьку: смотри, говорю, хулиган, если опять за старое возьмешься! Я об твои бока пару баобабов обломаю, чтобы навсегда эту дурь из тебя выбить!.. Дикий еще. Но добряк — лучший кусок всегда тебе предложит…
Не хотел бы я оказаться в гостях у Петьки-добряка после его погонь за дезертирами. И «баловство» мне показалось мягковатым определением для каннибализма, пусть и почти изжитого.
Догадавшись о возможных чувствах своих гостей, майор Лукиша как-то очень уж горячо стал заверять нас:
— Сам-то я последнее время всё больше на всякие вершки-корешки нажимаю, мясное уже тяжело на желудок ложится…
— Да будет вам, Иван Иванович, оправдываться, — успокаивал я его. — Мы не сомневаемся: вы-то уж точно не людоед.
У порога большого шалаша военного советника нас встречала его… Ну, пусть будет его законная супруга. Она сияла.
 — Резолюция, — любезно представилась эта очень крупная женщина по-русски. Или нам с товарищем Хилых так послышалось? Переспрашивать и он, и я постеснялись.
Может быть, только по случаю приёма гостей просторный шалаш внутри был разделен ситцевыми занавесками на несколько отделений. Пока хозяйка хлопотала с блюдами в кухонном отсеке, Иван Иванович объяснил нам происхождение её «русского» имени.
— Её настоящее имя на местном диалекте означает — Женщина-Которая-Треснет-Но-Настоит-На-Своём. Меня она попросила называть её как-то по-нашему. Чтобы и звучало это имя красиво, и чтобы значение его было сродни исконному. Вот и окрестил я её Резолюцией… Вообще-то мне по местной табели о рангах несколько жен можно иметь, но при обсуждении этого вопроса в президиуме ФСС я твердо заявил: «Хватит мне и одной, товарищи!»
   «Как знать, кто сделал то твердое заявление? — почему-то подумалось мне. — Быть может, «хватит ему и одной» сказала госпожа Резолюция — Женщина-Которая-Треснет-Но-Настоит-На-Своем?»
За трапезой был продолжен прерванный в ленинской комнате разговор о возвращении советника в родные палестины.  Инициативу убеждать майора Лукишу в необходимости этого шага я отдал товарищу Хилых.
…— А это все куда теперь?  — майор показал на женскую половину своего чума, где, судя по визгу, кроме уже виденных нами Ванек, возилась еще куча-мала их братьев и сестер. — И личный состав на кого оставить? Ни тему для политзанятия некому будет толково разработать, ни продналог вовремя подкорректировать…
 — Полно, товарищ майор! — укоризненно восклицал товарищ Хилых. — Ну чего вы тут добьётесь со своими дикарями. А на родине вас ждут великие дела.
Товарищ Хилых красочно описывал, как революционные массы под руководством опытного военного специалиста пойдут на исторический штурм Кремля.
Про себя я тоже считал, что здесь майор Лукиша отслужил своё, да и весь ФСС надо разогнать. Пусть теперь все аборигены в этих краях выращивают брюкву и разводят кур на свой ляд, а не руководствуясь историческими решениями ХХVIII съезда КПСС.  Но и на родине майору не следовало бы ввязываться ни в какие великие дела. Пусть бы он на своих скромных шести сотках отечественных кур разводил да картошку сажал.
Но Иван Иванович был совестливым человеком.
— Да ведь как-то нехорошо получится. Дезертирством как бы обернется мой отъезд отсюда. Неловко будет перед моими людьми. Уж взялся за гуж…
И все попытки товарища Хилых вызвать у майора Лукиши ностальгию напоминаниями о белых березках и прочих лютиках-цветочках родных широт отскакивали от него как от стенки горох. Не удалось в первый же день уговорить блудного сына возвратиться домой.
Госпожа или товарищ Резолюция сияла нам с товарищем Хилых очень недолго. Она быстро поняла, что в этот раз длинная рука Москвы дотянулась сюда вовсе не с материальной или хотя бы с моральной подмогой. Рука Москвы в нашем лице вознамерилась превратить одну из первых дам Освобожденной зоны в жалкую мать-одиночку. На лицо дамы набежали тучи. Час от часу они становились все темней и темней. А там из глаз ее и молнии засверкали в нашу сторону. Оставалось только гадать, чем обернется для нас неприязнь женщины с такими крутыми именами, и надеяться, что в нашу еду не будет подмешиваться кураре и тому подобные острые специи.
Но супруга майора решила противопоставить проискам Москвы не кураре. Она повела более тонкую игру. Вскоре, где бы мы с товарищем Хилых ни появились, рядом с нами неизменно оказывалась некая молодая темнокожая дама ещё больших габаритов, чем госпожа Резолюция. Дама не сводила с нас глаз.
— Обольщает вас, — объяснил томные взгляды барышни Иван Иванович. — Моя вот так же начинала. Не иначе, как она и напустила ее на вас.
Товарищ Хилых томные взгляды чернокожей барышни в нашу сторону воспринимал как должные и порой, как я заметил, даже подмигивал ей.  Ну а мне, хотя бы из желания не во всём с ним соглашаться, захотелось взбрыкнуть по этому поводу:
— Иван Иванович, нельзя ли попросить ее выбрать для обольщения хотя бы другое время суток? Эти ухаживания спозаранку и смущают, и компрометируют нас. И очень уж они плотненькие для начала. Приличная девушка должна соблюдать дистанцию между собой и незнакомыми ей мужчинами.
Майор Лукиша развёл руками:
— Извините, товарищи, но перечить ей бесполезно. Как говорится, против лома нет приема, — и майор, от радости, что вспомнил эту родную пословицу, счастливо хохотнул. — Знаете, что означает ее имя? Женщина-Которая-Треснет…
— Знаю-знаю, — перебил товарищ Хилых советника. — Женщина-Которая-Треснет-Но-Настоит-На-Своем. Тезка она, стало быть, вашей супруги.
— Нет, не знаете, — теперь уже очень серьезно и даже, как показалось, с нешуточной тревогой за нас произнес Иван Иванович. — Имечко ее означает — Так что тому, кого она из вас двоих выберет, надо быть готовым ко всему.
— Выходит, по-нашему эту девицу можно назвать Окончательная Резолюция, — хмыкнул я, но было мне совсем не весело. Имена в этих краях даются уже повзрослевшим людям. Берутся они не с потолка. Ими точно и красноречиво определяется характер человека.
На моё счастье Окончательная Резолюция выбрала товарища Хилых. Он был видный мужчина.
И двух дней было бы довольно, чтобы понять: негуманно теперь выковыривать майора Лукишу из этой среды. Осиротеет без него этот клочок джунглей. И Ваньки, и солдатики без отца родного останутся. А строить здесь социализм Фронту и навек породнившемуся с ним военсоветнику недолго осталось — патроны на исходе. Поэтому, почти перестав уговаривать майора Лукишу возвратиться на родину, товарищ Хилых отдался жаркой африканской страсти. Скоро для того, чтобы уединиться, парочка стала выбирать уже не растущие рядом с деревней кусты, а всё более отдалённые места, и даже такие, которые на карте майора Лукиши считались уже потерянными для ФСС.
Иван Иванович, наблюдая за этим бурным романом, молчал и только то ли осуждающе, то ли сочувственно качал головой.
Скоро выяснилось, что это было сочувствие. Ожидаемое им свершилось — однажды к тому шалашу, в котором мы с товарищем Хилых обитали, подошла вся семейка Окончательной Резолюции с ней самой на переднем плане.
Товарищ Хилых был поставлен перед выбором: или он должен поступить как честный человек, или… Содержание альтернативного «или» майор Лукиша из гуманных соображений переводить не стал. Я не удивился бы тому, что в этих краях бесчестный человек, чтобы от него была хоть какая-то польза, просто съедался.
Товарищу Хилых надо было как можно быстрей драпать из Освобождённой зоны. Ну и мне вместе с ним.
Но так просто драпануть не получилось бы.
—  Сами вы это сделать даже не пытайтесь, — предупредил нас майор Лукиша.
— Что, моя соблазнительница готова грудью своей перекрыть дорогу? — хорохорился товарищ Хилых.
— Грудью бы ладно, но у неё не тот характер, — быстро поменял настроение товарища Хилых майор Лукиша. — Как-то раз Петька стал её щупать. Так она привязала его к дереву и уже взялась за гранатомёт, да на Петькино счастье я рядом оказался. Насилу отбил я тогда его…
Стали разрабатывать план, как покинуть Освобождённую зону без погонь за нами с гранатомётами. Наконец Иван Иванович придумал:
— Для этого вы должны будете принять участие в рейде нашего продотряда по окрестным селениям. Толку от него будет мало, предыдущий прошёл совсем недавно, но ради вас организую внеочередной.
…Военный советник сказал перед неровным строем бойцов ФСС несколько оправдывающих предстоящую акцию слов. Рядом с ним, делая страшные глаза тем, кто невнимательно слушал, стоял вооруженный до зубов Петька. Неподалеку, внимая отцу, застыли с открытыми ртами все Ваньки со своей маманей.  Окончательная Резолюция встала прямо напротив товарища Хилых. Гипнотизирующий взгляд ее повелевал: «Принеси мне в подарок самую жирную курицу!» А в пугливых ответных зырканьях  товарища Хилых читалось: «Как же–как же! Принесу я тебе курицу — вот вам и совместное ведение домашнего хозяйства. И тут уж точно от жениховства не отвертишься».
…— А вот отсюда уже можно выйти на большую дорогу и быстро добраться до ближайшей цивилизации, — проинструктировал нас майор Лукиша в последней из деревень, подвергшихся набегу продотряда. — У себя там доложу, что вы удрали… Подранками.   
— Ох, и достанется вам, Иван Иванович, от Окончательной Резолюции за то, что упустили меня, — уже веселился товарищ Хилых.
— Ничего-ничего, моя хоть и просто Резолюция, но сумеет постоять за меня.
Из этого на удивление откровенного признания стало окончательно понятно, что свою офицерскую и мужскую честь майор Лукиша давно передоверил защищать супруге. И такая защита была надёжней любой другой.
Прощаясь и обнимая друг друга, Иван Иванович и я даже прослезились.
Но всё-таки покидал я Африку с лёгким сердцем. И потому, что оставлял Ивана Ивановича Лукишу в надёжных руках, и потому, что не удалось товарищу Хилых заманить на большевистские баррикады этого хорошего в общем-то мужика, который ни семью свою не бросает, ни солдатушек своих.
 А у товарища Хилых не наблюдалось каких-то душевных недомоганий по другой причине. Курицу Окончательной Резолюции он не дарил, поэтому   считал себя свободным от каких-либо обязательств перед ней, её многочисленной роднёй и вообще перед всем ФСС.
… Такой же непростой обратный путь -— добираемся с товарищем Хилых до Москвы.
Я первым стучать на него не буду. А вот удержится ли он? Ведь для стука на меня у него есть убедительная причина: я, автор идеи, и словечка своего не вставил в его уговоры майора Лукиши взойти на баррикады родины.
Лучшая оборона — наступление.
— И всё-таки нехорошо у вас с этой барышней получилось, товарищ Хилых. Очень нехорошо. Какую тень вы бросили на НПБУ, на всех соотечественников майора Лукиши, на всю Россию.
Сказал я это таким тоном, что гарантированным будущим доносом считать мои слова было бы преждевременно. Так, для острастки: мол, будет и у меня чем поразвлечь товарища Скалина, если приспичит.
Сработало.
— Вы уж, пожалуйста, не рассказывайте у нас об этом… об этом сиюминутном увлечении… скорее —досадном недоразумении…Вот ведь угораздило. Надышался что ли чего-то возбуждающего в этих проклятых джунглях...
Буду понимать этот лепет как заключение договора о ненападении друг на друга во время нашего отчёта о поездке.
… Собрание, на котором нам с товарищем Хилых предстояло отчитаться о своей командировке, проходило в узком кругу верхушки НПБУ. И в этот раз товарищ Томина не была приглашена на него. Не было на собрании и Мони, он на радиостанции готовил очередную передачу «Эхо 17-го».
Как всегда, начал собрание первый заместитель руководителя партии товарищ Букин.
— Как вы знаете, товарищи, только что завершены две очень важные командировки наших партийных соратников. Первым попросим отчитаться товарища Василия.
Вот и товарищ Букин вслед за своим руководителем стал называть Васю только так — товарищ Василий. Так частенько называли своего друга и мы с Моней. Но мы-то это всегда делали с иронией, намекая на его прошлые партийные заблуждения. А вот почему товарищ Скалин таким образом выделил Васю из нашей компании и стал называть его так же, как звали верного помощника первого вождя большевиков?  Наша с Моней работа по обособлению Васи от нас и его приближению к товарищу Скалину даёт результаты? Или Вася и сам по себе с большей убедительностью, чем мы с Моней, олицетворяет собой большевика? А как это возможно? Олицетворять своим внешним видом и поведением, например, быдло — это понятно как, тут особого мастерства не требуется. Помятый, побитый, харкнул кому-нибудь под ноги, обматерил кого-нибудь — вот и всё олицетворение. А вот как олицетворять собой большевика? Надо будет пересмотреть революционные фильмы.
Товарищ Букин напомнил присутствующим:
— Товарищ Василий мог выбрать по своему усмотрению любых слушателей первых радиопередач «Эхо 17-го» и узнать об их впечатлениях о прослушанном. И как справедливо заметил товарищ Скалин, выбора лучше того, который сделал товарищ Василий, и представить трудно. А этот выбор —экипаж крейсера «Аврора». Точнее —его матросы. Вот о том, как отнеслась эта аудитория к первым передачам «Эхо-17», — об этом нам сейчас и расскажет товарищ Василий. Пожалуйста, — товарищ Букин жестом предложил Васе начать своё выступление.
Вначале Вася рассказал о том, как руководствуясь наставлениями товарища Скалина, смог пробраться в матросские кубрики «Авроры». Как тепло был там встречен, когда матросы узнали, представителем какой партии он является.
…— Они тут же принесли мне с камбуза двойную порцию макарон по-флотски и две кружки компота. А потом все вместе, и, не побоюсь этого штампа — затаив дыхание, слушали передачу «Эхо 17-го», посвящённую как раз роли легендарного крейсера в 17-м году.
— Я, как и многие присутствующие здесь товарищи тоже прослушал её с большим интересом, — перебил Васю товарищ Букин. — Считаю, что  очень удачным и политически грамотным был частый переход в этой передаче от «Авроры» на современность, на партию НПБУ, на упоминание товарища Скалина, как руководителя современных большевиков. Продолжайте, товарищ Василий.
Вася продолжил рассказывать, с каким вниманием матросы «Авроры» слушают «Эхо 17-го».
…—Из огромного числа радиопередач, среди которых много очень соблазнительных для молодых людей, они сразу выделили и полюбили нашу.
— Выходит, товарищ Рабинович хорошо знает своё дело, — товарищ Букин, настороженно глядя на товарища Скалина, всё-таки рискнул сделать такой вывод первым.
У Васи начало проявляться ораторское вдохновение:
—…У матросов очень боевое, я бы даже сказал — наступательное настроение. Вы, говорят, товарищ комиссар, поторопите партию. Пора переходить к решительным действиям. Руки чешутся пальнуть, наконец, из нашей легендарной шестидюймовочки…
Вася, как мы и договаривались, проповедовал силовой захват власти НПБУ.
Товарищ Букин, помня, что мы трое, сами себе назначив строжайший испытательный срок, пока даже членами партии не являемся, спросил с некоторой строгостью:
— Это вы сами, товарищ Василий, предложили матросам называть себя комиссаром?
— Ну что вы, товарищи, я бы не посмел. Это они, без всякого намёка с моей стороны, выбрали такое обращение.
Пользуясь подходящим случаем, к общению подключился товарищ Хилых:
— Видно, соскучились наши люди по таким обращениям — «товарищ», «комиссар». А есть в экипаже «Авроры» такие, кто категорически не приемлет наши идеи?
— Категорически не приемлет наши идеи корабельный поп. Ну, этого следовало ожидать.
Как товарищи Букин, Хилых и остальной руководящий состав НПБУ каждый раз без ошибки догадывались, что слово хочет взять товарищ Скалин, — это мне до сих пор было непонятно, но молчаливая пауза начиналась в нужный момент.
Закурив и сделав несколько неторопливых затяжек, товарищ Скалин спросил:
— А рея, товарищ Василий, на легендарном крейсере имеется? Когда его хозяевами снова станут революционные матросы, им не надо будет сходить на берег в поисках фонарного столба для этого попа?
Ни у меня, ни у Васи всё ещё не получались такие же угодливые хохотки, как у товарищей Букина и Хилых. А товарищ Хилых, хохотнув, посчитал нужным ещё раз доказать свою необходимость в обсуждаемом вопросе:
— А что с офицерским составом «Авроры»? Каким вы, товарищ Василий, нашли его настроение?
Вася ответил:
— По рекомендации, данной мне товарищем Скалиным при получении задания, с офицерским составом «Авроры» у меня не было никаких контактов.
Товарищ Скалин объяснил свою рекомендацию товарищу Василию:
— Матросы сами разберутся и с офицерским составом «Авроры», и с её попом после залпа легендарной шестидюймовки крейсера.
Товарищ Василий рассказал, что партработу он проводил не только в затемнённом кубрике, но и во время матросского увольнения.
—… Почти все матросы, несмотря на соблазны мегаполиса, оставались рядом со мной на всё время увольнения на берег, и с жадностью внимали моим рассказам о планах партии…
А рассказы товарища Василия, судя по его отчёту, были шапкозакидательские. Каждый раз их финалом было противопоставляемое порокам мегаполиса светлое, чистое будущее. А к светлому, чистому будущему можно идти только под руководством товарища Скалина.
…— С особым интересом матросы слушали о скромности товарища Скалина, о его неприхотливости к еде, одежде, бытовым удобствам.  А когда я рассказал, что одни ботинки он носит пятый год, что чай пьёт только без сахара, что в его кабинете для гостей предусмотрены мягкие стулья, а сам он всегда сидит на простой табуретке, кто-то из матросов воскликнул: «Да, вот это наш человек! Такой никогда не зажиреет!», а другие тут же чуть ли не хором подхватили: «Вот она — простота!»
Председатель НПБУ никак не показал своего отношения к подробностям о его скромности, упомянутыми товарищем Василием. А вот его заместители и другие члены президиума поощрительными улыбками и даже одиночными хлопками одобрили упоминание и про чай без сахара, и про табуретку товарища Скалина, которая благодаря передаче «Эхо 17-го» обещала вскоре стать легендарной.
Руководитель партии скупыми, но вескими словами одобрил выполнение задания товарищем Василием. Товарищ Букин более развёрнуто и цветисто поддержал это одобрение и похвалил товарища Василия за то, что он, ко всему прочему, находил время и место ознакомить матросов «Авроры» с содержанием «Большевистского пламени». А товарищ Хилых просто обязан был откликнуться на болезненную тему о партийной печати, которая под его руководством почти и не жилец была:
— Вы поступили очень правильно, товарищ Василий, что во время увольнения матросов разбирали содержание «Большевистского пламени» в библиотеках, а не в пивбарах и других злачных местах. Ну какое там может быть усвоение?
А, по-моему, измышления Васи о его партработе с матросами «Авроры» в пивбарах выглядели бы красочней, а главное, правдивей. Есть ли в истории пример, когда даже самому авторитетному агитатору-большевику удавалось заманить революционно настроенных матросов в библиотеку — почитать там первоисточники или содержание актуальных листовок разобрать по полочкам? А вот в винные подвалы и родственные им по ароматам места их и заманивать не надо. Ни одна собака так быстро не найдёт спрятанный кусок аппетитной колбасы, как революционно настроенные матросы — ближайший винный погреб или кабак.
… «Африканский» отчёт делал товарищ Хилых. Ну и хорошо, значит первым номером в нашей с ним командировке считается он, с него и спрос.
То, что руководитель партии во время доклада ни словом не перебил товарища Хилых, было для него нормой. А вот то, что и по окончании отчёта товарищ Скалин ни единым словом не прокомментировал услышанное, — вот это, пожалуй, было плохим знаком для товарища Хилых. Я, как второй номер, добавлять ничего не стал. Моим вкладом в этот отчёт были фотографии — майор Лукиша отдельно и со всей его семьёй; «ленинская» комната; строевые и стрелковые занятия с личным составом ФСС; Петька, увешанный всеми видами стрелкового оружия;  Окончательная Резолюция в юбчонке, которую даже краснофонарные барышни сочли бы  слишком смелой…
Товарищ Скалин вставил очередную сигарету в мундштук, закурил, неторопливо подошёл к тому краю стола, где были разложены эти фотографии.
— Будем предполагать, что товарищ Хилых во время всей командировки добросовестно уговаривал майора Лукишу встать в наши ряды, а не отвлекался на что-нибудь другое. Мало ли в джунглях Африки интересного — необычная природа, необычные люди. Всё хочется рассмотреть поближе…— товарищ Скалин взял со стола фото Окончательной резолюции, —… а то и пощупать.
Но в окончательном выводе товарища Скалина о нашей командировке африканские страсти не упоминались.
— Зря мне рекомендовали этого вояку. Нам такие слабаки не нужны. Пусть этот майор Лукиша по-прежнему плодит детей и ворует кур в Африке, а мы тут и сами справимся со всеми военными вопросами.
 Все присутствующие правильно поняли намёк, и по шустрому предложению товарища Хилых единодушно одобрили назначение военным руководителем партии товарища Скалина. А это делало вооружённое восстание более вероятным событием, чем тихая революция посредством радиопропаганды. Её надо было ещё более оживить.

Потом я доложил отсутствующему на собрании Моне:
— Ах, как Вася научился врать. Заслушаешься!  Нет, конечно, всё ещё не так убедительно и высокохудожественно, как мы с тобой, но прогресс очевиден.
— С вами научишься, — вроде бы пробурчал Вася, но это было наигранное недовольство. Он был доволен, что хорошо исполнил свою роль визитёра на «Аврору», ни на минуту не покидая Москвы.
— Вот только заскорузлыми политическими и лексическими штампами товарищ Василий злоупотребляет, — заметил я. — «…с жадностью внимали моим рассказам…»; «…имеют под собой веские основания…»; «…вдохновлённые историческими параллелями…»
А вот Моня поддержал стиль доклада Васи:
— Так и продолжай, товарищ Василий, так и продолжай, родненький. Заскорузлый штамп на партийных собраниях большевиков куда безопасней высокохудожественных перлов типа «когда б вы знали, из какого сора…»
Я подвёл итог пройденному этапу в нашем святом деле.
— Давайте, друзья, без ложной скромности признаем, что внедрение в НПБУ нам удалось. Пора приступать к следующему этапу — созданию из товарища Скалина настоящего большевистского вождя. А что является главным признаком настоящего большевистского вождя?
— Культ личности, — тут же ответил Моня.
 — Правильно. Поэтому с помощью и заскорузлых штампов, и высокохудожественных перлов мы должны состряпать хорошенький культ личности товарища Скалина.
— В НПБУ у товарища Скалина и сейчас уже неплохой культ, — считал Вася. — Мало кто на цыпочках перед ним не ходит.
Моня возразил:
— Это ещё не настоящий культ личности. Это дела внутрипартийные, почти семейные.
— Вот именно, — подтвердил я.— А мы должны создать всенародный культ личности товарища Скалина. Всенародный!
— Якобы, — уточнил Вася.
— Разумеется, — с недоумением встретил я это очевидное замечание. — И основным инструментом создания такого культа должна стать радиопередача «Эхо 17-го». Моня, готов этот инструмент к решению стоящей перед нами задачи?
— Так точно! — доложил Моня.

…Официальное открытие «Светлячка» — вот-вот, а барышни взбунтовались против своего нового политрука, товарища Сивкина. Теперь они со слезами на глазах вспоминали простоватого и беззлобного Пенька, товарища Дыбина. Партия сколотила серьёзную комиссию для проверки жалоб девушек. В неё вошли и мы с Васей. Моня пропадал на радиостанции. Во главе комиссии стоял товарищ Хилых.
Когда мы вошли в красный уголок «Светлячка», там уже сидели девушки, все в одинаковой униформе.  Мы тоже расселись, ждём товарища Сивкина.
Он вошёл, девушки встали по стойке «Смирно!», а дежурная, подойдя к нему строевым шагом, отрапортовала:
— Товарищ полковник, во время моего дежурства происшествий не случилось. Личный состав «Светлячка» собран на политзанятие по теме: «Расширение НАТО — ещё один наглый вызов миру американской военщины». Дежурная — Птичкина.
— «Вольно!» — скомандовал личному составу «Светлячка» товарищ Сивкин и, не обращая должного внимания на партийную комиссию, распорядился: — Вот с вас, Птичкина, и начнём политзанятие. Что вы можете рассказать по этой теме — «Расширение НАТО — наглый вызов миру пентагоновской военщины».
Птичкина, переступая с ноги на ногу, краснела, мямлила, вызов пентагоновской военщины в её изложении выглядел беззубым и неубедительным, откликаться на такой — прогрессивное человечество смешить. Товарищ Сивкин сердился.
Нарушая субординацию, первой в происходящее вмешалась товарищ Томина:
— Что же это вы, товарищ Сивкин, так гайки закрутили? Вам всё-таки не штрафбат поручили…
Воспользовавшись удобным моментом, девушки, перебивая друг друга, набросились на методы работы своего нового политрука.
…— А я как-то не совсем правильно назвала тактико-технические данные танка М-1 «Абрамс». Всего-то на пару миллиметров ошиблась в толщине его бортовой брони — и меня товарищ полковник тоже оштрафовал, да ещё наряд вне очереди влепил!
— А я однажды не полно, на его взгляд, раскрыла жандармскую роль 7-го флота США в Тихоокеанском регионе — и меня лишили сразу двух увольнений в город!
— Пока товарищ полковник «Весёлую струну» не заменил духовым оркестром, можно было хоть в личное время немного попеть, потанцевать…
— Развод на занятия и строевая подготовка под гитары и балалайки не производятся! — сказал, как отрезал, полковник Сивкин.
— При Пеньке хоть журналы мод иногда покупались, а теперь — только «Красная звезда», «Советская Россия» и «Военно-исторический журнал» на всех столах, — продолжали роптать девушки.
И действительно, на столах лежали только эти периодические издания, героически отбивающиеся в арьергарде прошлого от наступления настоящего.
… — Видеотека — одна война: «Корабли штурмуют бастионы», «Чапаев», «Броненосец «Потёмкин»… Зачем нам надо знать, как корабли штурмуют бастионы?
— Подбор фильмов, периодическая печать, наглядный материал, — перебил жалобщиц товарищ Сивкин, — служат одной цели — прививке вам стабильного чувства патриотизма! 
Наглядным материалом, способствующим прививке барышням стабильных  патриотических чувств, служили густо развешанные по стенам красного уголка плакаты — «Отдание чести военнослужащими», «Устройство автомата АКМ», «Полоса препятствий и способы её преодоления»… Особенно много плакатов было посвящено оружию массового поражения и способам защиты от него. Упор делался на действиях сандружинниц в очаге поражения.
… — Каждый божий день — политинформации и политзанятия, политинформации и политзанятия! — продолжался ропот сандружинниц. — «Чтобы на всякие провокационные разговоры будущих гостей из стран-участниц агрессивного блока НАТО у вас всегда были контраргументы…» Да кто из НАТО станет заводить здесь такие разговоры?
— Потому и не станут, — резко парировал товарищ Сивкин, — что будут знать: политподготовка поставлена у нас на должном уровне. Что здесь на любую политическую провокацию всегда будет найден достойный ответ.
Дружные реплики девушек показали, что они опасаются не столько политических провокаций от своих будущих клиентов из агрессивного блока НАТО, сколько агрессивной быдловатости своих соотечественников.
Товарищу Хилых пора было сказать и своё руководящее слово.
— Какая-то политическая ориентация, азы гражданской обороны — это, конечно, полезно, — согласился он, — но не велик ли у вас, товарищ Сивкин, крен в эту сторону?
— Прежде всего я должен подготовить для государства гражданок, способных в тяжёлую для родины годину…
—… грудью встать на её защиту, — дерзко перебила полковника одна из девушек, и даже выпятила вперёд свою роскошную грудь.
— Да уж, Сиракузова, вы встанете! Случись когда-нибудь наше временное отступление, первым, кого увидит здесь неприятель, будете вы, Сиракузова, — с пригласительными билетами в «Светлячок».
— Только для того, чтобы вы, товарищ полковник, ошиблись, я останусь в логове врага вести разведывательную и диверсионную работу.
— Работу в тылу врага, Сиракузова, вы будете вести известно какую — способствовать полноценному отдыху живой силы противника, предоставляя ему свои специфические услуги.
— Ну, это вы, товарищ Сивкин, пожалуй, лишку хватили! — сказал один из членов комиссии. — Зачем же уже сейчас видеть в девушках скрытых коллаборационисток?
— Сиракузова и ей подобные — самый подходящий материал для пятой колонны. Лучше сразу провести среди них предупредительную работу, чтобы потом, перед лицом военного трибунала, не юлили, снисхождения не клянчили!
— Перехлёст у вас с этой тотальной военизацией, товарищ Сивкин, — решительно заявила товарищ Томина. — Какая-то убогая военизированная форма для всех девушек, казарменное положение, ежедневная сдача норм по разборке автомата и надеванию противогаза, караулы… И почему вы требуете, чтобы девушки в своей переписке и в разговорах с посторонними людьми употребляли для названия этого заведения такое экзотическое обозначение — почтовый ящик 33604?
 — Для повышения дисциплины бордель тоже полезно считать режимным объектом, — вразумлял цивильный народ полковник Сивкин. — Иначе он быстро превратится…
—… в бордель! — напрашивалась на гауптвахту неугомонная Сиракузова.
Перепалка личного состава и политрука п/я 33604 вспыхнула с новой силой. Девушки требовали исключить из программы своей подготовки даже упоминания о шанцевом инструменте, тактико-технических данных F-117, альфа- и бетта-излучениях, характерных признаках отравления ипритом, зарином, ПРО и тому подобных весёленьких материях.   Особенно возмущала их необходимость назубок знать основные породы лошадей и лошадиные аллюры, плакаты с изображениями которых бывший инспектор конных заводов тоже развесил на стенах красного уголка п/я 33604. 
— Хоть на какой лошади и хоть каким аллюром скачи, а против «Абрамса» недолго повоюешь, — делала совершенно верный вывод Сиракузова под одобрительные смешки подруг.
Полковник Сивкин наотрез отказывался потакать пацифистским настроениям во вверенном ему подразделении.
Я первым задал политруку борделя вопрос, который давно напрашивался:
— А почему вы, товарищ Сивкин, забраковываете всех приглашённых партией кандидаток на место мадам «Светлячка»?
— Да как же я буду строить рабочие отношения с такими мадам, если ни одна из просмотренных кандидаток даже о Первой конной армии ничего не знает.   А я ведь не требую у них рассказать о всём славном пути легендарного соединения. Достаточно знать дату создания Первой конной, кто был её командующим, какие части в неё входили, какие особенно отличились и на каких фронтах. Так ведь и этого не знают. Да ещё и недовольно фыркать начинают, когда спрашиваешь их об этом. Ничего не знать про Первую конную армию — да как же можно смириться с такой политической дремучестью человека, с которым придётся работать рука об руку!
 «Светлячок» мог потухнуть, не успев открыть двери.
И в этот критический момент товарищ Томина попросила выйти из красного уголка всех мужчин. А запустив минут через десять всех нас обратно, доложила:
— Выражаясь бюрократическим языком, мы тут с девушками посовещались и…— товарищ Томина заговорщицки улыбнулась барышням, — …и, принимая во внимание, что испокон веков лучшие мадам вырастали из питомиц самих заведений, вот что предлагаем. Не нужны «Светлячку» пришлые, навязанные девушкам мадам. Они прямо сейчас, на глазах нашей комиссии, выберут мадам из своих рядов, и кандидатом их будет Сиракузова. Да, она ещё молода, не без грехов, но дело своё знает, девушки её уважают. Кстати, у неё, оказывается, два высших образования, и с гостями она сможет поговорить не только о поражающих факторах атомного оружия и конских аллюрах.
Девушки радостными криками сопроводили слова товарища Томиной и стали заранее целовать Сиракузову.
Из членов комиссии большинство, в том числе и мы с Васей, поддержали это разумное предложение.  Но вот её руководитель товарищ Хилых не позволил прямо сейчас провести предложенные выборы.
— Не будем торопиться. Прежде всего надо разработать регламент отношений между мадам «Светлячка» и его политруком. Не станут ли два высших образования Сиракузовой причиной наплевательского отношения даже к безупречной политработе товарища Сивкина?
— А нужен ли вообще в «Светлячке» политрук? —  спросила вдруг товарищ Томина. — Девушки и без него готовы дать присягу родине, что никогда не изменят ей.
Барышни дружно заверили комиссию, что все попытки гостей из агрессивного блока НАТО склонить их к измене родине будут с негодованием отвергнуты, а гость-провокатор будет вышвырнут из борделя с волчьим билетом.
Если вопрос о мадам «Светлячка» был почти решён так, как предложила товарищ Томина, то отдавать без боя своему заклятому партийному оппоненту ещё и политрука борделя товарищ Хилых не собирался.
— Много на себя берёте, товарищ Томина. Вопрос о мадам и политруке «Светлячка» будет вынесен на ближайшее заседание президиума НПБУ. Всё, на сегодня работа комиссии закончена, — и товарищ Хилых, резко встав со стула, с очень недовольным видом пошёл к выходу из красного уголка «Светлячка».
Выходим и мы с Васей.
— Ты куда это? —  спрашиваю у друга, который как-то бочком-бочком стал отходить от меня.
— Тому провожу.
Уже просто Тома она для него. Интересно, а как она его называет, когда они вдвоём?

…На коллективное прослушивание в кабинете товарища Скалина одной из заявленных передач «Эха 17-го» были приглашены и мы с Васей. Планировался прямой радиорепортаж, который Моня должен был вести с места собрания партячейки НПБУ Н-ского порохового завода.
… И вот Моня начал свой репортаж:
— Дорогие радиослушатели, из конспиративных соображений я буду общаться со своими собеседниками, используя их партийные клички. Наша предварительная беседа с ними показала, что влияние идей НПБУ на Н-ском пороховом заводе уже сейчас намного заметней, чем мы предполагали. Но главное — тенденция. А тенденция — уверенный рост числа работников, симпатизирующих идеям большевизма. Товарищ Капсюль, руководитель заводских партийцев, утверждает, что таких работников немало уже в каждом цеху. Пожалуйста, товарищ Капсюль, подтвердите этот отрадный факт для наших дорогих радиослушателей.
— Посредством ставшей для нас самой любимой радиопередачи «Эхо 17-го» я с чувством огромного удовлетворения подтверждаю этот отрадный факт — уверенный рост на Н-ском пороховом заводе числа работников, симпатизирующих идеям большевизма. И довожу до сведения наших дорогих радиослушателей ещё более отрадный факт — на производстве чёрных порохов таких работников уже едва ли не каждый второй. Да, среди ИТР наших единомышленников пока единицы, но так уж исторически повелось: ИТР — те ещё консерваторы. Пока будем нажимать на этих господ нашим крепким большевистским словом, а придёт время, напомним: «Кто не с нами — тот против нас».
— Какое актуальное напоминание. Будем надеяться, что оно будет услышано… По-моему, что-то хочет добавить товарищ Гильза, одна из ближайших помощниц товарища Капсюля.
— Да, я хочу добавить вот что: так как Н-ский пороховой завод — градообразующее предприятие, то настроения в рабочей среде быстро передаются всем горожанам. И настроение это можно передать так — «Скоро рванёт!»
— Товарищ Гильза, а что бы вы могли рассказать нашим радиослушателям о товарище Капсюле, который, с присущей рабочему вожаку скромностью, сам о себе рассказывать отказывается.
— И я не буду распространяться, а скажу так: матёрый человечище — вот кто такой наш дорогой товарищ Капсюль. И сам рвётся в бой, и других умеет заражать своей боевитостью. За таким — в огонь, в воду, а если потребуется, то и на любые баррикады народ пойдёт.
— Если центральное руководство НПБУ впоследствии назначит его руководителем всего регионального отделения нашей партии — как, по-вашему, потянет товарищ Капсюль?
— Думаю, товарищ Капсюль потянет всё, что взвалит на его надёжные плечи партия и лично товарищ Скалин. И даже больше, если не выдержат чьи-то другие плечи, и ему надо будет подставить свои.
— Ну, хватит вам, товарищ Капсюль, смущённо краснеть и норовить отойти от нас в сторонку. Вы лучше скажите нашим радиослушателям, а почему ваши партийные собрания проводятся вот здесь, на кладбище. Ведь тут даже один человек сразу заметен. Разве служители кладбища не проявляли к вам любопытства?
  — Один из его начальников как-то проявил к нам любопытство: «Господа, а чего вы здесь собираетесь уже который раз, если никого не хороните?..»
— Вот и опять товарищ Капсюль из присущей ему скромности запнулся и не договаривает, как он поставил на место того кладбищенского начальника. Попросим рассказать о той полемике товарища Гильзу.
— А большой полемики не было. Товарищ Капсюль сказал: «Мы сейчас тебя похороним, если будешь, контра, продолжать следить за нами…» И эта полемика тут же закончилась, и другой никогда больше не возникало…
Внимательно слушаю радиостряпню Мони, выискивая в ней ошибки, которые в будущем ему надо будет избегать. Вот «контру» Моня в своё сочинение, пожалуй, напрасно приплёл. Её ведь, контру эту, сначала надо породить свершившейся революцией. Будем надеяться, что товарищ Скалин объяснит для себя этот ляп революционным нетерпением товарища Капсюля. И ещё одна претензия к рождённому творческим воображением Мони рабочему вожаку Н-ского порохового завода: каким бы он ни был крутым революционером, а общаться таким языком со служителями кладбища текущей эпохи ему не следовало бы — эти ребята сами, кого угодно в землю зароют.
В заключении товарищ Капсюль сказал: 
— Рабочие Н-ского порохового завода горячо благодарят руководство НПБУ за то лидирующее место, которое партия отводит им в грядущей революции — рядом с матросами «Авроры», путиловцами, ивановскими ткачихами. Они оправдают это доверие, а пока настоятельно просят как можно чаще присылать к ним своего представителя…
 Моня сумел дать понять радиослушателям, кого именно просят присылать к ним работники Н-ского порохового завода. Может, и не очень скромно, но правильно. Потому что, как никому, кроме товарища Василия, не удалось бы проникнуть на «Аврору» и, тем более, затащить в библиотеку революционно настроенных матросов, так никакому другому посланцу партии, кроме товарища Рабиновича, никогда не удалось бы встретиться с товарищем Капсюлем и его соратниками, хоть бы этот посланец неделями не уходил с кладбища города Н-ска. А поняв со временем, как выгодно быть в эту эпоху работником кладбища, посланец, забыв про своё партийное задание, да и вообще про революцию, стал бы просить принять его землекопом хотя бы на полставки.
О «Большевистском пламени» и товарищ Капсюль, и товарищ Гильза, и все другие участники кладбищенского собрания говорили как о бедном родственнике «Эхо 17-го», не имеющем почти никакого влияния даже на производстве чёрных порохов.
Товарищ Букин первым отозвался на услышанное в радиорепортаже и только косвенным образом задел товарища Хилых:
— Как не хватает порой нам, в центре, этой боевитости товарища Капсюля и других пролетариев Н-ского порохового завода. Вести теоретические споры каждый готов до посинения. Написать статью, листовку и брошюру — тоже мастаков хватает. А вот сплотить и повести за собой широкие массы…
А вот товарищ Скалин не церемонился. Какое-то время он, покуривая, молча походил по кабинету, а потом спокойно сказал:
— Товарищ Рабинович со своей передачей «Эхо 17-го» один делает для нашей партии намного больше, чем вся редакция «Большевистского пламени» во главе с товарищем Хилых.
Ну как тут нам стать с товарищем Хилых друзьями?
Потом я спросил Моню:
— Как чувствуют себя на радиостанции перед микрофоном наши друзья-актёры?
— Наши друзья-актёры играли роли товарищей Капсюля, Гильзы и других большевиков Н-ского порохового завода с большим вдохновением. Жаждут принять участие и в следующих радиоспектаклях.
— Наш долг — утолить эту творческую жажду наших бескорыстных друзей, — обязывал я всю нашу троицу.

…На этом партийном собрании обсуждался вопрос взаимоотношения НПБУ со служителями церкви и фермерами, которых большинство членов партии называли так, как сразу стал называть их товарищ Скалин — попами и кулаками.
Из доклада товарища Букина вытекало: принимая во внимание уроки истории, торопиться превращать тех и других в лагерную пыль после прихода партии к власти не следовало бы. Тут и голодуха может возникнуть, и религиозные волнения. Пусть поживут какое-то время после революции, не делая опрометчивых шагов в сторону от строя.
Сколько времени позволено будет прожить священнослужителям и кулакам после революции, как будет наказываться каждый их шаг в сторону от строя — конкретно этот вопрос пока не обсуждался. И в целом лексика товарища Букина была почти вегетарианской, такой лексикой большевистское пламя в сердцах слушателей никак было не зажечь.
Прения тоже были вялыми, беззубыми, ни протестов против таких рыхлых планов, ни горячей поддержки. На собрании царила скука.
 Оживить собрание могла бы, как обычно, товарищ Томина, но на этом она отсутствовала. Товарищ Томина всё чаще тем или иным способом противопоставляла себя руководству партии. Особенно злостно она игнорировала собрания, где обсуждения могли дойти до «лагерной пыли» и близких к ней человеческих состояний.
Вот тут товарищ Хилых и напомнил присутствующим:
— Товарищи, на это собрание приглашён уже известный вам 9 «б» класс во главе со своим вожаком Варварой Печенеговой. Товарищ Томина наотрез отказалась курировать школьное направление, поэтому пришлось мне взять его на себя. Мною с ребятами была проведена предварительная беседа, они знали о повестке дня собрания, обещали подготовиться к нему и даже выступить, если им будет предоставлено слово.
Взглядом испросив у ведущего собрание товарища Букина разрешения проявить инициативу, товарищ Хилых предложил:
— Пожалуйста, Варвара. По-моему, ты хочешь что-то сказать.
Вожак 9 «б» звонким голосом спросила:
— А почему попов и кулаков НПБУ намерена превращать всего лишь в лагерную пыль, да и то с какой-то отсрочкой? Разве это по-большевистски — такая возня с этим контрреволюционным элементом?
 
Товарищ Хилых снова вопросительно посмотрел на товарища Букина, а тот — на товарища Скалина.  Был получен сигнал самим разбираться с боевой школьницей.
С натянутой улыбкой товарищ Хилых спросил:
— А как, по-твоему, Варвара, следовало бы поступить нашей партии с упомянутыми элементами?
— А разве не так же, как поступали первые большевики с церковниками и кулаками сразу после революции? — Варвара вытащила из карманчика записную книжку и всё таким же звонким голосом стала читать: — "...необходимо как можно быстрее покончить с попами и религией. Попов надлежит арестовывать как контрреволюционеров и саботажников, расстреливать беспощадно и повсеместно. И как можно больше. Церкви подлежат закрытию. Помещения храмов опечатывать и превращать в склады". А вот ещё: «Прекрасный план! Перевешаем кулаков, попов, помещиков. Премия: 100000 рублей за повешенного». И ещё: «Повесить, непременно повесить, дабы народ видел, не меньше 100 кулаков, богатеев, кровопийц…»
Варвара зачитала ещё несколько распоряжений для живодёрен ВКПб, служащих укором для мягкотелых членов НПБУ.
Вон как далеко зашло у 9 «б» с революционными настроениями. Увы, в этом мире нет «Партера», через который надо бы пропускать таких особей, как Варвара Печенегова, да и весь кровожадно настроенный 9 «б». «Репрессии» для них — это только слово, только этикетка какого-то события без понятного его содержания. Как «хлорофос» на банке— только этикетка для таких же безграмотных, как они, тараканов, пока те не познакомятся с содержимым той банки.
В когорте первых большевиков были такие дамы, на глаза которым боялись попадать и те мужички-однопартийцы, которые и сами с живого человека могли кожу снять.  От кого из своих предков Варвара Печенегова могла подцепить этот всё-таки редкостный для слабого пола ген?
Ни товарищ Хилых, ни товарищ Букин, ошеломлённые напором Варвары, не находили слов для ответа. А только что назначенный заведующим идеологическим сектором НПБУ товарищ Яркин ещё не мог так улавливать бессловесные команды руководителя партии, как её старожилы. Команда была передана через товарища Букина:
— Товарищ Яркин, вы, кажется, хотите что-то объяснить нашим молодым гостям.
Объяснить, почему миллионы соотечественников надо было вести на живодёрни, лучше и не пытаться. Этого никогда не могли и никогда не смогут даже виртуозы и гроссмейстеры коммунистической демагогии, хоть бы они на самых высших идеологических ступеньках ВКПб, КПСС и НПБУ находились. Единственный трюк здесь для выхода из щекотливого положения — соскочить с неудобного вопроса и заболтать его. Маститость и мастерство идеологического работника этим и измеряется — как быстро и виртуозно это проделать. Соскочить, скороговоркой перейти к заботе о беспризорниках, избам-читальням, стахановскому движению, индустриализации, челюскинцам, героическим перелётам через Северный полюс… А потом живенько перепрыгнуть через самые живодёрные  годы — к первому спутнику, первому полёту человека в космос, первому атомному ледоколу… И вцепившись в эти достижения  хваткой бультерьера, долго жевать их с обильным выделением благодарственной  слюны. А потом снова раз за разом пережёвывать всё те же достижения, потому как других не было — быстро выдохлась измождённая страна быть хоть в чём-то впереди планеты всей.
Так товарищ Яркин и поступил. Но для травмированных рэпом голов даже первый спутник и первый космонавт были уже так же далеки и не интересны, как все  пунические войны. Что уж говорить про стахановское движение и Турксиб. 9 «б» с трудом сдерживал зевоту.
 Тогда товарищ Яркин решил, что самый лучший выход из такого положения — заменить один вопрос другим:
— Ребята, а разве вам не интересно узнать про то, какой видится Народной партии с большевистским уклоном школа и школьное образование? Про то, что должно быть  наиболее интересным и актуальным именно для вас.
9 «б» стал перешёптываться между собой и уполномочил задать свой вопрос опять-таки Варвару Печенегову:
— Товарищи, а как считают в Народной партии с большевистским уклоном: школьные учителя — это интеллигенция?
Товарищ Яркин не взял на себя труд подумать на пару ходов вперёд и постараться увильнуть и от этого вопроса:
— Да, интеллигенция. А почему вы, девушка, задаёте такой вопрос?
Варвара объяснила:
— Готовясь к этому собранию, мы прочитали, что интеллигенция для большевиков… — это… это  говно.
 9 «б» заржал так дружно и громко, как заржал бы не после каждого анекдота.
Не позавидовать было товарищу Яркину. Ох, уж эта интеллигенция — вечная головная боль для коммунистов хоть с какими-то уклонами, хоть без. В отличие от немых крестьянства и пролетариата, она, даже изрядно прореженная на живодёрнях, всегда сохраняла какой-никакой голос — литературный, музыкальный, сценический, педагогический… И всегда находились говнюки, которые злоупотребляли своими способностями, голося порой во всю моченьку.
 Мастерство идеологов «светлого будущего» заключалось в том — сколько интеллигентов-говнюков насчитать в общем поголовье интеллигенции. Чем меньше таких отщепенцев насчитает идеолог и чем мельче, и карикатурнее изобразит каждого из них, тем большее он проявит мастерство. А вот как в НПБУ должны относиться к интеллигенции, да ещё к такой своеобразной интеллигенции, как школьные педагоги, сейчас, ещё до прихода к власти, ещё до того, как с интеллигенцией будет проведена очистительная работа?
Товарищ Яркин сник. Не был он готов к обсуждению этого вопроса. Возможно, в его коммуналке не было ни одного говнюка-интеллигента, в стычках с которым можно было бы обкатать эту тему.
Да и вся Народная партия с большевистским уклоном ещё не оформила своего отношения к интеллигенции. Нечего ей было сказать Варваре Печенеговой и её 9 «б».
Получив указание взглядом товарища Скалина, товарищ Букин распорядился:
— Товарищи, время, отведённое на сегодняшнее собрание, закончилось. О следующем и его повестке вы будете оповещены, — и обращаясь к 9 «б», добавил: — Будем ждать и наших любознательных юных друзей.
  Любознательные юные друзья НПБУ были разочарованы — они так и не узнали, можно ли им уже сейчас считать своих учителей говном, или придётся ждать прихода этой партии к власти.
После собрания Вася пошёл на очередное свидание с Тамарой Александровной. Осторожными были эти свидания. Свои отношения они старательно прятали от всех членов НПБУ. А возвратившись, наш друг рассказал нам с Моней то, что мы давно хотели узнать.
—… Дед у Тамары был так называемым «старым большевиком». Ему как-то удалось избежать мясорубки, через которую были пропущены многие члены этого союза. Свою живучесть он считал не случайностью, а исключительно собственной заслугой. Потому, мол, его не тронули, что он всегда оставался и несгибаемым большевиком, и безукоризненно честным, порядочным человеком. А как можно было к такому придраться? И любимой внучке завещал свои принципы в построении светлого будущего.
— Ох уж эти чудом увильнувшие от расправы безукоризненно честные и порядочные, но подслеповатые, глуховатые да, похоже, ещё и глуповатые «старые большевики», — проворчал я. — Скольких ещё и скольких безукоризненно честных и порядочных они завели в большевистское болото.
Моня поинтересовался:
— Тамара Александровна уже догадывается, что даже старый большевик без всех перечисленных медицинских диагнозов не заманил бы нас в такое болото?
— Да, Вася, что она думает о нас троих? — спросил и я.
— Со мной Тамара — не тот боец, что на партийных собраниях. Со мной она очень мягкий и тактичный человек, но…— Вася замялся.
— А вот мы — не очень тактичные люди, — бесцеремонно заявил Моня. — Что там после «но» у тебя застряло?
— Но она понимает, что мы играем. А вот что это за игра…
— Не торопись нас разоблачать, — попросил я.
 Чуть подумав, насколько это будет тактично по отношению к Тамаре Александровне, Вася всё-таки поделился с нами интересной информацией:
— Оказывается, в своё время товарищ Хилых пытался приударить за Тамарой. И очень настойчиво пытался. Её решительного отказа не простил. Недавно Тамара узнала от кого-то из симпатизирующих ей членов партии, что товарищ Хилых тщательно готовит донос на неё. Якобы, глубокую яму роет она под товарища Скалина. А ведь это заведомая ложь. Подковёрными делами в партии Тамара категорически отказывается заниматься.
Так вот как товарищ Хилых попытается восстановить свой авторитет в партии — надуманным доносом на Тамару Александровну. С этого момента все ограничения на умышленное причинение товарищу Хилых крупных неприятностей были нами сняты. «Бей врага его же оружием!» — под таким лозунгом будут причиняться эти неприятности. И они должны будут причинены товарищу Хилых ещё до того, как он успеет напакостить Тамаре Александровне Томиной.

…Идеологический провал товарища Яркина быстро обернулся ещё одним кадровым решением. Оно было точно таким же, как решение вопроса о военном руководстве в партии: «Нам такие слабаки и в идеологии не нужны…»  Под бурные одобрительные аплодисменты товарищ Скалин и это важнейшее направление взял на себя.
   Но основным вопросом этого собрания было обсуждение оборонной доктрины НПБУ в случае её прихода к власти.
Присутствовали и мы с Васей, а Моня в это время готовил очередную передачу «Эхо 17-го».
Выступили все, кто хотел высказаться по этому вопросу, но председатель НПБУ итогов дискуссии не подводил необычно долго. Пауза затянулась, и товарищ Букин заискивающе спросил:
— Товарищ Скалин, а как, по-вашему, должна выглядеть оборонная доктрина НПБУ?
И тут не сразу ответил товарищ Скалин. Походил по кабинету, подымил «Примой» и только потом жёстко сказал:
— Наша оборонная доктрина никак не будет выглядеть. Это не девица-красавица, которая должна заботиться о том, как она выглядит в глазах окружающих. Мы никогда больше не будем возвращаться к этому вопросу. Оборонная доктрина — это глупость. И мы не станем её совершать. Мы никогда не будем обнародовать, в каких случаях мы применим ядерное оружие. Мы применим его там и тогда, где и когда посчитаем нужным. И применим первыми. И применим не для испуга, не для демонстрации силы, а для полного уничтожения врага.
— Давно не стучал наш российский сапог по чистеньким их тротуарам, — сделал товарищ Хилых очень художественный по форме, но не удачный по содержанию комплимент резолюции товарища Скалина. Какие уж там чистенькие тротуары после мегатонных боеголовок.
 В это время секретарь позволила себе прервать ход собрания, чтобы удивлённо доложить о чрезвычайном пока что для партии событии:
— Товарищ Скалин, а к вам ходоки пришли.
Это были первые ходоки к руководителю НПБУ за всё время существования партии. Само это легендарное слово заставило всех присутствующих улыбнуться и как-то подтянуться.
— И откуда эти товарищи? — как ни старался товарищ Скалин и в этот раз скрыть свои чувства, но тут было заметно, что и он очень удивлён и обрадован.
— Из Горного Бадахшана.
Решением товарища Скалина применить ядерное оружие первыми обсуждение оборонной доктрины, по сути, было закончено, и можно было не оттягивать исторический момент.
О Горном Бадахшане лучше всех из присутствующих знал я. И прежде, чем ходоков впустили в кабинет, мне пришлось быстро набросать для товарища Скалина небольшую шпаргалку с информацией об этом, у чёрта на куличках расположенном, крае.
Председатель НПБУ встал со своей табуретки и подошёл к двери, чтобы лично встретить гостей.
Два ходока зашли в кабинет. На обоих были шаровары, национальные халаты и тюбетейки.
И они были смущены, да и товарищ Скалин не чувствовал себя так уверенно, как обычно. Такой приём был для него дебютом. И ладно бы ходоки были с московского завода «Серп и молот» или даже с Н-ского порохового, а то из такой Тмутаракани, название которой надо ещё запомнить и правильно выговорить. Хорошо ещё, что товарищи по-русски говорят свободно, как проинформировала нас секретарь.
Но вначале ходоки из Горного Бадахшана, стоя у дверей, и прикладывая сложенные ладони к лицам и груди, довольно долго выражали своё почтение хозяину кабинета то на своём родном языке, то на русском, и только потом представились:
— Сайфулло Исмаилов.
— Бекназар Назаршоев.
— Проходите, товарищи, садитесь, — радушно предложил руководитель НПБУ. 
После того, как гостям были представлены все присутствующие в кабинете, его хозяин попросил:
—Рассказывайте, товарищи, что и как там у вас…— товарищ Скалин быстро заглянул в мою шпаргалку, — … у вас в Горном Бадахшане. Оказывается, идеи Народной партии с большевистским уклоном даже до ваших отдалённых краёв доходят.
Товарищ Исмаилов на хорошем русском языке подтвердил:
— Как только у нас услышали голос «Эха 17-го», так сразу идеи Народной партии с большевистским уклоном нашли самый горячий и широкий отклик у дехкан Горного Бадахшана.
Товарищ Назаршоев тут же добавил:
— Раньше у нас на весь Горный Бадахшан был всего один, случайно попавший к нам, экземпляр «Большевистского пламени». Поэтому идеи НПБУ были известны очень немногим, да и то через десятые руки. А вот теперь дехкане даже на самых отдалённых джайляу прекрасно знают, что эту партию создали и уверенно ведёте к победе именно вы, товарищ Скалин.
Товарищ Скалин не без укора посмотрел на меня: в моей шпаргалке не было разъяснений — кто такие дехкане и что такое джайляу. Но можно было и так предположить, что дехкане — это не сталевары, а, стало быть, джайляу — не металлургические комбинаты, но лучше вовсе не касаться всех тайн Горного Бадахшана.
— Какие политические настроения преобладают в…— товарищ Скалин снова заглянул в шпаргалку, —… в Горном Бадахшане после распада СССР?
Товарищ Исмаилов доложил:
— Возвращение Горного Бадахшана в состав СССР, направляющей силой которого будет Народная партия с большевистским уклоном — вот преобладающее политическое настроение у нас, товарищи, после начала передач «Эхо 17-го».
— И чтобы при этом Народной партией с большевистским уклоном бессменно руководили лично вы, товарищ Скалин, да продлит всемогущий Аллах ваши годы! — добавил национального колорита в свои слова товарищ Назаршоев.
Тут руководителю НПБУ, чтобы скрыть свои чувства, пришлось снова встать с табуретки, закурить и какое-то время неспешно походить по кабинету.
После такой успокаивающей прогулки товарищ Скалин спросил:
— А эти настроения в Горном Бадахшане распространяются на весь…— он заглянул в мою шпаргалку, — …на весь Таджикистан?
— Увы, товарищ Скалин, центральные власти Таджикистана не поддерживают народных настроений в Горном Бадахшане, — с грустью доложил товарищ Исмаилов.
Товарищ Назаршоев добавил:
— В Душанбе крепко держатся за свою власть и уже никогда и ни с кем не поделятся ею. Даже с возрождённым СССР под руководством Народной партии с большевистским уклоном.
Снова неспешная прогулка по кабинету с мундштуком в руке, и спокойным, уверенным тоном высказанное решение:
— Я думаю, присутствующие здесь товарищи поддержат моё предложение. Как только Народная партия с большевистским уклоном придёт к власти, и будет возрождён СССР, мы проведём такую рокировку: это Таджикистан станет частью Горного Бадахшана, а не наоборот. И столицей новой республики будет не Душанбе, а…— товарищ Скалин заглянул в шпаргалку — …а нынешний административный центр Горного Бадахшана, город Хорог.
Предложение товарища Скалина все участники собрания встретили одобрительным смехом и бурными аплодисментами, а ходоков охватило такое ликование, что какое-то время они, забывшись, горячо комментировали услышанное только на родном языке. А потом и на русском не сомневались: когда о решении товарища Скалина узнают в Горном Бадахшане, к этому ликованию дружно присоединятся и дехкане на самых отдалённых джайляу.
После товарища Скалина выразить свои симпатии ходокам, а в их лице и всему народу Горного Бадахшана представилась возможность многим участникам собрания. Уверенно прогнозировался расцвет новой союзной республики в составе СССР и бурный рост Хорога.
— А Душанбе со временем превратится в самый захудалый аул, — предрекал товарищ Хилых жалкое будущее нынешней столице Таджикистана.
Вот тут без всякой натяжки можно было сказать: встреча прошла в исключительно дружеской обстановке и в духе полного взаимопонимания.
При расставании ходоки пошептались между собой, и товарищ Исмаилов обратился к руководителю НПБУ:
— Дорогой товарищ Скалин, у нас к вам огромная просьба. В Горном Бадахшане есть много очень высоких вершин. Вы не будете возражать, если наш благодарный народ назовёт одну из них именем вождя НПБУ — пик Скалина.
Вождём руководителя НПБУ назвали впервые.
И опять товарищу Скалину в борьбе с непростыми чувствами понадобилось какое-то время подымить «Примой» в прогулке по кабинету, прежде чем ответить ходокам.
— Я благодарен народу Горного Бадахшана за такую инициативу, но рано нам, товарищи, думать о таких вещах, рано. Вот когда окончательно возьмём власть в свои руки…
Пусть и отложенное на время, но народ Горного Бадахшана получил разрешение присвоить одной из вершин Памира имя вождя НПБУ. Ходоки пышно, по-восточному, поблагодарили товарища Скалина.
Товарищ Скалин, прощаясь с ходоками, ограничился самыми тёплыми словами и дружескими рукопожатиями, а вот товарищи Букин и Хилых, по очереди широко раскинув руки, напросились на взаимные поцелуи.
После того, как ходоки ушли, товарищ Скалин заметил:
— Как хорошо работает товарищ Рабинович. Даже на самых отдалённых… как их?
— Джайляу, — подсказываю я.
— Даже на самых отдалённых джайляу «Эхо 17-го» с увлечением слушают… как называются труженики, которые работают на джайляу?
— Дехкане, товарищ Скалин.
Все присутствующие в кабинете тоже высоко оценили работу товарища Рабиновича.
Прощаясь со мной, товарищ Скалин попросил:
— Вы мне подготовьте более подробный материал о Горном Бадахшане…— и после некоторой паузы добавил: — И поинтересуйтесь, какие там самые высокие горные пики.

Потом, на совещании нашей тройки я передал Моне благодарность верхушки НПБУ за его плодотворную работу. Ещё раз напомнили сами себе, что дехкане Горного Бадахшана не будут единственными ходоками к товарищу Скалину.
 — А какими у них получились поцелуи с замами товарища Скалина? — с интересом переспросил Моня. — Получилось по-коммунистически?
— Не получилось, — должен был признать Вася.
Я объяснил эту неудачу:
— Товарищи Букин и Хилых тут не виноваты. Это ходоки уворачивались от попыток замов товарища Скалина поцеловать их по-коммунистически — взасос. Надо будет сделать им замечание — впредь не уворачиваться.
Подводя итог визиту ходоков с Горного Бадахшана, мы не скромничали: неплохо поработали на культ личности товарища Скалина. Вот он уже и вождём назван.

… Перешли к «Разному». Этот раздел, как правило, обещал развеять скуку, если таковая рождалась при обсуждении предыдущих серьёзных теоретических и практических вопросов.
На этом собрании разгонять скуку начал лично товарищ Скалин:
— Как вы знаете, недавно нами был учреждён специальный орган для приёма сигналов от наших бдительных товарищей. Вот и на меня, оказывается, поступил сигнал.  Анонимный сигнал.
Сказал он это без всяких эмоций, но присутствующие напряглись: не будет ли прямо сейчас начато расследование — кто же это посмел?
После красивой паузы товарищ Скалин раскрыл содержание сигнала:
— Много курю, не берегу своё здоровье.
Ну, если и такой подхалимский сигнал в Стуковую — анонимный, то других и быть не может.
 Содержание сигнала сразу сняло напряжение с присутствующих, и они позволили себе говорить о том-о сём.
… Кто-то из присутствующих спросил:
— Говорят, наша разведчица на какой-то торжественной встрече ветеранов подралась с кем-то?
Товарищ Скалин дал знак мне, и я доложил:
— Да, товарищи. С одной из ветеранок-связисток.
— И чем закончилась драка?
— Драка закончилась полной физической победой нашей ветеранки. А в милицейском участке, куда доставили обеих, физическая победа была дополнена и моральной.
— Героические мемуары нашей разведчицы показались милиции более убедительными, чем у связистки? — ухмыльнулся товарищ Букин.
Я подтвердил:
— Именно так. После разбирательства нашу героиню с почётом провожал сам начальник участка, поручив довезти её до дома на милицейской машине. А связистку не только пристыдили, но и пригрозили завести на неё административное дело.
— Не переметнётся такой ценный кадр от нас? — беспокоился товарищ Хилых.
— Пока таких настроений у товарища Градобоевой не наблюдается. Но, по-моему, следовало бы несколько увеличить её гонорары за каждое выступление, — порекомендовал я.
— И отдельно доплачивать за каждую драку! — поднял вверх указательный палец товарищ Скалин, вызвав этим предложением бурное веселье у всех присутствующих.
А Моня, завершая «Разное», рассказал о некоторых интересных звонках и письмах радиослушателей в адрес передачи «Эхо 17-го».
—…Ещё пример: капитан траулера «Антрацит» спрашивает: может ли его экипаж ходатайствовать перед соответствующими инстанциями о присвоении судну вашего, товарищ Скалин, имени? А от многих будущих родителей стали поступать такие вопросы: станете ли вы возражать, если они будут давать имена своим детям, беря за основу ваше имя и фамилию?
— И какие, товарищ Рабинович, имена получаются в результате такого творчества радиослушателей? — встав со своей табуретки, закурив и начав неспешное хождение по своему кабинету, спросил товарищ Скалин.
Готовый к такому вопросу Моня молча протянул руководителю НПБУ лист бумаги.
Товарищ Скалин, оценив выписанные туда имена, сказал:
— Власк и Власка, пожалуй, неплохие конструкции. Как вы считаете, товарищи?
— Очень симпатичные имена, — начались их оценки присутствующими в кабинете товарищами.
— Есть в них что-то ласкающее слух, что-то от доброй сказки.
— Лучше, пожалуй, и не придумаешь.
Власк и Власка понравились всем.
Ещё раз пробежав глазами лист с именами, товарищ Скалин едва заметно поморщился:
— А как вам, например, Скавладий?  По-моему, оно режет слух.
И все присутствующие дружно забраковали Скавладия. В тех же сказках персонаж с таким именем, какой-нибудь злодей, может только отравлять жизнь добродушным Власку и Власке.
Каких-либо рекомендаций Моне — надо ли поощрять возникшее у народа желание как-то породниться с его именем, или время для этого ещё не пришло, товарищ Скалин давать не стал. Он лишь вежливо попросил:
  — Если не возражаете, товарищ Рабинович, я оставлю у себя этот листок. Что ни говори — народное творчество.
Уже собирались расходиться, когда секретарь доложила:
— Товарищ Скалин, вас просит принять его кинорежиссёр Млынский.
Руководитель НПБУ был очень удивлён:
— Кинорежиссёр? Что ему надо?
— Мне он этого не говорит, — обиженно ответила секретарь.
И опять из всей собравшейся в кабинете товарища Скалина верхушки НПБУ хоть что-то о только ещё начинающем свою карьеру, но очень талантливом молодом режиссёре Млынском знал только я. Коротко поделился своими знаниями.
 Дав распоряжение секретарю пригласить гостя, хозяин кабинета обратился ко всем присутствующим:
— Я попрошу вас остаться, товарищи.  Вместе оценим намерения этого кинорежиссёра.
Все в кабинете приободрились, подтянулись: Народной партией с большевистским уклоном и её руководителем впервые заинтересовалось важнейшее для большевиков искусство — кино.
Режиссёра встретили дружелюбными улыбками и пригласили сесть за стол.
Лукавить, приближая себя к НПБУ больше, чем это было на самом деле, он не стал.
…— Из передач «Эхо 17-го» я хорошо знаком с политическими установками вашей партии, но не могу сказать, что уже сейчас целиком и полностью поддерживаю их. Однако, как любой здравомыслящий человек, вижу, что будущее — за ней. Вижу и роль товарища Скалина в этом будущем. Уверен, что не я один в нашей профессиональной гильдии обладаю такой зоркостью. Но уж коли именно я первым пришёл к вам с этой просьбой, то прошу сделать её приоритетной для вашей партии в том, что касается киноискусства.
Товарищу Скалину потребовалось некоторое время, чтобы, закурив и походив по кабинету, приглядеться к режиссёру. Поэтому естественный в этой ситуации вопрос задал товарищ Букин:
— Так с какой всё-таки конкретной просьбой пришли вы к нам, господин Млынский? Что за фильм вы задумали?
— Я прошу вашего разрешения приступить к созданию художественного фильма, главными героями которого будут Народная партия с большевистским уклоном и лично товарищ Скалин.
 После такой творческой заявки все присутствующие ещё больше приосанились и смотрели на господина Млынского со всё возрастающим интересом и уважением.
Товарищ Хилых сразу возглавил защиту НПБУ и лично товарища Скалина от возможной кинохалтуры:
— Надеемся, господин Млынский, это будет не какой-нибудь фильм-скороспелка с грошовой художественной ценностью?
— Ну что вы. Это будет полнометражный и, скорее всего, двухсерийный фильм. Не буду скрывать: есть у меня и высочайшая художественная планка, на которую я буду равняться. И как только я скажу, как будет называться задуманный мной фильм, вы тут же догадаетесь, что же это за художественная планка.
Господин Млынский сделал точную по времени паузу, прежде чем сказать:
— Название моего фильма — «Скалин в сентябре».
Разумеется, все присутствующие, кто вполголоса, а кто и громко, тут же припомнили, что же это за высочайшая художественная планка в киноискусстве, на которую дерзнул равняться молодой кинорежиссёр. Этой планкой для него стала самая почитаемая каждым большевиком киноикона.
Даже волнение, связанное с прибытием к нему первых ходоков из Горного Бадахшана, товарищ Скалин смог скрыть лучше, чем возникшее у него сейчас. От неожиданности руководитель НПБУ даже остановился в своей прогулке по кабинету — не ослышался ли он?
Первый заместитель руководителя НПБУ товарищ Букин спросил у кинорежиссёра с некоторой подозрительностью:
— А почему — в сентябре? Откуда у вас такая уверенность, что решающие события для нашей партии и лично товарища Скалина произойдут именно в сентябре?
— Не хочу строить из себя большого знатока планов вашей партии, но ведь многие сведущие в политике люди утверждают, что НПБУ придёт к власти именно в сентябре. И среди обычных граждан, которые слушают «Эхо 17-го», преобладает такое же мнение.  А кто сейчас не слушает «Эхо 17-го».
После прогулки по кабинету руководитель НПБУ обратился к режиссёру:
— Господин Млынский, товарищ Скалин не может гарантировать, что вам не придётся исправлять название своего фильма.
Ура! Есть! Ура! Наша работа по взращиванию культа личности руководителя НПБУ приносит всё новые плоды — товарищ Скалин впервые сказал о себе в третьем лице. К чему и обязывает культ личности вождя большевиков, если он уже принимает этот культ как должное.
После непродолжительной дискуссии решили считать предлагаемое режиссёром название его будущей картины рабочим, и он продолжил говорить о своей задумке:
— Фильм, который взят мной в качестве высокого примера, был создан только через двадцать лет после описываемых в нём событий. А к созданию своего фильма я хочу приступить прямо сейчас. Чтобы будущие историки не упрекали меня в каких-то ошибках.
Вот и тут товарищ Хилых первым предостерег режиссёра от самой главной, самой непростительной его возможной ошибки:
— А кто будет играть товарища Скалина?
— Пока я и мои единомышленники работаем над сценарием. А когда мы объявим о начале съёмок, от желающих сняться в роли создателя и руководителя НПБУ не будет отбоя даже среди самых капризных кинозвёзд. Будет среди кого выбирать.
Товарищ Скалин предложил присутствующим посоветоваться между собой и решить, каким должно быть отношении партии к задумке режиссёра. А сам отошёл в дальний угол своего кабинета.
Все присутствующие горячо приветствовали замысел господина Млынского. Основное партийное требование к режиссёру — выбранный им актёр должен быть утверждён на главную роль в фильме с рабочим названием «Скалин в сентябре» на специальном заседании президиума НПБУ.
Товарищ Скалин, выйдя из угла кабинета, подчёркнуто кротко попросил:
— Господин Млынский, когда вы подберёте нужного актёра, то покажите его, пожалуйста, не только нашему президиуму, но и мне. Пусть и у меня будет право если не решающего голоса, то хотя бы совещательного.
Давненько не звучало в этом кабинете таких искренних аплодисментов, давненько лица присутствующих не светились такими улыбками.
Просьба господина Млынского о его приоритете в создании фильма о грядущем в сентябре историческом событии была удовлетворена.

Когда втроём уходили с собрания, Вася спросил у Мони:
— Неужели народ действительно уже просит переименовывать корабли в честь товарища Скалина и сочиняет для своих детей такие имена — Власк, Власка, Скавладий?
Моня хмыкнул:
— Если бы мы ждали от народа настоящих ходоков и настоящих радиослушателей с такими предложениями… История показывает, что народу требуется немало времени, чтобы состряпать для кого-нибудь хорошенький культ личности. Наш народ и тут ленив. Вот и приходится за него отдуваться, всякую хрень сочинять.
— Народ, Моня, никогда не забудет твоих творческих мук ради него, и когда-нибудь станет называть своих детей именами, скроенными из твоего светлого имени и фамилии, — торжественно провозгласил я.
— Рамон, например, — тут же дал подсказку народу Вася. — По-моему, и звучит имя хорошо, и ничем не скомпрометировано.
Я напомнил:
— А терпеть в сочинение всякой хрени тебе, Моня, как ты понимаешь, придётся до сентября.
Вася заметил:
— Да, пока эта наша кинематографическая идея с сентябрём протестов у товарища Скалина не вызвала. А ведь почти с революционной убеждённостью навязываем: «в августе будет рано, а в октябре — поздно». Но смирится ли он в конечном итоге с таким навязыванием?
— «Попытка — не пытка» — как говаривал самый известный большевик своего времени самому известному писателю того же времени в присутствии самого известного специалиста по пыткам всё того же времени. Эпохальный фильм будет называться «Скалин в сентябре», ходоки к руководителю НПБУ и радиопередача «Эхо 17-го» тоже поработают на сентябрь, сарафанное радио в стороне не останется — так что, будьте добры, товарищи большевики, намечать свой приход к власти на сентябрь.  Мы назначили окончание нашего святого дела на сентябрь и не позволим его затягивать.
— Тогда нашему кинорежиссёру Млынскому надо настоятельно порекомендовать, чтобы он не поддавался ни на какие просьбы президиума и даже самого товарища Скалина изменить название своего фильма, — справедливо считал Вася.
— Не порекомендовать, а приказать, — поправил друга Моня. — Чтобы не поддавался вплоть до ультиматума: или он снимает фильм с таким названием, или пусть товарищ Скалин ждёт киношедевр о себе лет двадцать.
Итак, предполагаемый переход власти к Народной партии с большевистским уклоном и, стало быть, связанное с этим окончание нашего святого дела были назначены нами на сентябрь.

… В этот раз мы трое удостоены приглашения на встречу с руководителем НПБУ, на которой не будет даже его заместителей.
Предлагаю друзьям, как вести себя на этой встрече:
— Без пресмыкания — мы уже далеко не последние люди в НПБУ. Но и без иронических штучек-дрючек. Ирония — это такая тонкая игра, которая допустима только с людьми, про которых точно знаешь, что они её понимают и принимают.
Моня уточнил:
— Про которых точно знаешь, что они понимают и принимают именно твою иронию.
И Вася добавил:
— Точно: иронизируют все по-разному, тут нужен опыт общения, чтобы правильно понимать её.
Подвожу итог этим рассуждениям:
— Кто его знает, как с этим у нас с товарищем Скалиным получится. Тут с неудачной иронией и погореть можно. Поэтому пока в нашем общении с ним обойдёмся только серьёзностью. Пусть даже туповатая, но серьёзность никогда не подведёт.
Руководитель НПБУ принял нас любезно, но улыбок не расточал. Предложил нам сесть, а сам неторопливо вставил сигарету «Прима» в мундштук, закурил, сделал несколько шагов по своему кабинету, а потом вдруг спросил:
— Насколько я знаю, вы все трое не курите?
Что это за психологический трюк такой — начинать важный разговор таким неожиданным вопросом? Это каким-то образом поможет товарищу Скалину лучше понять, познать нас — по нашему отношению к вопросу, по ответу на него? Тут лучше будет не рассусоливать.
— Да, товарищ Скалин, — ответил я за всех. — Кто бросил, а кто и не начинал.
— Какие вы молодцы. А вот у меня никак не получается бросить. И это притом, что, видите, какую дрянь курю. 
О текущих партийных делах товарищ Скалин рассказал коротко, суховато. А вот в благодарности за наше предложение учредить в НПБУ Стуковую чувствовались настоящие эмоции:
…— И не будем стесняться исконно наших слов. Пусть это и неофициальный орган, но его наличие в партии побуждает к соответствующим поступкам даже самых робких наших товарищей.
Товарищ Скалин взял со стола лист бумаги со справкой по этой теме:
— С начала открытия в Стуковую поступило триста семьдесят девять сигналов. Двести девяносто пять из них — от давнего, заслуженного члена партии товарища Миколенковой. Все — с разоблачением затаившихся в партии классовых врагов. Правда, среди них много повторных сигналов на одного и того же человека.
Ага, значит не все сигналы в Стуковую анонимные. Или всё-таки все, кроме сигналов товарища Миколенковой?  Но товарищ Миколенкова, судя по всему, — феномен, а феноменам позволительно совершать поступки, граничащие с психическими расстройствами. А то и переходящие эти границы.
Последовавшее за этим молчание товарища Скалина как бы подталкивало нас высказаться о такой плодовитости заслуженного члена партии.
— И как же обосновывает свои сигналы товарищ Миколенкова? — спрашиваю я.
—  Все свои сигналы товарищ Миколенкова обосновывает одинаково — «по глазам вижу», — как-то равнодушно ответил товарищ Скалин.
Напрашивался, ох, как напрашивался комментарий к такому ударному стуку товарища Миколенковой: вот она — легендарная большевистская зоркость, вот она — всегдашняя классовая настороженность. Но как тут будет устоять от придания этим комментариям иронического звучания.  А с употреблением таких интонаций в общении с руководителем НПБУ мы решили не рисковать. Придётся наступить на горло собственной песне.
Товарищ Скалин понимал, что иронические замечания могут напрашиваться.
— Кто-то может заметить, что не очень убедительно аргументирует свои сигналы товарищ Миколенкова. Но у большевиков всегда была хорошая традиция: в этом деле лучше перебдеть, чем недобдеть. Пусть товарищ Миколенкова и впредь опирается на эту традицию.
       Товарищ Скалин, покуривая, вновь стал прохаживаться по кабинету. Мы начинали понимать, что приглашены им для обсуждения, возможно, даже  более важного сигнала в Стуковую, чем все 295 доносов товарища Миколенковой.
…И вот — то главное, ради чего была устроена эта встреча:
— В партии создаётся фракция, товарищи. И знаете, кто её создаёт?
Ещё бы нам не знать. Ведь один из 379 сигналов в Стуковую — наш, анонимный. Это мы доносили в Стуковую об этих намерениях. Анонимный, но с такими убедительными доказательствами, щедро украшенными такими художественными подробностями, что до адресата такой донос молнией должен был долететь. Не забыли указать, что герой доноса будет пытаться перевести внимание председателя НПБУ на кого-нибудь другого.
Молчим, дожидаемся, пока товарищ Скалин сам скажет, что же ему доложили из Стуковой.
— Фракцию создаёт Хилых. Пока он это делает скрытно, воровски. Шайка, которую он намерен обособить от партии, будет называться НПБУ(б) — Народная партия с большевистским уклоном, боевая. Ему, видите ли, претит наш нынешний упор на радиопропаганду и отсутствие должной боевитости.
И снова молчаливая прогулка перед продолжением речи.
— Ишь, вояка нашёлся. Историю не знает. Большевики никому не позволяли создавать фракции в своих рядах, даже если ты готов первым на баррикады лезть.
Даже сейчас, говоря о тягчайшем для большевиков преступлении — создании в рядах партии фракции — даже сейчас товарищ Скалин не позволял себе повышать голоса. Разве что  сделал рукой несколько как бы указующих на кого-то резких жестов.
Нам пора было как-то откликнуться на сказанное товарищем Скалиным. Отклики на такой случай были заготовлены.
— С огнём играет товарищ Хилых, — сердито сказал Моня.
— Да, подзабыл он об отношении большевиков к фракционной борьбе, — добавил Вася.
— Значит, надо напомнить товарищу Хилых об этом, — как можно более угрожающим тоном сказал я.
Разбор тревожного сигнала из Стуковой завершился обращённым к нам вопросом:
— Что будем делать с ним?
Уже то, что этот вопрос был поставлен именно перед нами, ещё раз подтверждал такой уровень доверия к нам товарища Скалина, каким на этот момент едва ли пользовался ещё кто-нибудь в НПБУ. Стоит ли нам торопиться советовать вождю партии, что же делать ему с якобы проштрафившимся заместителем, или лучше подождать, пока товарищ Скалин сам это скажет? Скорее всего, как мы предполагали, предстоит не просто гнать товарища Хилых из партии, а гнать с превеликим позором. А нам будет поручено художественное оформление этого изгнания, с привлечением подходящих цитат из классики, посрамляющей всякого рода предателей. Эта художественная часть грядущей процедуры изгнания товарища Хилых из НПБУ уже вчерне была даже набросана нами. Её заключительным элементом станет символический пендаль, который будет поручено исполнить какому-нибудь другому партийному штрафнику. Например, товарищу Дыбину.
Товарищ Скалин терпеливо ждал нашего ответа, и я, от имени нашей троицы, заявляю:
— Его надо наказать самым решительным образом. Нечего с ним канителиться!
В этот раз товарищ Скалин, покуривая и прохаживаясь по кабинету, молчал не меньше двух минут. Потом, подойдя к нам вплотную и поочерёдно внимательно посмотрев на каждого из нас, сказал:
— Значит, вы все тоже считаете, что его следует ликвидировать?
Как долго мы будем оглушены этим вопросом?  «Нечего с ним канителиться» — это и в самом худшем для товарища Хилых варианте мы понимали так, что пендаль будет не символическим.
Но долго в растерянности пребывать было нельзя.
— Как решит партия… — Васе ничего лучшего в этом цейтноте не пришло в голову.
— Партия в лице товарища Скалина, — тут же поправил его Моня. —  Разве такие вопросы решаются многоголосой говорильней?
Не перебрал ли Моня с подхалимством? Вот и товарищ Скалин какое-то время внимательно смотрел на него, но потом твёрдо сказал:
— Правильное замечание, товарищ Рабинович. И товарищ Скалин решил именно так: в интересах партии надо ликвидировать Хилых.
Что же нам делать? Не настолько виноват перед нами и Тамарой Александровной товарищ Хилых, чтобы из-за нашего сигнала его убили. До конца своих жизней нам придётся только тем и заниматься, что горько каяться за такой тяжкий грех. А потом каждому из нас и ТАМ вломят за этот грех по полной программе.
А вдруг товарищ Скалин, по очереди приглашая на такой разговор близких к нему членов партии, прощупывает — кому поручить это грязное дело, и сегодня — наша очередь? Тогда надо сейчас же напрочь исключить любые другие варианты. Надо сию же минуту самим вызваться ликвидировать товарища Хилых, а там появится время что-нибудь придумать.
— Разумеется, товарищ Скалин, каждый из нас готов выполнить любое ваше поручение, — встав по стойке «Смирно!», доложил я.
Небольшая пауза и вопрос ко всем нам:
— Как вы сами считаете, а у кого из вас это получится лучше?
 Мы с Моней, не сговариваясь, скосили глаза на Васю. Наш друг воспринял такую рекомендацию героически, без всяких попыток опротестовать её.
 Товарищ Скалин, поговорив со всеми нами ещё какое-то время о том-о сём, отпустил несколько любезностей мне и Моне, вежливо попрощался с ним и мной, и негромко сказал:
     — А вас, товарищ Василий, я попрошу остаться.

…И вот Вася вернулся с аудиенции у товарища Скалина.
Сидим, молчим. Да, получено железное доказательство веры в нас руководителя НПБУ, а товарищ Василий действительно становится его фаворитом. Но как нам теперь быть с полученным Васей заказом?
Моня стремится принизить драматизм положения, в котором мы оказались:
— Колись, мокрушник, какие ценные указания получил?
Васе нелегко отвечать в таком же стиле:
— Товарищ Скалин считает, что пока Хилых не должен догадываться, что разоблачён. Чтобы не сбежал и не укрылся где-нибудь. Поэтому никакого к нему повышенного внимания не будет — ни исключения из партии, ни выговоров, ни даже замечаний. Особое внимание товарищ Скалин обратил на то, чтобы при ликвидации Хилых не осталось никаких следов. У НПБУ — такая программа, что власть и без того уже пристально приглядывается и принюхивается к ней. Попросил меня подготовить план и представить ему. Так что мне не до шуток.
А я поддерживаю настроение Мони:
— Ну и как, у тебя уже есть план ликвидации товарища Хилых? Не наследишь за собой повсюду?
 Глядя на унылое лицо Васи, Моня заключает:
— Нет у него такого плана. Будет караулить товарища Хилых в подъезде и так нашумит, и наследит там, что сразу после его ликвидации за ним побегут все собаки и бдительные жильцы этого подъезда.
— А почему ты решил, что ликвидировать товарища Хилых я должен буду непременно в его подъезде? — сердился Вася.
— А потому, что у вас, большевичков, при ликвидациях — воображение медузы. Тёмная подворотня или подъезд с разбитой лампочкой, и всегда выбираете орудие пролетариата — молоток, топор, булыжник. А как ты без следов ликвидируешь человека топором и куда его тело денешь?
— «У вас, большевичков…» — обиделся Вася.
Я поправил Моню:
— Теперь уже выходит, что у нас. Да, надо признать, что у нас, большевичков, с творческим воображением при ликвидации наших политических противников — на уровне первобытных людей. Ищем, чем бы острым или тяжёлым по черепу ему тюкнуть. Надо исправляться. Надо выполнить указание товарища Скалина — предоставить ему на рассмотрение такой план ликвидации товарища Хилых, чтобы следов этого преступления ни одна ищейка не нашла.
 Мы с Моней тут же стали составлять такой план, обязав Васю не мешать нашему вдохновению, рта не раскрывать, и стать критиком плана только по окончанию нашей творческой работы.
Начал я:
— Как надёжнее всего не оставить следов ликвидации кого бы то ни было? Для этого правильнее всего совершить её как можно дальше от места жительства человека, подлежащего ликвидации. Вот и товарища Хилых товарищ Василий должен кокнуть не в его подъезде, и даже не в Москве, а ещё лучше — даже и не в России.
Даже Моня удивлённо поднимает брови, а Вася, стиснув зубы, с трудом сдерживается, чтобы не прокомментировать — как же это ему можно будет кокнуть товарища Хилых за пределами России?
А я уверенно продолжаю:
Партия замечает рабочее переутомление товарища Хилых, и предлагает ему отдохнуть за счёт партийной казны в Шарм-эль-Шейхе. Вскоре туда же отправляется товарищ Василий.
— Тоже за счёт партийной казны? — Моня уже начинает нашу с ним обычную игру. — Мог бы и сам раскошелиться на такую поездку.
— Товарищ Василий выполняет важное задание партии, — объяснил я и эти казённые траты. — В Шарм-эль-Шейхе он не должен попадаться на глаза товарищу Хилых.  И первым делом заканчивает там краткосрочные курсы дайверов.
— И теорию, и практику — на одни пятёрки, — Моня погрозил Васе пальцем.
Я рассуждаю дальше:
— Потом товарищ Василий приобретает всё необходимое снаряжение для подводного плавания…
— Пусть лучше стырит его где-нибудь, — потребовал Моня. — Нечего транжирить партийные деньги.
— А не попадётся на краже? — спрашиваю Моню, и тут же задаю вопрос Васе: —Сможешь без шума украсть в Шарм-эль-Шейхе снаряжение для подводного плавания? Но учти, в тех краях вору, пойманному на месте преступления, могут и отрубить шаловливые ручонки…
Вася поскрипывает зубами, но молчит.
— Ладно, Моня, пусть лучше покупает. Но только что-нибудь бэушное, ведь всего-то разок оно ему по-настоящему понадобится. Итак, товарищ Василий покупает бэушное снаряжение для подводного плавания, всегда держит его наготове и внимательно следит за режимом дня товарища Хилых. Выбирает момент, когда тот, придя из отеля на пляж, отплывает на приличное расстояние от берега. Добравшись туда же под водой, товарищ Василий разбрасывает вокруг него заранее приготовленную приманку…
Уже догадываясь о том, для чего послужит приманка, Моня и тут ищет самый экономный для партийной казны вариант:
— Лучше всего подойдут и дешевле всего обойдутся кишки недавно зарезанного барана. Товарищу Василию придётся с большевистской решительностью поторговаться на тамошнем базаре с продавцами баранины. Иначе эти пройдохи и за какие-то кишки без штанов его оставят.
Даже рискуя остаться без штанов на базаре Шарм-эль-Шейха, Вася пока молчит, и я продолжаю составление хитроумного плана ликвидации товарища Хилых:
— Щедро разбросав вокруг него кровавую приманку, товарищ Василий стрелой летит под водой к противоакульей сетке, огораживающей пляж. Заранее купленными и опять-таки бэушными кусачками, ножовкой и другими инструментами делает в ней такую дыру, сквозь которую сможет проплыть акула.
 Моня подсказывает:
— Дыра должна быть такая, через которую сможет проплыть даже самая крупная акула. От мелкой товарищ Хилых и отбиться сможет, вон он какой здоровый мужик.
— Вот-вот, — поддержал я наставление Мони. — Товарищ Василий должен будет энергично отгонять от той дыры всякую мелочь, и пропустить только такую акулу, которая сможет   проглотить товарища Хилых целиком. Вот тогда он точно не наследит, и товарищ Скалин убедится, что товарищ Василий — ликвидатор с творческой жилкой, а не туповатый подъездный громила.
— И товарищ Скалин будет поручать товарищу Василию самые ответственные ликвидационные дела, — бодро завершил план ликвидации товарища Хилых в Шарм-эль-Шейхе Моня.
Вася держался молодцом, и при обсуждении навязываемого ему плана не проронил ни слова. А всё накопленное к нему отношение вложил в интонацию своего вопроса:
— У Голливуда нахватались? 
— А что ты имеешь против Голливуда? — спрашиваю я.— Перефразируя известную поговорку, можно сказать, что все ликвидации хороши, кроме тупых и скучных. А тут такой сюжет. Попробуй потом отыщи ту акулу и предъяви её в качестве вещдока.
Моня безнадёжно махнул рукой:
—Нет, как товарища Василия не соблазняй заморскими пляжами, а действовать по-большевистски для него всё равно милей. Тогда видится мосфильмовский вариант ключевой сцены ликвидации: товарищ Василий, в надвинутой на глаза шляпе и с ломиком в рукаве, встречает товарища Хилых в тёмной подворотне и спрашивает: «У вас, товарищ, не найдётся последнего номера «Большевистского пламени»? Так хочется узнать настоящую правду-матку о современном положении в стране и мире».
Ладно, пошутили, расслабились, настал момент серьёзно обсудить возникшую проблему. Для начала признаю:
— Да, друзья, пожалуй, даже для Голливуда сочинённый нами план слишком уж голливудский.  Подумаем над более простым и реалистичным, который и Мосфильм бы не отверг.  Никто нас не подгоняет. Ведь товарищ Скалин тоже понимает, что ликвидация — работа творческая, требующая серьёзной подготовки. Порой такая работа длится годами.
Тут и Моня вытащил Васю с ломиком из подворотни:
— И товарищ Василий — не какая-нибудь дешёвая шестёрка, который по одному щелчку пальцами пахана должен бежать с какой-нибудь железякой мочить кого-то. Его план ликвидации товарища Хилых должен войти в историю большевиков как творческая работа, с которой будут брать пример ликвидаторы всех партий с большевистским уклоном.

   … В конце очередного собрания его ведущий товарищ Букин проинформировал собравшихся:
— Товарищи, наши юные друзья из 9 «б» обращаются к нам за советом, и очень правильно делают. Варвара, пожалуйста.
Как сплотила свой класс Варвара Печенегова! Пожалуй, и в этот раз он присутствовал на собрании большевиков в полном сборе.
Вожак 9 «б» говорила так восторженно, с такими горящими глазами, как говорят юнцы всех времён и народов о задуманном подвиге:
— Товарищи, мы хотим провести вот какую акцию. Всем классом неожиданно ворваться в магазин «секонд-хенд», облить там все вещи бензином и поджечь. Магазин мы уже подобрали.
Далее Варвара рассказала о подробностях предстоящей акции. Всех покупателей они сразу вытолкают из магазина взашей, а его работников попридержат внутри какое-то время уже во время пожара.
—…Пусть подкоптятся немного, — под дружное ржание одноклассников закончила Варвара свой анонс предстоящего подвига.
— А чем, Варвара, вы обосновываете необходимость такой… не будем скрывать, такой жёсткой акции? — вежливо спросил товарищ Букин.
— Мы обосновываем эту акцию тем, что граждане великой страны не должны ходить в обносках с плеча и задницы дяди Сэма. Даже в самые тяжёлые революционные и послереволюционные времена наши люди ходили в латанных-перелатанных…— Варвара заглянула в шпаргалку, —… портках, зипунах, армяках, но брезговали даже заглядывать в эти вонючие секонд-хенды.
Никто не стал указывать Варваре на её историческую ошибку: в упомянутые ею героические времена ношения латанных-перелатанных портков, зипунов, армяков и прочей ветхой одежонки дядя Сэм ещё не проник к нам со своими вонючими секонд-хендами. Так что народ долго донашивал то, что начал носить ещё до героических времён, и перед первыми большевиками не возникал вопрос об отношении к вонючим подаркам буржуев. А вот как сейчас, когда секонд-хенды появились на каждом углу, отнестись к задуманной 9 «б» акции? Верно ли её идеологическое обоснование?  Действительно ли позорно нынешним гражданам великой страны ходить в обносках с плеча и задницы дяди Сэма?
Мнение участников собрания было далеко не таким единодушным, как предполагал 9 «б». По смущённому виду некоторых членов НПБУ можно было догадаться, что в секонд-хенды они наведываются едва ли не чаще, чем в обычные магазины одежды. Но ведь до этого у партии и не было указаний на это счёт.
Товарищ Букин с опаской поглядывал на товарища Томину, и она не заставила себя ждать:
— Девятый «б» с такими акциями — это пресловутая обезьяна с гранатой. Варвара Печенегова доиграется. И сама загремит под суд, и весь 9 «б» за собой потащит.
Варвара не растерялась:
— Плох тот большевик, который не парился на нарах.
Дружный одобрительный гогот её одноклассников и поощрительные улыбки большинства членов президиума стали наградой юной большевичке.
И вот, как часто теперь бывало на партийных собраниях, наступил момент, когда члены президиума и все другие присутствующие стали всё чаще посматривать в сторону нас троих.  Зачастую как раз наше мнение становилось определяющим для вынесения какого-то окончательного решения.
Выступил я:
— Многие слушатели передачи «Эхо 17-го», симпатизирующие большевикам, — это пожилые сентиментальные люди. Поджог секонд-хенда с демонстративным придерживанием внутри помещения его сотрудников покажется им слишком радикальной мерой.
Хоть поджаривать людей не позволим.
В результате собрание решило: девятому «б» не возбраняется выйти на тропу войны с вонючим порождением дяди Сэма — секонд-хендами. Но не так радикально, как было задумано. Достаточно будет облить вещи в секонд-хенде краской и оставить там листовки с соответствующим содержанием. Содержание этих листовок было подготовлено партией тут же — «Нет вонючим обноскам дяди Сэма!».
Товарищ Томина и здесь не удержалась:
— Девятому «б» правильнее было бы не акции устрашения организовывать, а хотя бы ещё пару лет прятаться от всех политических баталий под мамкиными юбками. Да и потом не торопиться вылезать из-под них. А сначала оглядеться, чтобы сразу не получить по башке милицейской дубиной.
Грубовато, но справедливо. Однако мы трое не могли так открыто, как Тамара Александровна, загонять 9 «б» под мамкины юбки.
Глядя на выражение лица товарища Скалина, вслух рекомендацию товарища Томиной никто не поддержал, а 9 «б» недовольно загудел.
Товарищ Скалин на этом собрании так и не выступил, но после его окончания распорядился купить каждому юному большевику из 9 «б» по коробке шоколадных конфет.
               
…— А не пора ли, друзья мои, режиссёру Млынскому доказывать свои таланты? — задал я вопрос на очередных наших кухонных посиделках. — Не пора ли ему предъявить товарищу Скалину хоть что-нибудь из своих сценарных задумок?
Вася с Моней согласились, что пора, и Вася тут же предложил:
— И не что-нибудь, а рассказать товарищу Скалину об одной из самых ярких сцен с его участием.
Моня тут же добавил:
— А совершенно необходимым условием для такой сцены является смертельная опасность для товарища Скалина.
Приняли это условие и стали творить смертельную опасность для вождя НПБУ.
…Зачитываю то, что получилось в черновом варианте:
—  Товарищ Скалин и его фаворит, а по совместительству верный телохранитель товарищ Василий, уходят от погони. Почему и от кого они скрываются — пусть придумывает режиссёр Млынский. Думаю, ему это будет в охотку.
— В охотку, не в охотку, а лишнюю бутылку пива ему за это придётся поставить, — не сомневался Моня.
— И вот они, уже сильно уставшие, подбегают к набережной Москвы-реки, — продолжаю я. — Мосты далеко, реку придётся переплывать.
— Может быть, лучше, если они подбегут к берегу Яузы? — предложил Вася. — Меньше придётся переплывать.
Моня тут же забраковал это предложение:
— Да какая Яуза река? Привередливый зритель скажет, что её перепрыгнуть можно. Пусть помучаются на радость зрителям, пусть Москву-реку переплывают в самом широком месте.
— Правильно, — согласился я.— В кино драпать надо по-киношному, выбирая самые дурацкие пути. Продолжу, с вашего разрешения. И вот ныряют товарищ Скалин и товарищ Василий с гранитной набережной Москвы-реки, и размашистыми саженками плывут на другой берег.
— А если баттерфляем? — Моня не может удержаться от весёлой игры.
— Большевики баттерфляем не плавают, только нашими родными саженками, — веско возражаю я. — Плохо же ты, Моня, знаешь кинематограф нашей родины. Все его герои, уходящие от опасности вплавь, плывут только саженками. Разве бы, например, Чапай стал переплывать Урал буржуйским баттерфляем.
Моня вынужден был согласиться со мной:
— К тому же вместо товарища Скалина будет плыть актёр, а вот товарищу Василию самому придётся пыхтеть. Вася, ты можешь плавать баттерфляем?
— А почему это мне самому придётся пыхтеть? — картинно возмущается Вася. — Я тоже требую для роли товарища Василия звёздного актёра, и тоже, как товарищ Скалин, хочу участвовать в его выборе.
— А потому тебе, Васенька, самому придётся пыхтеть, — объясняет Моня, — что режиссёр Млынский так и не найдёт ни одной кинозвезды, которая вытянет труднейшую морально, психологически, да и физически роль товарища Василия. Поэтому тебе придётся играть самого себя. Это называется роль-камео. И товарищ Скалин сразу одобрит этот выбор режиссёра.
— Даже и не спорь, Вася! — грозно потребовал я. — Кто   лучше вождей большевиков разбирается в кинематографе? И хватит о кастинге, перейдём к драматическому содержанию этой сцены. Моня, накаляй обстановку!
Моня накаляет:
— Только товарищ Скалин и товарищ Василий отмахали саженками полсотни метров, как погоня за ними была уже у набережной. Началась стрельба. Товарищ Василий, показав преследователям неприличный жест, прикрывает своим большим телом товарища Скалина.
— А без неприличного жеста никак нельзя? — ехидничает Вася. — Да и цензура не пропустит.
— А кто будет главным цензором этого фильма? — тоже с ехидцей спрашиваю я. — Можно не сомневаться, что товарищ Скалин и откровенную матерщину своего фаворита и верного телохранителя пропустил бы в такой драматической сцене. Продолжай, Моня.
Моня продолжает:
— И вот пуля, предназначенная вождю НПБУ, попадает в товарища Василия.
— Отравленная? — нарочито обеспокоенно спрашивает Вася.
— Все отравленные уже прошли мимо, — успокаивает его Моня.
— И куда меня ранят? — продолжает ёрничать Вася.
— В пятку, когда ты безграмотно бултыхал ногами по воде. Знаешь, как это больно — в пятку. Дикого крика будет! — уверенно, как об эпизоде, который точно будет утвержден товарищем Скалиным, отвечает Моня, но тут же исправляется: — Да ладно тебе, Василий, хмуриться, шучу я шучу.  В голову она тебе попадёт. Но и тут тебе по киношным законам придётся выкрикивать что-нибудь. Что-нибудь в большевистском стиле. Например: «Врёшь, не возьмёшь!»
Продолжаю я:
— И вот, красиво, по-киношному накричавшись, обессиленный и обескровленный товарищ Василий хрипит: «Всё, тону. Бросьте меня, товарищ Скалин. Разве я так же ценен матери-истории, как вы. Плывите быстрей к тому берегу. Прошу посмертно принять меня в ряды Народной партии с большевистским уклоном».
— Дайте, гады, выплыть! — требует Вася.
— Да выплывешь ты, выплывешь.  Как же мы можем тебя утопить? — успокаивает его Моня. — Фильм ведь будет двухсерийный, тебе ещё как медному котелку придётся служить товарищу Скалину. Вот он и поможет тебе доплыть до другого берега, всё время приговаривая: «Ведь вы мне, товарищ Василий, роднее всех родных стали, как же я могу вас бросить. Вы только продолжайте хоть немного бултыхать ногами…»
— Но ведь в жизни ничего этого наверняка не будет? — совершенно справедливо заметил Вася.
— Ну и что? — я нисколько не был смущён этим замечанием. — Через годы все зрители фильма «Скалин в сентябре» были бы уверены, что так оно всё и происходило на самом деле. Как сейчас подавляющее большинство зрителей «Александра Невского» уверены, что в 1242 году так всё и было. А ведь вранья в этом односерийном фильме, пожалуй, не меньше, чем будет в двухсерийном «Скалин в сентябре». 
И всё-таки, поразмыслив, мы решили пока законсервировать сцену драпания товарищей Скалина и Василия вплавь через Москву-реку. Слишком уж она смелая. Примет ли её вождь НПБУ? Убедят ли его параллели с «Александром Невским»? Подождём. Пусть режиссёр Млынский предложит ему пока что-то другое.

И как-то раз я нашёл момент доложить председателю НПБУ о том, как идёт работа над фильмом «Скалин в Сентябре»:
— Режиссёр Млынский просит вас, товарищ Скалин, при удобном случае утвердить стилистику фильма.
— И как это утверждение должно происходить?
— Перед вами будет разыграна одна из сцен фильма — шпионская слежка за вами. 
— А кем она будет разыграна? Уже появился кандидат на исполнение роли товарища Скалина? — удивился вождь НПБУ.
— А в таком актёре, товарищ Скалин, пока нет необходимости. Это будет сцена, в которой будет подразумеваться, что вы с товарищем Василием только-только мастерски ушли от слежки, и два филера начинают упрекать в этом друг друга. В конце концов взаимные упрёки перерастают в драку. Режиссёру интересно, признаете ли вы художественной правдой и эту сцену, и эти персонажи. Разыграть её можно будет прямо у вас в кабинете.
Закурив и неторопливо походив какое-то время по кабинету, товарищ Скалин сказал:
— Хорошо, передайте Млынскому — пусть приводит сюда своих шпиков. Я не видел ещё ни одного революционного фильма, в котором их физиономии были бы художественной правдой. Одни дегенераты.
Да, строгим цензором будет товарищ Скалин. Едва ли он примет неуклюжую сцену своего бегства вплавь через Москву-реку.

…Вот и в этот раз, после окончания очередного заседания в кабинете товарища Скалина, он оставляет в нём для какого-то конфиденциального разговора своего фаворита, товарища Василия.
Оказавшегося потом снова в нашем кругу Васю мы с Моней не торопили с отчётом о том конфиденциальном разговоре. Сразу поняли, каким тяжёлым ударом стало для нашего друга его содержание.
…— Как всегда неторопливого вставил сигарету в мундштук, закурил, встал со своей табуретки, совершил традиционную прогулку по кабинету, и только потом сказал: «Поступил серьёзный сигнал на Томину. Очень серьёзный. Сигнал не анонимный. Как вы думаете — от кого?» От кого поступил этот сигнал мне было понятно, но такие знания до поры до времени лучше держать при себе. Поэтому я ответил так: «От товарища Миколенковой». Пыхнув сигаретой, товарищ Скалин сказал: «Да, товарищ Миколенкова продолжает оставаться недремлющим оком партии. После нашего с вами предыдущего разговора на эту тему, от неё в Стуковую поступило ещё тридцать восемь сигналов, семь из которых — повторные. Но ни одного из них нет на Томину». — «Тогда, возможно, донос на Томину поступил от Хилых», — как бы предположил я. Товарищ Скалин ещё несколько раз затянулся, а потом спокойно сказал: «Правильное предположение. Как вы обоснуете его поступок»? Пытаюсь обосновать: «Хилых, вероятно, всё-таки почувствовал, как затягивается петля на его шее, и решил перевести ваше внимание на другого». Товарищ Скалин ещё какое-то время молча прохаживался по кабинету с мундштуком в руке, и так, на ходу, как бы про себя, негромко сказал: «Ну а что, если всё-таки и её… Для перестраховки. Что, если и с товарищем Томиной произойдёт какой-нибудь несчастный случай… Очень несчастный…» И только потом остановился и внимательно посмотрел на меня. Ответным взглядом я попытался выразить обычную заготовку: «Слушаюсь и повинуюсь!», но в этот раз, чувствую, и взглядом у меня не получается этот бодрый рапорт, а сказать и вовсе ничего не могу. Онемел.
Не могу удержаться от подсказки — как следовало возразить товарищу Василию вошедшему в людоедский азарт вождю НПБУ:
— Тебе надо было сказать, что в отличии от Хилых, скрытого, затаившегося врага, товарищ Томина — открытый оппозиционер.  Поэтому она не так опасна. Ликвидация в НПБУ таких оппозиционеров на этапе подготовки к решительным действиям — это преждевременная акция.  Пусть ещё послужат в меру своих сил и способностей. А вот когда партия окончательно придёт к власти, вот тогда можно будет припомнить им все грешки.
Моня добавляет:
— Ликвидация открытых оппозиционеров в партии ещё до её прихода к власти не только не сплотит всех членов НПБУ, она может изрядно напугать всю партию. А напуганная партия не только «Альфу», она простого сержанта милиции не сможет убрать со своего пути на Кремль. Как поступал великий учитель товарища Скалина? Никогда не торопился, терпеливо наблюдал за всеми руководящими членами партии и до её прихода к власти, и после, запоминал все их слова и поступки, выжидал. И только потом ликвидировал всех ему неугодных.
Вася совершенно справедливо негодует:
— Да, все мы сильны задним умом. Не дал мне товарищ Скалин времени на формулировку таких возражений.  Как он оценил мою задержку с быстрым ответом — не знаю. Он тут же перевёл разговор на другого приговорённого: «А как идёт подготовка к ликвидации Хилых?» Я доложил: «Западня для Хилых практически готова. Скоро она захлопнется». А товарищ Скалин мне говорит: «У меня к вам вот какая просьба. Когда Хилых всё-таки окажется в западне, предложите ему сказать последнее слово. И передайте потом мне то, что он скажет». Я с уверенностью предполагаю: «Чтобы спасти свою шкуру, он выкрикнет: «Да здравствует товарищ Скалин!»
— Выходит, товарищ Скалин не просто настроен ликвидировать всех неугодных ему, он настроен и смаковать каждую ликвидацию, — делаю я вывод.
— Выходит, вождь НПБУ станет не просто людоедом, а людоедом-извращенцем, — дополняет мой вывод Моня.
— Вот-вот, — соглашается с нами Вася. —  Услышав моё предположение, он сказал: «Чем бы мне тогда отблагодарить товарища Хилых за такое отношение к товарищу Скалину?..  Вот что: передайте ему сразу после здравицы в мою честь вот этот мой старый мундштук. Я его уже почти изгрыз, тем дороже он будет товарищу Хилых, как память…— и после небольшой паузы добавил: — Пусть и очень недолгая».
Мы с Моней с интересом подержали в руках и даже принюхались к изгрызенному мундштуку вождя НПБУ.
— Не выбрасывай, — попросил я Васю. — Поступим по-честному — когда-нибудь мы передадим товарищу Хилых этот подарок вождя.
— Что просто так и отдадим ему этот драгоценный подарок? — недоумевал Моня. — И ни к стенке его при этом не поставим, и ни «Да здравствует товарищ Скалин!» не заставим кричать?
Решили, что товарищ Хилых и так будет перегружен необходимыми эмоциями, узнав, в каком контексте был сделан ему этот подарок. Ставить к стенке, чтобы его кондратий хватил, — это станет уже нашим приговором.
— Как думаете, Тамаре сообщить о моём разговоре с товарищем Скалиным? — спросил Вася.
Сошлись на том, что мы всё смелее может делиться своими тайнами с Тамарой Александровной. Были уверены, что, даже узнав о намерениях товарища Скалина, она сможет сохранить своё естественное поведение.

…Слушаем в кабинете товарища Скалина «Эхо 17-го».
В радиопередаче было несколько фрагментов. Вначале — скучнейшее цитирование одного из первоисточников большевизма — сборника «О диалектическом материализме». Но в каждой радиопередаче такой фрагмент был так же необходим, как необходима скучнейшая передовая статья в «Большевистском пламени» — уж таков был унаследованный от предшественников стиль СМИ партии. Слушатели в кабинете боролись с зевотой.
Потом товарищ Рабинович организовал у микрофона сшибку мнений двух политобозревателей. Это было уже интересно, и слушатели в кабинете заметно оживились.
В небесной канцелярии, где пишутся «Книги судеб», разумеется, служат профессионалы. Но и среди профессионалов во всех мирах всегда есть более и менее опытные. Вот и в этой канцелярии молодой клерк оказывается подчас в растерянности, приглядываясь к очередному новорожденному. Рука у него не поднимается самостоятельно предначертать его судьбу. И тогда он обращается за помощью к более опытным коллегам. И те, собравшись в кружок и внимательно приглядываясь к этому новорожденному, по очереди предлагают и тут же сами отвергают свои варианты: «Шофёром?.. Нет, вылетит в кювет в первом же рейсе, угробит машину и сам станет пожизненным инвалидом». — «Врачом?.. Нет, ну какой из него врач? Не зарежет так отравит кого-нибудь».— «Мостостроителем?.. Да что я такое говорю! Его мост и недели не простоит, рухнет с многочисленными жертвами».— «Архитектором? Простите, коллеги, ляпнул, не подумав. После того, как рухнет спроектированный им домина, жертв будет ещё больше, чем с тем мостом». После продолжительного молчания консультантов поступает предложение на профессию, большинство обладателей которой и в небесной канцелярии, и на Земле заведомо признаются бракоделами — тренером. Но ещё раз повнимательней приглядевшись к малютке, все собравшиеся сошлись на том, что у такого тренера и в бадминтоне могут быть многочисленные жертвы. И как ни будут пытаться в тот раз в небесной канцелярии пристроить младенца хоть в какой-нибудь   приличной земной профессии — ничего у них не получится: везде он будет гнать брак, везде он будет вредителем. А ведь совсем без дела, которое станет его судьбой, это дитё тоже никак нельзя оставить. Это уже будет браком самой небесной канцелярии. И тогда все собравшиеся вокруг попросившего помощи молодого коллеги в унисон тяжело вздыхают, удручённо разводят руками и молча расходятся по своим столам, подразумевая этим отступлением, что теперь тот и сам прекрасно знает, что делать. И действительно, в таких случаях даже самый малоопытный небесный канцелярист, с ухмылкой прошептав: «Ничего не поделаешь, дружок. Выходит, ни на что другое ты больше не пригоден», — записывает в «Книге судеб»: «Будет   политобозревателем».
Да, политобозреватель — это удивительная профессия, хотя, по-моему, только великие гуманисты могут считать это занятие профессией. Единственное, что делает это занятие хоть чем-то похожим на профессию, это необходимость иметь нюх, обязывающий вовремя вставлять в свои россказни: «Я не исключаю…»  Это «Я не исключаю…» переводится так: «Разумеется, я не беру на себя никакой ответственности за то, что сейчас несу». Говорят, однажды один политобозреватель, в болезненном припадке совестливости, признался в одной радиопередаче, в какую глубокую лужу сел он со своими прогнозами в предыдущей. И тут же науськиваемые его коллегами родственники сдали бедолагу в психушку. 
Политобозреватели перед микрофоном спорили о том, сможет ли Народная партия с большевистским уклоном взять власть уже в сентябре. На радость радиослушателям в кабинете товарища Скалина победу с явным преимуществом одерживает предрекающий победу. Ещё бы ему не победить. Моня так подобрал актёров и так их проинструктировал, что по-другому и быть не могло. Есть голоса такого красивого, убедительного, такого харизматического тембра, что, хочешь не хочешь, а будешь всё время согласно кивать головой и поддакивать обладателю такого голоса. Вот таким голосом и обладал политобозреватель-оптимист. В театре этому актёру только первых любовников и  полководцев-победителей играть. А вот его противник, по наущению Мони, один в один воспроизвёл скрипучий голос незабвенного Георгия Милляра. А защищать какую-то политическую позицию голосом бабы-яги — это всё равно что Василису Прекрасную таким голосом соблазнять. Кстати, у товарища Скалина голос был совсем невыразительный. Он выразительными паузами брал.
Вот и тут, с помощью наших друзей-актёров, Моня добивался нужной нам цели: вождь и верхушка НПБУ должны всё больше соглашаться с тем, что сентябрь — самое удачное время для похода на Кремль.
Мы с Васей знали, что после политобозревателей к микрофону на «сладкое» будет приглашена спортсменка. Якобы, начинающая, но очень талантливая барышня, занимающаяся художественной гимнастикой. Спортсменка должна была напомнить слушателям, кто был лучшим другом советских физкультурников и выразить надежду, что вождь НПБУ поддержит эту традицию.
Но то ли сам Моня, резвясь, в очередной раз изменил свои намерения, то ли барышня взбрыкнула со своей лихой импровизацией, а у микрофона вытанцовывалась далеко не художественная гимнастика. Хотя начало выступления спортсменки было правильным, что и отметил товарищ Рабинович:
…— Да, мы все, как и вы, уверены, что товарищ Скалин сразу после прихода к власти Народной партии с большевистским уклоном станет лучшим другом наших спортсменов и физкультурников. Нина, напомните, пожалуйста, радиослушателям, каким видом спорта занимаетесь вы?
— Вначале я занималась боксом, но после третьего…постойте…или четвёртого? Нет, всё-таки уже после третьего тяжёлого нокаута пришлось уйти с ринга. Не та уже реакция, не та. Да и вообще с головой стало не всё в порядке.  Иной раз и вовсе не соображала, где и с кем я нахожусь, и всё норовила кому-нибудь в челюсть апперкотом врубить со всей моченьки. Иногда так и получалось. Они мне букет цветов или коробку конфет неожиданно преподносят, а я… Самой же и откачивать таких приходилось. Ну, чего, спрашивается, людей калечить? Перешла в тяжёлую атлетику.
— Понимаю…
 Моня хоть и принял без возражений сказанное как бы повреждённой на голову боксёршей, но нам с Васей стало понятно, что разговор пошёл не по его сценарию и ему необходима какая-то пауза, чтобы на ходу перестроиться. Но это ли трудная задача для нашего вундеркинда. 
— Да, в тяжёлой атлетике и соображать надо не так быстро, как в боксе, и апперкотом в челюсть со всей моченьки ни ты никого в нокаут не отправишь, ни тебя.  Насколько интенсивны ваши тренировки со штангой?
— Ну, сейчас они, конечно, не так интенсивны. Редко, когда беру такие же веса, как до беременности.
Мы с Васей переглядываемся — уж не на свою ли беду пригласил Моня эту дерзкую бабёнку.
— Простите, Нина, а на каком месяце беременности вы сейчас находитесь?
— На восьмом.
Вася даже глаза закатывает от удивления.
— А не мешает это состояние тренировкам? — Моня не паникует, передачу не прерывает. — Неужели вы и на таком большом сроке, хоть и редко, но берёте те же веса, что и до беременности?
— Если мы уже на восьмом месяце прекратим такие тренировки, то нам никогда не догнать китаянок в штанге. Они и на девятом тренируются, как на первом.
Товарищ Рабинович и Нина немного подискутировали — стоит ли российским штангисткам перенимать рискованный опыт китаянок. И вдруг Нина спрашивает:
— А каким видом спорта занимается товарищ Скалин?
Вот теперь стало окончательно понятно: это не проделки Мони, это актриса так хулигански  импровизирует. Моня не позволил бы ей задать такой вопрос. И на какое-то время даже он немного растерялся. Товарищ Скалин никаким видом спорта не занимался, он даже зарядку не делал. Нам с Васей стало очень волнительно за Моню — как он выкрутится из этой непростой ситуации.
Но в этот момент вождь НПБУ резко встаёт со своей табуретки и со всей возможной язвительностью заявляет:
 — Так и разбежался товарищ Скалин становиться лучшим другом для контуженных боксёрш и безголовых штангисток, поднимающих штангу на девятом месяце беременности! — и  с недовольным видом выключает радиоприёмник.
А потом добавляет содержания к своему заявлению:
— Одним из первых законов после нашего прихода к власти должен стать такой: штанги бабам не поднимать и по мордам друг друга не бить.
Предлагаемый закон был тут же одобрен бурными аплодисментами, включая и наши с Васей. Хороший ведь закон, чёрт побери. Если у нас всё получится, то товарищу Скалину едва ли придётся когда-нибудь законотворчеством заниматься, поэтому не взяться ли нам самим после окончания святого дела проталкиванием этого закона в жизнь.
Потом мы с Васей спросили Моню, а как же он всё-таки ответил «штангистке», так хитро поставившей перед обществом давно назревший вопрос.
— Цейтнот — и я ответил ей, что любые сведения о досуге товарища Скалина, из соображений безопасности, широкой огласке не подлежат. 
Разумеется, этот остроумный ответ был при первой возможности доведён до товарища Скалина, и получил высокую оценку вождя НПБУ.

…Наконец-то мы познакомили Асю и Веру с Тамарой Александровной.
Никому из наших дам не давалось инструкций — каких тем лучше не касаться при встрече. Все они у нас и так были разумные женщины, и никто из них в первую же встречу не стал бы говорить о политике, тем более — о большевизме.
Ася при захвате власти большевиками так же не смогла бы жить, как нежная бабочка под налетевшим арктическим ветром. Она бы помучилась недолго и тихо умерла на руках Мони.
А вот Вера была человеком с другим характером. Людоедские большевистские повадки она бы восприняла не кроткой овечкой. Начнись новый цикл построения светлого будущего, она тут же уйдёт к «белым». А если я не сделаю того же ещё раньше неё, то стану для неё пустым местом.
Больной стала бы политическая тема и для Тамары Александровны Томиной. Теперь стало понятно, что она станет одной из первых в когорте «старых большевиков» НПБУ, кого её вождь, захватив власть, отправит на плаху. 
А пока в нашей застольной беседе мы, уходя от политики, убеждаемся: картошка и блюда из неё — удивительно богатая тема для беседы.  Куда там до неё погоде. Говорить, например, о московской погоде — тут даже высочайшие мастера поддерживать эту тему выдохнутся уже через четверть часа. Нет в этой теме потенциала на большее.
А вот о картошечке, о блюдах из неё можно говорить бесконечно. А если среди участников беседы есть хорошие кулинары, то каждый зачин: «А вот попробуйте как-нибудь в те же самые драники добавить ещё и…», со знанием дела подхваченный остальными, делает разговор таким интересным, содержательным, весёлым, каким его не сделал бы и разговор о погоде в шотландском Хайленде, где она, как известно, меняется по сотне раз на дню.
…— А вот если бы я вдруг стал руководителем страны, то тут же учредил Государственную Стуковую службу и призвал граждан доносить туда на врагов российского народа, — провозгласил я с надетым на вилку драником. — А таковыми считались бы все те, кто хоть слово плохое шепнёт про любимый народный овощ, про картошечку, не говоря уже о распространение злых анекдотов про неё.  Все приговоры — под копирку: десять дней без права есть картошку… даже сырую.
Ася, Вера, Тамара Александровна, Моня и Вася поддержали бы такое всенародное стукачество, но мои тяжёлые приговоры, под давлением дам, были смягчены до трёх дней существования без картошки.
Хорошо прошло знакомство наших дорогих дам. Никаких искр от притирания друг к другу. Тамара Александровна сразу стала подругой Веры и Аси.

… Секретарь, зайдя в кабинет товарища Скалина прямо во время совещания, доложила о приходе очередного ходока.
Сейчас уже далеко не каждый подобный гость вызывал у товарища Скалина первоначальный восторг и желание чуть ли не бежать ему навстречу. Бывали среди них и малосимпатичные во всех отношениях субъекты. Не забывая, перейдя через порог кабинета руководителя НПБУ и бия себя в грудь, заявить о готовности в любой момент положить себя на алтарь большевизма, такие граждане тут же начинали клянчить что-нибудь.
— Предварительно созванивался? — строго спросил хозяин кабинета.
— Нет.
— Ну и кто он?
— Не говорит. Только всё время улыбается и утверждает, что его визит станет для вас большим и радостным сюрпризом.
Чаще всего именно меня товарищ Скалин просил встретить таких неожиданных гостей ещё в приёмной.
Выхожу туда.
Догадываюсь: это на нём национальная одежда каких-то северных наших народов.
— Здравствуйте! А о чём вы хотите поговорить с товарищем Скалиным?
— Так ведь товарищ Скалин родом из Канчалана, а я — из Хатырки. Рядом, можно сказать, жили.
Интересно, а когда на Чукотке уже «не рядом»? Когда тысячи за полторы километров друг от друга? Надо будет, ради интереса, заглянуть как-нибудь в карту — где эти чёртовы Канчалан и Хатырка.
Присмотрелся я и даже деликатно принюхался к этому товарищу из Хатырки — нет, вроде не опасен: не дёргается, ничем компрометирующим от него не пахнет, и нет на его лице того напряжённого выражения, когда понятно, что человек вновь и вновь репетирует про себя, как ему правильно челобитную начальству подать. Наверное, действительно просто привет хочет передать с Чукотки.
Впущу-ка я этого дядю. Вдруг товарищу Скалину действительно будет приятна такая встреча. Ну, слёз, да и вообще долгих рассусоливаний о давно покинутой родине, скорее всего, не будет. Но, возможно, вождю НПБУ будет в охотку хотя бы минут пять поговорить с земляком по душам, заодно показав соратникам, что он всё ещё способен на такие сантименты. А, быть может, более продолжительно и менее деликатно, чем я, принюхавшись к амуниции ходока, он учует в ней такие, десятилетиями настоянные в чумах специфические ароматы, которые растрогают его даже больше, чем любые слова. Ну, а если засидится дорогой гость, то совместными усилиями мы выпроводим его с той или иной степенью вежливости. И такое уже доводилось делать.
Входим с гостем из Хатырки в кабинет, и он сразу летит к товарищу Скалину, широко раскинув руки для объятий:
— Привет, земеля!
От оскала, от оскала псевдоним сына орденоносного оленевода. Одной рукой вождь НПБУ не позволяет ходоку обнять себя, а другой делает жест, предлагающий всем остальным покинуть кабинет.
Было даже не совсем понятно, на каком языке говорят за дверью. Вернее, говорил только один.  Да и речью эти гневные рыки товарища Скалина трудно было назвать.
Что такое? Нетактично называть вождя земелей, даже если он когда-то через забор от тебя жил, а то и на один горшок в детсаде вы с ним ходили? Да и в любой другой форме непозволительно напоминать о чукотском происхождении товарища Скалина?
Очень скоро пулей вылетел из кабинета ходок из Хатырки. Только и сказал, надевая на голову шапку и выбегая из приёмной:
— Злой, однако, Вовка стал.
Меня участники собрания, по молчаливому уговору, пропустили из приёмной обратно в кабинет первым, полагая, что без персонального выговора мне не обойтись. 
Ставя табуретку на место, товарищ Скалин распорядился:
— А чукчей и вовсе никогда ко мне не пропускать! Ни стадом, ни поодиночке.
Эх-ма! Выходит, и табуреткой товарищ Скалин замахивался на земляка. Редко вождь НПБУ позволял себе такую откровенную жестокость. А ведь была-была у нашей троицы задумка: как-нибудь устроить с нашими актёрами-чукчами весёлый спектакль или на «Эхо 17-го», или в кабинете товарища Скалина. Всё, придётся выкинуть этот номер из нашего репертуара. А жаль.

…Тамара Александровна срочно хотела поговорить сразу со всей нашей троицей.
Все заговорщицкие посиделки проходили, как правило, в нашей с Верой скромной квартирке.
…— Почему-то товарищ Миколенкова с первых дней нашего знакомства испытывает ко мне какую-то необъяснимую для меня симпатию. Делится со мной своими семейными проблемами, хозяйственными заботами, считает меня своей подругой. Я её не отталкиваю, хотя мне, как всем в НПБУ, известна её слабость — утрированная бдительность.
Вывод из этого вступления был понятен, и я его изложил:
— Уж коли вы, Тамара Александровна, говорите об этом нам, то можно догадаться, чем в этот раз хотела поделиться с вами товарищ Миколенкова.
— Правильная догадка, — подтвердила Тамара Александровна.
— И как она объясняет свои подозрения к нашей компании?
— Объясняет она это очень просто: «По глазам вижу». Но подозрение у неё не ко всей вашей компании.
Теперь уже Моня делает предположение:
 — Товарищ Василий у неё — вне подозрений?
— Да, товарищ Василий у неё — вне подозрений.
Я спрашиваю:
— Тамара Александровна, а товарищ Миколенкова просто поделилась с вами своими подозрениями и всё?               
— Нет, не всё. Она попросила у меня совета: надо ли ей сообщать о своих подозрениях в Стуковую. Ведь не только товарищ Василий, но все вы — в большом авторитете и в партии, и лично у товарища Скалина.
Сначала помолчали, а потом откровенно поговорили.
Результатом нашей беседы стало следующее: Тамаре Александровне было рассказано всё о нашем святом деле. И в это время мы с Моней как бы не обращали внимания и никак не комментировали быстрые, смущённые переглядывания нашей новой парочки, из которых было понятно, что о нашей тайне Тамара Александровна уже знает если не всё, то главное ей известно.
В конце разговора я впервые обратился к Тамаре Александровне по имени:
—Тамара. Каждый новый донос товарища Миколенковой и так имеет всё меньший компрометирующий вес для товарища Скалина. И всё-таки отговорите её от намеченного стука. Мол, действительно, учитывая наш авторитет, этот донос скорее может обернуться против неё, когда её выдающаяся бдительность может быть диагностирована уже как болезнь.
Моня дополнил:
— А в качестве компенсации за потерянное творческое удовлетворение подарите ей какой-нибудь свой секретнейший кулинарный рецепт, а то и парочку.
Тамара не сомневалась в том, что сможет убедить товарища Миколенкову  не стучать на нас, даже не делясь с ней никакими кулинарными секретами.
Уверенные, что Тамара прекрасно поймёт иронию, мы с Моней немного позубоскали на заданную ею тему.
…— Так чего же нам с тобой, Моня, не хватает, чтобы так же, как товарищ Василий, не вызывать подозрений у недремлющего ока НПБУ? — спрашиваю я.
— Нам не хватает коммунистического прошлого товарища Василия, — уверенно ответил Моня.
— Неужели это прошлое так въелось в нашего друга? — картинно удивляюсь я.— А ведь он не раз утверждал, что навсегда порвал с ним.
Моня обошёлся без эмоций:
— Не знаю, насколько это прошлое въелось в его печень, селезёнку и в остальную ливерную часть, но вот глаза выдают— как был, так и остался большевичком. Товарища Миколенкову не проведёшь…

…В этот раз темой совещания в кабинете руководителя НПБУ было отношение партии к конституции. Какой она должна быть после прихода НПБУ к власти.
На совещании присутствовали и мы с Васей. Товарищ Томина на такие узкие совещания уже не приглашалась, да и более широкие партийные собрания она посещала всё реже.
Моня в это время вёл очередную радиопередачу «Эхо 17-го». В этот раз его гостями якобы были ивановские ткачихи, сплошь потомственные большевички, готовые в сентябре быть в первых рядах идущего на Кремль народа.
Никакой изюминки в этот раз в радиопередаче не было, да Моня и не мог позволить себе злоупотреблять развлекательными элементами в передаче с таким названием. Даже хорошо исполняемые время от времени ткачихами революционные песни не делали передачу менее скучной. В кабинете товарища Скалина её если и слушали, то даже не вполголоса.
…Первый заместитель председателя НПБУ товарищ Букин не сомневался:
— Конституция — это такая же показуха, как, например, галстук. И для государства она, по большому счёту, так же не нужна, как и галстук для человека. А если откровенно, то и то и другое зачастую просто мешает: галстук — человеку, конституция — государству.
Второй заместитель товарищ Хилых поддержал мнение о никчемности конституции:
— Конституция нужна только тунеядцам и педерастам, чтобы ею размахивать, когда наступают им на хвост.               
Ни один человек в кабинете и слова не сказал в поддержку конституции и галстуков. Товарищ Скалин своего мнения пока не высказал.
Молчаливая пауза затягивалась, и я уже собирался сказать несколько вялых и не очень убедительных слов в защиту конституций и галстуков, когда секретарь доложила:
— Товарищ Скалин, вас просит принять его очередной ходок.
— Кто он?
— Акын.
— Кто? — не сразу понял товарищ Скалин, да и все мы, присутствующие.
— Акын, — повторила секретарь. — Так он представился.
Мы с Васей переглянулись. Это был не наш человек. Мы акына не заказывали.
 Вот и в этот раз, не понимая, чего можно ожидать от странного ходока, товарищ Скалин попросил меня выйти в приёмную и выяснить, что это за человек.
Нет, на азиата этот акын не похож. Так ведь не только они акынами становились, когда в СССР был повышенный спрос на это своеобразное творчество.
— Кто вы и откуда приехали? — спрашиваю я.
—  Геннадий меня зовут. Простой рязанский мужичок.  Из села Филинка в Скопинском районе. Может быть, слышали?
— Не довелось. И чем вы занимаетесь в своей Филинке?
— Скотником я работаю у нашего фермера.  Каледин его фамилия. Тоже не слышали? А ведь известная личность. Даже очень. Уже несколько раз его телевидение снимало, в пример ставило. Вот, мол, какой замечательный производитель мяса.
Несмотря на успехи фермера, скотник говорил о своём работодателе со всем возможным презрением.
— Судя по вашим интонация, у вас к Каледину накопились какие-то претензии.
— Так ведь угнетает, сволочь! А когда говоришь ему, что мне необходимо время ещё и творчеством заниматься, тут же обрывает: «Мне не писатели и поэты нужны, а работники. Не желаешь работать, вали куда хочешь!» А куда валить, если наш бывший колхоз «Красная бурёнка» давно рассыпался.  Когда к власти придёт ваша партия я ему всё припомню. Или вступай, кулачина, в колхоз, или вали… Да не куда хочешь вали, а туда, куда тебя направит НКВД. Как будут называться органы при вашей власти? Хорошо бы вот так же и назывались.
— Мы учтём ваше пожелание.  Так с чем же вы к нам приехали? Жаловаться на фермера Каледина?
— Пусть с этим кровопийцей НКВД разбирается, когда большевики опять придут к власти. А я вот с чем приехал.  Ещё со школы помню, что у каждого из вождей большевиков должны быть свои акыны. Это те, которые специально для вождей стихи и песни сочиняют. За это они получали большие гонорары и даже ордена. Вот я и приехал узнать, есть ли уже у товарища Скалина свои акыны. И если я буду первым, то, извините за нескромность, на какие вознаграждения за свои стихи я могу рассчитывать?
— А у вас уже есть стихи, посвящённые товарищу Скалину?
— И не один уже есть.
— Ну, почитайте.
Рязанский акын выпрямился, приосанился и вытянув в сторону кабинета руководителя НПБУ правую руку, стал торжественно декламировать:
—Мы с именем Скалина всё победим,
Клокочет заветная песня в груди —
В ней Скалину слава, любовь, уваженье,
Без края восторг, без границ восхищенье…
Прокашлявшись и убедившись в моей готовности слушать и дальше, он продолжил:
— Коль Скалин с нами — значит, правда с нами,
Коль Скалин с нами — значит мы сильны,
Коль Скалин с нами — гордо реет знамя
Счастливой, мощной, солнечной страны…
Он опять вопросительно посмотрел на меня.
— Продолжайте, — снова разрешил я.
— Вам нравится?
— Мне нужно услышать как можно больше. Продолжайте.
Гость продолжил декламацию:
— А песню лучшую свою
      О Скалине я пропою.
       Её со мною запоёт
        Счастливый мой народ.
        Ты, Скалин, солнце наших дней,
         Ты всех дороже и родней.
         Тебе несём тепло сердец,
          Мудрейший наш отец!
— Спасибо, достаточно, — остановил я чтеца. — Ну, что мне вам, уважаемый, сказать. Да, акыны прошлого получали за свои стихи, посвящённые вождям большевиков, и хорошие гонорары, и ордена. Так ведь получали за свои сочинения. А вы солнцу наших дней товарищу Скалину хотите впарить стихи очень известного казахского акына Джамбула.
— Но ведь его стихи были посвящены другому вождю. А у меня — товарищу Скалину.
Неужели это туповатое удивление у него — искреннее?
—Вы, товарищ, изменили в стихах Джамбула только фамилию вождя. Хорошо, возможно, ещё несколько слов. И хотите, чтобы то, что получилось, считалось самостоятельным произведением? То, что у вас получилось — это даже не плагиат. Этому даже названия ещё не придумали. 
Да, не позавидуешь фермеру Каледину — эх и толстокож его скотник. Смутился ли он хоть чуть?
— Честно говоря, я думал, что эти стихи Джамбула уже никто и не помнит. А если я изменю побольше слов?
Пора пугать:
— Напомню вам: плагиат — это такое же воровство, как и воровство кур. Изменение всего лишь нескольких слов не избавит вас от судебного преследования наследниками Джамбула.
— Они что, обязательно станут меня преследовать?
— Они будут дураками, если не воспользуются возможностью нажиться на вашем плагиате. Наследники известных акынов зачастую только и кормятся таким образом.
Ага, напугаешь такого.
— А как точно определить — плагиат это или нет?
— Что такое уже плагиат, а что такое ещё нет —это настолько сложный вопрос, который и в литературном мире, и в судебных кругах так и не решён окончательно.  Но в вашем случае суд будет недолгим.
Неудавшийся акын вцепился в меня как клещ:
— Ну а если я всё-таки изменю столько слов, чтобы у наследников Джамбула уже не было возможности нажиться на мне.
Пора было выставлять рязанского гостя за дверь.
— Верим, что так оно когда-нибудь и будет. Но кровопивец Каледин не предоставит вам столько времени для творчества. А принудить фермера к этому мы не сможем. Вам придётся подождать прихода НПБУ к власти и восстановления колхоза «Красная бурёнка». Вот колхозы большевики смогут заставить содержать самых талантливых акынов. Были в истории такие прецеденты…
Товарищ Скалин одобрил моё поведение с акыном: не впустил, но обнадёжил. С правильным политическим комментарием обнадёжил. Потом попросил:
— И запишите фамилию того фермера. У меня такое предчувствие, что и он может стать акыном для товарища Скалина… Если товарищи из НКВД его попросят.
В этом можно было не сомневаться. Если товарищи из НКВД попросят, то кулак Каледин и для своего скотника Геннадия акыном станет. Товарищи из НКВД, как никто другой, умеют убеждать.
За время моего отсутствия в кабинете, как шепнул мне Вася, никто так и не оспорил никчемность конституции и галстуков, а у меня даже и тот вялый задор, что был, пропал. Сам вождь НПБУ об этом так и не сказал ни слова. Вопрос был отложен до сентября.
Уже в своём кругу, вечером, возвращаясь к тому, как я уберёг начинающего рязанского акына от исков алчных наследников Джамбула, говорю:
— А ведь неплохую идею он подбросил.  Что, если нам самим взрастить акына для товарища Скалина?
— А то и нескольких, для здоровой конкуренции, — развил моё предложение Вася. — Пусть у Мони на радио выступают, соревнуются.
  Моня не принял нашего с Васей предложения:
— У акынов вождей не может быть здоровой конкуренции. Только нездоровая. Очень нездоровая. Ещё подерутся у микрофона. Да и зачем нам взращивать акынов? Ведь мы, по сути, и сами являемся акынами для товарища Скалина. Так зачем нам конкуренты?
И я, и Вася согласились с Моней — не хватало ещё драк с нами же взращёнными акынами-конкурентами.

…Несмотря на то, что в приёмной ждал очень интересный гость, который и созвонился предварительно, и пришёл в назначенный час, в кабинете товарища Скалина предпочли дослушать до конца очередную передачу «Эхо 17-го». Якобы по многочисленным просьбам трудящихся, товарищ Рабинович брал интервью у штатной ветеранки НПБУ Валентины Николаевны Градобоевой.
Мы с Васей не сомневались в успехе этой передачи и надеялись, что свои недюжинные способности к импровизации и Моня, и тётя Валя  будут держать в узде, не позволяя им пуститься в такой галоп, что и остановить не получится.
…— Удивительно, как быстро вам, Валентина Николаевна, удалось занять такое прочное место в высшем обществе нацистской Германии.
 — Не забывайте, по легенде я была беглой русской графиней. Знакомство со мной  было лестным, интригующим даже для правящей верхушки рейха.
— А где вам, Валентина Николаевна, чаще всего доводилось встречаться с представителями этой верхушки?
— Да где только не доводилось — в театрах, на стадионах, на скачках. Но чаще всего на каких-то торжествах, в том числе семейных.
— И вот как раз на одном из таких семейных торжеств вы произнесли свой знаменитый тост?
— Да, это был юбилей супруги одного из фашистских бонз.
— В это время план «Барбаросса» был уже скопирован?
— Да, он уже был плотно упакован в моей голове.
— Зачем же вы, Валентина Николаевна, пошли на это сборище? Задание выполнено — надо было возвращаться на родину.
— На этом сборище, на котором присутствовала чуть ли не вся фашистская верхушка, можно было получить немало дополнительной ценной информации.
— Ваш тост был ответным?
— Все сидящие за столом или знали точно, или с уверенностью предполагали, что война с СССР разразится очень скоро, и кому-то надо было высказаться на эту тему. Соответствующий тост доверили провозгласить юбилярше.  Она и провозгласила: «За нашу победу!» Я тут же встала со своим бокалом и добавила: «За нашу великую победу!»
— С соответствующими интонациями добавили?
— Да ещё с какими! Юбилярша, не понимая их значения, стрельнула в меня завистливым взглядом.
Товарищ Скалин решительно встал со своей табуретки, выпрямился и начал аплодировать с таким чувством, какого мы с Васей ни разу не наблюдали у него до этого. Мгновенно и вдохновенно они были подхвачены всеми присутствующими в кабинете.
Возможно, Моня предполагал, что в кабинете так и произойдёт, поэтому не торопился прерывать торжество следующим вопросом.
— Но кое-кому ваша интонация в произнесении ответного тоста могла показаться и подозрительной. Не тогда ли и стал следить за вами гестаповец Шульц?
— Нет, Шульц стал следить за мной по другому поводу.
Как отражено в самом правдивом советском кинематографе, тост «За нашу победу!», будь он произнесён в самом логове фашистов и хоть с самыми подозрительными интонациями, должен сходить с рук нашим разведчикам. А ведь даже ещё смелей, оказывается, мог быть этот кинематограф.  Разведчица Графиня со своим героическим тостом доказала это.
— Валентина Николаевна, и я, и радиослушатели сгораем от нетерпения. Почему Шульц стал следить за вами?
— Дело прошлое, и теперь я уже могу сказать о своей слабости. Да она и сейчас остаётся — эта слабость. Я всегда болела и болею за «Спартак». В то время в Берлине тоже был футбольный клуб «Спартак». Это была пролетарская команда с рабочих окраин. Её патронировала и оказывала какую-то помощь Коммунистическая партия Германии. И болел за неё в основном пролетариат.
Надо ли говорить, что товарищ Скалин болел за «Спартак», и был незамедлительно обласкан взглядами соратников.
А тётя Валя продолжала:
— В высшем обществе болеть за эту команду считалось бы не просто дурным тоном, но и очень подозрительно. Поэтому я, всей душой болея за берлинский «Спартак», скрывала эту свою слабость, и как мне казалось, никто о ней не догадывался. Но, оказывается, я плохо знала гестапо.
— Гестапо всё-таки разнюхало о единственной вашей слабости и приставило Шульца следить за вами?
— И однажды, после очередного проигрыша берлинского «Спартака», Шульц подходит ко мне и ехидно говорит: «А вы знаете, графиня, что вчера и московский «спартачок» тоже проиграл. Причём, с тем же счётом, что и берлинский…» И вот тут я впервые за всё время пребывания в логове врага не просто вздрогнула. Меня начало колотить. Ладно бы только одна из этих команд проиграла, а тут сразу обе. Хоть плачь! Трясусь и ничего не могу сказать Шульцу в ответ. И вот в этот момент я поняла, что провалилась. Ведь и российские графини не могут болеть за «Спартак» — хоть московский, хоть берлинский.
Все присутствующие в кабинете товарища Скалина в ожидании продолжения с напряжёнными лицами чуть ли не привстали со своих мест. А мы с Васей в очередной раз переглянулись: вероятно, из пролетарской солидарности в унисон бездарно играющие берлинский и московский «спартачки» — это уже начало импровизационного галопа в идущей радиобеседе, или Моня с тётей Валей всё ещё действуют по согласованному сценарию?
Вроде бы по согласованному сценарию играют.
— Шульц сразу сделал вам предложение ответить на его домогательства в ответ на вашу неприкосновенность?
— И сразу получил по своей толстой гестаповской морде. Советская разведчица не может принадлежать оберштурмбаннфюреру.
— А о вашем информаторе Штабисте Шульц к тому времени тоже уже знал?
— Знал. Но Штабисту он не обещал снисхождения в любом случае. Ему лишь, при моём благоприятном ответе Шульцу, вместо ареста и пыток предоставлялось право застрелиться.
— И даже получив по своей толстой гестаповской морде, Шульц дал вам время подумать над его предложением?
— А чего тут было думать? Основную часть своего задания в Берлине я выполнила — план «Барбаросса» был у меня в голове. А всё то время, которое дал мне Шульц на раздумья, мы со Штабистом, навсегда прощаясь, провели в объятиях другу друга. Соблазнив его по заданию родины, я влюбилась в этого милого человека самым настоящим образом. И теперь, вспоминая его… Нет, извините, я сейчас начну реветь и продолжаться это будет долго…
На этом товарищ Рабинович, заботливо успокаивая Валентину Николаевну, завершил интервью с мало ещё кому известной советской разведчицей Графиней.
И это было весьма кстати. В приёмной кабинета товарища Скалина давно ожидал внимания к себе очень интересный гость.
               
…—Напомните нам — кто это? — попросил меня хозяин кабинета.
— Это, товарищ Скалин, господин Муса Фадил.  Господин Фадил уполномочен представлять интересы нескольких стран Экваториальной Африки. В свете грядущих сентябрьских событий в России руководству этих стран хотелось бы знать направление политики НПБУ после её прихода к власти. Будет ли она сродни политике Советского Союза, который оказывал щедрую, порой безвозмездную помощь этим странам? Станет ли Россия под вашим руководством снова закадычным другом Африки?
 Вождь НПБУ тут же переспросил меня:
— Каким-каким другом Африки Россия должна будет стать?
— Закадычным. Вот только эти два слова господин Фадил и смог произнести на русском языке.
Товарищ Скалин, то ли криво усмехнувшись, то ли оскалившись, тут же прокомментировал скромные языковые познания господина Фадила:
— Знают попрошайки, какие русские слова надо запоминать в первую очередь.
Комментарий товарища Скалина вызвал оживлённую и весёлую реакцию у всех присутствующих в кабинете, а он спросил меня:
— Как на дипломатический язык надо будет перевести вот это: «Держите карман шире! Ничего вам не обломится!» — каковое обещание породило ещё более бурную поддержку соратников вождя партии.
Я не стал задумываться, как перевести на дипломатический язык «Держите карман шире!» Не сомневался, что в этот раз строгость товарища Скалина напускная, временная. Через минуту от неё ничего не останется. Ему, конечно, лестно, что теперь о нём знают и в таких далёких закоулках планеты, и рассчитывают на него, как на благодетеля. Поэтому за «господина Фадила» можно было не беспокоиться — он будет принят вождём НПБУ на достойном уровне, и сможет сыграть свою роль в укреплении его культа личности.
Так и вышло: господин Фадил был принят если и не как закадычный друг, то и не как заведомый попрошайка, которому ничего не обломится.
В ходе прошедших в духе полного взаимопонимания переговоров Экваториальной Африке была обещана легендарная щедрость СССР. За оружие можно будет рассчитываться дарами африканской земли.  А в некоторых случаях оружие может быть передано и безвозмездно. Но, разумеется, все эти благодеяния свершатся, если господин Фадил и его единомышленники поспособствуют как можно более глубокому проникновению идеологии НПБУ в широкие африканские массы.
…— Господин Фадил, насколько успешно в Экваториальной Африке идёт работа в этом направлении? — задал свой вопрос товарищ Скалин.
Надо ли говорить, что этот вопрос ожидался, объёмистый ответ на него был отрепетирован, и я без запинки стал переводить его:
— Идеология НПБУ уже и сейчас, благодаря передачам «Эхо 17-го», завоёвывает всё большую популярность в Экваториальной Африке…
Много ещё было комплиментов с дифирамбами товарищу Скалину, НПБУ и передачам «Эхо 17-го» в цветистом ответе господина Фадила, а завершить его перевод я не удержался уже своей сиюминутной импровизацией:
— А порой эта идеология пробивается в такие дикие дебри, в которых и про штаны ещё ничего не слышали.
Что уж там говорить — грубоватая получилась импровизация с очень сомнительным содержанием. Всё-таки человек везде сначала обзаводится штанами, и только потом — идеологией. Чаще всего той, которая и облагодетельствовала его портками.
Беседа, наполняемая всё новыми взаимными обещаниями, к своему окончанию вплотную подвела стороны к состоянию закадычных друзей, которое пока просто не стали официально оформлять. 
И мы с Васей взгрустнули: похоже, что ожидаемый нами вопрос господину Фадилу так и не будет никем из присутствующих задан, и мы напрасно готовили его ответ.
Ан, нет, этот вопрос всё-таки был задан. Да ни кем-нибудь, а самим товарищем Скалиным:
— Известно ли господину Фадилу что-нибудь о майоре Лукише, бывшем советском военном советнике?
Подготовка ответа на этот вопрос заняла немало времени у нашей заговорщицкой компании. В первом варианте, самом трагическом для майора Лукиши и самом приятном для товарища Скалина, «господин Фадил» должен был предоставить ему копию протокола собрания президиума Фронта социальной справедливости. В нём было бы написано: «Слушали: о полном развале майором Лукишей военной и политической подготовки личного состава ФСС, приведшему к катастрофическому уменьшению размеров Освобождённой зоны. Постановили: применить к майору Лукише исключительную меру партийного взыскания — коллективное поедание». Но потом мы решили, что такой «рояль в кустах» для «господина Фадила» при ответе на вопрос выглядел бы подозрительным. Да и нечего баловать товарища Скалина — мы не позволим даже понарошку съесть хорошего в общем-то русского мужика, заблудившегося в жизни. И вот теперь «господин Фадил» озвучивает наш окончательный вариант ответа:
— Как вы сказали — майор Лукиша?  Это не тот советник, который назвал свою африканскую жену Резолюцией, а всех своих пацанов от неё — Ваньками?
— Да-да, — подтвердил я. — Тот самый. Так что же вы о нём слышали, господин Фадил?
— Я слышал, что руководство Фронта социальной справедливости, при всём уважении к прошлым заслугам майора Лукиши, недовольно его нынешней работой. И на специальном своём заседании запретило товарищам Лукише и Резолюции рожать следующих Ванек до тех пор, пока продотряды ФСС, возглавляемые майором, не смогут обеспечить их и остальное население Освобождённой зоны достаточным питанием.
Провожали господина Фадила как друга, пусть ещё и не закадычного. И с просьбой, если такая возможность представится, выразить майору Лукише и его супруге сочувствие в связи с запретом на дальнейшее размножение ими Ванек. Интонации этой просьбы господин Фадил понял, и тоже, скорее интонациями, а не словами обещал исполнить эту просьбу должным образом.

…У «шпиков» — ничего дегенеративного в лицах. Интеллигентные на вид молодые люди.
После соответствующих приготовлений, по знаку режиссёра Млынского, актёры прямо в кабинете вождя НПБУ стали играть сцену, в которой они упустили из вида товарища Скалина и его верного телохранителя товарища Василия. Вот шпики, как бы всё ещё сохраняя в поле зрения своих подопечных, остановились, прикуривая один у другого. Но вот они потеряли их из виду. Весьма достоверно было сыграно нарастание у шпиков недоумения — как же такое могло произойти. Мимика была точной, выразительной. Потом — стремительные броски того и другого туда-сюда, возвращение на прежнее место. Иногда ребятки всё-таки переигрывали — производили такие низкие наклоны и так внимательно глядели себе под ноги, будто они не только присматривались, но даже принюхивались к потерянным следам. Потом удивлённые оглядывания по сторонам переродились во всё более укоризненные и злые взгляды друг на друга.  А затем — слово за слово, упрёк за упрёком, и шпики, обвиняя другу друга в провале слежки, стали драться. Дрались с огоньком, профессионально, правдоподобно. Победивший, пиная проигравшего, и тут не растерял интеллигентских замашек.  Он при этом не зло матерился, а мягко повторял: «Шляпа вы, батенька, шляпа!»
Всем присутствующим в кабинете соратникам вождя НПБУ игра актёрами-шпиками своего провала понравилась. Кое-кто даже в ладоши хлопнул пару раз.
А товарищ Скалин закурил, встал со своей табуретки, молча походил какое-то время взад-вперёд по кабинету, а потом спросил у режиссёра:
— А почему в вашем кинофильме, господин Млынский, товарищ Скалин должен будет как заяц бегать от шпиков? Разве это не будет унижением для товарища Скалина?
Очень неожиданной стала эта реплика для Млынского. И мы с Васей не ожидали её.
С подобающей угодливостью режиссёр спросил:
— А что вы предлагаете, товарищ Скалин? Как, по-вашему, следует изменить весь этот фрагмент фильма — вашу встречу со шпиками?
— Я, господин Млынский, предлагаю сделать встречу товарища Скалина со шпиками более лаконичной. Разве не этому учит нас классика: краткость — сестра таланта.
— Абсолютно с вами согласен, товарищ Скалин. Но как сделать её более лаконичной? Уменьшить хронометраж драки?
— А драки, господин Млынский, и вовсе не надо. А то подерутся, помирятся и снова станут следить за товарищем Скалиным.  Я предлагаю избавить товарища Скалина от слежки этих шпиков раз и навсегда.
— Каким способом, товарищ Скалин?
— Способом их ликвидации. Нет шпиков — нет проблем, — спокойно ответил вождь НПБУ.
Классики едва ли предполагали, что лаконизма в искусстве можно достичь и таким вот способом. А ведь действительно: сколько и сколько художественных произведений только бы выиграли, если бы их авторы не медлили с ликвидацией сомнительных персонажей.
На какое-то время в кабинете установилась тишина.
Режиссёр тяжело выбирался из положения, в которое его загнал вождь НПБУ.
— То есть в этом фрагменте фильма… вы, товарищ Скалин, и товарищ Василий… заметив слежку… не уходите от неё,  а… Например, товарищ Василий обращается к шпикам с просьбой дать закурить, подходит к ним и…— Млынский не решается сам избрать технику ликвидации.
Товарищ Скалин подсказывает:
— И достаёт из кармана многозарядный пистолет — вдруг шпики окажутся очень живучими. Только прошу обратить внимание, господин Млынский, вот на что.  В фильме необходимо сохранять историческую правду. Разумеется, пока эта правда не бросает тень на Народную партию с большевистским уклоном. Такая правда нам не нужна. А вот если товарищ Скалин в фильме «Скалин в сентябре» станет, как и в жизни, дымить как паровоз, — то это, по-моему, не будет бросать тень на нашу партию. Как вы считаете, товарищи? — обратился вождь ко всем присутствующим.
За всех них, с улыбками комментирующих между собой вопрос руководителя НПБУ, тоже с улыбкой ответил его первый заместитель товарищ Букин:
— Да что вы, товарищ Скалин. Такая историческая правда только оживит фильм «Скалин в сентябре». Она приблизит вас к простым кинозрителям, большинство из которых тоже не прочь подымить.
— Спасибо, товарищи, за гуманное разрешение и в фильме сохранить мне мою слабость, — товарищ Скалин даже немного поклонился. — А вот у товарища Василия нет в жизни такой слабости, значит, и в снимаемом фильме он должен быть некурящим. Поэтому пусть он, направляясь к шпикам, не закурить у них попросит, а обратится с другой просьбой или предложением. Подскажите режиссёру, зачем товарищу Василию надо будет подойти к шпикам, — ещё раз обратился хозяин кабинета ко всем присутствующим в нём.
Я не сомневался, что все предложения будут дурацкими, так пусть моё хоть первым из них станет:
— Пусть товарищ Василий напомнит шпикам, что, как утверждают врачи, курить на ходу, как они себе позволяют, особенно вредно.
Товарищ Скалин тут же принимает решение:
— Очень хорошее, очень здоровое, очень полезное для кинозрителей предложение. Надо принять.
Млынский робко предлагает:
— Так, может быть, товарищ Скалин, прямо сейчас и здесь попробуем сыграть этот фрагмент фильма в вашей редакции? То есть, начиная с того момента, когда вы с товарищем Василием заметили слежку, но уходить от неё не стали.
Товарищ Скалин, под одобрительные смешки соратников, возразил против такого намерения:
— Я уверен, что никогда не смогу исполнить роль самого себя так же убедительно, как её исполнит профессиональный актёр. Присутствующие здесь критики заклюют меня: «Нет, не похож…» Не торопитесь, господин Млынский, подготовьте заново этот фрагмент на репетициях.
И здесь прав товарищ Скалин: советское киноискусство не раз доказывало, что актёры, исполняющие роль большевистских вождей, по всем статьям выигрывали у своих прообразов.
Уже когда режиссёр выходил из кабинета, товарищ Скалин бросил ему вслед:
— Господин Млынский, позвольте добавить к моей редакции обсуждаемого фрагмента фильма вот какой штришок: пусть товарищ Василий, кладя пистолет обратно в карман и отходя от тел шпиков,  как бы обращаясь к зрителям,  скажет: «А ведь врачи были правы».
— Слушаюсь, товарищ Скалин! — не нашёлся сказать что-то другое режиссёр, начисто задавленный авторитетом будущего главного редактора всего российского кинематографа.
Похоже, в фильме «Скалин в сентябре» после такой редакции много было бы ещё сцен с применением многозарядных пистолетов и другого оружия между перекурами главного героя.
               
 Товарища Василия, как автора предложения, вождь НПБУ лично попросил найти художника, который изобразит Феникса для знамени партии.
Мы попросили выполнить этот заказ Колю Симакова, будущего театрального художника. Иногда Коля подрабатывал шаржами в людных местах. Разок ему удалось даже на Арбате какое-то время посидеть, пока его, как пришлого, не турнули тамошние художники-завсегдатаи.
…Вася первым начинает знакомить Колю с заданием:
— Шаржи бывают разной степени искажения оригинала. И разной направленности такого искажения. Так ведь?
— Разумеется. От едва заметной иронии до злой карикатуры.
— Надо бы изобразить одного персонажа так, чтобы едва заметная ирония была уже далеко позади, но и до злой карикатуры дело ещё не дошло.
— А что за персонаж?
— Птица Феникс.
— Эх ты! Какой интересный персонаж. Шаржей на птиц я ещё не делал.
Разговор продолжаю я:
— Ты ведь, Коля, знаешь, что это не простая птица, это мифологический персонаж.
Коля не строит из себя большого эрудита:
— То, что птица Феникс — мифологический персонаж, это я краем уха слышал. Но, по-моему, ещё ни разу не видел её изображения. А если и видел, то забыл. А если забыл, значит, ничего особенного в той птице нет.
Моня приготовил нужную картинку:
— Вот, Коля, как выглядит птица Феникс. Кстати, эта птица — он. Этого парня и так-то нельзя назвать симпатягой. А надо бы добавить к его образу ещё и что-то такое… Чтобы как можно меньше почтения к нему оставалось. Чтобы многим и хихикнуть хотелось, глядя на Феникса, который у тебя получится.
— А почему надо будет хихикать над таким Фениксом?
После того, как мы объяснили, знамя какой партии будет украшать получившийся Феникс, Коля заказ принял, прокомментировав своё решение:
— Если эта партия придёт к власти, то придётся и шаржи на курицу с ней согласовывать.
… И вот специальное заседание в кабинете товарища Скалина.
Получившийся символ НПБУ представил первый заместитель руководителя партии товарищ Букин:
— Ну и как вам, товарищи, этот Феникс? Принимаем такой его образ для нашего партийного знамени?
Теперь не только в кинематографе, но и в изобразительном искусстве у НПБУ был только один авторитет. Но товарищ Скалин, закурив и прохаживаясь по кабинету, не торопился со своим выводом.
Тогда напомнить о себе решил товарищ Хилых:
— Товарищи, возможно, меня мало кто поддержит, но, по-моему, в представленном нам образе Феникса очень заметно присутствует что-то индюшачье, и почти отсутствует что-то орлиное.
Товарищ Хилых был абсолютно прав — Коля Симаков всё-таки больше, чем нам хотелось, приблизил своё творение к откровенной карикатуре. Возможно, злые языки и в его оригинальном образе отыщут следы индюшачьей родословной. Но она всё-таки не настолько забивает орлиную, чтобы от той почти и следов не осталось. Но это на Арбате можно капризничать и требовать от художника, рисующего на тебя шарж, не издеваться так над вашим носом. А просить что-то переделывать бескорыстного художника мы не посмели.
Будь товарищ Хилых не в опале у вождя НПБУ — а эту опалу чувствовали уже все остальные члены партии — то, очень может быть, что от представленного нами Феникса полетели бы перья. Но чувствовалось, что, скорее всего, товарищ Хилых останется не просто в меньшинстве, а в полном одиночестве.
И всё-таки, для подстраховки, полезно было выступить в защиту получившегося Феникса. Мы были к этому готовы. Вася старательно вызубрил своё выступление и подготовил для него соответствующие интонации.
— Товарищи, ну нельзя же к образу нашего Феникса подходить с точки зрения птицеводов или орнитологов. Иначе, мы погрязнем в бесконечных спорах. Да и не символы создают престиж партий, а партии своей долговечной работой делают свои символы узнаваемыми и престижными во всём мире. Даже если эти символы — карикатурные осёл и слон…
После параллелей с карикатурными, но престижными и узнаваемыми во всём мире ослом и слоном представленный нами Феникс был бы принят даже в таком образе, когда на знамени НПБУ под ним пришлось бы писать: «Это, товарищи, вовсе не индюк (как вы подумали), а птица Феникс».
 Товарищ Хилых стал единственным воздержавшимся при утверждении символа Народной партии с большевистским уклоном.
Но, оказывается, предстояло заодно поработать над ещё одним знаменем, заявка на которое пришла только вчера.
Товарищ Букин объяснил:
— Товарищи, наши молодые друзья из знакомого вам 9 «б» хотят организовать широкое молодёжное движение под идейным руководством и покровительством Народной партии с большевистским уклоном. Они просят нас помочь им с выбором знамени для этого движения.
Предложения посыпались тут же:
— А чего тут долго думать: на молодёжном знамени — Феникс, а рядом его птенец.
— А ещё лучше, товарищи, если птенец будет под крылом у Феникса.
— А ещё лучше, если под каждым крылом Феникса будет по несколько птенцов, что будет говорить о многочисленности молодёжной организации нашей партии.
 Но после того, как под каждое крыло Феникса на молодёжном знамени напихали по корзине птенцов, все присутствующие в кабинете, как бы сговорившись, надолго замолчали.
Наконец, нашёлся смельчак, который проговорил то, над чем задумались все остальные.
— Товарищи, но ведь если представить себе такую картину, то получается, что Феникс — это, скорее, она, а не он.
Замечание сразу нашло поддержку:
— А если даже и он, то у него должна быть пара. Не сам же он снесёт яйца и высидит этих птенцов.
После затянувшейся паузы кто-то вроде бы нашёл выход из этого щекотливого для мифологического Феникса положения:
— Товарищи, но ведь в мире птиц бывает и такое: самец и самка по очереди высиживают птенцов. Почему же так не может быть и с Фениксами. Пока кто-то из них сидит в гнезде с птенцами, другой…
Пора было выступить в защиту морального облика того Феникса, который был предложен нами:
— Ну и что, по-вашему, в это время делает другой или другая Феникс? Мышей и личинок ловит? Нет, товарищи, с Фениксом так быть не может. Мифологическая птица не может опускаться до образа жизни какого-нибудь пингвина.  Нет у птицы Феникс ни самки, ни   птенцов. Он одинок.
Товарищ Скалин прокомментировал мои слова очень негромко, но слышали все:
— Не потому ли и живёт Феникс по пятьсот лет, что одинок?
А после продолжительного смеха и аплодисментов, добавил:
— Вот пусть и остаётся закоренелым холостяком.
Так что, как ни остроумно это всем казалось в начале обсуждения темы, но птенцов пришлось забраковать. Птенцы компрометировали Феникса, закоренелого мифологического холостяка. Вопрос о знамени для молодняка НПБУ был отложен.
               
… Сентябрь не за горами, и каждый день становился всё более плотным для товарища Скалина. Это уплотнение производили мы с Васей. Где интригами, а где и локтями мы с ним постепенно отодвинули от вождя партии всех других его соратников, и теперь только мы двое определяли, кто станет его посетителем. Главное —среди них не должно быть противников КПБУ и, тем более, личных недоброжелателей товарища Скалина.  Ничто не должно приуменьшать растущий день ото дня и бережно оберегаемый нами от всякого умаления культ личности вождя НПБУ. Все посещения должны были работать только на рост этого культа. Только такими посетителями мы с Васей с помощью наших друзей-актёров и обеспечивали товарища Скалина. Моня на радиостанции делал то же самое — все репортажи с мест и все беседы у микрофона в студии работали на приумножение славы товарища Скалина, и нетерпеливого ожидания сентябрьских событий.
Вот и этот день у вождя НПБУ был очень плотным. Среди присутствующих в его кабинете и мы с Васей.
...Дослушиваем ещё одну  передачу «Эхо 17-го». Товарищ Рабинович подводит итоги очередного уличного опроса случайных прохожих.
«…Разумеется, и этот опрос, товарищи, не может считаться репрезентативным, но если уже 76 процентов из опрошенных считают, что НПБУ в сентябре обязательно придёт к власти, то это о чём-то да говорит. Напомню вам, что предыдущий опрос дал 63 процента…»
Только мы с Васей понимали, что Моня и на улицу-то не выходил, а если бы вышел и провёл такой опрос, то 98 процентов опрошенных признались, что впервые слышат о такой передаче — «Эхо 17-го». Знающих что-то об НПБУ и товарище Скалине набралось бы побольше, но не намного.
…— А эти кто? — спросил товарищ Скалин о следующих посетителях, которых, по нашим с Васей соображениям следовало принять.
Товарищ Василий доложил:
— А это, товарищ Скалин, уже не та бегущая с корабля власти мелочь, которая была у вас раньше. Это уже парламентёры от Кремля.
 Высокий статус парламентёров заставил всех присутствующих подтянуться.
— Приглашайте.
Кремлёвских парламентёров было трое.
После представления и рассаживания, старший из них без раскачки перешёл к теме разговора:
— Господа, или, если вам угодно, товарищи! Мы не страусы, прячущие головы в песок, и поэтому вынуждены признать, что в ближайшее время власть в стране перейдёт к Народной партии с большевистским уклоном. В связи с этим возникает вопрос: насколько НПБУ будет контролировать своих сторонников? Спросим ещё более прямо: могут ли возникнуть эксцессы против высших представителей нынешней власти?  Сарафанное радио уже смакует их возможную жестокость.
Первый заместитель вождя партии товарищ Букин тут же отреагировал:
— Мы не в ответе за сарафанное радио.
Но товарищ Скалин, жестом не дав ему продолжить, неспешно закурил, встал с табуретки, немного прогулялся по кабинету и только потом сказал:
— На ваш прямой вопрос, граждане, отвечу тоже прямо: да, эксцессы могут возникнуть.
 Так вождь НПБУ проинформировал кремлёвских парламентёров, что ни им, ни тем, кого они представляют, товарищами никогда не стать, быть господами осталось совсем немного, а вот лишёнными почти всех прав гражданами предстоит стать уже в самом недалёком будущем.
Вот тут товарищ Букин был уже уверен, что его продолжение будет к месту:
— Опасаетесь, граждане, что народ будет выражать свои чувства к вам с помощью тумаков?
Товарищ Хилых тут же добавил:
— Народные массы в очередь станут, чтобы, как однажды справедливо заметил товарищ Скалин, руки почесать об эту публику.
Все остальные присутствующие в кабинете по очереди наращивали количество и добавляли увесистости тумакам, которые получат от народа представители нынешней власти. Хорошо, что товарищ Скалин,  дав слово старшему из гостей, прервал это избиение, и очередь не дошла до нас с Васей.
Старший парламентёр все ещё старался быть сдержанным:
— Извините, но получить даже много увесистых тумаков — это всё-таки лучше, чем всего лишь один раз быть повешенным на ближайшем фонарном столбе.  Вы ведь понимаете, что гарантии в Кремле хотели бы иметь именно на недопущение вот таких крайних эксцессов.
И снова товарищ Скалин прогулялся по кабинету прежде, чем ответить.
— Когда народ берёт власть в свои руки, о каких можно говорить гарантиях, граждане. Народ, берущий власть, — это стихия. Если НПБУ попытается сдержать эту стихию, то стихия и её сметёт.
 Пыхнув ещё несколько раз сигаретой, товарищ Скалин продолжил:
— Ну, хорошо. Мы прямо сейчас посоветуемся с товарищами и, скорее всего одну гарантию утвердим. Товарищи, — обратился вождь НПБУ к присутствующим в кабинете, — кто за то, чтобы фонарный столб для кремлёвских граждан был не обязательно ближайшим низкорослым замухрышкой. Чтобы он по своему виду и высоте соответствовал их высокому положению.
Предложение было утверждено с весёлыми шутками-прибаутками.
Парламентёры на мгновение посмотрели в нашу с Васей сторону — как им теперь быть? Мы такими же быстрыми, но понятными взглядами дали понять, что даже обречённые вскоре висеть на самом невзрачном фонарном столбе не должны терпеть такого обращения с собой.
Парламентёры резко встали со своих стульев, чтобы покинуть кабинет, но товарищ Скалин остановил их:
— Ну вот, с вами уже и пошутить нельзя.  Так и быть: когда народ поведёт граждан, которых вы представляете, из Кремля на Лубянку, мы на время уберём все фонарные столбы с этого пути.
 Так что, в конечном итоге, визит кремлёвских парламентёров прошёл не зря — получены гарантии, что НПБУ удастся удержать разбушевавшийся народ от соблазна вздёрнуть нынешних хозяев Кремля на каком-нибудь фонарном столбе, не доведя их даже  до Лубянки.

…— Наш человек из МИДа, — так товарищ Василий проинформировал вождя партии и других её руководителей, кто будет следующим посетителем.
«Человек из МИДа» был отобран нами из наиболее политически подкованных наших друзей-актёров, неплохо знающих историю родины.
Разговор только начался, как до сведения присутствующих был доведён самый достоверный вывод мидовских аналитиков:
— В МИДе не сомневаются, что высшие руководители Кубы и Белоруссии будут первыми горячо приветствовать приход НПБУ к власти. И они же опередят всех со своими официальными визитами к вам, товарищ Скалин.
Этот вывод не только не вызвал у вождя НПБУ каких-то положительных эмоций, но даже породил замечание с хорошо слышной иронией:
— А мы и так не сомневаемся, что именно эти закадычные друзья, а не Папа римский станут нашими первыми гостями.
Результатом очень короткой дискуссии стал вывод, что Папа римский никогда не посетит Россию, править которой будет партия с большевистским уклоном, поэтому закадычные друзья с Кубы и Белоруссии могут не опасаться, что он опередит их.
Первый заместитель руководителя партии товарищ Букин спросил:
— Ну а что можно сказать о других странах? Какие, например, настроения в высших эшелонах Китая, Индии?
— Как вы понимаете, товарищи, настоящие настроения в этих странах понять нелегко. Азиатский менталитет рекомендует прятать истинные настроения. Насколько можно понять, Индия и Китай в первое время, не выражая на официальном уровне определённого мнения, неофициально будут вполне лояльны к НПБУ. С перспективой всё быстрей и больше сближать отношения с ней.
Потом наш человек из МИДа рассказал, что и во многих других крупных внеблоковых государствах примерно такое же настроение.
Конечно, вопрос такой важности должен был задать только товарищ Скалин:
— А что Вашингтон и Евросоюз?
— Вашингтон всё ещё делает вид, что ему нет дела до КПБУ.  Евросоюз, марионетка Белого дома, поступает так же.
Других вопросов вождь партии пока не задавал, и тогда вопрос задал один из тех товарищей, которые реже редкого напоминали о своём существовании, но если представлялась возможность хоть как-то упомянуть о всемирном еврейском заговоре или, хотя бы, о его локальных проявлениях, то не воспользоваться такой возможностью они считали одним из самых больших партийных грехов.
— А какие настроения в Израиле? Небось, там, как всегда, хитрят, выжидают, чья возьмёт?
Человек из МИДа подтвердил:
— Да, власти Израиля хитрят, выжидают, тщательно вынюхивая настроение русскоязычной диаспоры.
Торопясь опередить всех, товарищ Хилых уверенно предсказал:
— Недолго осталось господам из Вашингтона, Брюсселя и Тель-Авива притворяться равнодушными и хитрить.
Скажи это кто-нибудь другой, он бы без одобрительного отклика не остался. Но все замечания и реплики товарища Хилых оставались без внимания.
…Уже после того, как стало понятно об отношении к НПБУ в Марокко, Боливии, Исландии и других державах того же ранга, товарищ Скалин спросил:
— Ну, а в странах бывшего СССР какие настроения? Как там воспримут наш приход к власти?
— Там отнесутся к этому в зависимости от степени дипломатического нажима на власти этих стран. При достаточном нажиме высокие визиты оттуда с признанием лояльности на вечные времена могут последовать сразу за визитами кубинских и белорусских товарищей.
— А если мы во время таких визитов поднимем вопрос о воссоздании СССР? — спросил товарищ Букин.
Наш человек из МИДа отвечал очень уверенно:
— Если дипломатическую подготовку таких визитов дополнить военными учениями у границ соответствующих республик, то визитёры оттуда, скорее всего, сами поднимут такой вопрос.
Товарищ Букин хитро улыбнулся:
— Плановыми, якобы, учениями?
— Разумеется. Но надо заметить, что для прибалтийских республик и такого нажима может оказаться недостаточно, чтобы от их властей поступили просьбы о воссоединении.
Все присутствующие замолчали, понимая, что такую проблему, если она возникнет, должен будет решать только вождь партии.
Товарищ Скалин повторил давно заведённый для таких ситуаций ритуал: вставил сигарету в мундштук, прикурил, встал со своей табуретки, неспешно походил по кабинету и только потом спокойно сказал:
— А мы и не будем ждать такой просьбы от нынешних властей этих республик. С такой просьбой к нам обратятся их народы. А чтобы прежние власти не мешали народному волеизъявлению, мы продвинем наши военные учения до самых столиц всех прибалтийских республик. И уже на следующий день их новые власти, от имени своих народов…Хочу подчеркнуть, товарищи, — от имени своих воодушевлённых такой возможностью народов, обратятся к нам с просьбой о возвращении в СССР.
Будущее волеизъявление народов Прибалтики было встречено продолжительными аплодисментами. И тут, как частенько бывало, мы с товарищем Василием хлопали едва ли не громче всех.
На возвращении упирающейся поначалу Прибалтики в СССР встреча руководства Народной партии с большевистским уклоном с «нашим человеком из МИДа» и закончилась. Она добавила партийцам уверенности в грядущих дипломатических победах и гордости за растущий с каждым днём авторитет вождя партии на мировой арене.
…Как ни загружен был этот день у товарища Скалина, но и после того, как соратники покинули его кабинет и разошлись по домам, он принял ещё двух человек — портного и экстрасенса. И тот, и другой были наши люди, а вождю НПБУ рекомендованы товарищем Василием. Только он и оставался в кабинете с его хозяином во время этих интимных приёмов.
На последовавших после этого посиделках всей нашей компании Вася рассказал, как происходили эти приёмы.
Против того, чтобы снять с себя мерки для костюмов, не уступающих лучшим мировым образцам, товарищ Скалин не возражал. Выходов в свет не избежать. А вот заказывать заодно и мундир Верховного Главнокомандующего не стал, объяснив портному этот отказ: «Рано. Надо будет ещё разобраться с теми в армии, кем командовать придётся». 
А матушка Фотиния в своих нашёптываниях товарищу Скалину вновь и вновь поторапливала: главное дело своей жизни он должен планировать на сентябрь, иначе ничего у него не выгорит. А перед тем, как идти на Кремль, надо как можно скорее показать себя тем, кого он поведёт за собой. Смотрины свои устроить. И показать себя как можно большему количеству людей. Зрительные залы небольших клубов для этого не подойдут. Эти слова матушка Фотиния, по нашему наказу, должна была повторить несколько раз, что она, с подобающими потомственной колдунье таинственными интонациями и закатыванием глаз и проделала.  К рекомендациям экстрасенса товарищ Скалин прислушивался очень внимательно. Он не задал матушке Фотинии ни одного вопроса и с почтением проводил её из своего кабинета.
Всё это Вася, когда мы опять собрались всей нашей компанией, рассказал каким-то суховатым тоном и очень коротко, без напрашивающихся весёлых комментариев, которыми можно было обыграть визиты экстрасенса и портного. Он как бы всё время держал в уме что-то куда более важное из того, что произошло в кабинете вождя НПБУ, что-то тяготящее его, и он всё раздумывал, а надо ли ему обременять этой тяжестью ещё и нас. 
— Ладно, не томи, — первым почувствовал его состояние Моня. — Досказывай уж.
Вася согласился досказать, но предупредил:
— Только не пожалейте потом, что заставили рассказать.
Я ободрил Васю:
— Если даже и пожалеем, не скажем тебе об этом.
— Не сразу товарищ Скалин задал мне этот вопрос. Сначала он неторопливо расспрашивал про вас двоих, про то, как зарождались и развивались наши отношения, есть ли между нами какие-то принципиальные разногласия, какие-то застарелые личные обиды. Спокойно расспрашивал, без каких-либо намёков на то, каким будет продолжение этого разговора. А потом прямо задал этот вопрос.
На какое-то время Вася замолчал, а потом удручённо сказал:
— Зря я рассказываю это вам.
Тогда уж мы насели на него всей компанией, и Вася досказал:
— Товарищ Скалин интересовался — как я поступлю, если выбирать придётся между личной преданностью ему и моими отношениями с вами?
Что и говорить, серьёзные и даже тревожные мысли порождал этот вопрос вождя большевиков. Не просто так он был задан.
Но так не хотелось вот сейчас в нашем уютном кружке, за чаепитием, поддаваться каким-то тревогам.
Поэтому я нарочито строгим тоном спрашиваю у Васи:
— Надеюсь, ты не угробил наше святое дело, и клятвенно заверил товарища Скалина, что даже ради сохранения наших с Моней жизней не откажешься от положения его преданного фаворита?
— В том-то и дело, что не угробил. Но так мерзопакостно я себя ещё никогда не чувствовал.
Мерзопакостные настроения заразны, как и все прочие, если не больше.
После продолжительного общего молчания стало понятно — нет, не оттянуть тревожный разговор, не обратить его в шутливую перебранку. И первой решилась Тамара:
 — Я тоже какое-то время не хотела расстраивать вас, но теперь становится понятно, что и это лучше знать нам всем. Это дополнит наши знания о намерениях вождя НПБУ. А дело вот в чём. Товарищ Миколенкова всё-таки не удержалась и обратилась со своими подозрениями не в Стуковую, как обычно, а напросилась на личный приём к товарищу Скалину. О чём, как подруга, и поделилась со мной: «Хоть, я ему сказала, режьте меня, товарищ Скалин, а вот не большевики эти двое. Как только попадаются мне на глаза, сразу вижу — не большевики!»
— Ну и что товарищ Скалин? — спрашиваю я у Тамары.
— Товарищ Скалин, как обычно, покурив и походив по кабинету, спокойно сказал: «Не волнуйтесь, товарищ Миколенкова. Скоро может так случиться… вернее, так обязательно и случится, что они перестанут попадаться вам на глаза».
— И эти слова ты, Тамара, истолковываешь как…— Вася не решался договаривать.
Тамара была жёстче, решительней своего избранника:
— А разве это не приговор? И товарищ Скалин уже прощупывает, сможет ли он поручить исполнить этот приговор тебе. А рано или поздно и до тебя очередь на ликвидацию дойдёт.
Моня опять попытался шутить:
— Вот те на! Пашешь, пашешь на авторитет партии, на рост культа личности её вождя, а он уже подумывает о нашей ликвидации.
Но Тамара становилась всё более серьёзной:
—  Товарищу Скалину в любом случае правильней будет ликвидировать вас двоих. Если вы не настоящие большевики, вас нужно ликвидировать по этой причине. А если настоящие, то вы подлежите ликвидации за тот вклад, который внесли в его победу. Он вправе опасаться, что большую часть заслуг в победе революции припишут вам.
— Всё верно, Тамара, — должен был согласиться я.— Зачем товарищу Скалину делить с кем-то победные лавры. Вождям большевиков такая слабость не к лицу.
На Асю эти разговоры действовали тяжелее всего:
— Господи! Ликвидация, ликвидировать! Не руководитель политической партии, а хозяин скотобойни.
Вера обняла её за плечи:
— Уж так повелось, Асенька: мы говорим большевики, подразумеваем — ликвидации; мы говорим ликвидации, подразумеваем — большевики. Будем надеяться, что в этот раз наши мужчины не позволят им разгуляться.
Обговорили ещё раз сложившуюся ситуацию, и я объявляю вывод:
— Нам нужно опередить товарища Скалина в его ликвидационных намерениях. Прежде, чем он ликвидирует нас, мы должны ликвидировать его. Не буквально, разумеется, но ликвидировать его не только как руководителя политической партии, но и вообще, как мало-мальски значимую общественную фигуру. Навсегда ликвидировать товарища Скалина в этом качестве.  В этом смысле мы должны превратить его в пустое место. А значит надо ускорить рекомендованное устами матушки Фотинии представление вождя народу.
— Надо бы как-то назвать это мероприятие, — предложил Вася.
— Это мероприятие надо будет назвать, не поскупившись на велеречивую помпезность, — уверенно сказал Моня.— «Генеральная репетиция торжественного вхождения товарища Скалина во власть» — вот что подойдёт лучше всего. Так и объяснить товарищу Скалину: перед походом на Кремль ему надо показать народным избранникам, как начнётся и  чем закончится этот поход.
Я напомнил:
— И надо будет не уставать буквально навязывать товарищу Скалину для проведения генеральной репетиции «Вхождения во власть» то место, которое мы уже подобрали. Только это место. Любыми праведными и неправедными способами исключить любое другое.

… Моня очень не хотел уступать просьбе Варвары Печенеговой позволить ей с одноклассниками выступить в передаче «Эхо 17-го», но руководство партии настойчиво попросило товарища Рабиновича пойти навстречу молодёжному резерву НПБУ.
 Самым интересным для нас, слушателей в кабинете товарища Скалина, стал такой фрагмент передачи:
…— А ещё мы организовали своими силами службу, которую назвали Патриотическим патрулём. Вот-вот проведём первые рейды, — приподнятым тоном доложила Варвара.
— И какие задачи будут у вашего Патриотического патруля? — как-то по-детски наивно-настороженно спросил товарищ Рабинович, что было ему совсем не свойственно.
Мы с Васей понимали, что Моня не смог избежать такой интонации, заведомо беспокоясь за граждан, которые не смогут увильнуть от встречи с Патриотическим патрулём из 9 «б».
— Мы будем ходить по людным местам, внимательно смотреть по сторонам, определять по внешнему виду мигрантов и спрашивать у каждого из них: «А почему вы, гражданин, шатаетесь в рабочее время по улицам Москвы, как по базарам своей Бухары или Бишкека? Это там вы, наверное, можете целыми днями сидеть в чайхане и ничего не делать. А в Москве все мигранты должны где-то работать». 
Товарищ Рабинович спрашивает:
— А если внешний вид человека обманет вас? Если уже несколько поколений его семьи живут в Москве, и он родился здесь, стал, например, аспирантом филологического факультета МГУ и направляется в Ленинскую библиотеку укрепить свои знания.
 — Если он такой супер-пупер образованный, значит, должен будет хорошо знать русский язык и сдаст наш экзамен, — бойко отвечала Варвара.
— Интересно-интересно! Поделитесь со слушателями, что это за экзамен?
— Если дело с остановленным нами гражданином дойдёт до спора, мигрант он или нет, мы предложим ему произнести  скороговорку: «Шла Саша по шоссе и сосала сушку».  И сразу станет понятно — московский аспирант он, спешащий в библиотеку, или праздношатающийся мигрант. Я провела такой эксперимент на нашем дворнике-киргизе. Обхохочешься!
Не только Варвара проводила такие эксперименты с дворником и праздношатающейся по шоссе Сашей. Её одноклассники тоже обхохатывались, проводя подобные опыты в своих дворах. И пока каждый из них не доложил о нюансах своего издевательства над дворником, товарищ Рабинович никак не мог угомонить 9 «б». Наконец он смог задать Варваре напрашивающийся вопрос:
— Ну, а как поступит ваш Патриотический патруль с провалившим экзамен?
— У нас в тачке будут лежать заготовленные на такой случай мётла. Вручаем одну из них провалившему экзамен гражданину и на мотив известной песни хором поём: «Бери метлу, мети асфальт…»
Собравшиеся в кабинете товарища Скалина партийцы в общем и целом одобрили патриотическую задумку Варвары Печенеговой и её одноклассников, а мы с Васей переглянулись: а сможет ли сдать экзамен Патриотическому патрулю из 9 «б» тот аспирант-филолог из МГУ? Ведь для того, чтобы справиться со скороговоркой, нужна не столько образованность, сколько особая вертлявость языка. А тут, хоть ты и пяток университетов закончи, и из Ленинки не вылазь, но такой вертлявости не добиться, если она тебе природой не подарена.

…И вот место, где будет происходить генеральная репетиция «Вхождения во власть», как говорится, согласовано со всеми сторонами.  Его главное преимущество перед всеми другими помещениями, на которые могла рассчитывать НПБУ, — намного большая престижность и намного большая вместимость. 
       Прежде, чем перейти к порученной нам же разработке финальной части пути товарища Скалина к месту проведения торжественного события, спрашиваю у Васи и Мони:
       — Друзья, а не будут ли нас потом мучать угрызения совести?
— Это что же грозит нам такими мучениями? — удивляется Моня.
— А то, что мы обманом поставим товарища Скалина в то положение, которое мы для него готовим. Обманом!
— Люди, приговорённые товарищем Скалиным к физической ликвидации, не должны мучаться угрызениями совести за постановку его в любое положение и любым способом, — не сомневался Моня.
— А как ты, Вася, смотришь на эту проблему? — спрашиваю я. — Перед тобой, как фаворитом товарища Скалина, этот вопрос может встать особенно остро.
И Вася не предвидел никаких угрызений совести:
— Никакой проблемы не будет.  Из того положения, в которое мы поставим товарища Скалина, он выйдет даже без лёгких телесных повреждений.
Подвожу итог недолгой дискуссии:
— Итак, никто не должен будет ожидать от нас никаких угрызений совести после того, как мы поставим вождя НПБУ в то положение, которое готовим для него. Ни товарищ Скалин, ни прогрессивная общественность, ни мы сами.
— Откуда начнём путь? — переходит к делу Вася.
— А давайте сделаем старт пути товарища Скалина к месту проведения репетиции его вхождения во власть символическим, обещающим ему успех в предстоящем мероприятии, — предлагаю я. — Начнём его от памятника Суворову.
— А что, если обогатить этот путь ещё одним победным символом, — тут же предложил Моня.
— Ну-ка, ну-ка, Моня, что ты придумал в этот раз? — я уже немного ревновал к замыслу Мони.
— В нужный момент надо будет подать к памятнику Суворову белого коня. На нём товарищ Скалин, в сопровождении пеших товарищей, и доберётся до места, где будет происходить торжественное событие.
— Чей конь? — спросил было я, но тут же отменил вопрос: — Ах да, понятно. Правильно, очень удобно будет.
Васе тоже понравилась задумка Мони.
Из принятия всеми нами этого предложения вытекал наказ для фаворита товарища Скалина, который я и огласил:
— Товарищ Василий должен будет перетрясти Древний Рим, Древнюю Грецию да и более поздние времена, и, как бы ни брыкался товарищ Скалин, а убедить его в том, что без белого коня ему не обойтись…

…Товарищу Скалину до этого никогда в жизни не приходилось садиться на коня. Хозяева жеребца-красавца помогли вождю НПБУ взобраться в седло и, на всякий случай, какими-то  ремешками и хитрыми узелками надёжно закрепили его в нём.
Чубчик сразу прекрасно понял, что от него требовалось, не дёргался, шёл самым медленным и спокойным аллюром, который знатоки назвали «шагом». Такой аллюр позволял сопровождающим товарища Скалина матросам «Авроры», подпольщикам Н-ского порохового заводы, ивановским ткачихам, путиловским рабочим, дехканам Горного Бадахшана, другим представителям рабочих и крестьян, 9 «б» во главе с Варварой Печенеговой и нам с Васей не отставать от него. Почти все в нашей немногочисленной колонне дружно размахивали флагами НПБУ и скандировали здравицы в честь её вождя. Моня в это время уже готовился провести репортаж с места проведения зрелища. Там же готовились вести свои передачи и крупнейшие СМИ России.
Через Екатерининский сквер дошли до Садового кольца. Сразу было решено для прохода колонны не кланяться гаишникам и не давать им никаких взяток. 9 «б» первым, бросаясь под колёса автомобилей, начал отважно перекрывать движение на этом, одном из самых оживлённых, перекрёстке в Москве.  Варвара Печенегова, мечась между машинами, угрожала строптивым водителям заранее подготовленным оружием пролетариата — булыжником. Видя выражение её лица, мирились с возникшим положением даже те, кто доставал биту.
И вот вся колонна вышла на Цветной бульвар. До нужного места — рукой подать.

…Зал был полон, но для всех участников немногочисленной колонны были оставлены места в первых рядах. А вот товарища Скалина, через какие задворки цирка, а потом через форганг, так на белом коне и провели сразу на манеж. Чубчик сразу бережно закружил неопытного седока по арене. Смущённый вождь НПБУ время от времени поднимал руку, приветствуя зрителей. 
Как только товарищ Скалин на белом коне появился на арене цирка, грянула трёхминутная «Победная симфония» Бетховена. А когда музыкальная увертюра закончилась, из-за кулис вышел преисполненный солидности шпрехшталмейстер и голосом, мало в чём проигрывающим в своей торжественности «Победной симфонии», провозгласил:
— Уважаемые зрители! Как все вы прекрасно знаете, вождь Народной партии с большевистским уклоном товарищ Скалин готовится к скорому вхождению во власть. А что такое в России вхождение во власть? В России вхождение во власть — это вхождение в Кремль. И вот сейчас, на ваших глазах, будет происходить генеральная репетиция вхождения товарища Скалина в Кремль. Это и будет единственным номером нашей сегодняшней программы… Прошу установить необходимые декорации.
Декорация была всего одна, да и та — очень скромненькая: два униформиста загородили форганг фанерным макетом Спасской башни с элементами примыкающей к ней с двух сторон стены.
— Флаги, флаги! — указывает на промашки униформистов шпрехшталмейстер.
Служивые поспешно вставляют в кронштейны по обе стороны входа в башню флаги НПБУ с Фениксом и становятся навытяжку под ними.
Товарищ Скалин не ожидал, что репетиция его вхождения во власть обойдётся вовсе безо всякого общения с народом, а станет только репетицией его вхождения в Кремль. Он перестал приветствовать зрителей, и, подчинённый воле Чубчика, продолжал просто кружить на нём по манежу.
Товарищ Букин, не замечая неудобств своего руководителя, выкрикнул из зала:
— Слава товарищу Скалину, вдохновителю и организатору всех наших побед!
Товарищ Хилых подхватил:
— Да здравствует товарищ Скалин — лучший друг цирковых артистов!
Шпрехшталмейстер громогласно распоряжается:
— Приступить к торжественной передаче товарищу Скалину ключа от Кремля!
Из ворот «Спасской башни» строевым шагом выходят ещё два униформиста. Вдвоём они несут огромный бутафорский ключ. После нескольких шагов ключ ломается пополам, обломки падают на арену. Смущённые униформисты не знают, что делать. А вот шпрехшталмейстер, как и положено ему по службе, не растерялся:
— Унесите это барахло. Всё равно этим ключом ничего не откроешь.
Такое начало представления стало внушать товарищу Скалину некоторые опасения. Он заёрзал в седле, репетируя движения, которые помогут ему соскочить с седла, если понадобится.
Хозяин манежа объявляет:
— А вот теперь, товарищ Скалин, вам предстоит познакомиться, а потом и принять настоящее хозяйство Кремля. А это очень обширное хозяйство. Это не какую-нибудь баню принимать под свою ответственность. Тут одних дворцов и церквей побольше, чем шаек в иной бане…Уполномоченным представителям Кремля внести инвентаризационную опись кремлёвского хозяйства!
Оркестр играет туш.
Из ворот «Спасской башни» появляются рыжий и белый клоуны. С двух сторон они держат полутораметровую жердь, на которую намотан толстый рулон инвентаризационной описи.
Чубчик дисциплинировано продолжает движение по кругу, а товарищ Скалин, видя, кто является уполномоченными представителями Кремля, всё сильнее дёргается в седле,
Шпрехшталмейстер, начав разворачивать рулон, зачитывает:
— Итак, начнём. Вот что входит в инвентаризационную опись кремлёвского хозяйства. Кремлёвская стена. Длина — 2335 метров, количество кирпичей в ней — 196 243 578. Будете измерять, товарищ Скалин, длину стены и сохранность в ней кирпичей?
Рыжий клоун равнодушно, чуть ли не позёвывая, говорит:
— А чего её измерять? Уж сколько раз меряна-перемеряна.
Белый клоун назидательно возражает:
— Инвентаризация — дело серьёзное, коллега. Товарищу Скалину для порядка всё равно надо бы проверить и длину стены, и количество кирпичей в ней. Наш человек — он такой: если ему приспичит, он и кремлёвскую стену по кирпичику растащит.
Вождь НПБУ всё больше убеждается в нежелательном для него развитии представления, но все попытки разобраться с креплениями, удерживающими его в седле, безрезультатны.
А шпрехшталмейстер продолжает читать опись:
— Кремлёвские башни — 20 штук. На пяти из них имеются рубиновые звёзды. Будете, товарищ Скалин, пересчитывать башни и проверять наличие на них рубиновых звёзд?
Товарищ Скалин прошипел что-то непонятное и даже замахнулся на шпрехшталмейстера и клоунов.
Рыжий клоун всё так же мало заинтересован в происходящем:
— А чего их пересчитывать? Куда эти башни денутся?
Белый клоун снова не согласен с коллегой:
— А для порядка и тут надо бы проверить. Башни-то, может, и стоят на своих местах, а вот рубиновые звёзды на них… Наш человек — он такой, ему и рубиновые звёзды на кремлёвских башнях отвинтить ничего не стоит.
Шпрехшталмейстер продолжает:
— Оружейная палата и алмазный фонд. Тут к общей описи придано специальное приложение с полным перечислением содержимого оружейной палаты и алмазного фонда. Будете, товарищ Скалин, проверять по этому приложению?
Товарищ Скалин выкрикнул что-то грозное, но непонятное, а потом зло плюнул в сторону шпрехшталмейстера и уполномоченных Кремля.
— Тоже не станете? Ну, как знаете.
Шпрехшталмейстер продолжил читать инвентаризационную опись. Товарищ Скалин не выражал никакого желания пересчитывать и проверять кремлёвские дворцы и монастыри.
…— Царь-пушка — одна. Калибр — 890 мм. Ей придано 4 ядра. Каждое весом 1970 килограмм. Будете, товарищ Скалин, осматривать Царь-пушку и пересчитывать ядра?
Рыжий клоун усмехается:
— А чего её осматривать? Калибр что ли изменится?
Белый клоун опять возражает:
— Саму пушку можно, наверное, и не проверять, а вот ядра… Наш человек — он такой: хоть сколько будет весить это ядро, а наш человек, если захочет, найдёт возможность стащить его и сдать во вторсырьё. Надо бы товарищу Скалину для порядка пересчитать эти ядра.
На Чубчика всё более неконтролируемые эмоции седока никак не действовали, его аллюр не менялся
— Царь-колокол, — продолжает торжественную читку шпрехшталмейстер. — Вес колокола — 202 тонны. Вес осколка — 11,5 тонны. Будете, товарищ Скалин, завешивать хотя бы осколок?
Рыжий клоун всё так же меланхоличен:
— А чего его завешивать? Попробуй утащить 11,5 тонн.
Белый клоун и тут не согласен:
— Да, одиннадцать с половиной тонн — серьёзный вес, но наш человек — он такой…
В это время товарищ Скалин  ревёт так, что даже Чубчик на какие-то секунды сменил аллюр:
— Пошли к чертям собачьим, сволочи!
А шпрехшталмейстер спокоен:
— Кстати, о чертях. Как же в таком легендарном историческом месте, как Кремль, и без чертей. Правда, идя навстречу пожеланиям церковного руководства, эту нечисть в Кремле называют не чертями, а барабашками. Но ни черти, ни барабашки в инвентаризационную опись не входят.
Рыжий клоун презрительно говорит:
— Да какая нынче в Кремле нечисть! Одно название. Выродилась — хоть ты чертями её назови, хоть барабашками. Разве сравнить её с той, что была в прошлые времена? Взять, например, хоть бы того чертягу или барабашку по кличке «Провокатор», который на одном историческом партсъезде похулиганил. Все страницы в отчётном докладе генерального секретаря перетасовал. А товарищ генсек, читая доклад, даже не заметил этого и такой нескладухи наговорил, которая до сих пор анекдоты порождает. Так и не поймали «Провокатора». А каких только ловушек на него не ставили.
Белый клоун замечает:
— И тут вы, коллега, не правы. И нынешняя кремлёвская нечисть вовсе не присмирела. Регулярно на стенах Дворца съездов появляется аршинными буквами написанная угроза: «Пощады не будет — вашему поколению ещё придётся пожить при коммунизме!» Тоже нешуточные облавы устраивают в подвалах дворца на этого хулигана, а поймать так и не могут.
Какое-то недоумение от происходящего слышно только на тех местах, где сидят ближайшие соратники товарища Скалина и 9 «б».
Ведущий представление провозглашает:
— Если товарищ Скалин с презрением отказывается от инвентаризации даже таких символов Кремля, как его стена и башни, алмазный фонд, царь-пушка и царь- колокол, значит, он отказывается от вхождения в Кремль, а, значит, и от вхождения во власть. В таком случае мы предлагаем вам, уважаемые зрители, запасной номер нашей программы. Поменяйте декорации.
Униформисты меняют макет Спасской башни на ворота с надписью — «Бутырка».
Шпрехшталмейстер объявляет:
— Этим номером нашей программы станет генеральная репетиция вхождения товарища Скалина туда, где и подобает быть человеку с такими людоедскими намерениями.
Рыжий клоун равнодушно говорит:
— А чего его репетировать — вхождение в Бутырку. Как только товарищ Скалин попадёт туда, ему и так сразу станет всё понятно.
Белый клоун не согласен:
— Не скажите, коллега, не скажите. Надо бы всё-таки отрепетировать вхождение товарища Скалина в Бутырку. Как правильно войти в камеру? Как вести себя там с сидельцами разных мастей и разного авторитета? Как не нарваться на грубый физический контакт с охраной?..
Мы с Васей дали условный сигнал шпрехшталмейстеру. Тот ловко произвёл какие-то манипуляции с креплениями, удерживающими товарища Скалина в седле, Чубчик встал на дыбы, и товарищ Скалин неуклюже упал на манеж.
Ограду арены ему было не перелезть, пришлось-таки метнуться к  «воротам Бутырки».
Рейтинг радио- и телепередач о генеральной репетиции вхождения товарища Скалина во власть был куда выше, чем даже у премьерных цирковых представлений со всеми звёздами манежа…

…— Да, финал буффонады получился замечательным. Вождя Народной партии с большевистским уклоном сдуло не только с цирковой, но и с политической арены. Навсегда сдуло. Политики, убитые смехом, не воскресают.
— И это представление, как и всё наше святое дело, стало возможно только благодаря вашему спонсорству, Николай Алексеевич! — Вася, Моня и я, почти хором, с искренним восхищением отдавали должное нашему благотворителю.
— Ваш выбор меня в этом качестве стал для меня честью, которой я буду гордиться всю жизнь.
Вася спросил:
— А кто были зрителями этого представления, кроме наших актёров и 9 «б»?
— Зрителем стал самый разный народ — от известных академиков, писателей, композиторов до простых рабочих, крестьян, уборщиц…
— А как вы их отбирали? — спросил Моня.
— Поиски были совсем не трудными. Даже людоедский режим не смог оставить уничтоженных им людей совсем без потомков.  Никаких цирков, дворцов и стадионов не хватит вместить их всех. А их особенную, обострённую память не стереть и всем следующим векам.
Вася вежливо, как-бы не настаивая на ответе, заметил:
— Насколько мы знаем, Николай Алексеевич, ваша семья тоже сильно пострадала в те времена.
— Только такой пример: брат моего деда, как и дед — потомственный крестьянин, после 17-го года уехал в Америку и быстро стал там одним из тех фермеров, которые кормили своим трудом полмира. А вот дед остался в России и какое-то время продолжал исправно крестьянствовать в той же деревне. И вот за то, что вёл хозяйство слишком исправно, был объявлен кулаком и вместе с семьёй изгнан из своего дома. После долгих дорожных мытарств, они, вместе с другими деклассированными, как тогда говорилось, элементами оказались на острове посреди широкой сибирской реки. И выброшены были на тот остров эти сотни людей без всякой еды, крыши над головой, какой-либо утвари или инструментов. И потом — никакой помощи. На острове начался каннибализм. Большевики доказывали людоедский характер своего режима буквальным образом.
Помолчали. Потом я спросил:
— С зародышем нового людоедского режима мы с вашей помощью, Николай Алексеевич, как будто, справились. А как, по-вашему, сделать его невозвратным во веки веков?
— Все конституции мира в первых своих строках провозглашают, что держателем и вершителем власти является народ. По-моему, у всех конституций тут же обязательно должно быть продолжение: «И народ, если он не дурак, ни в коем случае не должен допускать к власти фашистов, большевиков и религиозных фанатиков». 
Моня поощрительно улыбнулся:
— Так с «дураками» и оставить в конституции это положение?
— Так и оставить. Народ не доверяет и не запоминает вылизанных формулировок. А вот такое начало конституции народ будет знать назубок…

…— Ну, вот, — облегчённо сказал я друзьям, когда мы покинули гостеприимный дом Николая Алексеевича, — сделали мы своё святое дело.  Не дали вылупиться из нашего нынешнего отечественного сора новому вождю с большевистским уклоном.
А вот Моня сомневался, что можно ставить точку в этом богоугодном деле:
— А Варвара Печенегова из 9 «б»? Девица имеет все задатки большевистского вождя. А 9 «б» хоть сейчас готов идти за ней на баррикады.
Я тут же согласился с Моней:
— А чего бы нам тогда, пока находимся в нужном тонусе, не сделать ещё одно святое дело — заняться Варварой Печенеговой?
— Ну, называть и это дело святым — много чести для этой девицы, — проворчал Вася. — Достаточно будет назвать жёсткой профилактикой.
— Отлично, Вася! Так и назовём, — не возражал я. — Но придётся придумать содержание этой жёсткой профилактики.
У Мони нужная идея была уже наготове:
— Тут ничего изощрённого придумывать не надо. Надо только будет как можно быстрей выдать Варвару замуж. Сколько ей — 16-17 лет? Уже можно.
— И выдать как можно удачней, — добавил я необходимый элемент в скороспелое замужество Варвары. — Чтобы быстренько нарожала кучу детей и не только напрочь выкинула из головы всю революционную дурь, но и фыркала от одного лишь упоминания о политике.
— А с рядовым составом из 9 «б» что делать? — спросил Вася.
— Ну а если 9 «б» и без вожака всё-таки сунется на баррикады, то весь класс показательно выпороть на школьном дворе на торжественном построении всех учеников, — не церемонился с 9 «б» Моня. — Разве что начальные классы не выводить на эту экзекуцию.
— Ого! — удивился Вася такому строгому наказанию.
— А почему «Ого!», — я не посчитал наказание, предложенное Моней, очень строгим. — Вот если и всех нижних чинов 9 «б» уже сейчас переженить и выдать замуж — вот это было бы «Ого!» Вот это было бы действительно слишком жестокое наказание для рядовых юнцов-революционеров. А для некоторых — и пожизненное. Чай, мы не изверги.

   
               
 


Рецензии
Больше, Моня, больше...

Григорий Аванесов   26.06.2020 21:24     Заявить о нарушении