Особняк Кшесинской. Ольга Ланская

С. В. Гуляеву

Странные годы шли сквозь нас, невольно ввергая в события золочено-кровавой эпохи начала века предыдущего.
 
Время истончилось, растаяло, поволокло за собой по колдобинам неисчезнувшего, как оказалось, столетия. Кого – мордой по булыжным мостовым, кого – под визг и улюлюканье, кого – под могильное, смертное замалчивание. И опять, как и сто лет назад, досталось больше всего великому и могучему – русскому...

В те редкие денечки, когда, вырываясь из капкана "нехочужить", чтобы куда-то идти, ехать, действовать, я вдруг обнаруживала льдистый первоцвет Санкт-Петербурга.
 
Наступила на нас, петербуржцев, мартовская пора лимонных закатов, узким ножом вырезающих свою долю в тяжело, ложно-беременных, обманно-грозовых облаках, нависших над Великим Городом. Обманно, потому что все знали – никаких гроз пока не будет.

Взрыхлялся лед на Неве, грязнел на реках помельче, исчезал в узких протоках…
И южный бортик Лебяжьей канавки внезапно зазеленев, сказал миру, что идет на всех нас весна 2019 года. И живой, очнувшейся громадиной привалилась бортом к причалу "Аврора", на палубе которой сновали настоящие, но будто бы внезапно ожившие, люди…

И над всем этим, над просыпающимся миром Великой столицы Великой Империи я видела тебя, Серж, убитый нехристями-врачами Мариинской больницы, видела, что ты не исчез – ты стал самим воздухом любимого твоего города, его проспектами и дворцами, каждой каплей замурованной льдами Невы, каждой травинкой, пробившейся к свету.

И я сказала об этом молчаливому спутнику своему по моим последним дням, подхватившему меня между мостом и черной Фонтанкой.
 По случайному совпадению, он был тезкой моего Сержа, а для сотен и сотен ленинградцев – Сергеем.

Это он, Сергей Гуляев поймал меня на лету, как ветер перышко, и вернул в отвратительную среду бытования лживых озлобленных "профессионалов", "соцслужбистов" и прочего люда, приехавшего, Бог знает, из каких мест, зато сидящего "при делах" – в магазинах, лавчонках, – да что там! – уже и в офисах, – злого и порочного, влившегося в быт Великой Столицы мутным потоком.
 
Но заметила я, как разбивается, отступает этот поток о внезапно возникшие перед тобой юные светлые милосердные глаза, готовые помочь в любую минуту.
И тогда ощущалось отчетливо и несомненно: в Санкт-Петербурге появились петербуржцы. Это не казалось чудом. Это радовало.

Гуляев умел молчать, сливаясь в одно целое с огромной своей машиной, предназначенной для большой его семьи, он вообще умел срастаться с техникой – от мощного мотоцикла до этого роскошного произведения автомобильной инженерной мысли – наверное, это пошло еще от Афганистана.

И можно было молчать под лимонными полосами вечерних зорь, или говорить ни о чем, зная, что эти мои внутренние монологи о своем, произнесенные вслух, ему не мешают. Слишком полна забот была его собственная  жизнь, в которую случайным камешком врезалась моя.

Он работал сейчас над новой книгой, светлел от того, что может заняться любимым делом – журналист от "На страже Родины" и "600 секунд" до бунтарского непокорного депутата Питерской Госдумы и судеб коллег-афганцев да осиротевших их матерей… Жизнь огромного общественного дыхания поглощала его целиком.
И вдруг он, казалось, совсем не слышавший моих разговоров, откликнулся на них, кивнув в сторону скользящего мимо нас дома:
– Особняк Кшесинской…

Я оглянулась и увидела шедевр невероятного зодчества, который бы рассматривать и рассматривать, сколько жизни хватит.

Особняк окутанный мифами и грезами, под серым мартовским небом Санкт-Петербурга казался живым, наполненным той самой, столетней давности, невероятной жизнью. Как то, что почудилось на Авроре…

– Змеи! – сказала я. – Так вот, откуда они! Я и не знала!

Мало, что есть на свете столь прекрасно гармоничного и неожиданно схожего не то с изящной женской головкой, не то со стражем вселенной Куандалини…
Мы мчались дальше, и лимонное солнце, не мигая смотрело в глаза машин.


Санкт-Петербург


Рецензии