А. Глава одиннадцатая. Главка 6

6
 

     Вечер сгущался, и это ощущалось даже здесь, в залитом искусственным светом зале, в самом сердце казино. Я чувствовал, как глаза мои непроизвольно закрываются. Слишком много нового довелось мне выслушать за последние несколько часов. И всё-таки оставался один вопрос, на который пока не нашлось ответа. Кажется, самое время его задать. 
     – Скажи, Николай, тогда, у “поля-элит”, мне ведь не показалось? Ты смотрел на Витю… ты очень странно на него смотрел. А он, кажется, при одном упоминании твоего имени впадает… не знаю, как и сказать… да почти что в ярость, пожалуй. Что это за загадка такая?
     Смольянинов, сидевший теперь в кресле, откинулся назад и начал внимательно изучать потолок над нашими головами.
     – Загадка, говоришь? Наверное, ты прав, в каком-то смысле тут и правда удивительная история. Со стороны, по крайней мере, так должно казаться. Это ведь началось как раз в то лето, недели через две после моего “подвига”. Однажды утром – было ещё совсем рано, я только встал – твой приятель Зубов заявился ко мне домой. Мне к тому моменту уже изрядно надоели журналисты, различные общественные деятели и народившиеся вдруг в неимоверном количестве мои фанаты, которые ломились ко мне в любое время дня и ночи. Я бы и вовсе не пустил его на порог, но он стал уверять, что имеет ко мне особое дело, со случаем на реке никак не связанное. Я открыл дверь, он вошёл, в лёгком пальтишке (а утро было прохладное), весь взъерошенный и страшно угрюмый. Встал в коридоре и смотрит на меня в упор. И глаза у него такие красные, словно две ночи не спал. Я молчу – жду, когда начнётся разговор о “деле”. А Витя твой вдруг, ни слова не говоря, распахивает полу пальто и выхватывает нож…
     – Что? – вскричал я, чуть не подскочив. – Ты… ты не ошибся?
     – Уверяю тебя, что нет, – с тонкой улыбкой отвечал Николай. – Трудно, знаешь ли, тут ошибиться. Это был самый настоящий нож, не охотничий, конечно, просто кухонный, да и не слишком острый, как можно было судить, но тем не менее. Представь себе немую сцену: я, заспанный и ещё плохо соображающий, в наспех наброшенном халате, и Витя, всклокоченный, злобный, с ножом наперевес, стоим друг против друга и – молчим. И действительно, ситуация вовсе не для изысканных речей. Наконец, когда всё уже начало походить на некий фарс, твой приятель проговорил – или прохрипел, так будет точнее: “Ну, что же? Что же вы стоите?” Вопрос, должен заметить, далеко не самый остроумный, потому как ничего другого мне не оставалось. Я не отвечаю, жду, что он будет делать. Но положение не из приятных, когда на тебя наставляют нож, мало кто себя комфортно почувствует. А Витя меж тем всё больше озлобляется, так что хрип уже в шипение переходит: “Я вас спрашиваю: что вы стоите? Не видите, нож? Это я вас проверить пришёл”. Мне, честно сказать, в тот момент стало ужасно смешно. Внутри смешно, если понимаешь, внешне-то я был очень серьёзен и даже, признаться, напуган. Но внутри словно какой чертёнок так и заливался, так и хохотал. Щекочущее такое было чувство, будто по рёбрам изнутри кто-то пёрышком проводил. Наверное, Витя это заметил – по глазам, конечно, потому что смех в глазах ведь не скроешь. “А-а-а, – чуть не завопил он, – так вы смеётесь? Вы имеете наглость смеяться?” Именно так и сказал, уверяю тебя: “имеете наглость”. Удивительная литературность в устах подобного субъекта. 
     – Да, у него это бывает, – подтвердил я.
     – Ну так вот, – продолжал Николай, – положение у меня, на самом-то деле, было не из приятных. “Что вы такое говорите, – произнёс я как можно спокойнее, – вовсе я над вами не смеюсь. Но вы ведь, кажется, говорили о какой-то проверке?” Подобная формулировка ему явно не понравилась. “Кааакооой-то, – передразнил он. – Не смейте говорить со мной в подобном тоне, слышите! Я действительно пришёл вас проверить, потому что они пишут одну неправду. Уж мне-то это отлично известно! Я пришёл убедиться… у-до-сто-ве-рить-ся, что на самом деле вы никакой не герой. Нет, ничего героического в вас нет. Герои… они другие, совсем другие. Вам же просто повезло, слышите? По-вез-ло. А сейчас, когда я здесь, когда я могу лишить вас жизни – если захочу, – сейчас о везении уже нет речи, не так ли? Однако смерти вашей мне не нужно, совсем не нужно. Я в глаза вам посмотреть пришёл. И в глазах ваших – страх, это мне хорошо видно, хоть вы и пытаетесь его скрыть за смехом. Этого достаточно. Я видел ваш страх. Теперь я ухожу”. 
     – Тут уж сил сдержаться у меня не было – смех вырвался сам собой, пробил плотину. Помню растерянное лицо Вити: он смотрел на меня, согнувшегося пополам и заливающегося диким хохотом, и совершенно от этого ошалел. А я никак не мог высмеяться; прошло, наверное, минуты три, прежде чем мне удалось успокоиться. О, это его лицо! – Николай задумчиво улыбнулся, словно смакуя что-то исключительно вкусное. – Незабываемое выражение! Ярость, смешанная с глубочайшим изумлением. Он-то и правда думал, что смехом липовый герой лишь прикрывается, пытаясь не показать, как его испугал нож. А тут… тут он окончательно потерял контроль. “Ах так! – то был даже не крик, а визг, – значит, так вы! Да я… да вы мне…” И, не подобрав слов, он с размаху швырнул нож на пол. Тот несколько раз отскочил, ударился о стену, а Витя, бледный как полотно, вылетел за дверь и… Если бы я был писателем, то добавил бы: “с размаху её захлопнул”. Но нет, он её не захлопнул, а аккуратно, бесшумно прикрыл за собой. Вот это-то, Саша, меня больше всего поразило: что в такой момент человек может… застесняться. Ручаюсь, что он сам же себя за это немедленно обругал – но не возвращаться же только для того, чтобы хлопнуть дверью! Полагаю, после нашей встречи Витя возненавидел меня ещё больше, ну а я, как нетрудно догадаться, также не испытываю к нему тёплых чувств.
     – Да, – задумчиво подтвердил я. – Могу себе представить.
     – А самое смешное заключается в том, что он был прав и почувствовал верно, – героем меня могли назвать лишь падкие на подвиги журналисты. Человек, которого я, по их словам, спас – ты видел его теперь, Саша? Бьюсь об заклад, что видел. Для того ли я его спасал, чтобы он пропивал последние остатки своей жизни по местным кабакам? Жестокая ирония, как ни крути. И да, мне действительно было страшно, хотя и не сильно, при виде Витиного ножа. Но страшно не за себя, не столько за себя, сколько за свои возможности, за то, что мне ещё предстояло совершить в жизни. А в тот момент я ещё верил, что мне многое суждено было совершить. Сейчас же… сейчас мне иногда думается, что лучше бы он тогда меня убил. Это позволило бы не случиться многим вещам.
     Пару часов назад такие его слова показались бы мне ужасными, чудовищными – но теперь я уже ничему не удивлялся. Да, Николай потерян для меня, это стало более чем очевидным. Мне уже никогда не понять – понять по-настоящему, нутром, – чем он живёт и чего желает. Я вдруг с необыкновенной силой ощутил тяжесть, которая наполнила мою голову и сдавливала виски. Пора было заканчивать с этим слишком затянувшимся вечером. Мы оба чувствовали, что всё возможное сказано и разрешено. Николай поднялся с места, я последовал его примеру. Финита. Тихое завершение бурной драмы.
     – Я уезжаю… уезжаю завтра из города, – зачем было это говорить? Бог его знает. – Вот мой телефон, – я взял одну салфетку из стопки и нацарапал на ней номер большими корявыми цифрами. – Если понадоблюсь… ну, мало ли для чего – звони.   
     Смольянинов ничего не сказал, молча взял протянутую салфетку, сложил её и спрятал в карман. Протянул мне руку – ровную, гладкую руку с отполированными ногтями. Затем, поколебавшись, опустил её и покачал головой.
     – Нет, не стоит. Это время уже ушло.
     – Пожалуй, не стоит, – спокойно подтвердил я.