А. Глава одиннадцатая. Главка 5

5
 

     – И всё-таки мне не понятно, – сказал я чуть погодя. – Как ты мог так точно знать, что не передашь Марку конверт? Разве… разве тебе не случалось менять собственные решения?
     Николай стоял у зеркальной стены, заложив руки за спину, и равнодушно наблюдал за неспешным шевелением в игорном зале. Линия его плеч, ровная, прямая, чуть заметно колебалась.
     – Случалось, – кивнул он. – Хотя реже, чем можно подумать. Но пойми вот что: не было там никакого решения. Да и откуда бы ему было взяться? Что я мог решать? Меня попросили – я дал согласие. Да и то сказать, пустяковое ведь дело, даже упоминать о нём как-то неловко. Ну что в том, право, – отдать человеку письмо, ему предназначенное? О каких решениях речь? Нет, разумеется, ничего подобного не было. Я даже не раздумывал над этим; просто хотел поступить, как и любой другой на моём месте. Действительно хотел выполнить обещание (ибо при всех оговорках оно было дано), невзначай, перед уходом подойти к Марку и с вежливой – самой вежливой из всех возможных улыбок – передать ему конверт (вот, мол, уважаемый глава посольства, и вас, несмотря на строгость принципов, не миновали любовные перипетии). Это бы мне доставило известное удовольствие, да и девочка была взаправду очень мила… и несмотря на всё перечисленное, несмотря на искреннее желание сделать то, о чём меня просили, я твёрдо знал, что оставлю конверт у себя. 
     – Но зачем? – воскликнул я, и едва сам не испугался – так громко прозвучал этот возглас. – Какой тебе был от него прок?
     Николай повернулся на каблуках и сделал несколько крупных шагов по комнате. 
     – Никакого прока мне от него, конечно, не было. Я тогда, в первый момент, ничего в этом не понимал, не анализировал причины, просто взял письмо и положил его в кейс. С Марком мы в тот день вообще не пересеклись, как-то так сложилось, что мне поручили съездить в пару мест, а вечером у меня были билеты в театр – и о конверте я вспомнил лишь глубокой ночью, когда вернулся в гостиницу (дешёвый то был отель, но меня такие мелочи мало заботили). Я вынул конверт и осмотрел его. Ничего примечательного – ни надписей, ни каких-либо опознавательных знаков. Письмо следовало скорее назвать запиской – по крайней мере, я нащупал внутри лишь одинарный листок бумаги. Пожалуй, в искренности девушки сомневаться не приходилось (и снова мне стало досадно, что так и не спросил её имя). В моих руках действительно оказалось любовное послание. При этой мысли, при совершенном осознании этого факта, я вдруг ощутил, как меня что-то укололо, что-то острое, тонкое и пронзившее глубоко. Что бы это могло быть? Мой уставший мозг отказывался давать ответы. Решив, что утро вечера мудренее, я повалился на постель и мгновенно уснул.
     – На следующий день Марк вызвал меня к себе в кабинет для какого-то очередного поручения. Он объяснял, что требовалось сделать, объяснял обстоятельно и подробно, как у него водилось, а я, поддакивая и кивая, с любопытством рассматривал его. Ты ведь знаешь, Саша, меня вряд ли можно назвать знатоком человеческой природы. В этом отношении ты дашь мне сто очков вперёд. Я же хорошо знаю людей в целом, людей как явление, а вот когда дело касается конкретно взятого человека, нередко оказываюсь в тупике. Что представлял собой Марк Селезнёв, глава русского посольства в Париже? Угловатый, высокий, замкнутый тип, тайно сочиняющий музыку у себя дома. Разве можно влюбиться в такого? Разве такой способен вызвать нежные чувства? Это казалось абсурдным. И тем не менее, в кармане у меня лежало ясное доказательство свершившегося абсурда. От меня требовалось совсем немного: достать письмо и отдать его адресату. Но я не шевельнулся; давешнее колющее чувство вернулось, и теперь оно обрело форму и название: то была ревность. Да, не удивляйся, Саша, самая настоящая банальная ревность. Меня и самого это поразило. “Как, – думал я, – как можно полюбить такого бледного, такого неромантичного – намеренно неромантичного – человека? Да разве это вообще мыслимо? Он ведь, пожалуй, и о существовании женщин знает лишь понаслышке. Для него существует лишь его собственный мир, взаимности от него не дождёшься. Неужели она (как же её зовут?) не разглядела это с первого взгляда? Как она могла обратить внимание на него, на тень, когда рядом – вот, в двух шагах – был я, такой элегантный, такой привлекательный (женщины не дадут соврать), такой… героический (да, да, признаюсь уж и в этой низости, в ту секунду я даже приплёл свой “героизм”)? Но она не просто предпочла Марка, нет, она поступила куда хуже, она посмела выбрать меня – меня! – своим поверенным. Посмела поручить мне передать своё любовное послание. Нет, нет и тысячу раз нет, не сделаю я этого!”
     ”Вы хорошо меня поняли, Николай?” – донёсся до меня откуда-то издалека голос Марка.
     “А? – спросил я, вздрогнув. – Ах да, разумеется, я всё отлично понял”.
     Глава посольства подозрительно посмотрел на меня, но ничего не сказал, и отпустил восвояси. Разумеется, из его речи я не уловил ни слова.
     То был первый яростный порыв протеста, поднявшийся у меня в груди, и я нашёл для него самое первое, бывшее на поверхности, объяснение. Глупое, конечно, объяснение, ибо на самом деле никаких причин для ревности у меня не было и быть не могло. Нет, истинная причина пряталась глубже и причиняла куда большую боль – но именно поэтому о ней не хотелось думать. Однако, проводя день в захудалых кафешках возле Монмартра, я снова и снова возвращался к этому вопросу. Да, от себя прятаться нельзя. Уехать из страны, убежать в Париж, начать новую жизнь – всё это чудесно, и всё это совершенно бесполезно. Прошлое снова встало передо мной в образе маленькой женщины с бездонными глазами. Она просила меня помочь ей, спасти её, спасти её историю любви; снова требовала того же, что и раньше: стать мессией, вмешаться, совершить пусть маленький, но подвиг. А я ведь поклялся, что никогда не совершу эту ошибку снова. Более того, я поступлю ровным счётом наоборот. От меня ждут помощи, благородства? Отлично, так вот же вам: Николай Смольянинов, народный герой и любимец, поступит низко, как самый последний негодяй. Он не отдаст письмо, не отдаст его ни при каких обстоятельствах. Он его, наверное, не вскроет и не прочитает (да и зачем?), но отдавать не станет. Хватит с вас душещипательных историй о спасениях. Герои нашего времени совсем другие. 
     Я не отдал письмо ни в тот день, ни в последующие. Спустя неделю я снова встретил у посольства девушку. Она стояла чуть поодаль и пристально смотрела на меня. Я сделал вид, что не заметил её. Она сделала робкое движение, хотела, видимо, подойти ко мне, но передумала, остановилась. Назавтра она была уже на противоположной стороне улицы; ещё через день – метрах в ста от входа в посольство. Наконец, в последний раз, остановилась совсем далеко, у поворота в следующую улицу, так что мне едва удалось разглядеть её. Но я не подошёл, хотя письмо всё так же лежало у меня в кармане. Больше она не появлялась, и я никогда её с тех пор не видел… 
     Николай замолчал и неприметно вздохнул. У меня создалось странное впечатление: казалось, историю эту рассказывал его голос, но самого Смольянинова в комнате в этот момент не было. Но вот рассказ кончился, и он как будто снова материализовался, соткался из воздуха, тяжёлым тёмным пятном опустился на пол. Игра затуманенного алкоголем сознания, наверное. Однако этот странный человек, так спокойно исповедовавшийся сейчас передо мной, и правда чем-то напоминал призрака. 
     – Так что же, – спросил я, – то письмо так и хранится у тебя?   
     – Да, в ящике стола, нераспечатанное. Я много раз пробовал представить, что она должна была подумать обо мне и о моём поступке. Ничего хорошего, конечно, но знаешь, какая мысль меня особенно беспокоила поначалу? Почему она не сделала ещё одну попытку? Почему не обратилась ко мне снова и не спросила о поручении? Ведь ей ничего не мешало это сделать. Или, если она поняла всё без слов, почему не написала другое письмо и не передала его через кого-нибудь ещё? В конце концов, могла же и сама найти способ доставить его адресату; для любви, как нас учат, не существует преград. И тем не менее она этого не сделала. Я точно знаю, что не сделала, я это чувствую. Мне долго не удавалось найти объяснения. Однако сейчас я, кажется, знаю причину. Она доверилась мне, как доверяются судьбе, сделала на меня ставку, точно так же, как игроки ставят на красное; ну, или на чёрное, в моём случае, – усмехнулся он. – И увы, ставка не сыграла. Она приняла это спокойно, безропотно, как принимают решение судьбы. И я не виню её. Но вот себя простить не смогу никогда. И если на Страшном суде меня спросят, какой свой поступок я считаю худшим, мне не придётся долго выбирать. Может быть, они были бы счастливы вместе, а может быть, и нет. Но у меня не было права лишать их шанса. К сожалению, я слишком поздно это осознал…